Sign in to follow this  
Followers 0

Архипов И. С. Писцы Месопотамии в протописьменный и раннединастический периоды

   (0 reviews)

Saygo

Исследования по истории письма и грамотности, в кото­рых фигурирует понятие «писец» (англ. и фр. scribe, нем. Schreiber), исключительно многочисленны в ассириологической науке. Только начиная с 2000 г. было опубликовано три монографии на эту тему1; в 2009 г. вышла обобщающая статья «Schreiber» объемом в 30 страниц в авторитетной энциклопедии Reallexikon der Assyriologie2.

Писцы в Месопотамии - один из немногих ассириологических сюжетов, которым посвящена специальная монография на русском языке3. Существование такой обширной историографии объясняется уникальным богатством источников: число найден­ных к настоящему времени клинописных текстов превышает полмиллиона, более половины из них опубликовано, и все они, в отличие от большинства памятников классической древности, дошедших до нас в средневековых копиях, представляют собой оригиналы IV-I тыс. до н. э.4 Эти тексты не только сами по себе служат материалом для изучения истории письменности, но и содержат огромное количество прямых свидетельств о писцах и связанной проблематике для всех эпох месопотамской истории. Наконец, у ассириолога есть редкая возможность проследить раз­витие письма и его социальные последствия с самого момента его изобретения в конце IV тыс. до н. э.

Настоящая работа представляет собой краткое обобщение ре­зультатов ассириологических исследований о роли и положении писцов в Месопотамии с конца IV тыс. до н. э. и до начала Старо­аккадского периода (ок. 2334 г. до н. э.)5. Начать следует с опре­деления предмета: какой смысл мы будет вкладывать в понятие «писец»? Сегодня это слово не имеет такого же живого значения, как, например, «водитель» или «секретарь»: в окружающем нас мире писцов не осталось. Толковые словари русского и европей­ских языков определяют слово «писец» и его эквиваленты очень широко и многозначно6. Не менее разнообразными оказываются и смыслы, которые вкладывают в это понятие ассириологи. Чаще всего в фокусе исследования находятся шумерское слово dub-sar (дословно «пишущий на табличке») и происходящее от него ак­кадское tupšarru, которые традиционно переводятся как «писец»7. В то же время есть все основания считать, что эти термины, не го­воря уже об их предполагаемых синонимах8, в действительности могут относиться к очень разным социальным явлениям, которые далеко не всегда совпадают с теми, которые современные ученые имплицитно соотносят с понятием «писец».

640px-Sales_contract_Shuruppak_Louvre_AO3760.jpg

Глиняная табличка из Шуруппака, ок. 2600 г. до н. э.

640px-Sumerian_account_of_silver_for_the_govenor_(background_removed).png

Отчет о состоянии казны правителя, Шуруппак, 2500 г. до н. э.

436px-Cities_of_Sumeria.svg.png

Карта городов Междуречья

Для настоящего исследования было избрано следующее тех­ническое определение: писец - это человек, в число основных про­фессиональных обязанностей которого входит создание письмен­ных текстов. Не все значения слов dub-sar / tupšarru подпадают даже под это достаточно свободное определение. Прежде всего, в шумерском и аккадском языках не существовало отдельного тер­мина для понятий «грамотность» (умение читать и писать) или «грамотный человек». В этом значении использовались именно слова nam-dub-sar/tupšarrūtu «искусство писца» и dub-sar/tupšarru «писец»9. Например, шумерский гимн, составленный от лица царя Шульги (2094-2047 гг. до н. э.), содержит следующие строки: «Когда я был маленьким, то изучал в школе искусство писца по та­бличкам Шумера и Аккада. Никто из знатных не мог писать так, как я. Там, куда приходят за писцовым искусством, я овладел вы­читанием, сложением, счетом и учетом. Прекрасные богини Нанибгаль и Нисаба щедро наделили меня знанием и пониманием. Я внимательный писец, который ничего не упускает!»10. Очевид­но, что царь просто похваляется своей грамотностью, а вовсе не заявляет, что был писцом в принятым выше смысле слова.

До недавнего времени в ассириологии преобладала точка зре­ния, согласно которой в древней Месопотамии эти два понятия - «(профессиональный) писец» и «грамотный человек» - не только выражались одним и тем же термином, но и совпадали на прак­тике: иными словами, считалось, что читать и писать, за редки­ми исключениями, умели только писцы-профессионалы11. Однако работы последних лет достаточно убедительно продемонстри­ровали, что в Месопотамии, по крайней мере начиная со II тыс. до н. э., грамотой в той или иной степени владело большинство правителей, жрецов, чиновников и купцов, а также многие другие представители высших и средних слоев населения, не исключая и женщин12. Таким образом, изучение профессии писца как со­циального и культурного явления не может совпадать с изучением терминов dub-sar/tupšarru, которые могли обозначать любого гра­мотного человека (а также приобретать и другие смыслы). И на­оборот, люди, подпадающие под приведенное выше определение, далеко не всегда называются в источниках этими терминами или их возможными синонимами: если род занятий человека, в том числе писца, прямо не указан, его нередко можно установить по другим свидетельствам.

Наконец, трудно не заметить, что наше определение писца нуж­дается в уточнении. Ситуация, когда профессиональная деятель­ность сводится к «писанию» в чистом виде, вероятно, встречается редко; обычно оно сопряжено с другими обязанностями. В зави­симости от их содержания для древней Месопотамии можно пред­варительно выделить несколько писцовых профессий, каждая из которых, кстати, в большой степени «отвечала» за один из основ­ных жанров клинописных текстов13:

1. Писарь. Лица, составлявшие отчетные документы круп­ных учреждений (храм, дворец и др.), часто выполняли и соб­ственно административные функции.

2. Нотариус. Желая составить юридический документ, жи­тель Месопотамии прибегал к платным услугам писца, который должен был знать формуляр и обладать познаниями в области пра­ва в целом14.

3. Секретарь. Цари и высокопоставленные чиновники, даже будучи грамотными, едва ли писали сами: составлением и чте­нием писем, а также, возможно, другой документации, занимался специальный помощник, обладавший большим влиянием в госу­дарственных делах15.

4. Переписчик. Писцы, копировавшие манускрипты, нередко бывали авторами или редакторами этих произведений, т. е. могли быть, в современной терминологии, писателями и учеными16.

Задача настоящей работы - проследить возникновение и роль каждой из этих профессий в древнейшие периоды истории Месо­потамии.

***

Древнейшая в истории Месопотамии - и, вероятно, всего че­ловечества - система письма была изобретена в городе Урук око­ло 3200 г. до н. э.17 Эта письменность - так называемая прото­клинопись - использовалась в течение двух или трех столетий, составляющих Протописьменный период (археологические пери­оды Урук IV, Джемдет-Наср и Урук III). Всего найдено примерно 5400 протоклинописных табличек18, из которых около 5000 проис­ходит из самого Урука (из них опубликовано более двух третей). Протоклинопись представляет собой идеографическое письмо, в котором знаки происходят от изображений предметов окружа­ющего мира и обозначают сами эти предметы или ассоциативно связанные с ними понятия. Такая письменность неспособна пе­редавать фонетические единицы или грамматические форманты языка, поэтому язык протоклинописных текстов определить едва ли возможно. По-прежнему неясно, говорили ли их создатели на шумерском или на каком-то другом языке. Напротив, совершенно очевидно, что шумерская клинопись III тыс. до н. э. и вся месо­потамская письменная традиция происходят именно от урукской протоклинописи.

Протоклинопись была разработана в крупном централизован­ном хозяйстве - дворце или храме - в ходе экспериментов с различ­ными средствами, облегчающими учет материальных ценностей. К числу других подобных средств, найденных в Уруке, относятся так называемые токены - глиняные фишки разных форм, условно обозначавшие меры зерна, головы скота и т. п. и помещавшиеся в буллы - глиняные «конверты» с печатью лица, ответственного за передаваемые ценности. Схожие функции выполняли глиняные таблички, содержавшие только цифры и печати (впрочем, предмет учета можно было определить по тому, какая именно метрологи­ческая система для него применялась). Наиболее удобной, однако, оказалась система регистрации, в которой наряду с цифрами ис­пользовались идеограммы, изображавшие предметы транзакций, а также указывавшие на их характер и обстоятельства и на лиц, в них участвовавших19.

Таким образом, протоклинопись была создана как средство бухгалтерского учета, однако она быстро приобрела ряд новых функций. Около 15% протоклинописных табличек представляют собой не отчетные документы, а так называемые лексические тек­сты - списки знаков и их комбинаций, организованные по темати­ческому принципу, как перечни профессий, животных, растений, ремесленных изделий и т. п.20 Репертуар знаков в них значительно превосходит тот, что использовался для учета. Лексические тек­сты служили прежде всего для обучения письму; многие из них, вероятно, были написаны учениками как «школьные» упражне­ния. Согласно гипотезе Р.К. Энглунда, один из «лексических» текстов представляет собой первую в истории попытку записи поэтического произведения21. К концу IV тыс. до н. э. традицион­но относили первые договоры о покупке земли, высеченные на камне22; в последнее время эти памятники чаще датируют началом следующего, Раннединастического периода23.

В текстах Протописьменного периода встречаются разноо­бразные обозначения профессий, должностей или званий24. Одно из них записывалось знаком ŠID25, который позднее имел несколь­ко шумерских чтений, в том числе: šid «считать»; sanga «управля­ющий храмом»; umbisag «писец» (один из синонимов слова dub-sar в III-I тыс. до н. э.)26. То, что одна и та же идеограмма могла пере­давать эти три значения, едва ли можно считать случайным совпа­дением. Как было сказано выше, первыми писцами Месопотамии, скорее всего, были именно администраторы крупного хозяйства, отвечавшие за учет материальных ценностей. В лексических спи­сках знак ŠID встречается в сочетании с другими идеограммами; смысл этих комбинаций обычно неясен, но сочетание DUB ŠID / ŠID DUB, возможно, указывает на отделение профессии писца от других административных функций «счетовода»-ŠID (знак DUB означал в шумерском письме клинописную табличку).

***

Следующий период в истории Месопотамии - Раннедина­стический - продлился более полутысячелетия: с начала III тыс. до второй половины XXIV в. до н. э. Дошедшие от этого времени тексты более разнообразны по месту происхождения и многочис­ленны: общее число табличек и фрагментов превышает 20 тыс.27 Древнейшие из них найдены при раскопках города Ура и датиру­ются примерно XXVIII в. до н. э.: таким образом, от последних текстов Протописьменного периода их отделяет около 200 лет28. Эти 400 табличек из Ура представляют собой первые тексты, о которые можно с уверенностью утверждать, что они написаны на шумерском языке29. Другие крупные раннединастические корпуса происходят из Фары (древний Шуруппак), Абу-Салабиха30, Телль-Ухеймира (Киш), Телло (Гирсу), Нуффара (Ниппур) и Телль-Ибзейха (Забалам) в Ираке, а также из Телль-Бейдара (Набада) и Телль-Мардиха (Эбла) в Сирии31. Наиболее ценные сведения о писцах содержатся в текстах из Шуруппака и Гирсу, и в настоящем иссле­довании будут подробно рассмотрены только эти два раннедина­стических корпуса.

Около 1000 табличек, найденных в Шуруппаке, относится при­мерно к XXVI в. до н. э.32 Этот период, часто называемый периодом Фара, отражает новую стадию развития письменности: знаки при­обрели более привычные клинообразные очертания, а главное, у не­которых из них появились силлабические значения. С их помощью стало возможно передавать не только слова целиком, но и, напри­мер, иноязычную ономастику или грамматические форманты.

Примерно 100 табличек из этого корпуса содержат лексиче­ские списки и тексты, которые впервые можно уверенно отнести к литературному жанру. Около 50 документов представляют со­бой договоры о продаже недвижимости. Однако подавляющее большинство текстов составляют, как и в предшествующие перио­ды, отчетные документы о транзакциях материальных ценностей и об управлении персоналом. Лексика и дипломатика этих текстов крайне трудны для интерпретации и все еще поняты недостаточно хорошо, однако исследователи смогли сделать ряд важных выво­дов о характере и содержании корпуса.

Было показано, что эти документы составляют отчетность крупного централизованного хозяйства, охватывавшего все сторо­ны социально-экономической жизни города: сельскохозяйствен­ное производство, ремесло, транспорт, торговлю, военную орга­низацию и даже «индустрию развлечений». В административном отношении эти отрасли хозяйства были разделены между «двор­цом» (é-gal) и «городом» (uru), но координировались из общего центра управления (é-geme2) во главе с правителем-энси (чье имя, к сожалению, до нас не дошло)33. Вероятно, экономическая орга­низация выходила за пределы Шуруппака и охватывала значитель­ную часть Шумера, однако о сравнительной роли других крупных хозяйств региона, а также частного сектора в этот период трудно судить из-за отсутствия источников. В то же время масштабы хозяйства Шуруппака позволяет оценить сам объем архива: дошед­шие до нас 900 отчетных документов охватывают очень краткий период, не более одного года34; всего же за год администраторы хозяйства должны было составлять не менее 2000 текстов35.

В этом корпусе среди социально-профессиональных обозна­чений впервые засвидетельствовано шумерское слово dub-sar, ко­торое традиционно переводят как «писец»36. Следовательно, для нашего исследования необходимо прежде всего искать ответ на вопрос: каковы были функции и положение dub-sar в администра­ции Шуруппака?37 В то же время нельзя не взглянуть на проблему и с другой стороны: кто составлял и записывал тексты из Фары? Только ли dub-sar владели письменностью и пользовались ею в сво­ей профессиональной деятельности?

Чтобы ответить на первый вопрос, рассмотрим статус dub-sar в сравнении с другими социально-профессиональными категориями по следующим критериям: 1) численность; 2) сочетаемость с дру­гими статусами; 3) обстоятельства карьеры и место на «служебной лестнице»; 4) уровень материального обеспечения; 5) обязанности, специализация и иерархия внутри статуса. Следует иметь в виду, что при решении этой задачи приходится сталкиваться с рядом трудностей, из-за которых любые выводы неизбежно оказываются предварительными. Во-первых, люди в раннединастических текстах назывались чаще всего только по именам: «отчества» указывались эпизодически, а «фамилии» не использовались вообще. Из-за этого нескольких носителей распространенных имен непросто отличить друг от друга, что крайне затрудняет, например, реконструкции ка­рьеры или анализ сочетаемости статусов. Во-вторых, указание на социально-профессиональный статус лица в документах не было обязательным и подчинялось прагматическим соображениям - на­пример, это делалось во избежание путаницы между тезками, упо­минающимися в одном и том же документе. Следовательно, статус многих лиц - в том числе, возможно, и «писцов» dub-sar - в текстах прямо не засвидетельствован.

В административных текстах из Фары термином dub-sar обо­значаются около 60 человек38. Это наиболее часто встречающаяся социально-профессиональная категория в корпусе39. Последнее, однако, не означает, что dub-sar были наиболее многочисленной и, соотвественно, низшей по положению группой в хозяйстве Шуруппака. Причина в том, что рядовые работники в целом мало упо­минаются в отчетности этого хозяйства по именам и с указанием статуса: в основном в документации фигурирует среднее звено ад­министрации. Примечательно, что наиболее высокопоставленные чиновники также упоминаются редко и, как правило, не как субъ­екты транзакций, а как начальники лиц, в них участвующих40.

Для такого большого числа dub-sar можно было бы предло­жить и другое объяснение: термин обозначал в текстах из Фары не профессию или должность, а уровень образования (например, «грамотный человек») или социальную группу (например, «чи­новник»)41 . Однако в этом случае следовало бы ожидать, что одни и те же лица сочетали статус dub-sar с другим статусом. Такие слу­чаи в корпусе надежно не засвидетельствованы42. Кроме того, обо­значение dub-sar появляется в документах с жесткой структурой в тех же позициях, что и другие наименования должностей или профессий43.

К сожалению, о карьерах dub-sar в раннединастическом Шуруппаке говорить не приходится, так как весь корпус администра­тивной отчетности охватывает не более года44. Однако о положе­нии dub-sar в административной иерархии можно судить по уров­ню их «заработной платы». В хозяйстве Шуруппака, как и позднее в Месопотамии, чиновники и работники получали содержание в разных формах, от продуктов питания до земельных наделов в держание. Важную часть оплаты составляли регулярные выдачи (рационы) зерна, размер которых легче всего сравнивать для раз­ных должностей. Такое сравнение показывает, что dub-sar входили в число наиболее высокооплачиваемых чиновников Шуруппака из тех, что упоминаются в списках рационов (высшие представите­ли администрации в этих текстах не фигурируют). Месячный ра­цион dub-sar чаще всего составлял 1 гур, то есть не менее 240 л зерна45 - вдвое больше, чем, например, у бригадира плотников, поваров или певцов, и втрое больше, чем у рядового квалифици­рованного работника. По этому критерию на одном уровне с dub-sar находились следующие чиновники: engar (дословно «земле­делец») - агроном и лицо, ответственное за крупные операции с зерном; dam-gàr («купец») - торговый агент хозяйства; nimgir («глашатай») - ответственный за мобилизацию рабочей силы46. Те же классы чиновников были сопоставимы с dub-sar по числен­ности. Таким образом, в административной иерархии Шуруппака dub-sar относились скорее к администраторам «среднего звена», нежели к ремесленникам или к вспомогательному персоналу.

Содержание обязанностей dub-sar определить непросто: оче­видно, что отчетные тексты позволяют судить о них только по кос­венным признакам. Обладатели этого статуса чаще всего встреча­ются в документах как получатели материальных ценностей. Все же иногда dub-sar фигурируют в рубриках как составители текста: вполне ожидаемым образом, ведение записей входило в число их профессиональных функций47. В то же время задачи dub-sar, по крайней мере некоторых, к этому не сводились: несколько текстов регистрируют персонал, зерно и другие ценности, передаваемые под ответственность dub-sar48.

В отчетных документах из Фары термин dub-sar нередко со­провождается определениями, выраженными существительным в родительном падеже или, реже, прилагательным. Среди определе­ний преобладают названия материальных ценностей, профессио­нальных групп и административных служб49: засвидетельствованы dub-sar zíd «писец по муке», dub-sar udu «писец по овцам»; dub-sar kuš7 «писец погонщиков»50, dub-sar maškim «писец посыльных»51, dub-sar na-gada dsùd «писец пастухов богини Суд», dub-sar lú-simug «писец медников», dub-sar tigiₓ-di «писец волынщиков»52, dub-sar (anše) sa12-du5 «писец (по ослам) главного землемера»53, dub-sar sanga-GAR «писец заведующего хлебными припасами (?)»54, dub- sar geme2 «писец Эгеме»55. Скорее всего, эти сочетания обознача­ли должности, а не профессиональные специализации: мы знаем из рубрик текстов, что одни и те же dub-sar умели регистрировать разные виды ценностей56. По всей видимости, dub-sar были рас­пределены по разным ведомствам и подчинялись их начальникам: по самой природе своей профессии административные писцы едва ли могут объединяться в артели во главе с бригадирами, как, например, плотники или рыбаки.

Тем не менее, документы из Фары свидетельствуют об опреде­ленной иерархии внутри статуса dub-sar. Вероятно, писцы Эгеме, подчиненные высшим чиновникам, занимали сравнительно более высокое положение. Как отмечалось выше, размеры рационов зер­на у разных dub-sar могли различаться в несколько раз57. У многих dub-sar имелись подчиненные, в том числе другие dub-sar58. Один из dub-sar sanga-GAR, по имени Šubur, однажды назван ugula dub-sar «бригадир писцов»59. Вероятно, в число высших представителей городской администрации входил dub-sar mah, «главный писец», к сожалению, редко упоминающийся в документах, как и другие сановники этого ранга; о его функциях ничего не известно60.

Слово dub-sar встречается не только в отчетных документах, но и в договорах о покупке недвижимости из Фары. В частности, одно из двух официальных лиц, заверявших сделки с землей за вознаграждение, обозначалось как dub-sar aša5, дословно «писец по полям» (иногда это обозначение сокращалось до dub-sar). По всей видимости, этот чиновник отвечал за межевание земли - то есть был кем-то вроде «кадастрового инженера». В схожих по структуре документах о покупке построек среди ответственных лиц вместо dub-sar aša5 фигурирует чиновник um-mi-a lú-é-éš-gar, дословно «мастер - обмерщик дома веревкой»61. Очевидно, что эти лица выполняли аналогичные функции - первый для земель­ных участков, второй - для построек. Едва ли при этом они лично записывали текст договора: скорее всего, это делали те dub-sar, которые упоминаются в большинстве из них в списке свидете­лей, нередко на последнем месте62. Вероятно, термин dub-sar aša5 представляет собой один из первых надежных примеров того, как слово dub-sar теряет свое первоначальное значение - «пишущий на табличке» - и входит в название должности, чьи функции не обязательно включали собственно запись текста63.

В лексических списков и литературных произведений из Фары слово dub-sar не встречается. Их составители обозначаются в ко­лофонах термином umbisag64. Примечательно, что около трети из них оказываются теми же людьми, что фигурируют в качестве dub-sar в отчетных или юридических документах65. Следователь­но, административные писцы часто записывали и «ученые» тек­сты, при этом называя себя более древним и, вероятно, престиж­ным термином umbisag.

У нас нет веских оснований предполагать, что в раннедина­стическом Шуруппаке функции писцов - в принятом выше смыс­ле слова - могли выполнять другие люди, помимо dub-sar или umbisag. В рубриках (колофонах) текстов среди их составителей никогда не упоминаются люди с другими статусами. Дж. Визикато систематически относит к «писцам» (scribes) также лиц, имею­щих статусы agrig и um-mi-a Lú-é-éš-gar, однако эта точка зрения не представляется обоснованной66.

***

Второй большой раннединастический корпус, важный для на­шего исследования, происходит из раскопок городища Телло (древ­ний город Гирсу) и датируется серединой XXIV в. до н. э. - то есть на 150-200 лет позже, чем тексты из Фары. Корпус включа­ет более 1850 табличек67, подавляющее большинство из которых опубликованы и представляют собой отчетные документы, охва­тывающие период с 2374 по 2355 г. до н. э., когда Гирсу был сто­лицей государства Лагаш. Впервые в истории Месопотамии в них систематически указывается дата составления (день, месяц и год), благодаря чему была реконструирована внутренняя хронология корпуса68. К Раннединастическому периоду относятся около двадцати договоров69, а также пять писем из Телло - именно отсюда происходят древнейшие в мире тексты этого жанра70. Корпус не содержит лексических списков или литературных произведений.

Документы корпуса составляют отчетность хозяйства, которое по-шумерски называлось e munus «женский дом», а в последние шесть лет его существования - é-ba-U2 «дом (богини) Бауа». Во главе этого хозяйства находились супруги правителей Лагаша71.

Вероятно, в год его администраторы составляли не более 400 текстов72: таким образом, оно в несколько раз уступало по экономиче­скому размаху городскому хозяйству Шуруппака XXVI в. до н. э.

В Лагаше конца раннединастического периода продолжало ши­роко употребляться слово dub-sar; слово umbisag, видимо, к этому времени вышло из практического употребления73. Рассмотрим по­ложение этой социально-профессиональной категории в соответ­ствии с теми же критериями, что были предложены для текстов из Фары (при этом мы, к сожалению, будем сталкиваться с теми же трудностями).

Всего в корпусе упоминаются более 40 человек со статусом dub-sar, однако не следует считать, что все они одновременно ра­ботали в хозяйстве супруги правителя: за два десятилетия, кото­рые охватывает корпус, на одной должности могло смениться не­сколько человек; кроме того, многие из этих dub-sar принадлежа­ли к другим хозяйствам города. Вероятно, собственно в «женском доме» / «доме Бауа» в каждый отдельно взятый момент служили не более четырех dub-sar, принадлежавших к постоянному персо­налу74. Как и в Шуруппаке, статус dub-sar упоминается в парал­лельных контекстах с другими должностями или профессиями75, то есть в общем случае не может считаться званием или родовым социальным понятием (ниже приводятся некоторые исключения).

Документы из Гирсу предоставляют возможность надежно реконструировать этапы карьеры по меньшей мере для трех dub-sar76. Чиновник по имени Maš-dà, засвительствованный как dub-sar в правления Энэнтарзи и Лугальанды, при Урукагине получил должность agrig «эконом»77. О положении лиц этой категории в административной иерархии Гирсу, которая в целом реконстру­ирована в меньшей степени, чем для Шуруппака, судить трудно. Тем не менее, одно обстоятельство не может не привлекать вни­мания: если в хозяйстве Шуруппака agrig находились значительно ниже dub-sar на служебной лестнице, то в Гирсу, напротив, долж­ность agrig стала следующей ступенью в карьере для dub-sar. Чи­новник En-kù при Энэнтарзи упоминается в качестве dub-sar, при Лугальанде и Урукагине - как kurušda «откормщик» (то есть ответственный за стадо скота в хозяйстве)78. Наконец, En-ig-gal, dub-sar в правление Энэнтарзи, при Лугальанде занял пост nù-banda - высшего хозяйственного чиновника храма79. Примечательно, что все эти три чиновника после повышения в должности все еще вре­мя от времени упоминаются в текстах с прежним статусом dub-sar. Не исключено, что мы имеем дело с первыми примерами явления, хорошо засвидетельствованного в последующие периоды, когда чиновники в определенных ситуациях продолжали называть себя dub-sar на всем протяжении своей административной карьеры, даже занимая высшие государственные должности80. Возможно, профес­сиональная гордость писцов поспособствовала тому, что слово dub-sar, обозначавшее в узком смысле профессию или должность, со временем стало употребляться также как почетное звание.

Оценить положение dub-sar относительно других чиновников Гирсу по уровню содержания труднее, чем в случае с Шуруппаком, так как рационы в хозяйстве супруги правителя, по-види­мому, имели меньшее значение. Размеры рационов зерна и шерсти у разных профессиональных групп демонстрируют слабые разли­чия, при этом больше всех зерна получали работники физического труда, а не старшие чиновники. Вероятно, большую роль в оплате труда последних играли земельные держания81.

В отличие из текстов из Фары, в отчетных документах из Гирсу нет никаких указаний на dub-sar, которые их составили и записали. Всего менее 50 текстов корпуса имеют рубрики, где называются составители текстов, и все они, как ни странно, занимали другие должности82. При этом для dub-sar хорошо засвидетельствованы обязанности, не связанные с записью документов: хранение и рас­пределение материальных ценностей, организация работ и управ­ление младшим персоналом83. Любопытен пример чиновника по имени Aš10-né, названного в одном документе «писцом - бригади­ром ткачих»; в другом тексте он же, видимо, для краткости, назван просто «ткачом»84.

Об иерархии или специализации внутри профессии dub-sar в текстах Гирсу нет почти никаких сведений85. Само слово dub-sar почти никогда не сопровождается определениями, что было обычной практикой в Шуруппаке. Исключение составляет назва­ние должности dub-sar mah «главный писец». Вероятно, в каждом крупном хозяйстве служил один такой чиновник, но о его функци­ях ничего не известно86.

