Архипов И. С. Писцы Месопотамии в протописьменный и раннединастический периоды

   (0 отзывов)

Saygo

Исследования по истории письма и грамотности, в кото­рых фигурирует понятие «писец» (англ. и фр. scribe, нем. Schreiber), исключительно многочисленны в ассириологической науке. Только начиная с 2000 г. было опубликовано три монографии на эту тему1; в 2009 г. вышла обобщающая статья «Schreiber» объемом в 30 страниц в авторитетной энциклопедии Reallexikon der Assyriologie2.

Писцы в Месопотамии - один из немногих ассириологических сюжетов, которым посвящена специальная монография на русском языке3. Существование такой обширной историографии объясняется уникальным богатством источников: число найден­ных к настоящему времени клинописных текстов превышает полмиллиона, более половины из них опубликовано, и все они, в отличие от большинства памятников классической древности, дошедших до нас в средневековых копиях, представляют собой оригиналы IV-I тыс. до н. э.4 Эти тексты не только сами по себе служат материалом для изучения истории письменности, но и содержат огромное количество прямых свидетельств о писцах и связанной проблематике для всех эпох месопотамской истории. Наконец, у ассириолога есть редкая возможность проследить раз­витие письма и его социальные последствия с самого момента его изобретения в конце IV тыс. до н. э.

Настоящая работа представляет собой краткое обобщение ре­зультатов ассириологических исследований о роли и положении писцов в Месопотамии с конца IV тыс. до н. э. и до начала Старо­аккадского периода (ок. 2334 г. до н. э.)5. Начать следует с опре­деления предмета: какой смысл мы будет вкладывать в понятие «писец»? Сегодня это слово не имеет такого же живого значения, как, например, «водитель» или «секретарь»: в окружающем нас мире писцов не осталось. Толковые словари русского и европей­ских языков определяют слово «писец» и его эквиваленты очень широко и многозначно6. Не менее разнообразными оказываются и смыслы, которые вкладывают в это понятие ассириологи. Чаще всего в фокусе исследования находятся шумерское слово dub-sar (дословно «пишущий на табличке») и происходящее от него ак­кадское tupšarru, которые традиционно переводятся как «писец»7. В то же время есть все основания считать, что эти термины, не го­воря уже об их предполагаемых синонимах8, в действительности могут относиться к очень разным социальным явлениям, которые далеко не всегда совпадают с теми, которые современные ученые имплицитно соотносят с понятием «писец».

640px-Sales_contract_Shuruppak_Louvre_AO3760.jpg

Глиняная табличка из Шуруппака, ок. 2600 г. до н. э.

640px-Sumerian_account_of_silver_for_the_govenor_(background_removed).png

Отчет о состоянии казны правителя, Шуруппак, 2500 г. до н. э.

436px-Cities_of_Sumeria.svg.png

Карта городов Междуречья

Для настоящего исследования было избрано следующее тех­ническое определение: писец - это человек, в число основных про­фессиональных обязанностей которого входит создание письмен­ных текстов. Не все значения слов dub-sar / tupšarru подпадают даже под это достаточно свободное определение. Прежде всего, в шумерском и аккадском языках не существовало отдельного тер­мина для понятий «грамотность» (умение читать и писать) или «грамотный человек». В этом значении использовались именно слова nam-dub-sar/tupšarrūtu «искусство писца» и dub-sar/tupšarru «писец»9. Например, шумерский гимн, составленный от лица царя Шульги (2094-2047 гг. до н. э.), содержит следующие строки: «Когда я был маленьким, то изучал в школе искусство писца по та­бличкам Шумера и Аккада. Никто из знатных не мог писать так, как я. Там, куда приходят за писцовым искусством, я овладел вы­читанием, сложением, счетом и учетом. Прекрасные богини Нанибгаль и Нисаба щедро наделили меня знанием и пониманием. Я внимательный писец, который ничего не упускает!»10. Очевид­но, что царь просто похваляется своей грамотностью, а вовсе не заявляет, что был писцом в принятым выше смысле слова.