Среди свидетелей сделок в юридических документах из Гирсу по-прежнему указывались dub-sar, но, как представляется, реже, чем в договорах из Фары87. Некоторые из этих писцов встречают­ся в качестве dub-sar и в отчетных документах88. Автор одного из найденных в Гирсу писем, по имени Gú-bé, также известен как dub-sar по отчетным текстам89.

***

Интерпретация документов Протописьменного и Раннедина­стического периодов сопряжена со значительными филологиче­скими трудностями, и мы все еще далеки от полного понимания этих текстов. Тем не менее, на их основе возможно составить некоторое представление о положении писцов - то есть лиц, чья профессиональная деятельность включала составление и запись текстов (но которые вовсе не владели в древней Месопотамии мо­нополией на грамотность).

Месопотамская письменность в своей древнейшей форме - протоклинопись - была создана в конце IV тыс. до н. э. в крупном хозяйстве города Урук как средство хозяйственного учета. Изобре­тателями письма стали счетоводы этого хозяйства, чья профессия, возможно, обозначалась словом umbisag. В то время писцовая де­ятельность едва ли была отделена от работы счетовода, а также от функций учителя, готовившего новых писцов-администраторов.

Для следующего, Раннединастического, периода основная ин­формация о писцах происходит из текстов двух больших корпу­сов. В документах из Фары (древний Шуруппак) XXVI в. до н. э., также составляющих отчетность крупного городского хозяйства, впервые засвидетельствовано шумерское слово dub-sar «пишу­щий на табличке», которое (вместе с его аккадским производным tupšarru) стало основным обозначением писцов вплоть до конца I тыс. до н. э. Лица со статусом dub-sar предстают в отчетных тек­стах чиновниками «среднего звена» - квалифицированными ад­министраторами, которые работали в различных подразделениях хозяйства и получали за службу более высокое вознаграждение, чем, например, начальники ремесленных бригад. К этому време­ни среди администраторов уже существовала значительная спе­циализация, и можно предполагать, что dub-sar отвечали именно за ведение письменной документации. Тем не менее, известно, что многие из них выполняли и собственно управленческие функ­ции. Примечательно, что лица, занимавшие должности dub-sar в городском хозяйстве, часто засвидетельствованы как переписчики «ученых» и «литературных» сочинений того времени, где в коло­фонах они называют себя более древним термином umbisag.

Документы из Телло (древний Гирсу) середины XXIV в. до н. э. происходят из намного более скромного по масштабам хозяйства супруги правителя, поэтому сравнивать положение dub-sar в Гирсу с положением, которое они занимали в Шуруппаке двумя веками ранее, затруднительно. В целом, однако, создается впечатление, что статус административного писца к этому времени заметно снизился: по положению в административной иерархии dub-sar в хозяйстве Гирсу были близки скорее к квалифицированным ремес­ленникам90. Имена составителей документов указываются в этом корпусе реже, чем прежде; на снижение статуса dub-sar в конце Ран­нединастического периода могут также указывать данные архивов Эблы, где на многие тысячи документов приходится лишь десяток упоминаний о писцах91. В то же время писцы Гирсу имели возмож­ность дослужиться до очень высоких должностей; при этом некото­рые из них продолжали называть себя dub-sar (например, в легендах личных печатей): возможно, уже в этот период слово приобретает также и функцию почетного звания, указывающего на высокий уро­вень владения грамотой и образования в целом.

Примечания

1. Visicato G. The power and the writing: the early scribes of Mesopotamia. Bethesda: CDL Press, 2000. XVIII + 298 p.; Wilcke C. Wer las und schrieb in Babylonien und Assyrien: Überlegungen zur Literalität im Alten Zwei­stromland. München: Bayerische Akademie der Wissenschaften, 2000. 84 S.; Charpin D. Lire et écrire à Babylone. Paris: Presses universitaires de France, 2008. 320 p. (русский перевод: Шарпен Д. Чтение и письмо в Вавилонии. М.: РГГУ, 2009. 328 с.). Огромное число работ посвяще­но также вопросам обучения грамоте и месопотамскому образова­нию в целом (см. библиографию в статье: WaetzoldH., CavigneauxA. Schule // RlA. Bd. 12. Fasc. 3/4. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. S. 294-309). В настоящей работе эта тема не рассматривается.

2. Статья состоит из нескольких разделов: Waetzoldt H. Schreiber. Im dritten Jahrtausend // RlA. Bd. 12. Fasc. 3/4. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. S. 250-266; Charpin D. Schreiber (scribe). Altbabylonisch // Ibid. S. 266-269; Hunger H. Schreiber. C. Im 2. und 1. Jahrtausend // Ibid. S. 269-273; van den Hout T. Schreiber. D. Bei den Hethitern // Ibid. S. 273-280. В этих работах можно найти исчерпы­вающую библиографию вопроса.

3. Дандамаев М.А. Вавилонские писцы. М.: Наука, 1983. 245 с. Иссле­дование касается главным образом I тыс. до н. э.

4. Об изобретении месопотамской письменности в конце IV тыс. до н. э. см. ниже. Последние датированные клинописные тексты относятся к 75 г. н. э. Существует гипотеза, согласно которой это письмо про­должало использоваться до III в. н. э. (Geller M. The last wedge // ZA. 1997. Bd. 87. S. 43-95). После этого клинопись и языки месопотамской культуры - шумерский и аккадский - были забыты вплоть до их от­крытия учеными в середине XIX в. Подробнее об этом см. : Клинопись: история дешифровки / Под ред. Б. Лион, С. Мишель. М.: РГГУ, 2010. Данные о численности клинописных текстов приводятся по работе: Streck M.P Großes Fach Altorientalistik. Der Umfang des keil­schriftlichen Textkorpus // MDOG. 2010. Bd. 142. S. 35-58. Подсчеты в этой области чаще всего приблизительны, так как число найден­ных табличек возрастает с каждым годом, многие из них происходят из нелегальных раскопок, каталогизируются с большим опозданием или попадают в труднодоступные частные коллекции; кроме того, существуют разные методики подсчета фрагментов и дубликатов.

5. Общепринятой абсолютной хронологии для истории Месопотамии до XV в. до н. э. не существует. В настоящем исследовании все даты приводятся по книге: Van De Mieroop M. A History of the Ancient Near East, ca. 3000-323 B. C. / 2nd ed. Oxford: Blackwell, 2007. XXII + 342 p. Они соответствуют так называемой «средней» хронологии, соглас­но которой падение I Вавилонской династии по астрономическим и другим данным датируется 1595 г. до н. э. В последнее время вы­двигаются все более убедительные аргументы в пользу «короткой» хронологии, по которой эта и соответственно, все более ранние даты должны быть «понижены» (то есть приближены к нашему времени) примерно на 60-100 лет. Подробнее см.: Громова Д.Н. Битва с трех­головым драконом: новый пересмотр датировок взятия Вавилона и Халапа войсками Мурсили I и вопросы переднеазиатской хроноло­гии II тыс. до н. э. // ВДИ 2009. № 4. С. 104-123.

6. Толковый словарь русского языка (С.И. Ожегова): ПИСЕЦ: 1. В ста­рину: переписчик рукописей, рукописных книг. Книжный п. 2. Пере­писчик, писарь (устар.). Должностное лицо, занимающееся перепи­ской и составлением канцелярских бумаг; Толковый словарь живого великорусского языка (В.И. Даля): ПИСЕЦ: вообще, кто пишет, по обязанности, званию, должности; Oxford Dictionary of English: SCRIBE. A person who copies out documents (especially before printing was invented); Trésor de la langue française: SCRIBE. Celui qui pratique l’écriture, qui est habile dans l’art d’écrire; Duden Deutsches Universal­wörterbuch: SCHREIBER. Jemand, der etwas schreibt; jemand, der [berufsmäßig] Schreibarbeiten ausführt; Sekretär, Schriftführer.

7. Именно так определяет содержание термина Schreiber для древней Месопотамии Х. Вэтцольд: «Schreiber sind Personen, die <...> das Recht erhielten, den Titel dub-sar zu führen» (WaetzoldH. Op. cit. P. 251). В та­ком случае уместнее говорить скорее о лексикографических иссле­дованиях шумерского или аккадского терминов, нежели об изучении социальных и культурных явлений, связанных с понятием «писцы».

8. К таковым исследователи часто относят следующие шумерские или аккадские термины: umbisag, dumu é dub-ba-a/mär bit tuppi, sepïru. Они подробно рассматриваются в работах, указанных в примеч. 1-3; о термине umbisag речь также пойдет ниже.

9. Шарпен Д. Указ. соч. С. 58-59.

10. Veldhuis N. Elementary education at Nippur. The lists of trees and wooden objects. Ph. D. dissertation. Groningen, 1997. S. 24-25, Z. 13-20.

11. Ср., например, следующие высказывания авторитетных ассириоло­гов: «На древнем Востоке обычно лишь писцы были образованны­ми людьми» (Дандамаев М.А. Указ. соч. С. 3); «Scribes functioned in a society in which the vast majority of people were illiterate» (Pearce L.E. The Scribes and Scholars of Ancient Mesopotamia // Civilizations of the Ancient Near East / Ed. J. Sasson. Vol. 4. New York: Charles Scribner’s Sons, 1995. P. 2265); «Self-evidently, all clay documents are the products of scribes» (EnglundR. Review of: Visicato G. The power and the writing // JAOS. 2001. Vol. 121. P. 499). В свете современных знаний трудно не заметить, что эти заключения основаны на аргументации idem per idem: если, вслед за жителями древней Месопотамии, называть вся­кого грамотного человека «писцом», то получается, что грамотой действительно владели только «писцы». В таком случае приходится относить к этой категории большинство представителей элиты, не ис­ключая и царей, и роль «писцов» в обществе неизбежно оценивается как ведущая: «The Mesopotamian scribe is likely to emerge as a central figure in the workings of his civilization» (Oppenheim A.L. A Note on the scribes in Mesopotamia // Studies in honor of Benno Landsberger on his 75th birthday, April 21, 1965. Chicago: The Oriental Institute, 1965 (Assyriological Studies. 16). P. 253); «[The scribes] were major figures in the management of economic and political power in Mesopotamian society» (Visicato G. The power and the writing. P. V).

12. Подробнее см. Wilcke C. Op. cit.; Шарпен Д. Указ. соч. С. 31-59.

13. Фундаментальная классификация клинописных текстов была в общих чертах предложена А. Л. Оппенхеймом (см., например, Оппенхейм А.Л. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М.: Наука, 1980. С. 181-228). Она же в усовершенствованном виде (однако, к со­жалению, без дополнительных разъяснений) легла в основу структуры монографии Д. Шарпена (Указ. соч.). В очень кратком виде эту класси­фикацию можно представить следующим образом: 1) Документы, т. е. тексты, создающиеся, как правило, в одном экземпляре и для текущих нужд - ведения хозяйственной отчетно­сти, фиксации правовых отношений, коммуникации. Сюда входят: а) так называемые административные (экономические, хозяйствен­ные) документы; б) юридические документы (договоры, завещания, расписки и т. п.); в) письма; г) прочие записи, сделанные в практиче­ских целях (списки, записки, этикетки, черновики и т. п.). 2) Манускрипты, то есть произведения, в которых силен эле­мент творчества и которые изначально предназначены для копиро­вания, длительного сохранения и широкого распространения. К этой группе относятся: а) так называемая «литература»: эпос, гимны, нравоучительные сочинения, заклинания и другие поэтические тек­сты, б) «ученые» (точнее, учебные) тексты: лексические списки и комментарии, руководства по гаданиям и ритуалам, шаблоны доку­ментов и т. п.; в) памятные надписи (в основном царские) и близкие к ним по жанру своды законов, анналы и хроники. Разница между документами и манускриптами вполне очевид­на, хотя и здесь бывают спорные случаи: например, посвятительные надписи, то есть обращения к богам на вотивных предметах, по своей задаче близки к письмам (известны, кстати, и письма, адресованные богам!), а по форме - к памятным надписям; а скажем, переписка ца­рей III династии Ура использовалась для обучения грамоте и в ходе многократного копирования подверглась радикальной «литературной обработке». Классификация внутри каждой из двух больших групп - документов и манускриптов - разработана недостаточно и пока сво­дится скорее к перечислению традиционно выделяемых жанров.

14. Об оплате труда таких «нотариусов» см. Tanret M. Sheqels for the scribe // NABU. 2005. № 3. P. 78-79.

15. Хорошо известен пример Шу-нухра-халу, секретаря Зимри-Лима, царя Мари (1774-1762). См. Sasson J. Shunukhra-Khalu // A Scientific Humanist: Studies in memory of A. Sachs / Ed. E. Leichty et al. Philadel­phia: Samuel Noah Kramer Fund, 1988. P. 329-351.

16. Об исключительно сложной проблеме авторства текстов в Месопо­тамии см. Шарпен Д. Указ. соч. С. 188-192 (с литературой). Необхо­димо отметить, что очень многие клинописные манускрипты, в том числе большинство копий «литературных» произведений, представ­ляют собой школьные упражнения, более или менее грамотно запи­санные под диктовку учителя (Там же. С. 61, 194-195). Любопытно, что в Месопотамии существовали специальные обозначения для ре­месленников, вырезавших надписи на камне или металле: см. Radner K. Die Macht des Namens: Altorientalische Strategien zur Selbster­haltung. Wiesbaden: Harrassowitz, 2005. S. 175-177.

17. Хороший общий обзор проблемы изобретения протоклинописи и раз­вития клинописи на русском языке с указанием современной допол­нительной литературы содержит работа: Козлова Н.В., Касьян А.С., Коряков Ю.Б. Клинопись // Языки мира: Древние реликтовые языки Передней Азии / Под ред. Н.Н. Казанского и др. М.: Academia, 2010. С. 198-222. Традиционно считается, что протоэламская и египетская письменности возникли несколько позже: Gelb I.J. A Study of writing. Chicago: University of Chicago Press, 1974. P. 63.

18. Без учета архаических текстов из Ура, которые хронологически от­носятся к Раннединастическому периоду (см. ниже).

19. Подробнее см.: Nissen H.J., Damerow P., EnglundR.K. Archaic book­keeping: Writing and techniques of economic administration in the Ancient Near East. Chicago: University of Chicago Press, 1993. XI + 169 p.

20. Подробнее см.: EnglundR.K., Nissen H.J., Damerow P Die Lexikalischen Listen der Archaischen Texte aus Uruk (Archaische Texte aus Uruk. III). Berlin: Gebrüder Mann, 1993. 327 p.

21. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Mesopotamien: Späturuk-Zeit und Frühdynastische Zeit. Freiburg: Universitätsverlag; Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1998 (OBO. 160/1). S. 99-102.

22. Edzard D.O. Sumerische Rechtsurkunden des III. Jahrtausends aus der Zeit vor der III. Dynastie von Ur. München: C.H. Beck’sche Verlagsbuch­handlung, 1968. S. 167-173.

23. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 24.

24. Очевидно, что социально-профессиональные обозначения часто от­носятся к категориям разного порядка (например, филолог по про­фессии может занимать должность заведующего кафедрой и иметь звание профессора). Различение между этими категориями, даже в та­ком упрощенном виде, для древней Месопотамии возможно далеко не всегда. Ниже в тех случаях, когда тип социально-профессионального обозначения неясен, для краткости используется термин «статус».

25. Условное название по одному из более поздних шумерских чтений; возможно, в этот период знак читался иначе.

26. См. Visicato G. The power and the writing. P. 3-4; Waetzoldt H. Op. cit. S. 251-252.

27. Примерно 4700 табличек происходит из Месопотамии и восточной Сирии, если учитывать архаические тексты из Ура и раннесаргоновские документы (подсчитано согласно данным из Streck M. Op. cit. S. 40-41; ср. также следующее примечание). Более 2400 целых та­бличек и почти 14000 фрагментов найдено при раскопках Эблы в северо-западной Сирии (Streck M. Op. cit. S. 39).

28. Архаические тексты из Ура изданы в работе: Burrows E. Archaic texts. London, 1935 (Ur Excavation Texts. 2). VII + 63 p. Подробнее об этом корпусе см. Visicato G. The power and the writing. P. 13-16. По палеографическим признакам эти тексты часто относят к протоклинописным (Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 65, Anm. 123), но по языку и содержанию они, без сомнения, ближе к прочим текстам Ран­нединастического периода, как и 17 текстов из Урука того же времени.

29. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 80, Anm. 168.

30. Этот корпус примечателен тем, что содержит большой объем се­митского (протоаккадского) языкового материала, включая, возмож­но, древнейший связный текст на семитском языке (Bauer J., Eng­lund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 265-270).

31. О корпусах из Фары и Телло см. ниже. О других корпусах см. краткие обзоры в Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 254-257, 432­433; Visicato G. The power and the writing. P. 6-11, 79-97, 236, n. 10.

32. Общий обзор корпуса и изданий текстов см. в Bauer J., EnglundR.K., Krebernik M. Op. cit. S. 238-253, 337-361. Из найденных в Фаре табли­чек опубликовано более 750 (Martin H.P. et al. The Fara tablets in the University of Pennsylvania Museum of Archaeology and Anthropology. Bethesda: CDL Press, 2001. P. VII; с дополнениями в: Molina M., Sanchiz H. The cuneiform tablets of the Varela collection // SEL. 2007. Vol. 24. P. 1).

33. См. прежде всего исследования: Pomponio F., Visicato G. Early Dynastic Administrative Tablets of Suruppak. Naples: Istituto universitario orien­tale, 1994. XX + 480 p.; Visicato G. The Bureaucracy of Suruppak. Münster: Ugarit-Verlag, 1995. XIX + 165 p. О теоретических пробле­мах, связанных с организацией этого - дворцово-храмового? - хо­зяйства, см. Martin H.P. et al. Op. cit. P. 120-124.

34. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 9. Как это часто бывает в Месопо­тамии, архивы относятся ко времени незадолго до разрушения горо­да и дошли до нас именно благодаря его внезапной гибели: в мирное время таблички бы однажды устарели, после чего их могли выбро­сить или использовать либо как строительный материал, либо как источник глины для новых табличек (см. об этом: Шарпен Д. Указ. соч. С. 119-120).

35. Visicato G. The power and the writing. P. 234.

36. Дж. Визикато полагает, что слово впервые засвидетельствовано еще в архаических текстах из Ура (Visicato G. The power and the writing. P. 2, 16-17), но эта точка зрения, вероятно, ошибочна (Englund R.K. Op. cit. P. 499). В колофонах литературных и лексических текстов из Фары по-прежнему употребляется слово umbisag (см. ниже).

37. Ответ на этот вопрос возможен благодаря монографии Visicato G. The power and the writing, которая представляет собой просопогра- фическое исследование о лицах со статусом dub-sar в Раннединасти­ческий и Староаккадский периоды (в частности, тексты из Фары рас­сматриваются на с. 18-50). Следует отметить, что Дж. Визикато воз­держивается от систематической интерпретации собранных данных, а его выводы в основном повторяют традиционные представления о ведущей роли «писцов» в месопотамских социумах.

38. Согласно Visicato G. The power and the writing. Table 2 (без учета лиц со статусами agrig и um-mi-a, о которых см. ниже).

39. Подсчитано по материалам: Pomponio F. La prosopografia dei testi presargonici di Fara. Roma: La Sapienza, 1987. XXX + 315 p.

40. Ср. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 17-19.

41. Первую возможность допускает Р. Энглунд (Englund R.K. Op. cit. P. 499), вторую - Дж. Визикато (Visicato G. The power and the writing. P. 50).

42. Большинство случаев, когда разные должности занимают лица с од­ним и тем же именем, можно объяснить омонимией (ср. примеры в Visicato G. The power and the writing. P. 27-46); не исключена и возмож­ность того, что человек мог сменить должность в течение одного года. О гипотетической связи между статусами dub-sar и agrig см. ниже.

43. См., например, Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 27-93 (тексты № 1, 10-12).

44. Юридические документы из Фары охватывают период в несколько лет, и, возможно, содержат некоторые сведения о карьерах dub-sar (см. ниже).

45. Материалы, собранные Дж. Визикато (Visicato G. The power and the writing. P. 27-46), позволяют подсчитать, что рационы разме­ром в 1 гур получали 11 dub-sar: Ad-da-da, Amar-kü (dub-sar sanga­GAR), Amar-NAM, Amar-suba3, Dub-hul-tar, E-du6 (dub-sar tigix-di), E-dNanna, Mes-nu-se, Pa4-a-nu-küs (dub-sar udu), dSüd-anzu (dub-sar sanga-GAR), Ur-Dumu-zi. Пять dub-sar получали по 2 гур: Bilx-anzu, KA-ni-zi (dub-sar sa12-du5), A-gestin (dub-sar na-gada dSüd), Za-ta (dub- sar sanga-GAR), Ur-tul-sag (dub-sar geme2); Другие размеры рационов встречаются редко: 1/2 гур: Da-du-lul, A?-NI; 11/2 гур: GAR-du-la; 4 гур: Lum-ma (dub-sar anse sa12-du5/geme2). Здесь и далее (условные) транслитерации шумерских имен да­ются по монографии Дж. Визикато. В скобках указаны специализа­ции dub-sar, о которых см. ниже. О мерах объема зерна в текстах из Фары см. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32.

46. Ср. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32-33.

47. Например, один из текстов, в котором суммируются данные других до­кументов о выдачах зерна, заканчивается перечислением ответственных лиц со статусом engar (ведавших операциями с зерном), после которого следует еще одна запись: AN-sag-tuku dub-sar, т. е. «(составил) писец AN-sag-tuku». Перечень текстов с такими рубриками дается в Visicato G. The power and the writing. P. 38-39. Возможно, имя писца указывалось только в наиболее важных документах. В отличие от более поздних пе­риодов, в текстах из Фары нет прямых указаний на то, что их могли составлять лица, занимавшие иные должности, нежели dub-sar.

48. Ср., например, Visicato G. The Bureaucracy of Suruppak. P. 13; Idem. The power and the writing. P. 33-34, 42.

49. По данным Visicato G. The power and the writing. Table 2. Мы так­же знаем из содержания текстов, что несколько dub-sar работали в лодочных ведомствах KISAL и lü-ma-gal-gal (ibid. P. 28, 33, 35, 49). О термине dub-sar asa5 в юридических текстах см. ниже.

50. Должность kus7 была связана с уходом за вьючными, тягловыми и верховыми животными (см., например, Visicato G., Westenholz A. Some unpublished sale contracts from Fara // Studi sul Vicino Oriente antico dedicati alla memoria di Luigi Cagni / A cura di S. Graziani. Napoli: Istituto Universitario Orientale, 2000. P. 1112).

51. Это сочетание встречается только в одном юридическом документе и может быть интерпретировано иначе (Visicato G. The power and the writing. P. 25).

52. Об этом слове см. Visicato G. The power and the writing. P. 35.

53. О значении этого слова см. CAD. Vol. 17: S. Pt. 2. 1992. P. 145 (по аккадскому соответствию sassukku).

54. Чтение и значение этой логограммы ясны не вполне: см. Steiner G. Was geschah im Garten der ama-ukür? // Landwirtschaft im Alten Orient. Ausgewählte Vorträge der XLI. Rencontre Assyriologique Internationale, Berlin, 4.-8.7.1994 / H. Klengel, J. Renger (eds.). Berlin: Dietrich Reimer Verlag, 1999. P. 130-131.

55. См. выше примеч. 32.

56. Например, скот, персонал и зерно (Visicato G. The power and the writing. P. 38-39); многие административные писцы (dub-sar) также копировали лексические списки и другие манускрипты (см. ниже).

57. См. примеч. 45. Из приведенного списка очевидно, что самые боль­шие рационы получали dub-sar geme2 и dub-sar sa12-du5.

58. Многочисленные примеры приводятся в Visicato G. The power and the writing. P. 28-46. Например, dub-sar по имени dSid-anzu был под­чиненным Ur-Dumu-zi, также известного как dub-sar (Ibid. P. 36).

59. Visicato G. The power and the writing. P. 44-45.

60. Ibid. P. 47.

61. Вторым гарантом сделок о покупке земли выступал чиновник en- gar US, вероятно, следивший за сельскохозяйственным использовани­ем участка и соответствующими сборами (engar дословно означает «земледелец»). В сделках с постройками его место занимает nimgir sila, «уличный глашатай», скорее всего, ведший учет их жителей: должность nimgir была связана с мобилизацией рабочей силы. По­дробнее см. Edzard D.O. Op. cit. S. 32, 59-60; Gelb I.J., Steinkeller P., Whiting R.M. Early land tenure systems in the Near East: Ancient kudurrus. Text. Chicago: The Oriental Institute, 1991 (OIP. Vol. 104). P. 204, 237.

62. Перечень юридических документов из Фары см. в Martin H.P. et al. Op. cit. P. 139, с дополнениями в MolinaM., Sanchiz H. Op. cit. P. 1-6. По нашим подсчетам, dub-sar встречаются в списке свидетелей в текстах и отсутствуют в 12 текстах, при этом надо иметь в виду, что по крайней мере в части из них dub-sar могут быть названы толь­ко по именам, без указания статуса. В 12 оставшихся документах список свидетелей сильно поврежден.

63. При этом известно, что по крайней мере некоторые из этих чинов­ников прежде (или параллельно) работали административными писцами: два um-mi-a №-e-es-gar (E-zi-pa-e и Nam-mah-dSid-da) упо­минаются в отчетных документах в качестве dub-sar, а один dub- sar asa5 (Du-du) засвидетельствован также как maskim dub-sar mah «посыльный главного писца» (Visicato G. The power and the writing. P. 40-42). Поскольку юридические документы из Фары охватывают более длительный период, чем отчетные (Ibid. P. 21), мы, возможно, имеем дело с примерами карьерного роста; совмещение двух функ­ций в этих случаях также не исключено.

64. И наоборот, в отчетных и юридических текстах из Фары не засви­детельствовано статуса, который обозначался бы одним знаком SID (с возможными чтениями sanga «управляющий храмом» или umbisag «писец»); о статусе SID.GAR см выше, примеч. 54.

65. Visicato G. The power and the writing. P. 22.

66. Visicato G. The power and the writing. P. 27-46; Table 2 (без разъясне­ний). О статусе um-mi-a lü-e-es-gar «замерщик построек» см. выше. Слово agrig обычно переводится достаточно неопределенными тер­минами housekeeper или steward, означающими нечто вроде «эко­нома» или «заведующего хозяйством» (The Sumerian dictionary of the University Museum of the University of Pennsylvania. Vol. 1. Pt. 2 / Ä.W. Sjöberg et al. Philadelphia: Babylonian Section of the University Museum, 1984. P. 62-65; CAD. Vol. 1: A. Pt. 1. 1964. P. 32-35). На не­кую связь между статусами agrig и dub-sar в Шуруппаке указывается в исследовании Pomponio F. «Colui che spezza la tavoletta cattiva» // SEL. Vol. 3. 1986. 13-16. Однако характер этой связи остается не­ясным; при этом очевидно, что зерновые рационы agrig в несколько раз уступали по размеру рационам dub-sar (Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32-33).

67. Согласно Streck M. Op. cit. P. 41.

68. О корпусе и периоде в целом см. Selz G. Untersuchungen zur Götterwelt des altsumerischen Stadtstaates von Lagas. Philadelphia: University of Pennsylvania Museum, 1996. P. 1-15. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. P. 431-573.

69. См. Gelb I.J., Steinkeller P., Whiting R.M. Op. cit. P. 189-190 (список); EdzardD.O. Op. cit. S. 42-43, 65-81, 85-94, 112-114 (издание боль­шинства текстов). Более половины из них датируется тем же перио­дом, что и административный корпус.

70. Из шести дошедших до нас писем Раннединастического периода пять происходит из Гирсу: Kienast B., Volk K. Die sumerischen und akkadischen Briefe des III. Jahrtausends aus der Zeit vor der III. Dynastie von Ur. Stuttgart: F. Steiner, 1995 (FAOS. 19). P. 25-36.

71. Prentice R. The exchange of goods and services in Pre-Sargonic Lagash. Münster: Ugarit-Verlag, 2010 (AOAT. 368). P. 3-4.

72. Visicato G. The power and the writing. P. 237.

73. В этот период впервые засвидетельствован статус, обозначаемый знаком SID с вероятным чтением sanga «управляющий храмом» (Visi­cato G. The power and the writing. P. 76). Любопытно, что знак SID вновь находит широкое применение для обозначения аккадского tupsarru «писец» в нововавилонских текстах (Дандамаев М.А. Указ. соч. С. 6-7), а возможно, уже и в Средневавилонский период (Durand J.-M. Nouveaux textes de Tell-Taban // NABU. 2008. 2. P. 55).

74. Visicato G. The power and the writing. P. 54-61.

75. См., например, перечень служащих из некоего «дворцового списка» (sa dub e-gal), получающих рационы в хозяйстве супруги правителя (Prentice R. Op. cit. P. 37): dub-sar появляются в тех же контекстах, что и, например, цирюльники, посыльные, повара и т. п.

76. Visicato G. The power and the writing. P. 58 (Mas-da), 60-61 (En-kü), 64-65 (En-ig-gal). Менее надежные примеры рассматриваются ibid. P. 62-74.

77. О значении этого слова см. выше, примеч. 67.

78. О значении этого слова см. CAD. Vol. 10: M. Pt. 1. 1977. P. 316-317 (по аккадскому соответствию märü).

79. Об этой должности см. Bauer J. Altsumerische Wirtschafttexte aus Lagasch. Roma: Pontifico Istituto Biblico, 1972 (Studia Pohl. 9). P. 64-65; Selz G. Altsumerische Verwaltungstexte aus Lagas, Teil 2: Die altsumeri­schen Wirtschaftsurkunden aus amerikanischen Sammlungen. Freiburg: F. Steiner, 1992 (FAOS. 15/2). P. 70.

80. Waetzoldt H. Op. cit. P. 254; Charpin D. Schreiber. P. 267.

81. О системе оплаты труда в хозяйстве в целом см. Prentice R. Op. cit. P. 17-95. Сведения о рационах, земельных наделах и других вы­дачах для dub-sar Гирсу собраны в Visicato G. The power and the writing. P. 55-75. Месячные рационы dub-sar не превышали 72 сила (ок. 70 л) - это в несколько раз ниже, чем в Шуруппаке. Однако с уче­том вышесказанного едва ли можно усматривать здесь свидетельство более низкого статуса писцов вслед за Дж. Визикато (Ibid. P. 238).

82. Например, один из текстов, регистрирующих выдачу шкур, заканчи­вается фразой: en-kü kurusda 5 dub-tur-tur-ra e-ta-sar sar-ru-am6 «En- kü, откормщик, переписал 5 малых табличек - это сводная запись». Чаще всего в таких рубриках упоминаются чиновники kurusda, agrig и nü-banda; один из отчетных текстов, если верить рубрике, состави­ла сама Sa-sa, супруга правителя (Selz G. Op. cit. P. 164). Последнее наводит на мысль, что лица, указывавшиеся в рубриках, скорее за­веряли содержание документов, нежели составляли их; впрочем, по меньшей мере двое из часто встречающихся в этом качестве чинов­ников, E-nig-gal (nü-banda) и En-kü (kurusda), ранее занимали долж­ности dub-sar и, без сомнения, умели писать.

83. Visicato G. The power and the writing. P. 79 (и ср. примеры: P. 55-75).

84. Ibid. P. 59. Этот пример, кстати, мешает согласиться со следующим утверждением: «The scribe in the institutions of ED IIIb Girsu was always a high-ranking official» (Ibid. P. 65).

85. Известен один случай, когда dub-sar назван подчиненным другого dub-sar (Ibid. P. 75).

86. Подробнее см. Ibid. P. 74-76; de Maaijer R. Review of: Visicato G. The power and the writing. OLZ. 2002. 97. P. 73.

87. По данным текстов, указанных в примеч. 69.

88. Visicato G. The power and the writing. P. 60–63, 74.

89. Ibid. P. 62.

90. Ср. традиционное представление о работе писца как об одном из ре­месел, наподобие плотницкого или кожевенного дела, позднее отра­женное в шумерской литературе ( Waetzoldt H. Op. cit. P. 251).

91. Biga M.G., Pomponio F. Critères de rédaction comptable et chronologie relative des textes d’Ebla // MARI. Vol. 7. 1993. P. 128.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское
      By Saygo
      Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 82-100.
      В публикации на основе анализа русских летописей, переписки великого князя московского Василия Васильевича II с протом (греч. — настоятель монастыря и глава всего Афона) и старцами Святой Горы Афон; посланий князя к Константинопольскому патриарху и византийскому императору с привлечением материалов духовного завещания Марка, митрополита Эфесского; обращения трех восточных патриархов против подчинения православной церкви Риму, а также записок непосредственных участников Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. (инока Фомы, Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца) и других хорошо известных специалистам источников, автор ставит вопрос об актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви, оказавших решающее влияние на процессы централизации русского государства.
      Одним из центральных событий церковно-политической истории и международной жизни средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 годов. Участие в соборе представителей Русской православной церкви было первым присутствием Руси Московской на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между православной и римско-католической церквями. Однако так называемое «объединение церквей» продлилось недолго. Уже вскоре после того, как великий князь московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси, а также во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима для Руси Московской, сила которой, благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.
      В историографии осмыслению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438— 1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования об истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли видные специалисты по истории русской церкви: Н. С. Тихонравов, И. Н. Остроумов, Е. Е. Голубинский, Макарий (Булгаков), А. В. Карташёв и другие1.
      Следующий этап научного исследования Ферраро-Флорентийского собора и его итогов связан с комплексом работ советских и зарубежных специалистов XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение2. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории Русской православной церкви, начиная с 1950-х — 1970-х и особенно с середины 1980-х гг. привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований3.
      Опираясь на достижения прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов, связанных с ходом самого Фёрраро-Флорентийского собора, его документальными источниками и литературным наследием; сутью богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу Веры об исхождении св. Духа не только от Бога отца, но «... и от Сына»); историческими персоналиями и участниками (Марк Ефесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные Н. А. Казаковой, Н. И. Прокофьевым, Н. В. Синицыной, Б. Н. Флорей и другими4. В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается5, но отдельные нюансы внешнеполитического курса великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены.
      В настоящее время интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора продолжает расти не только среди ученых, но и в богословских кругах.
      Документальной основой данного исследования стали свидетельства Московского летописного свода конца XV в., Новгородской первой летописи, Софийской второй летописи, Никоновской летописи6; материалы Русской исторической библиотеки, где опубликованы памятники древнерусского канонического права7; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв.8; записки непосредственных участников собора: Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца9, а также хорошо известное специалистам «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого — тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 годов10.
      Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных с вопросом об унии с католической церковью, утвержденной в 1439 г. на Флорентийском соборе и тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война11. Дело в том, что к концу XIV в. внутри Московского княжества в процессе вызревания предпосылок для объединения Руси образовалось несколько удельных княжеств, принадлежавших сыновьям Дмитрия Донского. Крупнейшими из них были Галицкое и Звенигородское, которые получил сын Дмитрия Донского Юрий12. Отношения между великим князем Василием I (1389—1425) и его дядей, князем Юрием, были крайне напряженными. Проблема усугублялась тем, что роль Москвы, как столицы Руси окончательно еще не была решена. В борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Рязанским, Суздальско-Нижегородским) Москве еще предстояло доказать свое лидерство. Процесс централизации государства шел сложно.
      После смерти великого князя Василия I (1389—1425) его преемником стал 10-летний сын Василий II Васильевич (1425—1462). Возведение малолетнего князя на престол впервые состоялось в Москве, а не во Владимире, который с этого времени утратил право столичного города, хотя в титуле великих князей все еще именовался прежде Москвы. Неожиданно права на великокняжеский престол предъявил младший сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, владевший Звенигородским и Галицким княжествами. Юрий Звенигородский мог стать великим князем, если у Василия I не будет сыновей, так как в духовной Дмитрия Донского именно он упоминался в качестве наследника в случае смерти старшего сына. Однако Василий II наследовал стол по духовной Василия I. Началось ожесточенное противостояние сторон. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более двадцати лет вплоть до 1453 года. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь13.
      В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а уже 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя московского Василия II: во время богомолья в Троицко-Сергиевой лавре при активном участии монастырских властей он был захвачен сторонниками Юрьевичей и также ослеплен, получив прозвище Темный. После того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия Васильевича II, он вернул себе московский трон, одержав в начале 1450-х гг. победу над своими врагами (Шемяка в 1446 г. бежал в Новгород, где и был отравлен в 1453 году). В дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441—1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443, Нижний Новгород — 1451 и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Суздальско-Нижегородского княжества, Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.
      Противникам великого князя поначалу активно помогала и церковь, в частности, рязанский епископ Иона (1448—1461). За это Дмитрий Шемяка «повеле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же так и сотвори». В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Шемяке. И лишь после его изгнания из Москвы высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом в 1448 г. по воле великого князя, став верным помощником и союзником Василия II в государственных делах. Его посвятил в митрополиты не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало началом автокефалии русской церкви от константинопольского патриархата.
      Однако в целом отношения церкви и светских властей были полны противоречий и конфликтов. Внутри церкви в XIV—XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Еще при Василии I великокняжеская власть предпринимала попытки ослабить церковь и ограничить увеличившееся к тому времени церковное землевладение. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, поскольку сама Византия, вследствие расширения агрессии турок-осман и военных успехов турецкого султана Баязида, находилась в весьма затруднительном положении. Ситуацию усугубила смерть митрополита Киприана (1406 г.), на смену которому в 1410 г. на Русь из Византии был прислан очередной митрополит — грек Фотий. В результате уже в 1413 г. между великим князем и митрополитом возник открытый конфликт. Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака — племянника митрополита Киприана, который возглавлял киевскую митрополию до 1419 года.
      При малолетнем князе Василии II митрополит Фотий занял одно из ведущих мест в московском правительстве. После смерти Фотия (1 июля 1431 г.) в условиях продолжавшейся династической войны и политической нестабильности с избранием нового митрополита правительство Василия II не спешило. Подобная медлительность, по мнению историка Н. С. Борисова, объяснялась весьма просто: «в условиях острой межкняжеской борьбы и государственной разрухи и Василий II и Юрий Звенигородский предпочитали видеть церковь обезглавленной, опасаясь, как бы новый митрополит не принял сторону соперника»14. Замешательством воспользовался литовский князь Свидригайло, который послал в 1432 г. в Константинополь ставиться митрополитом смоленского епископа Герасима. В следующем году Герасим возвратился из Константинополя митрополитом. Московский кандидат на митрополию — Рязанский епископ Иона — был отправлен в Константинополь на поставление лишь спустя четыре года, в конце 1435 — начале 1436 г., когда положение Василия II несколько упрочилось в Москве и произошла насильственная смерть Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г. по подозрению в политической измене. Однако ко времени прибытия Ионы в Константинополь патриарх Иосиф II (1416—1439) уже поставил на Русь грека — митрополита Исидора (1436—1441), с которым византийская церковь связывала далеко идущие внешнеполитические и конфессиональные планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важно сохранить в орбите своего влияния богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — должен был содействовать реализации этой задачи.
      Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385—1390 гг, в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Образование он получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261—1282)15. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказался в пользу заключения унии между церквями16. Умер он 27 апреля 1463 г. в Риме.
      Римский католицизм в течение XIV в. не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., а затем и на II Лионском соборе в 1274 году17.
      Однако на деле никакого сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как и не получила никакой помощи от Запада Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви. Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409 г.) после столетнего перерыва (с 1311 г.) положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Констанцский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем18. Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент времени были Византия и Русь.
      Осенью 1436 г., по возвращении из Базеля, константинопольский патриарх Иосиф II рукоположил Исидора в митрополиты русской церкви («Киевские и всея Руси»), рассчитывая на то, что Исидор будет активно добиваться унии католической и православной церквей и тем самым способствовать борьбе Византии и Рима против турецкой агрессии. В пути на Русь через г. Львов его сопровождали прибывший ранее в Константинополь рязанский епископ Иона, императорский посол Николай Гуделис, преданный митрополиту монах Григорий и греки-родственники нового митрополита. Второго апреля 1437 г. все они благополучно прибыли в Москву. Вот как сообщает об этом Новгородская первая летопись: «Тоя же весны прииде из Царяграда на Москву от Патриарха Иосифа митрополит Исидор Гречин на Митрополью»19. Московский князь Василий Васильевич вынужден был принять нового митрополита по ходатайству византийского императора: «Но за царского посла моление и за Святейшего Патриарха благословение, а за оного сокрушение и многое покорение и челобитие, едва приахом его. Приахом его, яко отца и учителя, с многою честию и благим усердием, по прежнему, якоже и онех предних Святейших Митрополитов наших Русскых, мнящее, яко да и сей един от них есть»20.
      Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А. А. Зимина, докончание Василия II с великим князем тверским Борисом Александровичем (1425—1461), заключенное в 1437 году21. По прибытии на Русь новый митрополит, не пробыв в Москве и полгода, стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам П. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфоа»22. Московский князь отпустил его с условием, что тот не допустит никаких изменений в православной вере: «о, Сидоре, дръзновенно дьеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынь же, аще и останешися мысли своея, но буди вьдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствьньишее прежьнее благое съединение ныныынее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»23.
      8 сентября 1437 г. русское посольство выехало из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях — и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, «прозвищем» Карл, а также греки митрополичьей свиты. Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочёк по р. Мете в Великий Новгород и Псков, далее — через территорию Дерптского епископства и г. Юрьев (современный г. Тарту) в «Володимеръ град» (г. Вольмар) к Риге, затем — к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли24.
      По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Сохранившиеся документы показывают, что в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь московский, но и великий князь тверской, проводивший политику «тверского регионализма»25. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче» со­общает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как весьма активное, а отношение к унии отрицательное, что, по мнению Я. С. Лурье, «подтверждает стремление Твери к национально-русскому объединению»26. Сохранился и текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда и провоза багажа по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г., для возвращения на Русь, косвенно указывающий на заинтересованность Рима в контактах с великим князем тверским27. Из Твери делегация направилась в Великий Новгород, где митрополит пробыл «целых семь недель». За пределами русской земли, когда митрополит со своей свитой приблизился к г. Юрьеву «живущии же в нем людие православна и вси священници съ честными кресты изыдоша срьсти его, Латыни же и Нъмци скрыжь Лятскы изнесоша протьиву ему, почьсти его ради. Онъ же преступив тяшкую свою клятву, ею же клятся о благочестии великодръжавному си государю Василью Васильевичи) всея Руси»28.
      При выборе митрополитом дальнейшего маршрута предпочтение было отдано не сухопутному пути через Литву и Пруссию, а водному маршруту вдоль южного побережья Балтийского моря в Любек, тесно связанный торговыми операциями с городами Северо-Запада Руси (Новгород, Псков) и хорошо известный русским купцам и дипломатам. При этом, часть людей с лошадьми Исидор отправил по сухопутной дороге, получив охранную грамоту для проезда через Курляндию, Жмудь, Пруссию, Померанию. Как отмечала Н. А. Казакова, описание пути митрополичьего обоза было первым в русской письменности описанием сухопутного маршрута из Ливонии в Германию через прибалтийские земли29.
      К XV в. Византия ослабела. Ее владения составляли весьма небольшую территорию, включавшую помимо Константинополя Пелопонес, где под управлением младших представителей императорской фамилии Палеологов находился Морейский деспотат, а за его пределами — лишь незначительные владения во Фракии. В этих условиях византийский император Иоанн VIII Палеолог обратился к Западу с предложением созвать очередной собор и послал посольство в Рим к папе Евгению IV (1431—1447). Уния Византии с Римом должна была стать ценой, за которую Византийский император надеялся получить военную помощь Запада для спасения страны от турок-османов, фактически уже находившихся на подступах к столице Византии. Местом проведения собора был избран г. Феррара на северо-востоке Италии, расположенный на р. По, недалеко от Адриатического побережья. Созванный в Ферраре собор был фактически параллельным Базельскому.
      Восточная церковь на соборе была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк, афонские монахи из монастырей Великая лавра, св. Павла и Ватопед (монахи Моисей и Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в богословских прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др.
      Открытие собора в Ферраре состоялось 9 апреля 1438 г. в храме св. Георгия Победоносца. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец: первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион... Первое заседание собора было 8 октября в городе Ферраре во Фряжской земле. На соборе присутствовали римский папа Евгений, и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский, и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»30. При этом Константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни. Во время работы собора 10 июня 1439 г. он скончался. Таким образом, византийская делегация лишилась своего духовного лидера. Но прежде, в августе 1438 г., в Феррару прибыл со своей свитой митрополит Исидор, проведя в дороге почти год.
      Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии31. Другие — личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (то есть вероятно, Галичины. — Е. М.)»32.
      В Ферраре до 10 января 1439 г. прошло 15 заседаний, а затем члены собора переехали во Флоренцию из-за угрозы эпидемии чумы и якобы возникших финансовых трудностей. Но если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»33. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начаша к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»34. Миниатюры Лицевого летописного свода запечатлели заседания униатского собора. Когда папа предложил подписать унию, митрополит Исидор активно поддержал его желание, но католический вариант трактовки встретил резкие возражения со стороны святителя Марка Эфесского. Некоторые греческие представители и вовсе пытались покинуть собор. Началось финансовое давление на делегацию и откровенный подкуп. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и, в конце концов, вовсе прекратил финансирование, так что греки вынуждены были терпеть крайнюю нужду и даже голод. В свою очередь, Византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»35.