До недавнего времени в ассириологии преобладала точка зре­ния, согласно которой в древней Месопотамии эти два понятия - «(профессиональный) писец» и «грамотный человек» - не только выражались одним и тем же термином, но и совпадали на прак­тике: иными словами, считалось, что читать и писать, за редки­ми исключениями, умели только писцы-профессионалы11. Однако работы последних лет достаточно убедительно продемонстри­ровали, что в Месопотамии, по крайней мере начиная со II тыс. до н. э., грамотой в той или иной степени владело большинство правителей, жрецов, чиновников и купцов, а также многие другие представители высших и средних слоев населения, не исключая и женщин12. Таким образом, изучение профессии писца как со­циального и культурного явления не может совпадать с изучением терминов dub-sar/tupšarru, которые могли обозначать любого гра­мотного человека (а также приобретать и другие смыслы). И на­оборот, люди, подпадающие под приведенное выше определение, далеко не всегда называются в источниках этими терминами или их возможными синонимами: если род занятий человека, в том числе писца, прямо не указан, его нередко можно установить по другим свидетельствам.

Наконец, трудно не заметить, что наше определение писца нуж­дается в уточнении. Ситуация, когда профессиональная деятель­ность сводится к «писанию» в чистом виде, вероятно, встречается редко; обычно оно сопряжено с другими обязанностями. В зави­симости от их содержания для древней Месопотамии можно пред­варительно выделить несколько писцовых профессий, каждая из которых, кстати, в большой степени «отвечала» за один из основ­ных жанров клинописных текстов13:

1. Писарь. Лица, составлявшие отчетные документы круп­ных учреждений (храм, дворец и др.), часто выполняли и соб­ственно административные функции.

2. Нотариус. Желая составить юридический документ, жи­тель Месопотамии прибегал к платным услугам писца, который должен был знать формуляр и обладать познаниями в области пра­ва в целом14.

3. Секретарь. Цари и высокопоставленные чиновники, даже будучи грамотными, едва ли писали сами: составлением и чте­нием писем, а также, возможно, другой документации, занимался специальный помощник, обладавший большим влиянием в госу­дарственных делах15.

4. Переписчик. Писцы, копировавшие манускрипты, нередко бывали авторами или редакторами этих произведений, т. е. могли быть, в современной терминологии, писателями и учеными16.

Задача настоящей работы - проследить возникновение и роль каждой из этих профессий в древнейшие периоды истории Месо­потамии.

***

Древнейшая в истории Месопотамии - и, вероятно, всего че­ловечества - система письма была изобретена в городе Урук око­ло 3200 г. до н. э.17 Эта письменность - так называемая прото­клинопись - использовалась в течение двух или трех столетий, составляющих Протописьменный период (археологические пери­оды Урук IV, Джемдет-Наср и Урук III). Всего найдено примерно 5400 протоклинописных табличек18, из которых около 5000 проис­ходит из самого Урука (из них опубликовано более двух третей). Протоклинопись представляет собой идеографическое письмо, в котором знаки происходят от изображений предметов окружа­ющего мира и обозначают сами эти предметы или ассоциативно связанные с ними понятия. Такая письменность неспособна пе­редавать фонетические единицы или грамматические форманты языка, поэтому язык протоклинописных текстов определить едва ли возможно. По-прежнему неясно, говорили ли их создатели на шумерском или на каком-то другом языке. Напротив, совершенно очевидно, что шумерская клинопись III тыс. до н. э. и вся месо­потамская письменная традиция происходят именно от урукской протоклинописи.

Протоклинопись была разработана в крупном централизован­ном хозяйстве - дворце или храме - в ходе экспериментов с различ­ными средствами, облегчающими учет материальных ценностей. К числу других подобных средств, найденных в Уруке, относятся так называемые токены - глиняные фишки разных форм, условно обозначавшие меры зерна, головы скота и т. п. и помещавшиеся в буллы - глиняные «конверты» с печатью лица, ответственного за передаваемые ценности. Схожие функции выполняли глиняные таблички, содержавшие только цифры и печати (впрочем, предмет учета можно было определить по тому, какая именно метрологи­ческая система для него применялась). Наиболее удобной, однако, оказалась система регистрации, в которой наряду с цифрами ис­пользовались идеограммы, изображавшие предметы транзакций, а также указывавшие на их характер и обстоятельства и на лиц, в них участвовавших19.