      Булла Laetentur Caeli, итоговый документ Флорентийского собора
      Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его...»36 Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности. 5 июля 1439 г. были, наконец, подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»37. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую». Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую».
      Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали унию и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»38.
      Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г в кафедральном соборе Флоренции Санта Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита — кардинала Исидора — сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Ефесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Исхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и Неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк39.
      Несмотря на то, что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа Веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414—1418) о примате Вселенского Собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликса V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения... А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»40.
      В 1452 г. была предпринята попытка реанимировать итоги Ферраро-Флорентийского собора. Византийский император Константин XI из-за угроз нового турецкого султана Мехмеда II (1451—1481) утвердил Флорентийскую унию и все ее условия, но Константинополь это не спасло. 29 мая 1453 г. после почти месячной осады город был взят турками и Византийская империя окончательно пала. Таким образом, уверения в том, что «уния поднимет христианский дух», сокрушит турок и спасет Византию, оказались ложными. С этого момента наибольший дипломатический интерес для папства стала представлять Русь, где папская политика не возымела успеха.
      В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию, Загреб, Будин («город столичный Венгерского королевства»), Краков, Львов, Вильну, Вязьму, Можайск и другие города в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправил окружное послание, в котором призвал православных принять унию, написав о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Пребыв на русские земли в 1441 г. Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович — внук Ольгерда и зять Василия I — дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.
      Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.
      19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединити православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубите бесчисленное стадо овечее православных христьян»41. Так великий князь московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять42. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии. Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед»43 из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру в Новый Городец и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов.
      Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию. Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное, с точки зрения защиты православия, право порвать с патриархом — вероотступником. В итоге великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.
      Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 году. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания константинопольского патриарха Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., Б. Н. Флоря44 . В послании, давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции... зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»45.
      В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Отправка подобной грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — отмечал великий князь афонскому проту46.
      В 1449 г. вместо умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии как Иоанн. В 1451 г. Константин изгнал с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Однако письмо отправлено не было, так как Константинополь в 1453 г. был взят турками и константинопольский патриархат потерял независимость. Однако вскоре Константинополю пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону. В 1453 г. на патриарший престол взошел новый патриарх — Геннадий Схоларий. Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, рассчитывая на благосклонность патриарха Геннадия в связи с постановлением Ионы.
      Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. Так, из-за благоприятных обстоятельств русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от константинопольского патриархата. После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439) митрополиты всея Руси перестали утверждаться константинопольским патриархом. В 1458 г. в Киеве была образована киевская митрополия, а с 1461 г. митрополиты, имевшие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Реакцией на указанные события в русской книжной традиции стало активное развитие полемической антилатинской литературы, затронувшее и канонические памятники. В Кормчих книгах значительно увеличилось число антикатолических текстов.
      В 70-е гг. XV в. было ясно, что Запад в лице римских пап, хоть и сменил политическую и дипломатическую тактику в отношении Руси, но цели ставил прежние: ослабить русские земли, подчинить их своему влиянию, втянуть русских князей в невыгодные для них военные предприятия и союзы. Относительно времени проведения Ферраро-Флорентийского собора можно говорить скорее о дипломатической подготовке папского Рима и европейских государств к созданию антиосманской лиги с целью втянуть Русь и другие страны в эту международную авантюру и о посреднической роли русской дипломатии, но обойти вниманием такой важный с точки зрения внешней политики сюжет невозможно47.
      В середине XV в. при Мехмеде II, получившем прозвище Фатих (Завоеватель), мощь Османской империи достигла своей кульминации. В 1453 г., окончательно уничтожив Византийскую империю, государство османов стало представлять серьезную опасность для стран и народов Малой Азии, Кавказа, Центральной и Восточной Европы. Уже в 1389 г., после захвата турками Сербии, для многих европейских и ближневосточных стран степень опасности стала еще более очевидной. Понимали это и в Ватикане. В поисках выхода из тяжелого положения, уже в ходе Ферраро-Флорентийского собора, римско-католическая церковь попыталась вовлечь Русь в формируемый Римом антиосманский союз. Попытки эти предпринимались и в отношении других стран. Особое внимание римских пап, сначала Каликста III, затем Пия II (1458—1464), привлекали Трапезундская империя, Грузия и Малая (Киликийская) Армения как страны, которые после распада Византийской империи создавали на Ближнем Востоке основу жизнедеятельности православия, а также мусульманское государство белобаранных туркмен Ак-Коюнлу. Перспектива разгрома Османской империи совместными усилиями стран Европы и Ближнего Востока представлялась многим западноевропейским политикам и современникам событий реально возможным выходом из кризиса. В то же время политический и военный альянс европейских и ближневосточных государств для совместной борьбы с Турцией в Европе был особенно желательным для стран Балканского полуострова, испытавшим на себе всю тяжесть турецкого ига. Однако на деле ни одно из западноевропейских государств не проявило реальной заинтересованности в борьбе с Турцией. Даже Венеция, понесшая наибольший материальный ущерб, встала на путь соглашений с Османской империей. Единственным, кто был серьезно заинтересован в решении турецкого вопроса, являлся римский папа, которому и принадлежала сама идея создания антиосманской коалиции. Потеряв былую власть в Европе, римские папы старались выйти из кризисного положения и добиться внушительной политической победы, связанной с осуществлением идеи отвоевания у турок Константинополя48. В случае объединения западноевропейцев в борьбе с Турцией под руководством папы были бы решены одновременно две ключевые задачи: с одной стороны, восстановилась бы власть папы над разбежавшейся паствой, а с другой — при завоевании так называемого «византийского или Константинопольского наследства» расширились бы границы духовной империи католицизма, что представляло предмет особой заботы римских пап, добивавшихся унии с представителями восточно-христианских стран. Не случайно, послы Ватикана были направлены и в Грузию, и к персидскому государю Узун-Гассану, и в Московскую Русь, где при активном участии Рима при посредничестве кардинала Виссариона решался вопрос о сватовстве Софьи Палеолог — племянницы последнего византийского императора Константина — и русского царя Ивана Васильевича III, в лице которого искали союзника для создания антитурецкого фронта.
      Однако воплотить в действительность свои далеко идущие планы Ватикан в лице пап так и не сумел. Проект антиосманской лиги, где ставка римской курии делалась на крепнувшую Москву и, в частности, предполагалось, что в случае ее объединения с Польшей и Великим княжеством Литовским могла возникнуть такая сила, которая, нанеся концентрированный удар по Османской империи, была бы в состоянии обеспечить безопасность для западноевропейских государств, оказался несостоятельным49. Борьба с Турцией не отвечала политическим и экономическим интересам Руси того времени. Москва преследовала собственные интересы: укрепление государственности, безопасность внешних границ, особенно южных, развитие экономики и территориальное расширение за счет устранения уделов и присоединения новых территорий.
      Отголоски унии с новой силой зазвучали в России вновь уже в XVI столетии (Брест-Литовский церковный собор 1596 г. объявил о заключении религиозной унии между Римско-католической церковью и несколькими западно-русскими православными епархиями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, входившего на тот момент в состав Речи Посполитой. По сути Брест-Литовская уния была возвратом к Ферраро-Флорентийской унии)50.
      Примечания
      1. ТИХОНРАВОВ Н.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. В кн.: ТИХОНРАВОВ Н.С. Соч. Т. 1. М. 1898; ОСТРОУМОВ И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М. 1847; ГОЛУБИНСКИЙ Е.Е. История русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900; КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М. 1993; МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М. 1995 и др.
      2. Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. 11 томов (22 книги). Рим. 1940—1977.
      3. ГАВРИЛОВ М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. Нью-Йорк. 1955; РАММ Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.-Л. 1959; ЧЕРЕПНИН Л.В. Образование русского централизованного государства XIV—XV вв. М. 1960; ЕГО ЖЕ. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии. — Средние века. Вып. 25 (1964); МОЩИНСКАЯ Н.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436—1440 гг. — Вопросы русской литературы. Ученые Записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 389. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437—1440 гг. — Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 363. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в. Автореф. дисс... канд. филол. наук. М. 1972; АЛПАТОВ М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII—XVII вв. М. 1973; ГЛУШАКОВА Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива. — Вопросы истории. 1974, № 6, с. 128—132; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л. 1987; МЕЙЕНДОРФ Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи. — Византийский временник. М. 1991, № 52; УДАЛЬЦОВА 3.B. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. В кн.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991. М. 1991, с. 106— 132; ЛОМИЗЕ Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века. В кн.: Россия и православный Восток. М. 1996 идр.
      4. КАЗАКОВА Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—XVI вв. Л. 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; СИНИЦЫНА Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV—XVI вв.). М. 1998, с. 58—132; Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М. 1996; РАНСИМЕН С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб. 2006; ФЛОРЯ Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М. 2007; ЗАНЕМОНЕЦ А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб. 2008, с. 32—37; ВЕЛИЧКО А.М. История византийских императоров в пяти томах. Т. V. М. 2010, с. 401—422; см. также: ПА- ПДДАКИС А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071 — 1453 гг. Кн. 4. М. 2010; СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. СПб. 2010; АКИШИН С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии. — Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Екатеринбург. 2013; МАКАРИЙ, архим. Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики. — Международная жизнь. 2013, декабрь, с. 114— 164; 2014, январь, с. 36—56 и др.
      5. НОВИКОВА О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла. В кн.: Очерки феодальной России. № 14. М.-СПб. 2010; Ферраро-Флорентийский собор. В кн.: Культура Возрождения. Энциклопедия. Т. II. М. 2011, кн. 2, кол. 1722— 1726; ДАНИЛОВ А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV—XIX вв. СПб. 2013.
      6. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 235—261; Софийская вторая летопись. ПСРЛ. М. 2001, с. 74—102; Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. XII. М. 2000, с. 23, 25-38, 40-43.
      7. Русская историческая библиотека. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908.
      8. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950.
      9. Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе). Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Музейное собрание, № 939. Сб. сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8об.—23.
      10. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; См. также: ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      11. ЗИМИН А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М. 1991, с. 70-71, 75.
      12. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950 (ДДГ): № 8 (ок. 1375). Духовная грамота Дмитрия Ивановича, с. 24; № 12 (1389, апреля 13 — мая 16). Духовная грамота (вторая) великого князя Дмитрия Ивановича, с. 33.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. История России: Монголы и Русь. Т. 3. Тверь. 1997.
      14. БОРИСОВ Н.С. Русская Церковь в политической борьбе XIV—XV веков. 1986, с. 142-143.
      15. АКИШИН С.Ю. Ук. соч., с. 79; МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147.
      16. ПИРЛИНГ П. Россия и папский престол. М. 2012, с. 55—56.
      17. МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147-148.
      18. ПИРЛИНГ П. Ук., соч., с. 58.
      19. Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112.
      20. Русская историческая библиотека (РИБ). Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. СПб. 1908, стб. 530—531.
      21. ЗИМИН А.А. Ук. соч., с. 86; ДДГ, с. 105.
      22. ПИРЛИНГ П. Ук. соч., с. 66.
      23. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253. •
      24. Книга хожений..., с. 137—151.
      25. КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247—1485). Тверь. 1994.
      26. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      27. GOTTLOB Dr. Aus den Rechnungsbuchem Eugens IV zur Geschichte des Florentinums Historisches Jahrbuch. V. XIV/1. München. 1893, S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор). В кн.: Российское государство в XIV—XVII вв. СПб. 2002; ПОПОВ А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI—XV вв.). М. 1875.
      28. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253.
      29. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 25-26.
      30. Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. Подробнее см.: Книга хожений..., с. 322.
      31. КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Минск. 2007, с. 369.
      32. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской Церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900, с. 442.
      33. КИРИЛЛИН В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора. Древнерусская литература: тема Запада в XIII—XV вв. и повествовательное творчество. М. 2002, с. 131.
      34. ПАВЛОВ А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб. 1878, приложение, с. 200.
      35. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской Церкви. Кн. 3. М. 1995, с. 352.
      36. Там же, с. 354, 356.
      37. КАЗАКОВА Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор». Труды Отдела древне-русской литературы (ТОДРЛ). Т. 25. М-Л. 1970, с. 68.
      38. СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Ук. соч., с. 285.
      39. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 64.
      40. Там же, с. 257—358.
      41. Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. VI. М. 2001, стб. 102.
      42. Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 80.
      43. Московский летописный свод... ПСРЛ. Т. XXV, с. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась бесславно. Осенью 1452 г. он прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь: в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки организовать крестовый поход с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458—1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 года.
      44. ФЛОРЯ Б.Н. Ук. соч., с. 387-408.
      45. Там же, с. 387—408.
      46. Подробнее см.: Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху. ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.), л. 7—17об.; Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору. Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-ая четверть XVI в.), л. 443—445; Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу. Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.), л. 244—250; Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу. Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).
      47. МАГИЛИНА И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Волгоград. 2009; ЕЕ ЖЕ. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения. — Известия Самарского научного центра РАН. 2009, № 2, с. 18—23; ЕЕ ЖЕ. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII вв. Волгоград. 2012.
      48. История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М. 1992, с. 581.
      49. О миссии представителя римского папы Лудовика да Болонья в Грузии 1459 г., направленного туда с предложением образовать союз восточных государств и примкнуть к антиосманской коалиции стран Западной Европы для совместной борьбы с Турцией. Подробнее см.: ПАЙЧАДЗЕ. Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Тбилиси. 1984; КОНТАРИНИ АМВРОСИЙ. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году. Библиотека иностранных писателей о России. Отд. 1. Т. 1. СПб. 1836, с. 5—130; Барбаро и Контарини о России. Л. 1971. Подробнее см.: ПИРЛИНГ. П. Ук. соч.; ЗОНОВА Т.В. Дипломатия Ватикана в контексте эволюции европейской политической системы. М. 2000.
      50. ГОРЯНОВ, архиепископ Курганский и Шадринский. Брестская уния 1596 года как церковно-политический плод унионального богословия. К 400-летию окончания Смутного времени в России. — Родная Ладога. № 1, 2013, с. 167—191.
    • Славия, Куявия, Артания
      By Константин Дюкарев
      Как известно, споры
      о месте нахождения Артании (Арсании), а в переводе она означает - дальняя земля, запрятанная земля, арабских авторов, описывающих три центра Руси до объединения государства, извечны...
      По писаниям, - это земля северная (торгует соболем, металлами и т.д.) и попасть туда мог арабский путешественник лишь через Киев и более близкий к нему Юго=западу Руси
      (арабский Ваит - предполагаю, - это Белгород или древняя Тира, он же - Белобережье, который многими европейскими авторами описывался как второй по количеству жителей город средневековой Европы).
      Скорее всего именно Ваит и был центром Славии, а не Новгород ( Славия - ближняя к арабам славянская земля, приемница Склавинии).
      Тогда Арсания - это северо-запад Руси?
      т.е. Арса-это Новгород, который называют почему-то Славией...
      Безусловно, для западно-европейского путешественника Славией будет иная ближняя к нему славянская земля, т.е. Новгород, но не для араба, для которого ближе Чёрное море и Белгород.
      Третий центр
      языческой Руси
      ярко вырисовывался во времена Святослава,
      когда свою столицу он хотел видеть на Дунае, в устье, недалеко от Килии (в Переяславце), в 100 км от Белгорода.
    • Шумилов Е. Н. Русь в период распада в 40-е гг. X в.
      By Saygo
      Шумилов Е. Н. Русь в период распада в 40-е гг. X в. // Вопросы истории. - 2015. - № 2. - С. 114-151.
      После смерти правителя Руси Олега, обычно датируемой на основании «Повести временных лет» 912 г., и похода русов на Каспий в 913—914 гг., закончившегося гибелью значительной массы воинства1, на Руси происходили события, незафиксированные русским летописцем, но угадываемые по материалам археологических раскопок и подтверждаемые сведениями восточных авторов. Эти данные свидетельствуют о том, что хрупкое единство Руси, державшееся на власти сильного правителя и военной мощи, было подорвано, что привело к ее временному распаду.
      Время распада Руси можно определить только условно — 910-е—930-е годы. Во всяком случае, арабский путешественник Ибн-Фадлан (922 г.) об этом еще ничего не знал, сообщая лишь об одном царе русов, в котором нетрудно увидеть Игоря2. А исламский энциклопедист аль-Балхи (850—934 гг.) в своей книге «Виды стран» уже отмечал существование трех русских областей (племен). Согласно общепринятому мнению, книга аль-Балхи была написана в 920—921 гг., хотя эта дата вызывает некоторые сомнения. По данным аль-Балхи, повторенным затем арабским ученым аль-Истархи, «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его живет в городе под названием Куяба, который больше Булгара. Другое племя, [живущее] дальше первого, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу; что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтоб кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, путешествующего по их земле. Только они отправляются по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары, и не допускают никого провожать их и вступить в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец... Русы эти ведут торг с Хазаром, Румом и Великим Булгаром. Они граничат с Румом на севере. Они многочисленны и так сильны, что наложили дань на пограничные области из Рума»3.
      Если области Славия и Куяба не вызывают особых сомнений у большинства исследователей — это киевская и новгородская земли — то относительно Артании существует большое число вариантов. Но в последнее время становится все более очевидным, что это ростовская (сарская) земля. Данную точку зрения последовательно и убедительно отстаивал И. В. Дубов4.
      Можно с уверенностью говорить о существовании в первой половине X в. Южной (Киевской), Северной (Новгородской) и Восточной (Сарской) областей Руси. Из данных аль-Балхи следует, что все области были самостоятельными и имели собственных царей, среди которых не было главного.
      Примечателен еще один факт из сообщения аль-Балхи: купцы Артании предпочитали торговать сами и старались не допускать в свои земли конкурентов. Видимо, именно купцов-русов из Артании, торговавших соболями и раба­ми, видел ибн-Фадлан на Волге в 922 году5.
      В то же время город Куяба (Киев — единственный из резиденций царей именуемый аль-Балхи городом) был доступен для мусульманских и еврейских купцов. Более того, еврейские купцы постоянно жили в Киеве в первой половине X века6. Скорее всего, их привлекал здесь специфический и весьма доходный товар — рабы. В этот период еврейские купцы специализировались в Европе на торговле рабами-славянами, которых поставляли ко дворам мусульманских правителей Кордовского халифата и Северной Африки. И эта торговля получила широкое распространение7.
      Арабский географ X в. ибн-Хаукаль повторяет рассказ своих предшественников аль-Балхи и аль-Истархи о трех областях Руси, но при этом дополняет их сведения небольшой, но очень важной ремаркой: «самая высшая (главная) из них, называют ее ас-Славийа, и царь их в городе Салау»8. Отсюда следует, что уже обозначилась главная область Руси — Северная Русь, и центром ее был город.
      Данные археологии позволяют заметно расширить сообщения восточных авторов и определить конкретные причины распада Руси. В первой половине X в. в целом ряде мест Северной Руси фиксировалось появление скандинавов. В частности, в Ладоге на рубеже 920—930-х гг. происходили значительные изменения, выражавшиеся в формировании регулярной застройки и создании укреплений, отражавших скандинавское влияние9. Скандинавские вещи обнаруживаются в наиболее ранних отложениях культурного слоя Новгорода, относящихся примерно к 930-м гг., включая «доярусный слой»10. На первую половину и середину X в. приходится расцвет Михайловского, Тимеревского и Петровского поселений у впадения реки Которосль в Волгу. В них зафиксировано пребывание выходцев из Восточной Швеции (Бирка), Готланда и Аландских островов, осевших здесь в X веке11.
      В тот же период активно функционировал торговый путь из Булгарии в Прибалтику: он пролегал от верховий Волги через район озера Ильмень. Примечательно, что и старый «меховой» путь из Заволочья в Прибалтику был изменен и перенаправлен из Юго-Восточного Приладожья, минуя Ладогу12. Здесь, у места соединения двух торговых путей, был основан новый город — Новгород. Из последних работ археологов известно, что самый ранний культурный («мостовой») слой в Людином конце Новгорода относится примерно к 930-м годам13.
      Еще один важный торговый путь, связывавший тогда Булгарию и Прибалтику, хорошо прослеживается по находкам булгарских монет, чеканка которых началась в 918 году. Он шел по Волге и Клязьме в Тверскую, Новгородскую и Псковскую земли, в Беларусь и Прибалтику; очень много булгарских монет обнаружено на территории Эстонии и острове Готланд14.
      Следует отметить, что оба пути географически совпадают с путями скандинавского проникновения на Русь — через Финский пролив и по Западной Двине15. Таким образом, причину распада страны и возникновения Северной Руси можно видеть в появлении скандинавов, исторически связанных со Швецией. Это были воины-торговцы, стремившиеся подчинить себе торговые пути русского Севера, в первую очередь, связанные со странами Востока и восточным серебром.