Таким образом, протоклинопись была создана как средство бухгалтерского учета, однако она быстро приобрела ряд новых функций. Около 15% протоклинописных табличек представляют собой не отчетные документы, а так называемые лексические тек­сты - списки знаков и их комбинаций, организованные по темати­ческому принципу, как перечни профессий, животных, растений, ремесленных изделий и т. п.20 Репертуар знаков в них значительно превосходит тот, что использовался для учета. Лексические тек­сты служили прежде всего для обучения письму; многие из них, вероятно, были написаны учениками как «школьные» упражне­ния. Согласно гипотезе Р.К. Энглунда, один из «лексических» текстов представляет собой первую в истории попытку записи поэтического произведения21. К концу IV тыс. до н. э. традицион­но относили первые договоры о покупке земли, высеченные на камне22; в последнее время эти памятники чаще датируют началом следующего, Раннединастического периода23.

В текстах Протописьменного периода встречаются разноо­бразные обозначения профессий, должностей или званий24. Одно из них записывалось знаком ŠID25, который позднее имел несколь­ко шумерских чтений, в том числе: šid «считать»; sanga «управля­ющий храмом»; umbisag «писец» (один из синонимов слова dub-sar в III-I тыс. до н. э.)26. То, что одна и та же идеограмма могла пере­давать эти три значения, едва ли можно считать случайным совпа­дением. Как было сказано выше, первыми писцами Месопотамии, скорее всего, были именно администраторы крупного хозяйства, отвечавшие за учет материальных ценностей. В лексических спи­сках знак ŠID встречается в сочетании с другими идеограммами; смысл этих комбинаций обычно неясен, но сочетание DUB ŠID / ŠID DUB, возможно, указывает на отделение профессии писца от других административных функций «счетовода»-ŠID (знак DUB означал в шумерском письме клинописную табличку).

***

Следующий период в истории Месопотамии - Раннедина­стический - продлился более полутысячелетия: с начала III тыс. до второй половины XXIV в. до н. э. Дошедшие от этого времени тексты более разнообразны по месту происхождения и многочис­ленны: общее число табличек и фрагментов превышает 20 тыс.27 Древнейшие из них найдены при раскопках города Ура и датиру­ются примерно XXVIII в. до н. э.: таким образом, от последних текстов Протописьменного периода их отделяет около 200 лет28. Эти 400 табличек из Ура представляют собой первые тексты, о которые можно с уверенностью утверждать, что они написаны на шумерском языке29. Другие крупные раннединастические корпуса происходят из Фары (древний Шуруппак), Абу-Салабиха30, Телль-Ухеймира (Киш), Телло (Гирсу), Нуффара (Ниппур) и Телль-Ибзейха (Забалам) в Ираке, а также из Телль-Бейдара (Набада) и Телль-Мардиха (Эбла) в Сирии31. Наиболее ценные сведения о писцах содержатся в текстах из Шуруппака и Гирсу, и в настоящем иссле­довании будут подробно рассмотрены только эти два раннедина­стических корпуса.

Около 1000 табличек, найденных в Шуруппаке, относится при­мерно к XXVI в. до н. э.32 Этот период, часто называемый периодом Фара, отражает новую стадию развития письменности: знаки при­обрели более привычные клинообразные очертания, а главное, у не­которых из них появились силлабические значения. С их помощью стало возможно передавать не только слова целиком, но и, напри­мер, иноязычную ономастику или грамматические форманты.

Примерно 100 табличек из этого корпуса содержат лексиче­ские списки и тексты, которые впервые можно уверенно отнести к литературному жанру. Около 50 документов представляют со­бой договоры о продаже недвижимости. Однако подавляющее большинство текстов составляют, как и в предшествующие перио­ды, отчетные документы о транзакциях материальных ценностей и об управлении персоналом. Лексика и дипломатика этих текстов крайне трудны для интерпретации и все еще поняты недостаточно хорошо, однако исследователи смогли сделать ряд важных выво­дов о характере и содержании корпуса.