      Но для того, чтобы это осуществить, им требовалось подчинить Восточную (Сарскую) Русь. Упоминание ее в восточных источниках дает нам основание говорить, что эта область вступила с Северной Русью в какие-то договорные отношения, сохранив при этом определенную самостоятельность. В поселениях у реки Которосль в X в. появились «дружинные» гарнизоны, контролировавшие волжские «ворота» в Северную Русь16.
      О напряженной обстановке на Руси в первой половине X в. свидетельствует существование «дружинных» гарнизонов на стратегически важных для Киева водных путях: в Гнёздово и Шестовицах — близ Чернигова17. Одним из постоянных объектов раздора являлось Гнёздово, где в 920—950-х гг. были зарыты семь кладов восточного (саманидского) серебра18.
      Восточные товары для транзитной торговли, перевозимые по волжско-прибалтийским путям, приобретались в Булгарии, а меха добывались в результате грабительских походов на соседние финские племена. От этого в первую очередь страдали те племена, на землях которых водились ценные пушные звери. Ближайшим районом для экспансии были земли веси в Белозерье. Объясачивание веси происходило одновременно с двух территорий — с запада (из Юго-Восточного Приладожья) и юга (из Поволжья). Определенную роль здесь, видимо, играла и добыча рабов. Все это привело, в конечном итоге, к бегству значительной части веси на восток — в бассейн Вычегды и верховья Камы, где они известны восточным авторам как вису19.
      В какой-то момент правителям Северной Руси стало недостаточно волжско-прибалтийских маршрутов: надо было наладить напрямую торговлю с Византийской империей в обход Киевской Руси и с державой Саманидов через Хазарию в обход Булгарин. И такой путь был проложен. Он проходил по маршруту: Ока — Очка — волок — Снова — Тускарь — Сейм — волок — Северский Донец — Дон20. Это были земли вятичей, северян и ясов, ранее находившиеся под контролем Хазарского каганата, пришедшего в упадок. Реальную угрозу торговцам с Севера могли представлять лишь черные болгары, обитавшие в междуречье Днепра и Дона, а также на Кубани21. Недружествен- ность отношений между ними подтверждает «Житие Василия Нового»22. Новый маршрут являлся, с одной стороны, альтернативой Днепровскому пути, а, с другой стороны, — Волжскому пути.
      Транзитной базой здесь стали верховья реки Сейм и ее притоков, а центром — Курск23. Из этого торгового перекрестка, связывавшего Север и Юг Руси с исламским миром, дирхемы Саманидов расходились по всей русской земле, а его население участвовало в посреднической торговле. Об этом свидетельствует обилие в этом районе кладов монет Саманидов X века24. Именно здесь, в Посемье, на Курской земле к середине X в. начал складываться северный вариант новой денежно-весовой системы, получивший затем распространение на Новгородчине, Псковщине, в междуречье Волги и Оки, по течению рек Оки и Десны, то есть по всей Северной Руси. Новые денежно-весовые единицы были напрямую связаны с дирхемами Саманидов. В свою очередь, на землях Южной (Киевской) Руси, охватывавших территорию Поднепровья, Смоленщины и часть восточной Беларуси, новые денежно-весовые нормы стали соотноситься с византийскими25. В торговых отношениях Северная Русь отдавала свое предпочтение Скандинавии, Северной Европе и исламскому Востоку, тогда как Южная Русь с центром в Киеве — Центральной Европе, Причерноморью и Византии26.
      Новый южный торговый путь «северян» выходил в Азовское море. Из анонимного хазарского источника мы узнаем, кто и когда проложил его сюда. Им был царь Русии Х-л-гу (Хельгу). Не вызывает сомнения, что именно он являлся главным русским царем и правителем Северной Руси. Около 939 г.
      Хельгу захватил город Самкерц (Таматарха) — хазарский таможенный пункт на Таманском полуострове, через который шла торговля Хазарии с Византией. Это должно было привести к конфликту с хазарами. Однако заявление анонимного хазарского автора о действиях Хельгу, то в интересах Византий, то — Хазарии, а также о поражении Хельгу в ходе войны с хазарами и полном подчинении его им27 можно считать преувеличением: не мог обладатель такой обширной территории быть марионеткой в руках Византии и Хазарии.
      В скандинавских источниках сохранились смутные воспоминания о существовании некогда на востоке Европы в районе Дона страны Великая Свитьод (Швеция). Частью этого государства являлась Руссия28, в которой можно видеть киевские земли. Очевидно, Великая Свитьод и была владением Хельгу.
      Русско-византийскую войну 941 г. обычно представляют, следуя данным, представленным в русской летописи, как поход киевского князя Игоря на Византию. Но хазарский источник однозначно указывает на то, что эта морская экспедиция была организована Хельгу и его воинством29. В пользу того, что ни войско Игоря, ни он сам не принимали участия в данном походе, можно привести целый ряд аргументов. Во-первых, в летописном тексте об этой экспедиции нет никаких упоминаний о составе войска, хотя они есть в рассказах летописца о походе Олега и походе, который историки датируют 943 годом. Во-вторых, поход 941 г. был совершен исключительно на ладьях, тогда как в двух других походах участвовали флот и конница. В-третьих, ладьи русов отправлялись в плавание вниз по Днепру в июне месяце и добирались до Константинополя в течение 25—30 дней, а в 941 г. флот русов появился у столицы Византии значительно раньше — 11 июня30, то есть он прибыл с иной, чем Киев, территории, и, скорее всего, из Посемья. Это предположение подтверждает «Житие Василия Великого». В русском Переводе «Жития» указано, что сначала весть о начале похода русов принесли византийцам черные болгары, затем, спустя много дней, корсунцы и, наконец, «Корсунский стратигь оуже темь явившемся и тоу ся имъ приближившемъ»31. По этому сообщению мы можем проследить маршрут воинства Хельгу: он пролегал сначала через земли черных болгар, затем корсунцев и последним, кто видел флот русов, проплывавший мимо Корсуня, был «стратиг». Поэтому неправ византийский историк Лев Диакон, обвинявший Игоря в нарушении «клятвенного договора»32.
      В основных византийских источниках, освещающих данные события, нет имени Игоря. Оно отмечено у более поздних авторов, таких как Лев Диакон и Лиутпранд Кремонский33. Из всего выше сказанного можно сделать вывод: имя Игоря вписал в текст задним числом русский летописец, не знавший о подлинных реалиях тех событий.
      Византийские и другие европейские авторы, описывая события X в., постоянно смешивают русов (росов) и скандинавов34. Это можно объяснить тем, что в дружинах северных «скифов» были представлены на равных и те и другие.
      Поход для Хельгу закончился катастрофой. Сначала его флот понес болшие потери в сражении у Константинополя 11 июня35. При этом русам все же удалось пробиться к побережью Малой Азии, где они «стали разорять страну Вифинскую, и попленили землю по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили»36. Ввиду того, что ладьи русов не были приспособлены к плаванию в открытом море, они не могли пересечь напрямую Черное море и уйти беспрепятственно домой с награбленным добром. Русы попытались пройти мимо Константинополя незаметно ночью, но здесь их уже поджидал византийский флот с «греческим огнем». Уцелели лишь те ладьи русов, которые смогли достичь мелководья, недосягаемого для гречрских судов37.
      По данным Льва Диакона, остатки флота — «едва лишь с десяток лодок» — из огромного флота, насчитывавшего по разным данным от одной до десяти тысяч судов, прибыли к Киммерийскому Боспору38, то есть к Керченскому проливу, что еще раз доказывает, что суда русов пришли со стороны Самкерца.
      Поражение в конфликте с Византией могло подтолкнуть Хельгу к союзу с Южной (Киевской) Русью. Летописец датирует сообщение о том, что Игорю «привели ... жену из Пскова, именем Ольгу»903 годом. Но здесь, скорее всего, он перепутал имена Олега — основателя Русского государства, и Хельгу, поскольку это варианты одного имени. Женитьба Игоря на Ольге могла иметь место около 941 г. (в пользу этого говорит рождение сына Святослава в 942 г.)39. Происхождение Ольги спорно, но наиболее убедительна ее связь с Северной Русью, в первую очередь, с землей Псковщины40. Вместе с Ольгой в Киев прибыла дружина, возглавляемая Свенельдом (косвенным образом это подтверждают дальнейшие события: месть Ольги после убийства Игоря осуществляла дружина Свенельда). Еще один важный персонаж — Асмуд — кормилец (воспитатель) Святослава41. Воспитателем нередко выступал брат матери; подобное было и позднее: Добрыня и его племянник князь Владимир I. Похоже, что брак Игорю был навязан, чтобы подчинить его Северной Руси.
      В 943 г. состоялся новый, уже совместный поход «северян» и «южан» против Византии. Были мобилизованы все силы Руси, способные и имеющие право носить оружие — варяги, русь, поляне, словене, кривичи, тиверцы и даже наняты печенеги. Киевским войском руководил Игорь42. Греки предприняли превентивные меры и смогли с помощью даров убедить киевлян прекратить поход43. Но Хельгу, желавший отомстить за свое поражение и надеявшийся получить большие трофеи, не мог с этим смириться. Однако самостоятельно вести войну с Византией он не решился, а со своим войском двинулся через земли хазар на Каспий грабить мусульман. Этот поход стал последним для Хельгу и многих его воинов44.
      Договор с Византией уже заключали мужи Игоря в Константинополе, а византийские бояре и сановники записывали их и свои речи. Внимательное прочтение договора 944 г. не оставляет сомнений в том, что начало и конец его составили русы, а основное содержание подготовили греки (в нем изложены лишь обязательства русов перед греками). Из этого следует, что побежденные продиктовали свои условия победителям. Что это — словесная манипуляция или более позднее фальсифицирование документа греками, или же речь идет о явном просчете окружения Игоря, не понимавшего сути того, что оно подписывало? Как бы то там ни было, но все это свидетельствует, в первую очередь, о недальновидности самого князя. Вызывает также удивление тот факт, что в тексте договора нет имен Свенельда и Асмуда45, но это можно объяснить тем, что они в это время находились вместе с Хельгу на Каспии.
      Игорь пребывал в полной зависимости от своего ближайшего окружения бояр — малой дружины. Именно они, испытывая зависть даже к отрокам Свенельда — его вооруженной охране и слугам, которые вернулись из похода с богатыми трофеями, — «изоделися суть оружьемь и порты» (здесь явно прослеживается противостояние двух дружин), спровоцировали Игоря на нарушение установленных правил сбора дани. Идя у них на поводу, Игорь предпринял повторный сбор дани и был убит древлянами46. Летописец, сообщая об этом, допускает явную неточность. Полюдье проходило, как сообщает Константин Багрянородный, с ноября по апрель месяц47. При круговом обходе подвластных Киеву славянских племен собиралась дань, которая, скорее всего, уже была подготовлена и свезена в определенные места князьями — наместниками над славянскими землями (в скандинавском варианте — ярлами), существование которых подтверждает договор с греками48. Смерть Игоря имела место уже после полюдья, но еще до отправки торгового каравана вниз по Днепру в июне месяце49. Это могло произойти в апреле-мае, когда еще было время для действий, правда, весьма ограниченное, но Игорь мог добраться с малой дружиной лишь до ближайших к Киеву древлян. Лев Диакон сообщает очень важную деталь смерти князя: он был «привязан к стволам деревьев и разорван надвое»50. Зимой деревья очень хрупкие и только весной, когда они оживают и обретают прежнюю гибкость, это можно осуществить.
      Традиционно считается, что Мал — правитель древлян и организатор убийства Игоря — был славянским князем. Однако для скандинавов и русов большая часть славян являлась рабами и потенциальным экспортным товаром. Хотя из заявления древлян: «наши князи добри суть»51 видно, что Мал и его окружение не отличались большой алчностью по отношению к подвластному населению.
      Месть Ольги убийцам Игоря, которой в летописи посвящено достаточно много места, изобилует деталями, в которых явственно прослеживаются фольклорные мотивы. Создается впечатление, что это цельное произведение, созданное кем-то из киевского княжеского окружения. Но настораживает одно: кто-то вполне сознательно старался представить ее жестокой и вероломной женщиной с садистскими наклонностями. Более того, и сам Игорь в речах древлян представлен алчным человеком, сравнимым с волком. И с ними явно солидарен автор описания мести.
      Если мы уберем из текста варианты мести Ольги, то получается совсем иная картина, которую можно свести к следующему: безвольный престарелый князь порядком всем надоел, против него созрел заговор. Мал, будучи князем — наместником великого князя, устранил его при первой возможности и после этого мог претендовать на руку Ольги (против чего та не возражала), а женившись занять киевский престол. С этой целью после совета с древлянами Малом была перебита малая дружина Игоря — боярская верхушка — его опора. В результате обезглавленная дружина великого князя отошла на задний план, а истинным хозяином в Киеве стал Свенельд со своей дружиной. Это позволяет нам понять сложившийся парадокс: погибла часть дружины Игоря, а мстила за это дружина Свенельда. Но Свенельд и Асмуд, не поддержав бунт Мала, жестоко расправились с ним и его окружением. При этом больше всего досталось рядовым древлянам. Каков же результат мести, приписываемой Ольге? На древлян была наложена «тяжкая» дань, но две трети дани получил Киев в лице дружины Свенельда, треть — Ольга (хотя как великая княгиня и правительница страны она должна была получить всю дань)52. Более того, похоже, что ее отправили в почетную ссылку в Вышгород, находившийся относительно далеко от столицы — в 16-ти верстах. Это был град Ольгин, то есть вместо страны ей дали во владение лишь город. А страной правил, опираясь на военную силу, Свенельд. Примечательно, что и при последующих великих князьях Свенельд продолжал сохранять свое особое привилегированное положение в иерархии руководства страной53.
      Гибель Хельгу и Игоря во многом изменила расстановку сил. Теперь уже киевская элита во главе со Свенельдом начала претендовать на господство на русских землях. В Киеве к этому времени сформировался особый смешанный тип евразийской дружинной культуры, который сочетал в себе скандинавские, византийские, арабские, венгерские и великоморавские элементы, трансформированные в единое стилистическое направление. Эта культура, распространившись во второй половине X — начале XI в. на всю территорию Руси, стала во многом определять лицо русской цивилизации54.
      О том, что присоединение Северной Руси происходило далеко не мирным путем, говорят раскопки археологов. Около середины X в. ряд укрепленных поселений — локальных центров Севера — Надбелье на Оредеже, Курская Гора в верховьях Луги — прекращают свое существование. Другие — Которск, Передольский погост, Городец под Лугой — испытав пожары, вызванные военной катастрофой, перерастают в древнерусские погосты55. Это наблюдается как раз в тех местах, откуда могла происходить Ольга. Летопись увязывает происходившие здесь изменения с пребыванием Ольги в 947 году56. Но, вероятнее, во главе воинства находился Свенельд. Все завершилось к 954 г. взятием Ладоги57.
      Торговля в Северной Руси была поставлена под контроль Киева. Но со скандинавским засильем покончено не было. Скандинавы закрепились в отдельных районах, в частности, в Полоцке, где был известен Рогволод58. Еще в 960-е гг. в войске Святослава говорили на двух языках59. Скандинавские рецидивы имели место и позднее — при Владимире I и Ярославе Мудром, когда те приглашали иностранных наемников60.
      В данной работе дано общее, во многом схематичное представление о событиях, происходивших в 940-х гг. на Руси. Дальнейшие исследования данной проблемы позволят более полно и детально представить этот важный период в становлении русской государственности.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб. 1997, с. 91; ГАРКАВИ А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб. 1870, с. 130-134.
      2. КОВАЛЕВСКИЙ А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о своем путешествии на Волгу в 921—922 г. Харьков. 1956, с. 146.
      3. ГАРКАВИ А.Я. Ук. соч., с. 272-278.
      4. ДУБОВ И.В. Великий Волжский путь. Л. 1989, с. 152; Славяне и скандинавы. М. 1986, с. 206.
      5. КОВАЛЕВСКИЙ А.П. Ук. соч., с. 141-142.
      6. ПУЗАНОВ В.В. «Киевское письмо» как источник эпохи становления древнерусской государственности. Российская государственность: история и современность. СПб. 2003, с. 6-14.
      7. МИШИН Д.Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье. М. 2002, с. 28-289.
      8. Древнейшие государства Восточной Европы. М. 2000, с. 316—317.
      9. КИРПИЧНИКОВ А. Н. Раннесредневековая Ладога (итоги археологических исследований). В кн.: Средневековая Ладога. Л. 1985, с. 25.
      10. СЕДОВА М.В. Ювелирные изделия древнего Новгорода (X—XV вв.). М. 1981, с. 181.
      11. Славяне и скандинавы, с. 212; ДУБОВ И.В. Ук. соч., с. 118, 121; Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М. 1987, с. 77.
      12. БОГУСЛАВСКИЙ О.И. Южное Приладожье в системе трансевразийских связей IX—XII вв. В кн.: Древности Северо-Запада России. СПб. 1993, с. 132—157.
      13. ЯНИН В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М. 2008, с. 28.
      14. КРОПОТКИН В.В. Булгарские монеты X века на территории Древней Руси и Прибалтики. В кн.: Волжская Булгария и Русь. Казань. 1986, с. 38, 41.
      15. ДЖАКСОН Т.Н. Север Восточной Европы в этногеографических традициях древнескандинавской письменности (к постановке проблемы). В кн.: Славяне: Этногенез и этническая история. Л. 1989, с. 133.
      16. ФЕТИСОВ А.А. Численность «дружинных» гарнизонов на торговых путях Восточной Европы. XVI конференция по изучению Скандинавских стран и Финляндии. М.-Архангельск. 2008, ч. 1, с. 225—227; Славяне и скандинавы. М. 1986, с. 234.
      17. Там же.
      18. ПУШКИНА Т.А. Монетные находки Гнездова. Тезисы докладов IX Всесоюзной конференции по истории, экономике, литературе и языку Скандинавских стран и Финляндии. Тарту. 1982, ч. 1, с. 192—193.
      19. ТАЛИЦКИЙ М.В. К этногенезу коми. Краткие сообщения о докладах и палевых исследованиях Института истории материальной культуры АН СССР. М.-Л. 1941, с. 47.
      20. ЕНУКОВ В.В. История Посемья — Курской волости на рубеже эпох (IX—XI века): автореф. дис. докт. ист. наук. Курск. 2007.
      21. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Об управлении Империей. М. 1989, прим. 1 кгл. 12.
      22. ВИЛИНСКИЙ С.Г. Житие св. Василия Нового в русской литературе. Одесса. 1911,ч. II, с. 458.
      23. ЕНУКОВ В.В. О топографии Курска в древнерусское время. В кн.: Историческая археология: Традиции и перспективы. М. 1998, с. 82—91.
      24. ЕГО ЖЕ. Феномен средневекового социума «Посемье» в свете последних исследований. Ученые записки КГУ. Серия гуманитарных наук. 2004, №1, с. 229—241.
      25. ЯНИН В.Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. М. 1956, с. 141-152, 160.
      26. ДУБОВ И.В. Ук. соч., с. 167.
      27. КОКОВЦОВ П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л. 1932, с. 117—120.
      28. ДЖАКСОН Т.Н. Суздаль в древнескандинавской письменности. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1984 год. М. 1985, с. 223.
      29. КОКОВЦОВ П.К. Ук. соч., с. 117-120.
      30. ПВЛ, с. 83, 97; Древняя Русь в свете зарубежных источников. М. 1999, с. 116.
      31. ВИЛИНСКИЙ С.Г. Ук. соч., с. 458.
      32. ЛЕВ ДИАКОН. История. М. 1988, с. 57.
      33. Там же; ЛИУТПРАНД КРЕМОНСКИЙ. Антаподосис. Книга об Отгоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М. 2006, с. 96—97.
      34. Там же.
      35. Древняя Русь в свете зарубежных источников, с. 116.
      36. ПВЛ, с. 95.
      37. ЛИУТПРАНД КРЕМОНСКИЙ. Ук. соч., с. 96-97.
      38. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 57.
      39. ПВЛ, с. 83, 95.
      40. НИКОЛЬСКИЙ Н.К. Материалы для истории древнерусской духовной письменности. Сборник отделения русского языка и словесности. Т. 82. СПб. 1907, с. 88— 94; ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, с. 112.
      41. ПВЛ, с. 105.
      42. Там же, с. 97, 105.
      43. Там же, с. 97.
      44. КОКОВЦОВ П.К. Ук. соч., с. 117-120.
      45. ПВЛ, с. 97-103.
      46. Там же, с. 104—105,498.
      47. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Ук. соч., с. 45-51.
      48. ПВЛ, с. 97.
      49. КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ. Ук. соч., с. 45-51.
      50. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 57.
      51. ПВЛ, с. 105.
      52. Там же, с. 105—107.
      53. ЛУШИН В.Г. Свенельд: князь или воевода? Историко-археологические записки. [Кн.] I. Зимовники. 2009, с. 45—57.
      54. Славяне и скандинавы, с. 237, 240, 262.
      55. КУЗЬМИН С. Л. Которской погост — локальный центр конца I — начала II тыс. н. э. в верховьях Плюссы. Материалы по археологии Новгородской земли. 1990. М. 1991, с. 153-168.
      56. ПВЛ, с. 109.
      57. РЯБИНИН Е.А., ЧЕРНЫХ Н.Б. Стратиграфия, застройка и хронология нижнего слоя Староладожского Земляного городища в свете новых исследований. — Советская археология. 1988, № 1, с. 96—97.
      58. ПВЛ, с. 125.
      59. ЛЕВ ДИАКОН. Ук. соч., с. 58.
      60. ПВЛ, с. 125, 173.
    • Соболева Н. А. К истории украинского "тризуба"
      By Saygo
      Соболева Н. А. К истории украинского "тризуба" // Вопросы истории. - 2015. - № 11. - С. 3-18.
      Данная статья посвящена вопросу об исторических корнях современного герба Украины — так называемого трезубца («тризуба»).
      Поводом к ее написанию послужили два историографических феномена последнего времени: статья научного сотрудника Гуманитарного центра истории и культуры Центральной и Восточной Европы в Лейпциге Вильфрида Йильге «Эксклюзия или инклюзия? Политика в области историографии и государственная символика в Украине» и только что вышедшая энциклопедия «Древняя Русь в средневековом мире». Статья доктора Йильге помещена в отдельном выпуске журнала «Восточная Европа», посвященном 70-летию немецкого историка и автора солидного библиографического труда «Государственная идея и государственная символика в Восточной Европе в XX в.» Ганса Лемберга1. Ряд авторов из разных стран проявили интерес к исследованию знаков власти европейских государств, которые обрели «широкую демократию» (Massen-demokratie) в 1989—1991 годах. По их мнению, вновь созданные самостоятельные государства могут легитимизироваться через традицию, которая находит отражение в державной символике. К подобным странам, по мнению Йильге, относится и Украина.
      В энциклопедическом издании «Древняя Русь в средневековом мире»2, в составлении которого принимали участие многие ученые России, Украины и Беларуси, имеется несколько статей, в которых фигурирует трезубец.
      В статьях энциклопедического издания и в статье Йильге трезубец предстает перед читателем как знак идентичности — в одном случае — древнерусской, в другом — украинской, то есть на первый план выступает его социальная значимость. Ключевым элементом идентичности является картина национального прошлого, которая в силу процессов глобализации и интеграции в современном мире находится в постоянном изменении и может становиться объектом манипулирования и направленного конструирования.
      Раскрывая историю принятия в Украине в 1991—1992 гг. новых государственных символов, Йильге ссылается на труды, которые, к сожалению, в основном недоступны, однако ряд работ украинских исследователей, обращавшихся к истории трезубца, мне удалось прочитать. Автор чрезвычайно высоко оценивает роль Андрея Гречило — создателя и председателя основанного в 1990 г. украинского геральдического общества во Львове, который разработал концепцию Малого Государственного герба Украины, принятую специальной Комиссией украинского парламента 19 февраля 1992 года. Композиция Гречило состоит из золотого трезубца, помещенного на голубом поле (щита). При создании данной эмблемы Гречило ориентировался на утвержденный в 1918 г. Центральной Радой герб Украинской Народной Республики (УНР), позиционировавшей себя как «особое национально-культурное и политическое сообщество»3, для которого общегосударственная символика являлась необходимым компонентом идентичности. Скрупулезное исследование Гречило, посвященное становлению украинских государственных символов в 1917—1920 гг.4, раскрывает противоречивую картину выбора и интерпретации цветовой и графической символики герба и флага в период существования УНР.
      В литературе отмечается большая роль в создании в указанное время герба Украины патриарха украинской исторической науки М. Грушевского, который обратил внимание на трезубец, изображенный на монетах Владимира Святого, отметив, что значение этой геральдической фигуры не разгадано, но она повторяется и на других предметах того времени, в частности, на кирпичах Десятинной церкви5. Как доказательство древности трезубца, вошедшего в герб современной Украины, многие ссылаются также на данные, содержащиеся в работах К. Болсуновского, опубликованных в конце XIX — начале XX века. Болсуновский увидел в трезубце знак, перешедший позднее в «герб Рюриковичей». Таким образом, трезубец можно считать прототипом последнего. Этот знак — монограмма греческого слова «басилевс», обозначающего титул правителя. Данным титулом обладали все восточные монархи. Знак трезубец, полученный, по мнению Болсуновского, из Византии, состоял из букв греческого алфавита, составлявших написание титула монарха. Титул перешел к наследникам князя Владимира (Святополу, Ярославу), чеканившим монеты, а после добавления к фигуре «тризуба» креста и полумесяца он и стал гербом «Рюриковичей»6.
      С начала 90-х гг. прошлого века, когда Украина была поставлена перед выбором государственных символов, согласно ее новому статусу самостоятельного государства, значительно увеличилось количество работ, посвященных «тризубу», его историческому прошлому. Украинские историки обратились к работам предшественников, прежде всего Грушевского, который уже в начале 1917 г. опубликовал в прессе несколько статей по поводу герба Украины, позитивно оценив «знак неясного значїння, шось вродї тризубца», помещенный на монетах периода Киевской Руси. Однако позднее он написал, что новая Украина должна иметь свой отличительный знак, и предложил в качестве такового золотой плуг на синем поле как символ «мирного труда в новой Украине» с тем, чтобы этот знак занял место на щите с историческими гербами страны7. В качестве щитодержателей Грушевский предложил женщину с серпом и мужчину с молотом — «символы трудового народа».

      Проект герба Грушевского

      Знаки Рюриковичей
      Споры относительно главной эмблемы украинского герба не завершились и после его утверждения Советом министров 25 февраля (12 по ст. ст.) 1918 года. В постановлении было записано: «Внести в Раду закон об установлении для Украинского государства принятого морским флотом герба Владимира Великого без креста». В некоторых проектах крест венчал трезубец. В тот же день Малая рада постановила: «Гербом Української Народної Республїки принимается знак Київської Держави часїв (времени. — Н. С.) Владимира Святого»8.
      Буквально через год его сменил герб Советской Украины с серпом и молотом, однако, по мнению многих историков, особенно украинских, только трезубец символизировал государственность их земель. Не случайно «Тризубом» назывался политический журнал украинской эмиграции, издававшийся в 20-е гг. XX в. в Париже, на страницах которого была изложена одна из последних версий исторической значимости загадочной фигуры, обозначенной еще в начале XIX в. Н. М. Карамзиным как «знак, подобный трезубцу»9.
      В 20-е — 30-е гг. XX в. в научной литературе окончательно утвердился взгляд на трезубец как на «родовое знамя Владимира». Выдающийся российский ученый академик Н. П. Лихачёв, делая обзор отечественной и зарубежной литературы о «загадочной фигуре» первых русских монет, написал в конце 1920-х гг.: «Мы видим, что теория родового знака совершенно упрочилась, разнообразны только толкования его происхождения»10. С ним соглашался барон М. А. Таубе, бывший профессор Санкт-Петербургского университета, к этому времени находившийся в эмиграции и занимавший должность сотрудника Института международного права в Гааге, который полагал, что к концу 1930-х гг. окончательно прояснилось значение (in genere) «загадочного знака» как родового знака Рюриковичей, однако его изображение (in specie) все еще оставалось для исследователей неясным. Таубе насчитал не менее 40 ученых, которые давали различные толкования трезубца. Сам Таубе считал, что знак in specie не представляет собой никакого предмета реального мира, однако склонялся к мысли о его скандинавских корнях11. С ним не был согласен киевский историк О. Пастернак, который, ознакомившись с ранними публикациями Таубе, в 1934 г. издал брошюру «Пояснения тризуба»12, где на основании собственного анализа контактов Украины с греками, римлянами, кельтами «раскрыл загадку» происхождения и значения «тризуба на Украине как государственного герба, национального знака и религиозного символа». В результате Пастернаком был сделан вывод, что, по свидетельству источников, киевский трезубец происходит с юга, а не с севера, как считал Таубе. На юге он появился еще до н.э., а в X в. пришел в Киев, куда князь принес с собой свой родовой герб. С юга этот герб «дорогой цивилизации» попал в Киев, а затем дальше на север — до Швеции13.
      Выдающийся нумизмат А. В. Орешников, хотя и не акцентировал внимание на «предметности» знака Рюриковичей, неоднократно высказывался в пользу его местного, то есть автохтонного происхождения14. Некоторые исследователи исторических корней Древней Руси, а также просто любители этой тематики с пиететом относятся к мнению, высказанному советским историком О. М. Раповым, увидевшим в «загадочном знаке», помещенном на первых русских монетах (златниках и сребрениках), пикирующего сокола. Автор считал, что тот факт, что князья из дома Рюриковичей называются былинными «соколами», говорит за то, что «сокол был эмблемой, гербом рода, возглавлявшего феодальную верхушку Киевской Руси»15. Однако кажется странным, что сокол, в отличие от других деталей композиции монетного изображения, вполне реальных (фигура усатого князя, нимб над его головой, крест в правой руке, трон, например, на сребрениках Владимира Святославича и т.д.), изображен в стиле «поп-арт», хотя в Древней Руси известны вполне реальные изображения сокола и формы для его отливки. Например, такая форма середины X в. найдена при раскопках городища Старой Ладоги в 2008 году16.
      Основоположниками изучения «знака Рюриковичей» явились археологи, нумизматы, специалисты по сфрагистике. Предметом их исследования были, прежде всего, вещественные памятники, а основным методом их изучения — сравнительный анализ. Через четыре года после публикации книги Орешникова «Денежные знаки домонгольской Руси» появилась большая статья будущего академика Б. А. Рыбакова, посвященная княжеским знакам собственности17. Рыбаков предложил новую классификацию (по сравнению с нумизматами) княжеских знаков, обозначив их территориальные и хронологические рамки. В результате была восстановлена картина их широкого применения в политической и хозяйственной деятельности князей с X до первой половины XIII века.
      Исследование знаков Рюриковичей было продолжено рядом российских археологов, прежде всего В. Л. Яниным18. Практически все они (А. В. Куза, А. А. Молчанов, Т. Н. Макарова и др.) или вносили поправки в первоначальную классификацию знаков, прослеживая изменение их структуры, или досконально анализировали сферу их применения в Древней Руси.
      Большинство современных украинских ученых соглашаются с российскими коллегами в оценках трезубца как лично-родового знака, знака собственности князя и его рода, династии19 (вариант: первоначально возникли как родовые знаки, а затем превратились в знаки власти). Однако явно прослеживается и тенденция представить трезубец изначально «державным» символом. Например, в работе В. Сичинского о символах Украины подчеркивается, что старейшим гербом на территории Украины, который исполнял роль государственного («знака национальной державы») с древнейших времен (с X в.), являлся «тризуб». Автор упрекает советских исследователей, которые старались сузить значение трезубца, представить его как «личный» знак князей или княжеских родов.
      Автор, как и многие его предшественники, относит происхождение трезубца к античности, считая его элементом образа древнегреческого бога Посейдона, изображенного на понтийских монетах, известных в греческих колониях Северного Причерноморья20.
      Целый ряд ученых допускает возможность заимствования начертаний, аналогичных трезубцу, у знаков Северного Причерноморья. Рыбаков, например, отмечает близость как по форме, так и по существу знаков Приднепровья и боспорских царских знаков, охарактеризовав этот феномен как «два параллельные по смыслу явления, разделенные семью столетиями». «Генетической связи, за отсутствием промежуточных элементов, наметить нельзя, — пишет далее ученый, — а семантическая налицо. И там и здесь эти знаки являются принадлежностью правящего рода, династии, и там и здесь они видоизменяются, сохраняя общую схему...»21
      Ведущая роль символов «украинского Причерноморья» в формировании генезиса «тризуба» прочно отложилась в умах украинских исследователей, особенно после публикации работ украинского автора В. С. Драчука «Системы знаков Северного Причерноморья» (Киев. 1975) и «Рассказывает геральдика» (М. 1977). Последняя вносит особую лепту в «формирование истоков» «тризуба».
      Ориентация на отправную точку «произрастания» трезубца с черноморского побережья и утверждения его в качестве герба Киева «переориентировала» сознание украинцев на переосмысление этого знака как символа специфической украинской средневековой государственности. Появившиеся на страницах книг высказывания о трезубце как этно-национальном украинском символе базировались на заключениях «толкователей» происхождения знака из античных цивилизаций Северного Причерноморья. Один из них пишет (перевод): «Генетически украинский трезубец ведет свое начало из Греции — из страны, где в старые времена более всего было развито искусство, наука, всякое ремесло. И Украина быстрее, нежели другие страны не только Центральной, но даже Западной Европы имела возможность черпать свои знания из первоисточника наибольшего в европейской науке и искусстве: Еще тогда, когда ни в Польше, ни тем более в Московии не умели создавать простейшие вещи, не знали каменного строительства, на Украине процветало монументальное строительство, монетное дело и наивысшая степень государственной символики и эмблематики»22. И таким символом, по мнению украинских авторов, являлся «тризуб» — «символ воли и независимости украинского народа, нации и государства».
      Отрадно, что, несмотря на пиетет к трезубцу как основе современного герба Украины, ряд украинских авторов с научных позиций подходит к его интерпретации. Например, в учебном пособии для студентов высших учебных заведений авторы отмечают, что трезубец не был гербом в современном понимании этого слова. Если говорить о Киевской Руси, то он входил в определенную систему знаков, которую вряд ли можно считать системой гербов. Первые гербы пришли на Украину из Западной Европы в XIV в., причем вначале на западно-украинские земли, — считают авторы23.
      Знаменитый современный исследователь гербов Мишель Пастуро пишет: «Гербы — это цветные эмблемы, принадлежащие индивидууму, династии или некоему коллективу и созданные по определенным правилам, правилам геральдики. Именно эти правила (впрочем, не столь многочисленные и не столь сложные, как обычно считают), основу которых составляет правильное использование цвета, отличают европейскую геральдическую систему от всех остальных эмблематических систем, предшествующих и последующих, военных и гражданских»24.
      По мнению А. А. Молчанова, исходным пунктом для эволюции тамги Рюриковичей послужил простой двузубец, который мог быть общим предком как двузубцев, так и трезубцев Рюриковичей. Двузубец, как пишет автор, — это знак князя Святослава Игоревича (945—972), от которого и развилась «система отпятнышей», изменивших первоначальный знак «дома Рюриковичей». Следует отметить, что в энциклопедическом издании помещена таблица, в которой на самой высокой точке развития знака Рюриковичей находится двузубец Рюрика, от которого вниз идут двузубцы Игоря, Ольги и т.д. — к трезубцу Святого Владимира25. Если данные знаки не пришли с севера, то они производят впечатление «саморожденных» (с боспорскими царскими знаками, как отмечал Рыбаков, разрыв составляет семь столетий).
      Нам кажется более правдоподобной иная версия расшифровки происхождения «загадочного знака», каким исторически предстает трезубец, знаменитый ныне как никогда. Еще в конце XIX в. Н. П. Кондаков, издавший вместе с И. И. Толстым «Русские древности в памятниках искусства»26, а затем известный нумизмат А. А. Ильин предполагали, что на «образе» первых русских монет «заметно влияние Востока»27. Выдающийся специалист в области вспомогательных исторических дисциплин Лихачёв ограничился риторическим замечанием: «Вопрос этот — не происходит ли так называемое “знамя Рюриковичей” (а вместе с ним и однотипные знаки на печатях) с Востока; он уместен потому, что по начертаниям своим знак Рюриковичей однотипен с некоторыми, например, тамгами Золотой Орды, а в основе своей, представляющей как бы вилы о двух зубьях, совершенно схож с поздней золотоордынской тамгой XV в.»28.
      Ученый предупреждал: «Обзор и исследование знаков собственности и так называемых символов, особенно же в данном случае тамг тюркских племен, представляет большую важность, но самое прикосновение к родовым знакам способно увлечь к скифам и индоскифским царям и еще дальше, а рядом с этим в вопросе о происхождении, о заимствованиях и влияниях необходима крайняя осторожность, иначе в клеймах финской деревни, нам современной, можно найти знаки, видимые на наших древних пломбах и печатях»29.
      Сам Лихачёв, как бы очерчивая время и территорию бытования заинтересовавших его знаков-тамг, отмечавших «родопроисхождение, собственность, производство», которые в Древней Руси были в употреблении, попадая и на памятники «общественного значения», «обращает свой взор» к высказанной тогда проблеме русского каганата и осторожно замечает: «Соседство “Руссов” с народностями тюркского происхождения (хазар, авар. — Н. С.), с кочевниками, среди которых в таком распространении родовые тамги, несомненно — и помимо вопроса о каганате»30.
      Очень существенным для исследователей всевозможных знаков, в том числе и тамгообразных, представляется замечание Лихачёва о том, что «знаки родовые, а в особенности знаки собственности, совсем не то, что “символы”, которые благодаря священному, культовому, почему-либо им приданному значению, мигрируют, сохраняя свою форму»31.
      Многие исследователи, в основном археологи последних лет, изучая тамги (тюркский термин), прослеживают распространение двузубца и трезубца на обширной территории — в Монголии, Средней Азии, Поволжье. Исследователь знаков собственности Монголии выделяет особую тамгу, которая обозначает трон, алтарь. В письменных текстах (с включением названия данной тамги) отмечается, что речь вдет «о ханах на троне, правителях, которые занимают престол». Графически словесному выражению, включающему обозначение данной тамги, соответствует трезубец в разных вариантах32.
      Огромная работа по выявлению тамгообразных знаков на золотоордынской керамике была предпринята М. Д. Полубояриновой33. Автор отмечает факт использования аналогичных по форме знаков на золотоордынских монетах XIII—XV вв., подчеркивая, что у татаро-монголов, как и у некоторых других народов Евразии, двузубец и трезубец являлись тамгами царствующего рода: «... принадлежность двузубца и трезубца правящему роду подтверждается для Золотой Орды данными этнографии по тюркским народам, входившим некогда в состав этого государства».
      Как аналог (по значимости) трезубцам джучидских монет, принадлежавших правителям этого рода, Полубояринова упоминает ногайский трезубец, который назывался ханской тамгой. Киргизы северо-западной Монголии султанской или дворянской тамгой называли трезубец, аналогичный тем, которые известны по монетам болгарских царей Шишманов34.
      Комплекс тамгообразных знаков, среди которых выделяются группы двузубцев и трезубцев, введен в научный оборот в результате раскопок Хумаринского городища в Карачаево-Черкесии. Знаки нанесены на крепостные стены и относятся, по мнению исследователей, к болгаро-хазарскому периоду существования городища (VIII—IX вв.). Однако наиболее близкие аналогии двузубцам и трезубцам прослеживаются в Хазарии, Волжской и Дунайской Болгарии. Х. Х. Биджиев, автор работы о Хумаринском городище, предполагает, что смысл знака-тамги менялся в зависимости от назначения предмета, на который он наносился. На стену Хумаринского городища после завершения строительства могли нанести тамги господствующих родов. Автор выделяет и религиозно-магическую функцию знаков, которую выполняли те из них, что были обнаружены в могильниках или погребальных камерах, а также на камнях святилища35.
      Чрезвычайно важным для нашей проблематики являются исследования тамгообразных знаков в Хазарском каганате, ближайшем соседе приднепровских славян. На подобные знаки обратил внимание еще М. И. Артамонов, раскапывая в 30-е гг. XX в. поселения на Нижнем Дону. Он сравнил знаки, обнаруженные на саркельских кирпичах, со знаками, начертанными на камнях и кирпичах крепости Плиски — средневековой столицы дунайских болгар36, которые изучал еще К. В. Шкорпил37.
      Феноменальную работу провела В. Е. Флерова. Исследуя граффити на хазарских артефактах, она систематизировала тамгообразные знаки, выделив, прежде всего, знаки в виде двузубца и трезубца, «являющиеся характерным признаком знаковой системы Хазарии»38. Картина символического мышления выражена, по мнению автора, в образах и знаках, причем абсолютно вероятным для Флеровой представляется переход образа в знак, по природе конвенциональный (условный), но не теряющий от этого символического значения.
      Подчеркивая, что двузубцы и трезубцы имеют самое широкое распространение на различных предметах салтово-маяцкой культуры (Хазария), Флерова не исключает, что они могли служить «в качестве тамги, особенно племенной или “должностной”, связанной с определенным статусом владельца, часто сопряженной и с его родовой принадлежностью...»39 Однако, не оставляя в стороне семантическую природу этих знаков, автор задается вопросом: не олицетворяют ли они верховное божество, с которым могли соотноситься?
      Флерова часто обращается к аналогам, которыми ей служат работы болгарских ученых о знаках Первого Болгарского царства (681— 1018). В многочисленных трудах болгарских ученых (В. Бешевлиева, П. Петровой, Л. Дончевой-Петковой, Д. Овчарова и др.) представлены тамгообразные знаки, значительная часть которых идентична хазарским тамгам40. Как доказали ученые, в результате сложного и длительного пути переселения болгар из Приазовья-Подонья на Нижний Дунай «тюрко-болгары» превратились в славяно-болгар, однако, не утратили многие особенности кочевнической культуры, к которым относится использование тамги в граффити в Первом Болгарском царстве, а также намного позднее — во Втором Болгарском царстве (1187-1396).
      Петрова приводит примеры совмещения языческой тамги (модифицированного трезубца и двузубца) с чрезвычайно распространенным христианским символом — крестом (причем крест с окончаниями в виде двузубца и трезубца), делая вывод, что тамгообразные знаки использовались и после принятия христианства, во всяком случае, на стенах христианских церквей они известны еще в XIV веке. Она истолковывает данный факт как графическое обозначение божественной власти, какой бы она ни была — небесной или ханской (царской)41.
      Как показали наблюдения Петровой (и других болгарских ученых), на мировоззрение болгар-язычников оказали влияние не только раннетюркские культы, но и иные, в частности индоевропейские. Причем подчеркивается, что иранская культура могла воздействовать на праболгарские верования не только в результате соседских контактов болгар с иранокультурными аланами в причерноморских степях, но и значительно ранее — еще в Азии, где праболгары ощущали влияние таких центров, иранской культуры, как Хорезм, Согдиана, Бактрия. Отсюда — наблюдающееся в Дунайской Болгарии сочетание тюркских культов и изобразительных традиций с иранской мифологией и иконографией уже на первых этапах существования государства.
      Применяя методику сравнения и выявляя однотипность и различие тамгообразных знаков Болгарии и Хазарии, Флерова отмечает, что в Первом Болгарском царстве среди изображений, начертанных на крепостных стенах, на черепице и т.д., присутствуют в реалистическом или схематическом исполнении антропоморфные изображения с характерно поднятыми вверх руками. Автор трактует их как образ архаического божества — Великой богини, что в схематической интерпретации выглядит как двузубец. Эмблемой Великой богини в контексте индоевропейских традиций мог являться и знак трезубца. В значительной степени на данный вывод повлияла «коллекция» Хумаринского городища на Кубани (форпоста Хазарского каганата), состоящая почти сплошь из двузубцев и трезубцев, смысловая однородность которых, по мнению Флеровой, несомненна42.
      Отечественные исследователи сасанидского искусства выделяют три группы знаков, среди которых могут быть и родовые тамги, и знаки, соответствующие определенным титулам и рангам, и знаки («нешаны») храмов. К храмовым знакам относится, в частности, трилистник (трезубец). Подобный трезубец можно видеть на печати одного из магов43.
      Можно ли говорить о каких-либо аналогиях подобного «загадочного трезубца» и знака первых русских монет? Хотя первые русские монеты относятся к произведениям средневекового искусства, которое «вплоть до XIII в. обогащалось заимствованиями, комбинируя элементы различного происхождения»44, о конкретном заимствовании можно говорить лишь применительно к композиции златников (золотых монет) и сребреников (серебряных монет) первого типа Владимира Святославича45. Образцом для них послужили золотые монеты византийских императоров Василия II и Константина VIII (976—1025) (современников русского князя), которые наиболее часто встречаются в русских кладах X и первой половины XI в. (На лицевой стороне византийского солида X в. помещен Иисус Христос, на оборотной — поясное изображение императоров, один из которых держит крест).
      В целом заимствование носит относительный характер, ибо фигура лицевой стороны монеты Владимира Святого имеет черты портретного сходства с русским правителем, тогда как образ императора на византийских монетах не индивидуализирован. В то же время сакральность царского изображения на монетах подчеркивается диадемой или короной. Корона украшает и голову правителя на первых русских монетах, свидетельствуя об идентичности власти русского и византийского правителей, хотя в действительности (Владимир не был коронован) подобная форма изображения является не более чем претензией на идентичность.
      Византийские монеты служили образцом для правителей, однако не так просто было вытеснить из сознания не только простых людей, но и самого Владимира прежние верования. А. П. Новосельцев отмечал: «Происходило это трудно и при большом сопротивлении народных масс и, очевидно, части верхов». Видя во Владимире не «скороспелого реформатора», а «осторожного политика», автор считает, что «Владимир, став христианином, сохранил многие привычки и черты князя языческой поры. Он любил дружину, устраивал для нее знаменитые пиры... Проводя нововведения в главном, в более частных вопросах оставался верен старине»46.
      Вероятно, в этом контексте следует рассматривать и возврат при чеканке первых русских монет (начиная со второго типа сребреников) от образа Иисуса Христа к языческому знаку — трезубцу. Как отмечалось выше, по семантике, по-видимому, он адекватен двузубцу — знаковому выразителю хазарских (иранских) верований, Сакральность трезубца соответствовала и сакральности правителя Руси. Думается, что «загадочный знак» первых монет Древнерусского государства может быть объясним как сакральный, магический символ, реликт прежних верований47.
      История Хазарии в настоящее время привлекает к себе все больше и больше внимания48, хотя не все аспекты существования этого «первого раннефеодального государства в Восточной Европе», «почти равного по силе и могуществу Византийской империи и Арабскому халифату»49, изучены в достаточной степени. Именно Хазария, как пишет известный археолог М. И. Артамонов, «была первым государством, с которым пришлось столкнуться Руси при ее выходе на историческую арену»50.
      Известный исследователь хазарской истории Новосельцев, называя начальной датой основания Хазарского государства первую четверть VII в., подчеркивал, что за этой датой последовал длительный период становления Хазарского государства — каганата, ставшего главной политической силой Восточной Европы51. Хазары пришли в Восточную Европу вместе с тюркскими племенами, застав здесь преимущественно иранское (сарматское) население, а далее на всем протяжении существования Хазарского государства (три столетия) в этой части Европы шло смешение различных этносов — тюркских, угорских, иранских. В этом смешении были и контакты со славянами, о которых свидетельствуют археологические данные.
      В археологических работах последних десятилетий особо подчеркивается факт смешения культур при становлении культуры ранней Киевской Руси. Особое внимание акцентируется на «тесных связях славянской и салтовской культур»52 в VIII в. в среднем Поднепровье. Сложно ответить на вопрос о том, в каких территориальных рамках существовало Хазарское государство, ибо «хазары в своем государстве не имели компактной территории, составляли как бы островки в пестром этническом мире юго-востока Европы»53.
      Археологи делают вывод, что данные, полученные в результате исследований в Днепровско-Донском регионе, то есть на территории так называемого Русского каганата, свидетельствуют: «Все археолого-этнические типы или локальные группы в той или иной степени приняли участие в становлении культуры ранней Киевской Руси, а в конечном счете, древнерусской культуры»54.
      Однако нас интересует, прежде всего, Киев, где начали чеканить первые русские монеты с трезубцем. Факт проживания хазар в Киеве широко известен. Еще «Повесть временных лет» сообщает о торговой колонии хазар в Киеве и об урочище «Козары». Об этом напоминает в своей статье известный украинский археолог академик П. П. Толочко55. Археологические данные свидетельствуют об этом проживании: могильник салтовского типа, обнаруженный еще М. К. Картером при раскопках древнего Киева56; многочисленные предметы (керамика, кирпичи, изделия прикладного искусства, на которых изображены двузубцы и трезубцы). Трезубцы изображены на кирпичах древнейших зданий Киева — Десятинной церкви и дворца Владимира близ нее57 (как на аналогичных зданиях Дунайской Болгарии). На металлической печати, приписываемой Святославу Игоревичу, и на костяной печати из Белой Вежи изображены идентичные двузубцы58.
      Мысль о хазарском основании Киева, а точнее — о хазарско-иудейском — дискутируется в современной, прежде всего зарубежной, литературе59. Причем в некоторых исследованиях зарубежные авторы сводят до минимума участие славян в создании Киева, игнорируя его значение как «племенного или религиозного центра».
      В основе подобной позиции лежит ориентация на антикиевоцентристскую точку зрения в отношении проблемы «откуда есть пошла Русская земля». По мнению авторов, «русы» или «русь» — это шведы, а первые ростки русской государственности зародились в северном регионе, где возник Русский каганат, а каган «сидел» в Старой Ладоге или Новгороде, и даже шведский король мог называться каганом60.
      Один из авторов книги «Начало Руси» утверждает, что Русский каганат — это «некая политическая структура», уже существовавшая у славян примерно в 838 г. с резиденцией кагана в центральной Швеции, в Старой Ладоге или на Рюриковом городище. Эта структура, якобы, располагалась близ того места, где Волхов вытекает из озера Ильмень, и в районе Верхней Волги61, и ни Киев, ни район среднего течения Днепра не заслуживают серьезного внимания. Крупнейший исследователь истории Киева академик Тол очко приводит ряд доказательств, в том числе лингвистических, показывающих, что попытки «представить Ладогу столицей Русского каганата совершенно некорректны». «К какому бы выводу не пришли исследователи о первоначальном административном центре ильменских словен, он никогда не сможет обрести доказательной силы относительно существования здесь Русского каганата»62.
      Академик В. В. Седов настаивал на существовании в первой половине IX в. политического объединения на территории волынцевской культуры, полагая, что «в землях Восточной Европы другого мощного политического образования славян тогда не было», а если «в каганате русов все же был административный центр, то это мог быть только Киев»63.
      По всей вероятности, в Киеве находился и глава славянского государственного объединения — каган. Этот титул, который носил не только хазарский правитель, но и аварский, был хорошо знаком в Западной Европе и Византии с VI века. В середине IX в. Русь представляла собой значительную силу, пользующуюся международным признанием, и принятие самого известного в регионе титула ее правителем вводило каганат русов в международное политическое поле. Этим титулом русский правитель обозначался в западноевропейских и восточных источниках IX—X веков64. Считается, что принятие титула «каган» произошло в 20—30 гг. IX в., когда носитель этого титула в Хазарии еще не был лишь символическим главой государства. «В противном случае русскому князю не было бы смысла именоваться каганом»; «в это время хакан хазар был реальным властителем, которого и считали царем»65.
      Вызывает интерес замечание одного из авторов книги «Начало Руси» о символах власти в Среднем Поднепровье: «показательны символы власти — tamgas, которыми стали пользоваться князья русов. Некоторое время до 940-х гг. в ходу были печати. Нам неизвестны образцы этих ранних печатей, но на печатях, которые обычно приписывают Святославу Игоревичу, и на монетах, несомненно, отчеканенных его сыном Владимиром, присутствуют эмблемы — что-то напоминающее вилы или трезубцы, которые похожи на те, что найдены в поселениях хазар, имевших какое-то отношение к кагану. Эти эмблемы вполне могли быть заимствованы у хазар князьями русов в более раннее время. Используя их, днепровские русы могли демонстрировать законность своей власти, которую прежде придавал их верховному князю титул chaganus, или хагана». «Символизируют ли эти эмблемы власть хагана или функция их более примитивна — вопрос остается открытым. Изображения трезубца находят в хазарских землях повсеместно. Его могли заимствовать князья руссов, желавшие воспользоваться для своей печати связанными с этой эмблемой ассоциациями»66.
      Исследователям, и прежде всего Флеровой, не удалось выделить знак кагана. В то же время известно, что этим титулом пользовались русские князья с IX века. Предполагают, что титул «каган» мог долго «оставаться на слуху» у славян и жителей Киева даже после того, как в 882 г. Олег пришел в Киев, и образовалось единое Древнерусское государство67, а возможно, даже после крещения Руси (X—XI вв.)68. За основу подобной информации берется, прежде всего, первое оригинальное произведение на русском языке «Слово о законе и благодати», созданное между 1037 и 1050 гг. тогда еще священником Берестовской церкви под Киевом, будущим митрополитом Иларионом. В «Слове» содержится «похвала каганоу нашемоу Влодимероу. От него же крщени быхомъ»69. После создания «Слова» в 1051 г. Ярослав Мудрый, собрав епископов в Софии Киевской, возвел своего духовника Илариона на митрополичий стол, после чего тот сделал особую запись: «Быша же си в лето 6559 владычествующу блговерьному кагану Ярославу сну Владимирю»70.
      Иларион, судя по тексту «Слова», вполне естественно совмещает языческие и христианские имена князей (события происходили после крещения) Владимира (Василий) и Ярослава (Георгий), называя их каганами «применительно к прошлому» и, по-видимому, не сомне­ваясь в «каганьей» сакральности последних71. Однако, и можно согласиться в этом с В. Я. Петрухиным72, вряд ли стоит напрямую увязывать функции, которые приписываются хазарскому кагану с «реалиями бытия» правителей русов, принявших этот титул, хотя магическую функцию, выполнявшуюся русским правителем, исключить нельзя.
      А. П. Новосельцев отмечает, что русские правители во второй половине XI в. утрачивают титул «каган», а «в начале XII века русский летописец не называет киевского князя хаканом даже применительно к прошлому»73.
      В литературе существует наблюдение, у многих вызывающее недоумение: вместе с титулом «каган» примерно в середине XII или начале XIII в. исчезают и знаки Рюриковичей. Археологи его разрешают просто: наступил кризис русской княжеской геральдики — тамга «упростилась настолько, что утратила способность создавать варианты с достаточно ярко выраженными признаками индивидуальной принадлежности»74.
      В данной статье использован разноплановый материал, приведены мнения многих специалистов — археологов, историков, лингвистов, пытающихся объяснить феномен «загадочного знака» первых русских монет. Автор настоящей статьи, предметом научных изысканий которого является исследование «Эмблемы власти и власть эмблем», также неравнодушен к этой проблеме. Идея реконструкции национальной идентичности становится актуальной в современном мире, как пишут политологи, в силу процессов глобализации и интеграции, ведущих, с одной стороны, к размыванию идентичности, с другой, — к желанию восстановить ее исторические основы. Ключевым элементом на этом пути является воссоздание картины исторического прошлого нации, которая может представлять собой «объект манипулирования и направленного конструирования». В рамках этих действий может находиться государственная символика любых стран, в том числе и Украины.
      Примечания
      1. Osteuropa. 53/ Jg., 7/2003, S. 984-994.
      2. Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия. М. 2014.
      3. МАРЧУКОВ А.В. Украинское национальное движение. М. 2015, с. 34.
      4. ГРЕЧИЛО А. Становлення українських національно-державних символів у 1917—1920 роках. В кн.: Записки Наукового товариства імені Шевченка. Львів. 2006, CCLII, с. 114-141.
      5. ГРУШЕВСЬКИЙ М. Історія України — Русі. Т. 1. Київ. 1994, с. 526—527.
      6. БОЛСУНОВСКИЙ К. Родовий знак Рюриковичів, великих князів київських, Геральдичне дослідження, призначене для прочитання на XIV Археологічному з'їзді в м. Чернігові (1904 р.). — Бібліотека журналу «Пам'ятки України». Кн. 1. Національна символіка. Київ. 1991, с. 27—31.
      7. ГРЕЧИЛО А. Ук. соч., с. 121 — 122; БОНДАРЕНКО Г. Спеціальні історичні дисципліни. Волинський державний університет ім. Лесі Українки. Луцьк. 1997, с. 126.
      8. Цит. по: ГРЕЧИЛО А. Ук. соч., с. 126.
      9. Що означає собою знак «Тризуба» і звідки вин походить (лист з Берліна). — Тризуб. Тижневик. Р. 1928, № 6, с. 15—16.
      10. ЛИХАЧЁВ Н.П. Избранные труды. Т. II. М. 2014, с. 56 (ссылки в статье на «Тру­ды музея палеографии»).
      11. ТАУБЕ М.А. Родовой знак семьи Владимира Святого в его историческом развитии и государственном значении для древней Руси. Владимирский сборник в память 950-летия крещения Руси (988—1938). Белград. 1939, с. 91—92, 109—110. Современная исследовательница Е.А. Мельникова со знанием дела показала, что ненаучно говорить о североевропейском происхождении знака Рюриковичей, ибо «скандинавской культуре довикингского и викингского времен несвойственен сам принцип владельческих знаков, которые появляются в форме руноподобных тамг не ранее XII века. В ней также отсутствуют символические изображения, которые можно было бы связать с репрезентацией властных функций. Не прослеживается в скандинавской традиции и изобразительный мотив в виде двузубца или трезубца». МЕЛЬНИКОВА Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды. М. 2011, с. 241.
      12. ПАСТЕРНАК О. Пояснення тризуба, герба Великого Київського князя Володимира Святого. Ужгород. 1934. Работа переиздана в Киеве в 1991 году.