Было показано, что эти документы составляют отчетность крупного централизованного хозяйства, охватывавшего все сторо­ны социально-экономической жизни города: сельскохозяйствен­ное производство, ремесло, транспорт, торговлю, военную орга­низацию и даже «индустрию развлечений». В административном отношении эти отрасли хозяйства были разделены между «двор­цом» (é-gal) и «городом» (uru), но координировались из общего центра управления (é-geme2) во главе с правителем-энси (чье имя, к сожалению, до нас не дошло)33. Вероятно, экономическая орга­низация выходила за пределы Шуруппака и охватывала значитель­ную часть Шумера, однако о сравнительной роли других крупных хозяйств региона, а также частного сектора в этот период трудно судить из-за отсутствия источников. В то же время масштабы хозяйства Шуруппака позволяет оценить сам объем архива: дошед­шие до нас 900 отчетных документов охватывают очень краткий период, не более одного года34; всего же за год администраторы хозяйства должны было составлять не менее 2000 текстов35.

В этом корпусе среди социально-профессиональных обозна­чений впервые засвидетельствовано шумерское слово dub-sar, ко­торое традиционно переводят как «писец»36. Следовательно, для нашего исследования необходимо прежде всего искать ответ на вопрос: каковы были функции и положение dub-sar в администра­ции Шуруппака?37 В то же время нельзя не взглянуть на проблему и с другой стороны: кто составлял и записывал тексты из Фары? Только ли dub-sar владели письменностью и пользовались ею в сво­ей профессиональной деятельности?

Чтобы ответить на первый вопрос, рассмотрим статус dub-sar в сравнении с другими социально-профессиональными категориями по следующим критериям: 1) численность; 2) сочетаемость с дру­гими статусами; 3) обстоятельства карьеры и место на «служебной лестнице»; 4) уровень материального обеспечения; 5) обязанности, специализация и иерархия внутри статуса. Следует иметь в виду, что при решении этой задачи приходится сталкиваться с рядом трудностей, из-за которых любые выводы неизбежно оказываются предварительными. Во-первых, люди в раннединастических текстах назывались чаще всего только по именам: «отчества» указывались эпизодически, а «фамилии» не использовались вообще. Из-за этого нескольких носителей распространенных имен непросто отличить друг от друга, что крайне затрудняет, например, реконструкции ка­рьеры или анализ сочетаемости статусов. Во-вторых, указание на социально-профессиональный статус лица в документах не было обязательным и подчинялось прагматическим соображениям - на­пример, это делалось во избежание путаницы между тезками, упо­минающимися в одном и том же документе. Следовательно, статус многих лиц - в том числе, возможно, и «писцов» dub-sar - в текстах прямо не засвидетельствован.

В административных текстах из Фары термином dub-sar обо­значаются около 60 человек38. Это наиболее часто встречающаяся социально-профессиональная категория в корпусе39. Последнее, однако, не означает, что dub-sar были наиболее многочисленной и, соотвественно, низшей по положению группой в хозяйстве Шуруппака. Причина в том, что рядовые работники в целом мало упо­минаются в отчетности этого хозяйства по именам и с указанием статуса: в основном в документации фигурирует среднее звено ад­министрации. Примечательно, что наиболее высокопоставленные чиновники также упоминаются редко и, как правило, не как субъ­екты транзакций, а как начальники лиц, в них участвующих40.

Для такого большого числа dub-sar можно было бы предло­жить и другое объяснение: термин обозначал в текстах из Фары не профессию или должность, а уровень образования (например, «грамотный человек») или социальную группу (например, «чи­новник»)41 . Однако в этом случае следовало бы ожидать, что одни и те же лица сочетали статус dub-sar с другим статусом. Такие слу­чаи в корпусе надежно не засвидетельствованы42. Кроме того, обо­значение dub-sar появляется в документах с жесткой структурой в тех же позициях, что и другие наименования должностей или профессий43.