      13. Там же, с. 45—46.
      14 ОРЕШНИКОВ А.В. Денежные знаки домонгольской Руси. М. 1936, с. 49.
      15. РАПОВ О.М. Знаки Рюриковичей и символ сокола. — Советская археология. 1968, № 3, с. 69.
      16 КИРПИЧНИКОВ А.Н., САРАБЬЯНОВ В.Д. Старая Ладога, древняя столица Руси. СПб. 2013, с. 79.
      17. РЫБАКОВ Б.А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X— XII вв. — Советская археология. 1940, № VI. с. 227—257.
      18. Итоги многолетней работы В.Л. Янина по исследованию знака Рюриковичей применительно к сфрагистике и нумизматике отражены в его фундаментальном труде «Актовые печати Древней Руси. X—XV вв.». Т. I. М. 1970, а также: ЯНИН В.Л., ГАЙДУКОВ П.Г. Актовые печати Древней Руси, X—XV вв. Т. III. М. 1998; ЯНИН В.Л. У истоков новгородской государственности. Вел. Новгород. 2001.
      19. ГЛОМОЗДА К.Ю., ЯНЕВСЬКИЙ Д.Б. Історичні гербові відзнаки та прапорові барви України. — Український історичний журнал. 1990, № 4, с. 47—48; БОНДАРЕНКО Г. Спеціальні історичні дисципліни. Волинський державний університет ім. Лесі Українки. Луцьк. 1997, с. 125.
      20. СІЧИНСКЬИЙ В. Тризуб і прапор України. Львів. 1995, с. 5-8, 15-24, 30-35.
      21. РЫБАКОВ Б.А. Ук. соч., с. 233-234.
      22. СІЧИНСЬКИЙ В. Ук. соч., с. 48.
      23. БУШИН М.І., МАЩЕНКО І.Ю., ЮЗВЕНКО В.Ф.. Національна символіка незалежної України. Черкаси. 2001, с. 8.
      24. PASTOURO М. Héraldique. Dictionnaire du Moyen Ages. P. 2002, p. 664—667.
      25. Древняя Русь в средневековом мире, с. 302.
      26. Русские древности в памятниках искусства. 1891, вып. IV, с. 172.
      27. ИЛЬИН А.А. Топографии кладов древних русских монет X—XI вв. и монет удельного периода. Л. 1924, с. 6.
      28 ЛИХАЧЁВ Н.П. Ук. соч., с. 266.
      29. Там же, с. 108, сн. 2.
      30. Там же, с. 266, сн. 2.
      31. Там же, с. 266.
      32. RINTCHEN В. Les signes de propriété chez les Mongols. In: Archiv orientálni. T. XXII. Praha. 1954, № 2-3, p. 467-473.
      33 ПОЛУБОЯРИНОВА М.Д. Знаки на золотоордынской керамике. В кн.: Средневековые древности евразийских степей. М. 1980, с. 165—212.
      34. Там же.
      35. БИДЖИЕВ Х.Х. Хумаринское городище. Черкесск. 1983, с. 92.
      36. АРТАМОНОВ М.И. История хазар. СПб. 2002, с. 308.
      37. ШКОРПИЛ К.В. Знаки на строительном материале. В кн.: Известия Русского археологического института в Константинополе. Т. X. София. 1905.
      38. ФЛЕРОВА В.Е. Граффити Хазарии. М. 1997.
      39. ЕЕ ЖЕ. Образы и сюжеты мифологии Хазарии. Иерусалим-М. 2001, с. 54.
      40 Болгары, булгары, праболгары — тюркоязычный народ, известный в Приазовье, Северо-Восточном Причерноморье с VI—VII веков. Создали в северном и восточном Приазовье и в нижнем Прикубанье государство под названием Великая Болгария, распавшаяся в середине VII веке. Большинство болгар после этого подчинилось хазарам, составив один из основных этнических компонентов населения Хазарского каганата. После разгрома хазарами Великой Болгарии часть его населения переселилась на Дунай.
      41. ПЕТРОВА П. За произхода и значението на знака «ипсилон» и неговите дофонетични варианти. — Старобългаристика. 1990, vоl. 14, № 2, с. 42.
      42. ФЛЕРОВА В.Е. Образы и сюжеты..., с. 60.
      43. БОРИСОВ А.Я., ЛУКОНИН В.Г. Сасанидские геммы. Л. 1963, с. 43—44.
      44. ДАРКЕВИЧ В.П. Романские элементы в древнерусском искусстве и их переработка. — Советская археология. 1968, № 3. с. 71.
      45. СОТНИКОВА М.П., СПАССКИЙ И.Г. Тысячелетие древнейших монет России: Сводный каталог русских монет X—XI вв. Л. 1983, с. 6, 60—61.
      46. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Принятие христианства Древнерусским государством как закономерное явление эпохи. — История СССР. 1988, № 4, с. 108.
      47. Современные лингвисты, изучающие проблемы праславянских языков, подчеркивают, что «к моменту возникновения письменности славяне успели дважды сменить свои сакральные представления. Сначала древнее язычество подверглось сильному влиянию дуализма иранского типа, затем последний, не одержав полной победы, был вытеснен христианством. Двойная система сакральных представлений оставила глубокие следы в праславянском языке». МАРТЫНОВ В.В. Сакральный мир «Слова о полку Игореве». — Славянский и балканский фольклор. М. 1989, с. 61.
      48. Например, только что опубликована оригинальная книга московских ученых, комплексно решающая хазарские проблемы. См.: КАЛИНИНА Т.М. ФЛЕРОВ В.С., ПЕТРУХИН В.Я. Хазария в кросскультурном пространстве. Историческая география. Крепостная архитектура. Выбор веры. М. 2014.
      49. ПЛЕТНЁВА С.А. Хазарские проблемы в археологии. — Советская археология. 1990, № 2. с. 89.
      50. АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 64.
      51. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М. 1990, с. 89.
      52. ЩЕГЛОВА О.А. Салтовские вещи на памятниках волынцевского типа. В кн.: Археологические памятники эпохи раннего железа Восточноевропейской лесостепи. Воронеж. 1987, с. 83.
      53. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа, с. 112.
      54. ПЕТРАШЕНКО В.А. Ук. соч., с. 50.
      55. ТОЛОЧКО П.П. Миф о хазарско-иудейском основании Киева. — Советская археология. 2001, № 2, с. 38—39.
      56. КАРГЕР М.К. Древний Киев. Т. 1. М.-Л. 1958, с. 135-137; ТОЛОЧКО П.П. В поисках загадочного русского каганата. В кн.: ТОЛОЧКО П.П. Київ и Русь. Київ. 2008, с. 32.
      57. РЫБАКОВ Б.А. Знаки собственности..., с. 247; КАРГЕР М.К. Ук. соч., т. I, рис. 123—124; т. II, с. 379; ЩЕРБАК А.М. Знаки на керамике и кирпичах из Саркела-Белой Вежи. — Материалы и исследования по археологии СССР. М.-Л. 1959, № 75, с. 362-367, табл. І—XXV.
      58. АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 431.
      59. ФЛЕРОВ В.С. Коллоквиум «Хазары». Иерусалим. 1999; «Краткая еврейская энциклопедия» о хазарах. — Советская археология. 2000, N° 3, с. 229—234. Своеобразным катализатором явилась книга Норманна Голба и Омельяна Прицака «Хазарско-еврейские документы X века», опубликованная в Лондоне в 1982 году. Она, как кажется, повлияла на точку зрения иностранных авторов, посвятивших свои исследования истории Древней Руси. См., например: ФРАНКЛИН С. Письменность, общество и культура в Древней Руси (около 950—1300 гг.). СПб. 2010, с. 210. «... Славяне, жившие в среднем течении Днепра, на протяжении долгого времени имели возможность вступать в разнообразные отношения с евреями... Евреи входили в число постоянных жителей, причем не только Киева и в других городах на юге, к XII в. они добрались даже до таких интенсивно развивающихся центров на северо-востоке, как Владимир на Клязьме...»
      60. Современные российские креативные историко-лингвисты считают идентичными термины «каган» и «конунг» и, конечно, с большим удовольствием поддерживают точку зрения о «вторичности» Киева в процессе создания Древнерусского государства.
      61. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Ук. соч., с 59.
      62. ТОЛОЧКО П.П. В поисках загадочного Русского каганата, с. 36—37.
      63. СЕДОВ В.В. Русский каганат IX века. Более подробно свои взгляды на образование и существование Русского каганата он изложил в книге «У истоков восточнославянской государственности», где проанализировал все существующие версии о местоположении Русского каганата, и привел много аргументов (письменные источники, нумизматические данные) в пользу дислокации раннегосударственного образования — каганата русов — в Днепровско-Донском регионе. В этой же книге Седов излагает материал и об «определенной политической структуре», существовавшей в то же время на севере Восточно-Европейской равнины, — Конфедерации словен, кривичей и мери, которую возглавил Рюрик, не именующейся каганом. По этому поводу М. И. Артамонов замечал: «Титул главы Руси — каган, который невероятен для северных славян, но вполне понятен для славян среднеднепровских...» АРТАМОНОВ М.И. Ук. соч., с. 369.
      64. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя. — История СССР. 1982, № 4, с. 150—159; ЕГО ЖЕ. Образование Древнерусского государства и первый его правитель. — Вопросы истории. 1991, № 2—3, с. 8—9 и след.; КОНОВАЛОВА И.Г. О возможных источниках заимствования титула «каган» в Древней Руси. — Славяне и их соседи. М. 2001, вып. 10, с. 108—135. Автор приводит всю существующую литературу о титуле «каган», его происхождении, дает разные варианты его чтения у разных народов.
      65. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа, с. 138—139.
      66. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Ук. соч., с. 197.
      67. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. Принятие Христианства Древнерусским государством как закономерное явление эпохи. — История СССР. 1988, № 4, с. 101 — 102; ЕГО ЖЕ. Образование Древнерусского государства, с. 12—14; СЕДОВ В.В. У истоков восточнославянской государственности. М. 1999, с. 69—70.
      68. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов..., с. 159; СЕДОВ В.В. Русский каганат IX века, с. 9.
      69. МОЛДОВАН А.М. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев. 1984, с. 78.
      70. Там же, с. 4, 7, рис. 2; ЖДАНОВ И.Н. Сочинения. СПб. 1904, с. 23, 33.
      71. Один из исследователей княжеской идеологии X—XII вв. отмечал: «Очень точно восприятие князей как духовных владык подчеркивает хазарский титул “каган”, прилагаемый к верховному сакральному царю. Этот титул употреблен Иларионом в “Слове о законе и благодати” применительно к Владимиру, Ярославу...» ОРЛОВ Р.С. Ук. соч., с. 108.
      72. ПЕТРУХИН В.Я. К вопросу о сакральном статусе хазарского кагана: традиция и реальность. — Славяне и их соседи, вып. 10, с. 73—78.
      73. НОВОСЕЛЬЦЕВ А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов..., с. 159.
      74. ЯНИН В.Л. Княжеские знаки суздальских Рюриковичей. Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М. 1956, вып. 62, с. 16.
    • Долгов В. В. Александр Невский
      By Saygo
      Долгов В. В. Александр Невский // Вопросы истории. - 2015. - № 10. - С. 17-36.
      Летописец не отметил даты рождения князя Александра, несмотря на то, что его отец Ярослав Всеволодович, князь Переяславля-Залесского, был на момент его рождения весьма значительной фигурой на русском политическом небосклоне — значительной ровно настолько, что на страницах Суздальской летописи был отмечен факт рождения его первенца — Фёдора. Когда Ярослав возвысился и стал великим князем Владимирским, летописец стал более детально фиксировать рождение его детей. Но Александр, будучи вторым сыном (из восьми), появился на свет в тот момент, когда по негласному летописному этикету Ярослав Всеволодович еще «не дорос» до той степени значительности, чтобы записывать рождение каждого его ребенка.
      Поэтому исследователи вынуждены ориентироваться на то, что восьмилетний Фёдор и его младший брат Александр упоминаются в Новгородской Первой летописи (НIЛ) вместе: «Ярославъ поиде съ княгнинею из Новагорода къ Переяславлю, а в Новегороде остави 2 сына своя, Федора и Александра, с Федоромъ Даниловицем и с тиуном», «Той же зиме побежа Федоръ Даниловиць с тиуном Якимомъ, и понявши с собой два княжичя, Федора и Александра»1. Из этого можно сделать вывод, что разница в возрасте между братьями была небольшой2. По умолчанию считают, что она составляла год. Поэтому датой рождения Александра называют 1220 или 1221 год. Но разница могла быть и два года, и три. Самостоятельно, без матери, под присмотром боярина и тиуна ребенка могли оставить, едва он вышел из грудного возраста. Следовательно, хронологический зазор даты рождения Александра весьма широк.
      Родители князя Александра состояли в кровном родстве, которое, впрочем, было достаточно дальним. Издревле церковные правила запрещали браки до шестой степени включительно. Дистанция же между отцом — князем Ярославом Всеволодовичем и матерью — Федосией-Ростиславой Мстиславовной составляла семь степеней (или, говоря языком генеалогии, «рождений»). И по мужской, и по женской линии Александр являлся потомком Юрия Долгорукого, который был дедом его отца Ярослава и приходился пра-пра-прадедом его матери Феодосии.
      Константинопольский Собор 1168 г., по инициативе патриарха Луки Хрисоверга, предписал расторгать браки между супругами, состоявшими в седьмой степени бокового кровного родства, но до Руси канонические новации доходили медленно. Еще и в XIV в. в тексте Софийской Кормчей седьмая степень родства при заключении брака называлась разрешенной3. Однако можно сказать, что этот брак был заключен «на грани» дозволенного, что, впрочем, было в княжеской семье обычным делом. При всей многочисленности потомков Рюрика найти семейство, отстоявшее на нужное количество колен, располагавшее невестой на выданье и подходившее по политическим мотивам, было непросто. Нередки были случаи, когда ради политических целей браки заключались с нарушением церковных запретов4.
      Впрочем, в данном случае политический расчет выглядит весьма загадочно. В качестве новгородского князя Мстислав Мстиславич Удатный постоянно враждовал и со своим будущим сватом князем Всеволодом III Большое Гнездо, и с зятем — Ярославом Всеволодовичем. Причем, вражда эта, начавшись до возможного времени заключения брака, продолжилась и после него.
      Видимо, решающим в данном случае был не столько военно-политический, сколько чисто семейный, генеалогический расчет. Подходящие невесты княжеского рода, удовлетворявшие церковным правилам, судя по всему, были в большом дефиците. Показательна фраза, вложенная в уста Ярослава безвестным автором «Повести о битве на Липице». В 1216 г. произошла Липицкая битва, в которой Ярослав потерпел жесточайшее поражение от своего тестя. Согласно «Повести», Ярослав был сильно расстроен не столько военным проигрышем, сколько тем, что Мстислав отозвал к себе свою дочь, его жену. Умоляя тестя Мстислава Удатного вернуть ему Ростиславу-Феодосию, Ярослав сказал: «Чи не бывает поточи княземь? А мене по правде кресть убил»5. То есть, по мнению князя, политические противоречия — это одно дело, за них он принимает наказание от Бога (то есть от «креста»), и лишать его за это жены нет никакой причины — это сфера отдельная.
      Дата заключения брака в летописи не упомянута. О ней можно судить лишь косвенно. Как было сказано, после поражения на Липице, Ярослав был вынужден вернуть жену тестю. Остается предположить, что невеста была передана жениху незадолго до Липицкой битвы, и брак еще не был заключен положенным образом. Иначе, возвращение Мстиславу дочери вряд ли было возможно. Через четыре года после этих событий суздальская летопись фиксирует появление первенца — Фёдора — старшего брата легендарного князя. Произошло оно в 6728 г. (или, по мнению В. А. Кучкина, в феврале 1220 г.)6. Очевидно, на каком-то этапе Феодосия была возвращена мужу. Однако это возращение в источниках никак не отразилось. Поэтому личность матери Александр Невского и история начала ее взаимоотношений с Ярославом Всеволодовичем остается во многом спорной7.
      Нарекли князя необычным именем. Потомков Рюрика с именем Александр в древнерусские времена было всего трое. Причем, первым из них был именно герой настоящей статьи. Важно понимать, что Александр родился в эпоху смены традиции имянаречения. Обычно у русских князей было два имени — «княжеское», языческое, основное, то имя, под которым князь выполнял свои государственные функции и фиксировался летописью, и другое — крестильное. Область применения крестильного имени была уже — под ним князь представал «перед Богом», оно использовалась в церковном обиходе. Причем, обычай двуименности был освящен и легитимизирован авторитетом св. Феодосия Печерского, который считал его достоинством православного обычая перед католическим8.
      Наиболее полный список сыновей Ярослава содержится в Типографской летописи: «Ярославли сынове: Феодоръ, Александръ, Андрей, Костянтинъ, Афонасей, Данило, Михаиле, Ярославъ, Василей Костромской»9. Как видим, «княжеское» имя в нем всего одно — Ярослав, в крещении называвшийся Афанасием10. Все остальные дети Ярослава вступали на историческую арену под своими крестильными, христианскими именами.
      По обычному в эпоху средневековья порядку, Александра стали привлекать к выполнению княжеских обязанностей с самого юного возраста. Начало XIII в. было временем, относительно спокойным для Руси. Извечные степные враги — половцы — были прочно замирены и во многих случаях выступали союзниками русских князей. Степная знать породнилась с русской: многие князья брали в жены половецких принцесс, обеспечивая себе поддержку кочевых кланов. Опасность с запада также была еще невелика. Папские агенты только начали свое проникновение в Прибалтику. В 1202 г. в Риге был основан орден меченосцев с уставом храмовников, сыгравший важную роль в распространении католичества в регионе. Однако давление католической экспансии в прибалтийском регионе в то время принимала на себя в основном Полоцкая земля. Главной же опасностью, с которой сталкивались в начале XIII в. русские князья, были они сами. Страну раздирали кровавые междоусобицы. Враждовали между собой несколько ветвей Рюрикова рода. Каждая из них стремилась закрепить за собой максимальную территорию, что давало возможность получать максимальный доход, увеличивать численность дружинных отрядов, а это, в свою очередь, открывало возможность новых завоеваний.
      Новгород был важной фигурой в политической жизни Руси. За контроль над ним боролись представители суздальской и черниговской ветвей. Зачастую главы княжеских группировок сами не могли сесть на новгородский престол — их отвлекали события, происходившие в стратегически важных южных и северо-восточных частях Руси. И тогда отцов на престоле Великого Новгорода замещали сыновья. Традиция эта была заложена еще князем Святославом I Игоревичем, отправившим на княжение в Новгород малолетнего Владимира — будущего крестителя Руси. Некоторое время новгородский престол воспринимался как следующий по значению за киевским. С новгородского стола начал активную княжескую карьеру и Ярослав Мудрый.
      Князья XII—XIII вв. продолжили традицию, заложенную их предками. Уже в 1230 г. Фёдор и Александр были посажены отцом в качестве князей в Новгороде. Нетрудно сосчитать, что старшему из них было всего десять лет. Причем на новгородском престоле братья сменили князя Ростислава Михайловича, представителя черниговской династии, которому в момент вступления на престол было три года, а на момент, когда новгородцы «показали ему путь» — четыре11. Это, конечно, не был «детский дворцовый переворот». За спинами детей стояли их княжеские кланы.
      Вместе с тем, малолетние князья в некотором смысле действительно заменяли своих отцов. Понятно, что предводительствовать в битве или вести переговоры 10-летний ребенок не мог. Но функции сакральной фигуры и символа вершины социальной иерархии исполнял не хуже взрослого. Кроме того, нужно принимать во внимание мощнейший воспитательный аспект. Юный князь с самого детства привыкал к делам управления.
      Самостоятельное княжение Александра началось в 1236 году. Отец, князь Ярослав, ушел княжить в Киев. И не просто оставил сына в Новгороде, как бывало раньше, а именно «посадил», то есть сделал князем уже вполне официально12.
      Безвестный автор «Жития Александра Невского» рисует нам князя красивым человеком, громогласным, сильным и смелым: «Но и взоръ его паче инех человекь, и глас его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа, иже бе поставшгь его египетьскый царь втораго царя въ Египте, сила же бе его — часть от силы Самсоня, и даль бе ему Богь премудрость Соломоню, храборъство же его — акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленить всю землю Иудейскую»13. Нужно, однако, понимать, что это не «словесный портрет», а, скорее, «словесная икона», призванная показать князя личностью библейского масштаба.
      На настоящих иконах Александра принято было изображать либо в виде схимонаха (князь перед смертью принял схиму под именем Алексий), либо в виде сидящего на коне воина. Вот как описывают внешность князя иконописные «подлинники» (словесные инструкции для иконописцев) XVI—XVII вв.: «брада аки Козмина, в схиме, кудерцы видеть маленько из-под схимы, риза преподобническая, испод дымчат, в руке свиток сжат, сам телом плечист». Там же, где Александр изображался в виде князя-воина, писать его следовало так: «преподобный Александр Невский аки Георгий: риза — киноварь, испод — лазорь»14.
      Начиная с эпохи петровских реформ, преобладающим стал тип иконы, на которой князь изображался «в княжеской одежде или в горностаевой мантии, в броне, с лентой своего ордена через плечо, в царской короне или в шапке из горностая, с крестом и нимбом над головой, с мечом в левой руке и на коне»15. Увы, изображения на иконах могут дать нам представление не о реальной внешности князя, а лишь о том образе, который закрепился за ним. Восстановление внешности князя по методике М. М. Герасимова также проблематично, хотя его мощи сохранились.
      В 1239 г. князь Александр женится. Невестой его стала дочь полоцкого князя Брячислава Васильковича. Однако на этом достоверная информация о женах Александра заканчивается. В. Н. Татищев называет дочь полоцкого князя Параскевой. Откуда взял это имя «последний летописец» не ясно16, сам он не указывает источник своей информации. Н. М. Карамзин отмечает, что в Успенском княгинином монастыре во Владимире «стоят три гроба: первый (как означено в надписях) Великой княгини Александры, супруги благоверного князя Александра Невского, второй дщери его, княжны Евдокии; а третий (на левой стороне), благоверной княгини Вассы, второй супруги Александра Невского»17. Свидетельство Карамзина выглядит более надежным. Могилы эти можно было наблюдать еще и в начале XX века18. Однако монастырский храм, в котором рассматривал гробницы Карамзин, построен в XV в. на месте прежнего, разоренного в годы монголо-татарского нашествия. Велика ли вероятность, что могилы могли уцелеть? В советское время Успенский храм эксплуатировался сначала в качестве зернохранилища, потом как музей. Монастырское кладбище было уничтожено19. Поэтому даже тот интерьер, который наблюдал Кармазин, до наших дней не сохранился20. Пролить свет на этот вопрос могло бы археологическое исследование подземелий храма.
      По древнерусским представлениям женитьба означала полное совершеннолетие и начало самостоятельной взрослой жизни, в которую юный князь тут же и включился. Рассказ о следующем, 6748 (1240) г., в Новгородской Первой летописи начинается с описания грандиозного нашествия: «Прдоша Свей в силе велице, и Мурмане, и Сумь и Емь в кораблихъ множество много зело»21. Случившаяся затем Невская битва обросла в отечественной культуре огромным шлейфом текстов, которые сами по себе служат интересным материалом для изучения.
      Очевидно, наиболее простым и до известной степени непосредственным повествованием о Невской битве является сообщение Новгородской Первой летописи старшего извода, составленное современником «по горячим следам». Узнав о грозящей угрозе, молодой князь немедля с отрядом новгородцев и ладожан «приде на ня, и победи я силою святыя Софья и молитвами владычица нашея богородица и приснодевица Мария, месяца июля въ 15»22. Разумеется, даже самый «непосредственный» рассказ не может считаться прямым «отражением» произошедшего события. Повествование летописца носит следы весьма распространенного во все времена желания изобразить воинский подвиг своих сограждан более весомым и значительным. Поэтому потери сил противника в сравнении с потерями новгородцев выглядят неправдоподобно большими: шведы загрузили мертвыми телами «вятшихъ» мужей два корабля, а остальных «бещета» зарыли в выкопанную яму. Новгородцев же вместе с ладожанами пострадало двадцать человек. Вряд ли летопись (как и любой другой документ) даст возможность ближе подойти к реальным обстоятельствам битвы. Но само это наивное стремление самыми простыми средствами приукрасить битву является свидетельством близости автора сообщения к произошедшим событиям.
      В дальнейшей литературной традиции повествование развивалось, накапливая дополнительные подробности как событийного, так и ре­лигиозно-символического характера. Произошла канонизация Невской битвы — изначально в контексте церковного, православного дискурса, а затем и светского, ученого и школьного. На определенном этапе развития текстов, повествующих о Невской битве, у многих исследователей и исторических писателей возникло желание провести «деконструкцию нарратива» и ниспровергнуть заученные со школы штампы.
      Определенная польза в этом исследовательском порыве была. Стало понятно, что не всем деталям летописного или агиографического текста, сколь бы «жизненно» они не выглядели, можно доверять. Однако, в целом, «деконструкция» увлекла ученых в крайность скептицизма и заставила усомниться в тех материях, которые, самим фактом «цитатности» или «центонности» (в терминологии И. Н. Данилевского) опровергнуты быть не могут. Понятно, что ход битвы, имена погибших, «божественные знамения» и пр. могут быть плодом авторского вымысла. Но факт большого интереса русских книжников к Невской битве, интереса, проявившегося в создании огромного количества текстов, — объективный факт. Следовательно, именно в значении этой битвы для древнерусского общества сомневаться не приходится вне зависимости от ее реальных масштабов.
      Однако многие детали битвы остаются спорными до сих пор. Так, не ясно, кто возглавлял шведское войско. Согласно «Житию Александра Невского», его возглавлял король. Королем в Швеции в то время был Эрик Эриксон. Однако в поздних русских летописях, а вслед за ними и в работах историков (начиная с Карамзина) называется имя двоюродного брата ярла Ульфа Фаси — Биргера Магнуссона. Версия эта, как недоказуемая, была отвергнута И. П. Шаскольским, показавшем, что имя Биргера возникает только в поздних списках Новгородской Четвертой летописи в XV веке. Источником сведений выступило «Рукописание Магнуша» — полемическое произведение, описывавшее неудачные походы шведов на Русь, написанное в начале XV века. По мнению Шаскольского, неизвестный автор «Рукописания» пользовался устной информацией, полученной от шведов. По мысли исследователя, эти шведы могли знать, что происходило 150— 200 лет назад только очень приблизительно. Они помнили из той эпохи лишь Биргера-ярла, поэтому и указали его в качестве предводителя неудачного похода шведского войска, потерпевшего поражение в Невской битве.
      Таким образом, проблема надежности этих сведений упирается в вопрос о том, что могли помнить шведы о событиях вековой давности? Многочисленные фольклорные примеры показывают, что народная память склонна впадать в ошибки скорее хронологические, чем фактические. Вряд ли человек эпохи средневековья мог сказать, в каком именно веке жил граф Роланд или Илья Муромец, но направление линий военного противостояния были запечатлены эпосом в целом верно. Если Биргер сохранялся в народной памяти шведов XIV—XV вв., то и основные вехи его жизни не могли из нее стереться. Сам панегирический характер фрагмента хроники, посвященный Биргеру, вряд ли допускал рассказ о неудачном походе. В свете сказанного интересны исследования останков Биргера, проведенные в 2002 году. Его череп нес следы ранения: надбровная дуга над правой глазницей рассечена. Локализация раны прямо соответствовала тексту «Жития»: «и самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемъ»23.
      Разумеется, вышесказанное не может считаться твердым доказательством того, что противником Александра Невского был именно Биргер. Однако именно эта версия «примиряет» между собой множество фактов.
      Во-первых, то обстоятельство, что сведения о походе отсутствуют в шведских источниках, — Биргер в то время не был еще ярдом, и его поход был не государственным, а его частным делом. По этой же причине наиболее близкая по времени летописная заметка именует вождя шведского войска князем, а написанное существенно позже «Житие Александра Невского» — королем.
      На момент составления летописной статьи он был младшим родственником ярла — значит, по русским представлениям, именно князем, а когда составлялось житие — фактическим королем.
      Во-вторых, именно личностью Биргера можно объяснить, почему не очень масштабная по числу участников береговая стычка постепенно обретала все больший и больший вес в русской книжной традиции. Значение росло пропорционально карьерным успехам Биргера и его потомков. Таким образом, победа над молодым и далеко не самым влиятельным шведским аристократом, одним из многих, постепенно превращалась в победу над правителем Швеции и основателем королевского рода.
      Наиболее подробный рассказ о ходе сражения содержится в «Житии Александра Невского», которое было составлено (и это важно помнить) современником событий. В рассказе книжника содержится немало мистических пассажей и явно вымышленных деталей, вроде воспроизведения текстов уединенных молитв и приватных диалогов персонажей. Однако нет никаких причин на этом основании подвергать сомнению сам сюжетный субстрат, в котором нет ничего невероятного или даже экстраординарного. Сличая тексты жития и летописи, мы можем видеть, что развитие повествования о Невской битве шло по линии метафизического осмысления событий. Именно этому и служили все вышеозначенные «книжные» элементы. Событийная канва в летописном и житийном повествованиях практически идентична.
      В общих чертах рисунок боевых действий выглядел следующим образом. Шведы появились на территории, подконтрольной Новгороду, но, судя по всему, не имевшей постоянного русского населения. Обычно летописец конкретизирует географические координаты, ссылаясь на города и села, близ которых происходят события. В данном же случае он ограничивается указанием на то, что противник вошел в Неву и остановился в устье реки Ижоры (то есть, едва выйдя за границы современной городской черты Петербурга, в двухстах километрах от Новгорода). Таким образом, вторжение оставалось какое-то время незамеченным. Это давало шведам возможность неожиданно напасть на Ладогу. Именно таково было их намерение, по мнению летописца. Поэтому своевременное обнаружение шведского десанта летописец связывает с особой божественной заботой: «но еще преблагый, премилостивый человеколюбец богь ублюде ны и защити от иноплеменникь, яко всуе трудишася без божия повеления: приде бо весть в Новъгородъ, яко Свей идуть къ Ладозе»24. Другими словами, обнаружение десанта, судя по всему, было делом счастливого случая. Это и дало возможность древнерусским книжникам построить на этом сюжетном моменте рассуждение о божественной защите.
      Сюжет со своевременным оповещением об опасности был, видимо, очень важен для современников. Поэтому в «Житии» он получил дальнейшее развитие. Согласно этому писанию, более объемные сведения о вторжении Александру доставил «некто мужь старейшина в земли Ижерстей, именем Пелугий, поручено же бысть ему стража нощная морская». В районе р. Ижоры жили финно-угорские племена, которые в массе своей не были крещены. Но согласно «Житию», Пелугий был крещен, носил в крещении имя Филипп и вел богоугодный образ жизни. Он и сообщает князю «силу ратных» и их «станы». Однако, специфика агиографического текста такова, что главным в его сообщение выступает не военно-тактическая, а религиозно-мистическая составляющая. Пелугий-Филипп поведал князю о чудесном явлении ему насада (тип судна), в одиночестве идущего по морю. Гребцы этого насада сидели, «аки мглою одеянии». Зато ясно было видно, как посередь корабля стоят святые Борис и Глеб в красных одеждах. Святые стояли, возложив руки друг другу на плечи. Борис, произнес: «Брате Глебе, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру»25.
      Вопрос о том, что в действительности видел ижорский старейшина, мы оставим за скобками. В науке неоднократно обсуждался вопрос, что «непосредственное», «наивное», «основанное на здравом смысле» восприятие средневековых текстов может привести исследователя к ошибочным выводам. Однако крайность гиперкритицизма тоже может завести в дебри. По всей видимости, Александр на самом деле получил известия о высадке противника от дружественного вождя соседнего финно-угорского племени.
      Дальнейшие события и летописью и житием также изображаются в общих чертах одинаково. Помолившись в главном новгородском храме св. Софии, Александр устремляется на врага и побеждает его. Ощущение особой достоверности текстам придает перечисление имен воинов, отличившихся во время битвы. В житийном тексте перечислены, судя по всему, дружинники Александра, а в летописном — простые новгородцы, погибшие на поле боя.
      Атака была произведена на пришвартованные корабли и лагерь, разбитый на берегу. «Житие» отмечает шестерых особенно отличившихся героев битвы. Знаменитый предок А. С. Пушкина Гаврила Олексич — «се наеха на шнеку видев королевича, мча подъ руку, и възъеха по досце и до самогу коробля, по ней же хожаху с королевичем, иже текоша передъ ним, а самого, емше, свергоша и с конем в воду з доскы. И Божьею милостью невреженъ бысть, и пакы наеха, и бися с самем воеводою середи полку ихъ»26. Новогородец Сбыслав Якунович бился одним топором, «не имея страха въ души своей». Полочанин Яков напал на врага с одним мечом, чем заслужил похвалу князя. Новгородцу Меше «с дружиною своею» удалось потопить три шведских корабля. Другой дружинник из полка Александра, «от молодыхъ его» (то есть из младшей дружины), въехал на коне «в шатеръ великий королевъ золотоверхий и подъсече столпъ шатерный. Полци Олександрови, видевше шатра паденье, върадовашася». Шестой герой — «от слугъ его (Александра. — В. Д.) — именем Ратмеръ. Се бися пешь, и отсупиша и мнози. Он же от многых ранъ паде и тако скончася».
      Странное на первый взгляд для житийного текста описание примеров воинской удали дружинников тесно связано со специфическим пониманием характера святости Александра, который являл собой тип святого воина, а не святителя или страстотерпца.