К сожалению, о карьерах dub-sar в раннединастическом Шуруппаке говорить не приходится, так как весь корпус администра­тивной отчетности охватывает не более года44. Однако о положе­нии dub-sar в административной иерархии можно судить по уров­ню их «заработной платы». В хозяйстве Шуруппака, как и позднее в Месопотамии, чиновники и работники получали содержание в разных формах, от продуктов питания до земельных наделов в держание. Важную часть оплаты составляли регулярные выдачи (рационы) зерна, размер которых легче всего сравнивать для раз­ных должностей. Такое сравнение показывает, что dub-sar входили в число наиболее высокооплачиваемых чиновников Шуруппака из тех, что упоминаются в списках рационов (высшие представите­ли администрации в этих текстах не фигурируют). Месячный ра­цион dub-sar чаще всего составлял 1 гур, то есть не менее 240 л зерна45 - вдвое больше, чем, например, у бригадира плотников, поваров или певцов, и втрое больше, чем у рядового квалифици­рованного работника. По этому критерию на одном уровне с dub-sar находились следующие чиновники: engar (дословно «земле­делец») - агроном и лицо, ответственное за крупные операции с зерном; dam-gàr («купец») - торговый агент хозяйства; nimgir («глашатай») - ответственный за мобилизацию рабочей силы46. Те же классы чиновников были сопоставимы с dub-sar по числен­ности. Таким образом, в административной иерархии Шуруппака dub-sar относились скорее к администраторам «среднего звена», нежели к ремесленникам или к вспомогательному персоналу.

Содержание обязанностей dub-sar определить непросто: оче­видно, что отчетные тексты позволяют судить о них только по кос­венным признакам. Обладатели этого статуса чаще всего встреча­ются в документах как получатели материальных ценностей. Все же иногда dub-sar фигурируют в рубриках как составители текста: вполне ожидаемым образом, ведение записей входило в число их профессиональных функций47. В то же время задачи dub-sar, по крайней мере некоторых, к этому не сводились: несколько текстов регистрируют персонал, зерно и другие ценности, передаваемые под ответственность dub-sar48.

В отчетных документах из Фары термин dub-sar нередко со­провождается определениями, выраженными существительным в родительном падеже или, реже, прилагательным. Среди определе­ний преобладают названия материальных ценностей, профессио­нальных групп и административных служб49: засвидетельствованы dub-sar zíd «писец по муке», dub-sar udu «писец по овцам»; dub-sar kuš7 «писец погонщиков»50, dub-sar maškim «писец посыльных»51, dub-sar na-gada dsùd «писец пастухов богини Суд», dub-sar lú-simug «писец медников», dub-sar tigiₓ-di «писец волынщиков»52, dub-sar (anše) sa12-du5 «писец (по ослам) главного землемера»53, dub-sar sanga-GAR «писец заведующего хлебными припасами (?)»54, dub- sar geme2 «писец Эгеме»55. Скорее всего, эти сочетания обознача­ли должности, а не профессиональные специализации: мы знаем из рубрик текстов, что одни и те же dub-sar умели регистрировать разные виды ценностей56. По всей видимости, dub-sar были рас­пределены по разным ведомствам и подчинялись их начальникам: по самой природе своей профессии административные писцы едва ли могут объединяться в артели во главе с бригадирами, как, например, плотники или рыбаки.

Тем не менее, документы из Фары свидетельствуют об опреде­ленной иерархии внутри статуса dub-sar. Вероятно, писцы Эгеме, подчиненные высшим чиновникам, занимали сравнительно более высокое положение. Как отмечалось выше, размеры рационов зер­на у разных dub-sar могли различаться в несколько раз57. У многих dub-sar имелись подчиненные, в том числе другие dub-sar58. Один из dub-sar sanga-GAR, по имени Šubur, однажды назван ugula dub-sar «бригадир писцов»59. Вероятно, в число высших представителей городской администрации входил dub-sar mah, «главный писец», к сожалению, редко упоминающийся в документах, как и другие сановники этого ранга; о его функциях ничего не известно60.