      Для Александра эта битва стала боевым крещением. То, что глава государства лично возглавил атаку на врага, было в порядке вещей. От древнерусского князя ждали личного участия во всех предприятиях. В битве он увлекал войско своим примером, выступая впереди всех на лихом коне. На войне хороший князь сам, не полагаясь на воевод, устраивал наряд сторожевой службы, на охоте — ловчий наряд, в церкви — наряд церковной службы. Дома он вникал во все мелочи организации хозяйства, не перепоручая заботу об этом ни тиуну, ни отроку. Сам творил суд, сам встречал гостей, сам проявлял удаль на охоте, сам говорил на иностранных языках. Таким представлен идеальный князь в «Поучении» Владимира Мономаха. Набор прекрасных личных качеств составлял его «личный капитал», обеспечивающий ему авторитет, сходный с авторитетом «старших мужчин» родовой эпохи. Этим древнерусские реалии отличались от византийских. Как было показано И. С. Чичуровым, образ идеального правителя, сложившийся в византийской политической мысли, имел совсем иные черты: «Развитой государственно-бюрократический аппарат ставил василевса прежде всего перед необходимостью контроля за ним. Неудивительно поэтому, что в византийских “княжеских зерцалах” мы не встретим трактовки личных трудов императора, подменяющих деятельность должностных лиц»27. Общественное развитие Руси не зашло еще настолько далеко, чтобы изжить представление о князе как о вожде, который должен быть лучшим во всем28. Александр Невский — характерная фигура русского средневековья.
      Однако блестящая победа на Неве не уберегла Александра от конфликта с новгородцами: «В то же лето, той же зимы выиде князь Олександръ из Новагорода къ отцю в Переяславль съ матерью и с жаною и со всем двором своимь, роспревся с новогородци»29. Это привело к активизации действий немцев в регионе. Поэтому уже в следующем, 1241 г., Александр вернулся. Его возвращение отмечено летописцем традиционным упоминание о том, что новгородцы «ради быша». И радость их была вполне закономерна. Александр вновь проявил себя решительным полководцем и сразу после возвращения взял занятый немцами город Копорье, захватив пленных.
      1242 г. был отмечен битвой, «канонизированной» в отечественной культуре не менее Невской. «Ледовое побоище» — сражение между русским войском, представленным новгородским и суздальским полками — с одной стороны, и войском немецким, костяк которого составляли рыцари Ливонского ордена — с другой. Помимо сил Ливонского ордена (представлявшего на тот момент филиал Тевтонского ордена в Прибалтике) с «немецкой» стороны в битве участвовал отряд Дорпатского епископа Германа фон Бекесховедена и отряды «чуди», то есть представителей местных финно-угорских племен.
      Научных и околонаучных споров «Ледовое побоище» вызывает меньше, чем Невская битва, поскольку информация о нем содержится не только в русских, но и в зарубежных источниках. Новгородская Первая летопись и Старшая ливонская рифмованная хроника одинаково изображают последовательность событий и тактический рисунок битвы.
      Новгородцы под командованием Александра совместно с отрядом «низовцев» (суздальцев), возглавляемых братом Александра Андреем, неожиданно взяли захваченный немцами Псков, а затем вторглись в земли чуди. Понимая, что своими силами ему не справиться, епископ Дорпатский обратился за помощью к рыцарям Ливонского ордена. Магистр немедленно откликнулся и привел с собой «многих отважных героев, смелых и отборных»30.
      Передовой отряд новгородцев под командованием Домаша Твердиславича и Кербета «быша в разгоне» и случайно столкнулся с немецким отрядом. Произошла битва, в который русский отряд был разбит, а Домаш Твердиславич — «муж честен», брат новгородского посадника — погиб. Остатки отряда «кь князю прибегоша в полкь». И князь «въспятися» (то есть отступил) на лед Чудского озера, где и произошла битва.
      О точном месте сражения ученые спорили очень долго. Грандиозное комплексное исследование этого вопроса было проведено в 60-х гг. XX в. в ходе экспедиций под руководством Г. Н. Караева. Окрестности озера исследовались археологами, этнографами, геодезистами, акватория озера — гидрологами, а дно — водолазами. В результате была реконструирована схема событий, которая по сей день является самой аргументированной версией локализации битвы31.
      Немцы начали битву таранным ударом «свиньей», прорвав ряды передового отряда лучников. В Новгородской летописи это описывается так: «И наехаша на полкь Немци и Чудь и прошибошася свиньею сквозе полкь, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чуди»32. Рифмованная хроника сообщает:
      «Выстроившись перед войском короля
      Видно было, что отряд братьев
      Строй стрелков прорвал33.
      Началась жестокая битва. «Был слышен звон мечей, И видно, как раскалывались шлемы»34, — так рисует картину битвы Рифмованная хроника. «Бе же тогда субота, въсходящю солнцю, и съступишяся обои. И бысть сеча зла, и трусъ от копий ломления, и звукь от сечения мечнаго, яко же и езеру померзъшю двигнутися, и не бе видети леду, покры бо ся кровию»35, — так битва описана в «Житии Александра Невского».
      Далее сражение развивалось именно так, как это привычно изображали в школьных учебниках. После прорыва строя лучников орденское войско двинулось вперед, но было атаковано с флангов и оказалось в окружении:
      «Те, кто были в войске братьев,
      Оказались в окружении.
      У русских было такое войско,
      Что, пожалуй, шестьдесят человек
      Одного немца атаковало.
      Братья упорно сражались.
      Все же их одолели»36.
      Понятно, что соотношение 1 к 60 — маловероятно. Но в остальном картина, нарисованная немецким хронистом, сомнений не вызывает. Собственно, иного тактического ответа на прорыв строя рыцарским клином дать было невозможно. И Хроника и Новгородская Первая Летопись сообщают, что часть немецкого войска была повергнута в бегство, а часть погибла. Новгородская летопись: «А Немци ту подоша, а чудь даша плеща; и, гоняче, биша ихъ на 7-ми версть по леду до Субольчьскаго берега; и паде чюди бещисла, а Немець 400, а 50 руками ящя и приведоша в Ноъгородъ»37. Рифмованная хроника: «Часть дорпатцев вышла Из боя, чтобы спастись.
      Они вынуждены были отступить.
      Там двадцать братьев остались убитыми
      И шестеро попали в плен.
      Так прошел этот бой»38.
      Некоторые спорные моменты есть, конечно, и в истории Ледового побоища. Прежде всего, бросается в глаза разница в численности погибших и плененных немцев. Но, как уже говорилось выше, число жертв — это цифры, которым менее всего можно доверять, если речь идет об описании боевых действий (причем, не только в эпоху средневековья, но во все времена). Кроме того, следует принять во внимание, что автор Хроники ведет учет только пленным «братьям», то есть рыцарям, которые были членами ордена, а летописец считает всех «Немец».
      Кроме того, не вполне ясен следующий момент. Из текста Новгородской Первой летописи следует, что Александр выстроил войска на льду Чудского озера и, победив, гнал вражье войско: «и, гоняче, биша ихъ на 7-ми версть по леду до Суболичьескаго берега»39. В Рифмованной же хронике, которая, как было показано, достаточно близко летописи передает ход событий, говорится, что «с обеих сторон убитые падали на траву»40. При общем совпадении канвы повествования в Летописи и в Хронике такое разночтение выглядит странным. Исследователи видят в этой фразе («падали на траву») либо идиоматическое выражение, обозначавшее гибель в бою, либо отражение реальности (торчащий из-подо льда на мелководье камыш)41.
      Кроме того, не ясно, имела ли место в реальности сцена, столь ярко показанная в знаменитом фильме Эйзенштейна, когда рыцари проваливаются под лед озера? Упоминание об этом содержится только в Псковской Третьей летописи («а иных вода потопи»42), являющейся сводом XVI в., и вполне может быть домыслом летописца, знавшего, что в апреле лед уже некрепок (тем более, лед Чудского озера, со дна которого бьют теплые ключи).
      Тем не менее, сомнительными остаются именно детали, не дающие основы для тотальной дискредитации данных исторических источников, которую производит в своей работе Дж. Феннел. Английский историк считает, что величина сражения преувеличена43.
      В качестве критерия оценки он использует количество погибших, что уже само по себе странно, поскольку сложно ожидать от хронистов и летописцев точных и объективных данных о количестве жертв, как в своих рядах, так и в рядах противника. Нет никакого постоянного коэффициента, по которому можно было бы подойти к определению реальных цифр. Поэтому всякая арифметика в этом деле выглядит весьма наивно.
      Кроме того, даже если рассуждать в рамках этой небезупречной логики и полностью доверять только немецким источникам, цифры все равно получаются достаточно весомые. Рифмованная хроника указывает, что в ходе Ледового побоища были убиты двадцать рыцарей и шесть взяты в плен. Хроника Тевтонского Ордена (XV в.) называет суммарные потери при освобождении Александром Пскова и Ледовом побоище (события эти происходили последовательно и были составными частями одного похода новгородского войска) — семьдесят ливонских рыцарей44. Если исходить из того, что сам Феннел считал число рыцарей в обоих орденах (Тевтонском и Ливонском) в тот момент равным примерно сотне45, то потери могут быть названы, как минимум, внушительными.
      Если же перейти от количественных критериев к качественным и проанализировать тексты письменных источников с точи зрения их оценок произошедшего, то ситуация выглядит существенно проще. И в Старшей ливонской рифмованной хронике, и в Новгородской Первой летописи событие это представлено как весьма значительное: трагичное для рыцарей и радостное для новгородцев. В целом, знакомая со школьных уроков истории схема без особого труда выдерживает «деконструкцию нарратива».
      Для понимания роли Александра в противостоянии Руси католическому влиянию большое значение имеют адресованные ему послания римского папы Иннокентия IV. Эти послания сохранились в собраниях Ватикана благодаря тому, что при папском престоле уже в XIII в. функционировал отлаженный бюрократический механизм: исходящая корреспонденция составлялась в двух экземплярах, один из которых посылался адресату, а другой сохранялся в архиве. Благодаря этим документам, мы имеем возможность взглянуть на события не только глазами древнерусских книжников, но и с точки зрения папских дипломатов.
      Взгляды эти существенно разнятся. Сведения о посещении Александра папскими легатами содержатся в «Житии». Результат встречи в нем показан как весьма решительный отказ князя от какого бы то ни было сотрудничества с папой. Автор житийного текста вкладывает в уста Александра гордую речь: «Оть Адама до потопа, от патопа до разделения языкъ, от разьмешениа языкь до начяла Авраамля, от Авраама до проитиа Иисраиля сквозе море, от исхода сыновъ Иисраилевъ до умертвил Давыда царя, от начала царства Соломоня до Августа и до Христова рожества, от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествиа и до царства Константинова, от начала царства Константинова до перваго збора и седмаго — си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлем»46. Князь перечисляет основные вехи священной истории для того, чтобы показать, что он вполне осведомлен о христианском взгляде на историю человечества и поэтому не нуждается в принятии нового учения. Послы были вынуждены возвратиться восвояси.
      В папских посланиях Александр выглядит иначе. Следует отметить, что в посланиях очень детально проговаривается не столько позиция автора, сколько, как ни странно, позиция адресата.
      В первом послании папа обращается к князю, называя его благородным герцогом Суздальским (по фамильной принадлежности). Из послания видно, что, по мнению папы, отец Ярослава перед смертью принял католичество. В связи с этим, папа приглашает Александра последовать примеру отца, аккуратно намекая, что в случае признания власти папы, силы Тевтонского ордена могут быть направлены на помощь против татар.
      Казалось бы, послание должно существенно изменить наши представления о церковно-политической ситуации в северо-восточной Руси. Принявший католичество великий князь Владимирский — это серьезно. Почему же никто из историков не спешит вносить коррективы в привычную концепцию развития отношений Руси с папским престолом?
      Дело в том, что Иннокентий IV указал источник сведений о крещении князя — сообщение Иоанна де Плано Карпини: «... как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из Ордена миноритов, поверенного нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой, страстно вожделев обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво от-дал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, в присутствии Емера, военного советника. И вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и счастливо не вырвала его из жизни»47. Между тем, упомянутый Иоанн оставил подробнейшее описание своего путешествия, в котором ни словом не упоминает о таком крещении. По мнению В. И. Матузовой и Е. А. Назарова, в своем донесении о результатах дипломатической миссии посол преувеличил свои успехи, но не стал этого делать в произведении, написанном для потомков48. То есть папа не располагал всей полнотой информации о происходившем.
      Что конкретно ответил Александр на это послание — неизвестно.
      Однако можно с уверенность сказать, что это не был решительный отказ, поскольку за первым посланием последовало второе. В нем Иннокентий IV именует Александра уже «сиятельным королем Новгорода». Общий тон послания отличается от первого. Он уже не вкрадчиво-осторожный, а уверенно-ободренный. В нем папа излагает свой взгляд на самого Александра. По его мнению, «король» «прозорливо обрел путь», который позволит ему «весьма легко и быстро достичь врат райских». Папа выражает глубокое удовлетворение тем, что Александр предложил воздвигнуть в Пскове кафедральный собор для латинян. Иннокентий IV пишет: «Мы, нежно заключая тебя как избранного сына Церкви в объятия наши, испытываем чувство умиления, равное тому чувству сладости Церкви, что ощутил ты, обретающийся в столь отдаленных краях, там, где множество людей смогут по примеру твоему достичь того же единения»49.
      Казалось бы, после столь трогательных строк между переговаривающимися сторонами должно наступить полное взаимопонимание и согласие. Может создаться впечатление, что Александр заключил едва ли не союз с католиками, и тогда, конечно, житийный образ новгородского князя не имеет ничего общего с реальностью.
      Но такой вывод был бы слишком поспешным. Для анализа этого противоречия нужно, во-первых, принять во внимание некоторую дезориентацию папы относительно реальных успехов католической проповеди на Руси, очевидную из первого послания. Отчасти из-за стремления агентов выглядеть лучше в глазах священноначалия, отчасти из-за дипломатичного стремления самого папы представить отношения лучше, чем они есть на самом деле, тон посланий в своей оптимистичности вряд ли соответствовал реальному положению вещей.
      Во-вторых, необходимо принять во внимание время, когда были написаны эти послания, — 1248 год. В эту пору Александр находился в Орде и был занят урегулированием других, гораздо более насущных проблем. Отвергать «мирные инициативы» папского престола, да еще сдобренные намеком на возможную военную помощь, в таком положении не имело смысла.
      В-третьих, и это, пожалуй, самое важное, ожидаемого продолжения начавшееся, казалось, успешно общение не имело. В отличие от Даниила Романовича Галицкого, дошедшего в своих отношениях с курией до венчания князя папскими легатами королевской короной, Александр Ярославич на последнее послание папы не ответил. Оптимизм понтифика оказался преждевременным. Отношения были полностью заморожены и более не возобновлялись. Папским агентам пришлось искать другого претендента на роль католического короля Руси. И он был найден. Летописная статья50 о принятии королевского титула Даниилом Галицким в 1255 г. предельно ясна: папа присылает Даниилу «послы честны, носяще венець, и скыпетрь и короуноу еже наречетесь королевский санъ». Сначала князь отказался от ничего не значащей для него чести, но потом, получив заверения в помощи против татар, которая пойдет «в приложение» к короне, «Данило же прия от Бога венец в городе Дорогычине». Помощи, однако, не последовало. И когда это стало понятно, Даниил перестал пользоваться королевским титулом и продолжил именоваться в летописном тексте князем. По всей видимости, пустота обещаний папы стала понятна Александру на более раннем этапе. Это уберегло его от напрасных надежд и попыток получить военную помощь в обмен на религиозную зависимость.
      Описанные события разворачивались на фоне Батыева нашествия, которое обрушилось на Русь. Под 1238 г. летописец довольно подробно пишет о событиях, произошедших в различных районах страны. Однако, как известно, боевые действия не дошли до Новгорода. Поэтому уже следующий, 1239 г., отмечен только рассказом о женитьбе князя и строительстве «городков» по р. Шелони. Вплоть до 1242 г. татарская тема в Новгородской летописи не возникает. В 1242 г., в год Ледового побоища, Ярослав Всеволодович — отец Александра, взошедший на владимирский престол после гибели его старшего брата Юрия — впервые едет в Орду договариваться. И это ему удается. Ордынские власти признают его права на титул и власть.
      По этой причине еще Л. Н. Гумилёвым была запущенна в оборот не имеющая абсолютно никаких оснований история о том, что Александр стал приемным сыном хана Батыя. Феннел, а вслед за ним и И. Н. Данилевский, А. С. Сахаров и пр., расценивают политику Ярослава и Александра как предательскую. Историки разрушают «пиитический миф», формируя представление о князе как о беспринципной фигуре. Однако эта точка зрения, получив весьма широкую популярность, не стала, тем не менее, решающей.
      Весьма удачную «деконструкцию деконструкции» провел А. А. Горский, показавший, что большая часть выводов «деконструкторов» не имеет достаточного источниковедческого и даже чисто логического обоснования. Ярослав вряд ли мог получить весть от Юрия с просьбой о помощи — путь из Суздаля в Киев был перекрыт монголами. Оказать помощь в битве на р. Сити Ярослав также не мог — киевское войско в сложной ситуации не пошло бы помогать владимирскому князю в его борьбе, пока их самих беда не коснулась. То же касается и новгородского войска. Никаких ощутимых династических преференций Александр от монголов не получил — он взошел на престол по надлежащей очереди. Никаких результативных переговоров с папой Иннокентием IV Александр не вел и, как только стало ясно, что военная помощь крестоносцев не даст возможности освободить Русь от восточной напасти, всякое общение прекратил. Братьев не предавал. Рати татарские на Русь не наводил. Александр «действовал как расчетливый, но не беспринципный политик», — резюмирует свои доводы Горский51.
      Важно отметить, что поездки в Сарай были чрезвычайно тяжелым делом. О том, какие трудности поджидали путешественника, пересекавшего из края в край евразийский континент, подробно написал в своем путевом отчете все тот же Иоанн де Плано Карпини (Джованни дель Плано Карпини). На то, чтобы достичь Каракорума в те времена уходило около года. Ехать нужно было на выносливых монгольских лошадках, обладавших умением находить корм под снегом. Европейские лошади не выдерживали трудностей пути — они не умели находить себе пропитание под снегом. Ночевки устраивались в чистом поле, поскольку огромные пространства, отделявшие Русь от Монголии были почти безлюдны: никаких селений, где можно было бы найти приют, даже обладая значительными средствами, не было.
      Но по достижении цели путешествия настоящие трудности только начинались. Сам Плано Карпини посетил ханскую ставку в то самое время, когда там присутствовал отец Александра — великий князь владимирский Ярослав Всеволодович. Старейший князь Руси оказался там одним из многих, приехавших, чтобы почтить избрание нового хана. Его, совместно с многочисленными послами и коронованными особами — султанами, вождями и царевичами — держали за оградой Ставки. Плано Карпини отмечает, что среди всей этой толпы послов Ярослав и он сам получили высшее место. Это была честь, но весьма относительная. Монгольское гостеприимство было смертельно опасно. Итальянский монах пишет о великой чести, которой удостоился Ярослав. Ему из своих рук дала есть и пить мать хана Гуюка — Туракина-хатун. После визита Ярослав занедужил и умер. Причем, «все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательнее завладеть его землею»52. Умертвив отца, женщина звала к себе и сына — Александра — но тот не поехал.
      Смерть была не единственным несчастьем, которое могло приключиться во время поездки. Монах-францисканец рассказывает о печальной судьбе юного черниговского князя Андрея, прибывшего в ставку к Бату-хану с вдовой старшего брата, убитого монголами. Юный князь приехал для того, чтобы просить хана не отнимать их земли. Решение хана было вполне в духе монгольских обычаев: он приказал юному князю взять в жены вдову старшего брата. Князь наотрез оказался. «А Бату тем не менее передал ее ему, хотя оба отказывались, насколько могли, их обоих повели на ложе, и плачущего и кричащего отрока положили на нее и принудили их одинаково совокупиться сочетанием не условным, а полным»53.
      Смерть и унижение в самых разных формах поджидали во вражеском стане на каждом шагу. Поездки в Орду требовали от князя больше выдержки и личного мужества, чем лихая сеча. И, тем не менее, в 1247 г Александр и Андрей Ярославичи вынуждены были поехать — решалась судьба великокняжеского престола. Александр получил Киев и был объявлен формальным великим князем всея Руси, а Андрей — северо-восточную столицу — город Владимир. Поскольку после разрушения монголами Киев лежал в руинах, Александр своей резиденцией определил Новгород.
      Дальнейшие события вызывают у историков споры. Фактическая сторона дела такова: в 1252 г. Александр едет «в татары», поездка эта была связана с тем, что к власти в Каракоруме пришел новый хан — Менгу, отменивший все указы, пайцзы, рескрипты и ярлыки своих предшественников54. Требовалось получить ярлык на княжение заново. Вернулся Александр, получив старейшинство55. В том же году летопись отмечает странный бунт его брата Андрея, о котором сказано так: «В то же лето здума Андрей князь Ярославич с своими бояры бегати, нежели царем служити и побеже в неведому землю». Ответом на бунт был карательный подход — известная «Неврюева рать». Татарский царевич Неврюй разгромил полки Андрея и тот вынужден был, в самом деле, бежать. Место подавшегося в бега брата занял Александр, севший на Владимирский престол.
      Как видим, на первый взгляд, наибольшую пользу из событий извлек именно Александр Ярославич, объединивший в своих руках власть над всей Русью. Это дало основание подозревать Александра в том, что «заказчиком» татарской рати был именно он. Однако при оценке названных событий следует учитывать, что пять лет спустя, в 1257 г., братья совместно поехали в Орду, и в дальнейшем никакой враждебности друг к другу не проявляли. Вряд ли такое было возможно после грандиозного предательства.
      Вероятно, бунт Андрея был эмоциональной вспышкой, вызванной нежеланием ехать в Монголию. Нужно помнить, что даже в конце XV в., перед самым падением ордынского ига, перспектива битвы пугала Ивана III меньше перспективы личного визита к хану Ахмату.
      В сложившейся ситуации старшему брату пришлось всю власть, а значит и ответственность взять на себя. Население северо-восточной Руси жестоко пострадало, но брат Андрей остался цел и невредим и смог со временем вернуться домой. Открытый бунт был ему прощен ордынскими властями, которые, в общем, были не склонны никому ничего прощать. Могло ли это случиться без действенного участия Александра? Вряд ли.
      В целом, во второй половине жизни Александру Ярославичу приходилось решать гораздо более сложные «политические уравнения». В них не было уже ничего от героической ясности Невской битвы. Решительности и храбрости было недостаточно. Нужен был политический расчет и умение жертвовать второстепенным ради главного.
      Примером такого «уравнения» может служить перепись населения, дошедшая до Новгорода в 1257—1259 годах. Новгородцы взбунтовались. По мнению многих исследователей, причины бунта были по сути своей религиозными. Перепись воспринималась как знак Антихриста56. Горожане едва не перебили татарских численников. Движение увлекло даже сына Александра — юного князя Василия.
      Важно, что особенно решительно против татар были настроены городские низы. Что могли знать новгородские «меньшие» люди о татарах в 1259 г., то есть двадцать лет спустя после Батыева нашествия, которым, к слову сказать, Новгород затронут не был? Ровным счетом ничего. Поколение сменилось — исчез страх, исчезло и понимание. Но Александр знал, какое может последовать наказание. Он не раз бывал в Орде, представлял себе силу и жестокость ханской власти. Поэтому он сам весьма жестко усмирил новгородцев и дал возможность ханским чиновникам пересчитать дворы. Сына же в наказание отправил в Низовскую землю (то есть в Северо-Восточную Русь) — домой, под свой контроль. А вместо него посадил в Новгороде другого сына — Дмитрия.
      Поступок его выглядит неприглядно: не поддержал вспышку патриотического подъема. Но его мировоззренческий горизонт был несоизмеримо шире, понимание ситуации глубже. Благодаря князю, Новгород не затронули масштабные татарские рати.
      Смерть Александр принял, защищая Русь от очередной напасти, исходившей из Орды. По всей империи чингизидов шла активная борьба за власть. Для победы кроме золота нужны были воины, которых монгольские власти требовали, в том числе, и от Руси: «Бе же тогда нужда велика от иноплеменникь, и гоняхут христианъ, веляще с собою воиньствовати. Князь же великый Александръ поиде к цареви, дабы отмолити людии от беды тоя».
      «Отмолити людий от беды» Александру удалось. Однако поездка эта стала для него последней. Хан Берке, младший брат умершего уже к тому времени Батыя, задержал его у себя. Александру пришлось зазимовать «в Татарехъ». Там он заболел. Возможно, причина болезни князя, которому едва исполнилось сорок лет, была та же, что свела в могилу его отца, — яд. Обратно он возвращался уже больным и до дома так и не доехал. Почувствовав скорую смерть, Александр остановился в поволжском городе Городце, где и скончался, приняв перед смертью монашеский постриг.
      Тело его было привезено во Владимир и положено в монастыре Рождества Богородицы. Согласно «Житию», погребение сопровождалось чудом. В тот момент, когда Севастьян-эконом и Кирилл-митрополит хотели разжать его руку, чтобы вложить грамоту с разрешительной молитвой, он «акы живъ сущи, распростеръ руку свою и взят грамоту от рукы митрополита».
      Князь был похоронен, однако, приключения его на этом не завершились. Причем, коснулись они не только исторической памяти о его деятельности, но и его тела. В знаменательном для истории России 1380 г. его нетленные мощи были выставлены в соборе.
      23 мая 1491 г. во Владимире случился пожар, уничтоживший почти весь город. Никоновская летопись сообщает: «згорел градь Володимирь весь и съ посады; и церковь Пречистыя Рождество в монастыре внутри града выгоре, и тело князя великого Александра Невского згоре»57.
      Однако в парадном Лицевом своде, а также в Синодальном списке Воскресенской летописи содержится иная история, озаглавленная: «Чюдо. О явлении на воздусе святаго и великого князя Александра Невскаго, и о пожаре Володимерскомъ», которая является, несомненно, поздней вставкой.
      Согласно этой истории, пожар во Владимире действительно произошел. Однако ему предшествовало чудесное явление: «оть самого верха церкви тоя видеша необычно видение, яко облакъ легкий протязашеся, или яко дымъ тонокъ извивася, белостию же яко иней чисть, светлостию же яко солнцу попдобообразно блещася, идеже тогда въ тонкости и светлости облака того видеша подобие образа блаженнаго великаго князя Александра на кони быстр яко къ небеси изимаяся яздеща»58. Затем произошел пожар. Церковь внутри вся выгорела вместе с людьми. Однако пелена, которой был покрыт гроб, оказалась нетронута огнем. Мощи уцелели.
      В свете вышесказанного интересно было бы провести генетическую экспертизу имеющихся останков и сравнить результаты с живущими отпрысками рода Рюрика. Прямых потомков Александра Невского на сегодняшний день не осталось. Но вообще Рюриковичей немало. Самые близкие из ныне живущих родственников Александра Невского — представители рода князей Шуйских, от младшего брата Александра — Андрея. Таким образом, технически такое исследование возможно. Но проведение его, в лучшем случае, дело будущего.
      Примечания
      1. ПСРЛ. Т. III. М. 2000, с. 66-67.
      2. КУЧКИН В.А. О дате рождения Александра Невского. — Вопросы истории. 1986, №2, с. 174-176.
      3. Расписание степеней родства и свойства, препятствующих браку. Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб. 1880, ч. 1, с. 143.
      4. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Близкородственные браки Рюриковичей в XII в. как предмет вспомогательно-исторического исследования. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. Материалы XXV международной научной конференции. Москва 31 января — 2 февраля 2013 г. М. 2013,ч. 1, с. 96-102.
      5. Повесть о битве на Липице. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5. СПб. 1997, с. 86.
      6. КУЧКИН В.А. Александр Невский — государственный деятель и полководец средневековой Руси. — Отечественная история. 1996, № 5, с. 2.
      7. Известный исследователь генеалогии Н.А. Баумгартен предполагал наличие у князя третьей жены, которая и стала матерью его детей. См.: БАУМГАРТЕН Н.А. К родословию великих князей Владимирских. Мать Александра Невского. — Летопись Историко-родословного общества в Москве. М. 1908, вып. 4 (16), с. 21 — 23). Эта гипотеза была подвергнута основательной критике В.А. Кучкиным. Однако при всей убедительности его доводов считать проблему полностью разрешенной нельзя.
      8. Поучения и молитва Феодосия Печерского. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб. 1997, с. 448—450.
      9. ПСРЛ. Т. XXIV. М. 2000, с. 227.
      10. КУЧКИН В.А. О дате рождения Александра Невского, с. 174—176.
      11. ПСРЛ, т. III, с. 70.
      12. Там же, с. 74.
      13. Житие Александра Невского. В кн.: Библиотека литературы Древней Руси, т. 5, с. 357.
      14. БЕСКРОВНЫЙ А. Святой благоверный великий князь Александр Невский (иконы и церковно-монументальная живопись). — Православный взгляды 2011, № 4 (15), с. 62.
      15. Там же, с. 63.
      16. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская с самых древнейших времен. СПб. 1784, с. 2.
      17. КАРАМЗИН Н.И. История государства Российского. Т. 4. Примечания. СПб. 1918, с. 60.
      18. КОСТКИН В.В., протоиерей. Монастыри, соборы и приходские церкви Владимирской епархии, построенные до начала XIX столетия. Краткие исторические сведения с приложением описи сохраняющихся в них древних предметов. Владимир. 1906, ч. 1, с. 213.
      19. МИНИН С.Н., священник. Очерки по истории Владимирской епархии. (X—XX вв.). Владимир. 2004, с. 11—13.
      20. Сейчас внешнее оформление захоронений частично восстановлено. За предоставленную информацию автор выражает сердечную благодарность владимирскому историку С.Н. Тыновскому.
      21. ПСРЛ, т. III, с. 77.
      22. Там же.
      23. Житие Александра Невского, с. 362.
      24. ПСРЛ, т. III, с. 77.
      25. Житие Александра Невского, с. 360.
      26. Там же, с. 362.
      27. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья. Византия и Русь. М. 1991, с. 149.
      28. ФРОЯНОВ И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980, с. 35; ОДЕССКИЙ М.П. Поэтика власти в Древней Руси. — Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2000, № 1, с. 5.
      29. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов, стб. 78.
      30. Рифмованная хроника. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII — 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М. 2002, с. 230.
      31. Ледовое побоище 1242. В кн.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.-Л. 1966.
      32. Рифмованная хроника, с. 230.
      33. Там же, с. 234.
      34. Там же.
      35. Житие Александра Невского, с. 364.
      36. Рифмованная хроника, с. 324.
      37. ПСРЛ, т. III, с. 78.
      38. Рифмованная хроника, с. 233.
      39. ПСРЛ, т. III, с. 78.
      40. Рифмованная хроника, с. 234.
      41. Там же, с. 240.
      42. Псковские летописи. М. 1955, вып. 2, с. 82.
      43. ФЕННЕЛ ДЖ. Кризис средневековой Руси. М. 1989, с. 143.
      44. Хроника Тевтонского ордена. В кн.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища, с. 237.
      45. ФЕННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 145.
      46. Житие Александра Невского, с. 366—368.
      47. Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу 23.1.1248. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Ук. соч., с. 264.
      48. Там же, с. 266.
      49. Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу 15.IX. 1248. В кн.: МАТУЗОВА В.И., НАЗАРОВА Е.Л. Ук. соч., с. 269-270.
      50. ПСРЛ. Т. II. М. 1998, с. 826-827.
      51. ГОРСКИЙ А.А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М. 2004, с. 223.
      52. ДЖОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История монголов. М. 1957, с. 78.
      53. Там же, с. 31.
      54. КАРПОВ А.Ю. Александр Невский. М. 2010, с. 164.
      55. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, стб. 473.
      56. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 188.
      57. ПСРЛ. Т. XII. СПб. 1901, стб. 229.
      58. Там же, стб. 229-230; т. VIII. СПб. 1859, стб. 221-222.