Слово dub-sar встречается не только в отчетных документах, но и в договорах о покупке недвижимости из Фары. В частности, одно из двух официальных лиц, заверявших сделки с землей за вознаграждение, обозначалось как dub-sar aša5, дословно «писец по полям» (иногда это обозначение сокращалось до dub-sar). По всей видимости, этот чиновник отвечал за межевание земли - то есть был кем-то вроде «кадастрового инженера». В схожих по структуре документах о покупке построек среди ответственных лиц вместо dub-sar aša5 фигурирует чиновник um-mi-a lú-é-éš-gar, дословно «мастер - обмерщик дома веревкой»61. Очевидно, что эти лица выполняли аналогичные функции - первый для земель­ных участков, второй - для построек. Едва ли при этом они лично записывали текст договора: скорее всего, это делали те dub-sar, которые упоминаются в большинстве из них в списке свидете­лей, нередко на последнем месте62. Вероятно, термин dub-sar aša5 представляет собой один из первых надежных примеров того, как слово dub-sar теряет свое первоначальное значение - «пишущий на табличке» - и входит в название должности, чьи функции не обязательно включали собственно запись текста63.

В лексических списков и литературных произведений из Фары слово dub-sar не встречается. Их составители обозначаются в ко­лофонах термином umbisag64. Примечательно, что около трети из них оказываются теми же людьми, что фигурируют в качестве dub-sar в отчетных или юридических документах65. Следователь­но, административные писцы часто записывали и «ученые» тек­сты, при этом называя себя более древним и, вероятно, престиж­ным термином umbisag.

У нас нет веских оснований предполагать, что в раннедина­стическом Шуруппаке функции писцов - в принятом выше смыс­ле слова - могли выполнять другие люди, помимо dub-sar или umbisag. В рубриках (колофонах) текстов среди их составителей никогда не упоминаются люди с другими статусами. Дж. Визикато систематически относит к «писцам» (scribes) также лиц, имею­щих статусы agrig и um-mi-a Lú-é-éš-gar, однако эта точка зрения не представляется обоснованной66.

***

Второй большой раннединастический корпус, важный для на­шего исследования, происходит из раскопок городища Телло (древ­ний город Гирсу) и датируется серединой XXIV в. до н. э. - то есть на 150-200 лет позже, чем тексты из Фары. Корпус включа­ет более 1850 табличек67, подавляющее большинство из которых опубликованы и представляют собой отчетные документы, охва­тывающие период с 2374 по 2355 г. до н. э., когда Гирсу был сто­лицей государства Лагаш. Впервые в истории Месопотамии в них систематически указывается дата составления (день, месяц и год), благодаря чему была реконструирована внутренняя хронология корпуса68. К Раннединастическому периоду относятся около двадцати договоров69, а также пять писем из Телло - именно отсюда происходят древнейшие в мире тексты этого жанра70. Корпус не содержит лексических списков или литературных произведений.

Документы корпуса составляют отчетность хозяйства, которое по-шумерски называлось e munus «женский дом», а в последние шесть лет его существования - é-ba-U2 «дом (богини) Бауа». Во главе этого хозяйства находились супруги правителей Лагаша71.

Вероятно, в год его администраторы составляли не более 400 текстов72: таким образом, оно в несколько раз уступало по экономиче­скому размаху городскому хозяйству Шуруппака XXVI в. до н. э.

В Лагаше конца раннединастического периода продолжало ши­роко употребляться слово dub-sar; слово umbisag, видимо, к этому времени вышло из практического употребления73. Рассмотрим по­ложение этой социально-профессиональной категории в соответ­ствии с теми же критериями, что были предложены для текстов из Фары (при этом мы, к сожалению, будем сталкиваться с теми же трудностями).

Всего в корпусе упоминаются более 40 человек со статусом dub-sar, однако не следует считать, что все они одновременно ра­ботали в хозяйстве супруги правителя: за два десятилетия, кото­рые охватывает корпус, на одной должности могло смениться не­сколько человек; кроме того, многие из этих dub-sar принадлежа­ли к другим хозяйствам города. Вероятно, собственно в «женском доме» / «доме Бауа» в каждый отдельно взятый момент служили не более четырех dub-sar, принадлежавших к постоянному персо­налу74. Как и в Шуруппаке, статус dub-sar упоминается в парал­лельных контекстах с другими должностями или профессиями75, то есть в общем случае не может считаться званием или родовым социальным понятием (ниже приводятся некоторые исключения).

Документы из Гирсу предоставляют возможность надежно реконструировать этапы карьеры по меньшей мере для трех dub-sar76. Чиновник по имени Maš-dà, засвительствованный как dub-sar в правления Энэнтарзи и Лугальанды, при Урукагине получил должность agrig «эконом»77. О положении лиц этой категории в административной иерархии Гирсу, которая в целом реконстру­ирована в меньшей степени, чем для Шуруппака, судить трудно. Тем не менее, одно обстоятельство не может не привлекать вни­мания: если в хозяйстве Шуруппака agrig находились значительно ниже dub-sar на служебной лестнице, то в Гирсу, напротив, долж­ность agrig стала следующей ступенью в карьере для dub-sar. Чи­новник En-kù при Энэнтарзи упоминается в качестве dub-sar, при Лугальанде и Урукагине - как kurušda «откормщик» (то есть ответственный за стадо скота в хозяйстве)78. Наконец, En-ig-gal, dub-sar в правление Энэнтарзи, при Лугальанде занял пост nù-banda - высшего хозяйственного чиновника храма79. Примечательно, что все эти три чиновника после повышения в должности все еще вре­мя от времени упоминаются в текстах с прежним статусом dub-sar. Не исключено, что мы имеем дело с первыми примерами явления, хорошо засвидетельствованного в последующие периоды, когда чиновники в определенных ситуациях продолжали называть себя dub-sar на всем протяжении своей административной карьеры, даже занимая высшие государственные должности80. Возможно, профес­сиональная гордость писцов поспособствовала тому, что слово dub-sar, обозначавшее в узком смысле профессию или должность, со временем стало употребляться также как почетное звание.

Оценить положение dub-sar относительно других чиновников Гирсу по уровню содержания труднее, чем в случае с Шуруппаком, так как рационы в хозяйстве супруги правителя, по-види­мому, имели меньшее значение. Размеры рационов зерна и шерсти у разных профессиональных групп демонстрируют слабые разли­чия, при этом больше всех зерна получали работники физического труда, а не старшие чиновники. Вероятно, большую роль в оплате труда последних играли земельные держания81.

В отличие из текстов из Фары, в отчетных документах из Гирсу нет никаких указаний на dub-sar, которые их составили и записали. Всего менее 50 текстов корпуса имеют рубрики, где называются составители текстов, и все они, как ни странно, занимали другие должности82. При этом для dub-sar хорошо засвидетельствованы обязанности, не связанные с записью документов: хранение и рас­пределение материальных ценностей, организация работ и управ­ление младшим персоналом83. Любопытен пример чиновника по имени Aš10-né, названного в одном документе «писцом - бригади­ром ткачих»; в другом тексте он же, видимо, для краткости, назван просто «ткачом»84.

Об иерархии или специализации внутри профессии dub-sar в текстах Гирсу нет почти никаких сведений85. Само слово dub-sar почти никогда не сопровождается определениями, что было обычной практикой в Шуруппаке. Исключение составляет назва­ние должности dub-sar mah «главный писец». Вероятно, в каждом крупном хозяйстве служил один такой чиновник, но о его функци­ях ничего не известно86.

Среди свидетелей сделок в юридических документах из Гирсу по-прежнему указывались dub-sar, но, как представляется, реже, чем в договорах из Фары87. Некоторые из этих писцов встречают­ся в качестве dub-sar и в отчетных документах88. Автор одного из найденных в Гирсу писем, по имени Gú-bé, также известен как dub-sar по отчетным текстам89.

***

Интерпретация документов Протописьменного и Раннедина­стического периодов сопряжена со значительными филологиче­скими трудностями, и мы все еще далеки от полного понимания этих текстов. Тем не менее, на их основе возможно составить некоторое представление о положении писцов - то есть лиц, чья профессиональная деятельность включала составление и запись текстов (но которые вовсе не владели в древней Месопотамии мо­нополией на грамотность).

Месопотамская письменность в своей древнейшей форме - протоклинопись - была создана в конце IV тыс. до н. э. в крупном хозяйстве города Урук как средство хозяйственного учета. Изобре­тателями письма стали счетоводы этого хозяйства, чья профессия, возможно, обозначалась словом umbisag. В то время писцовая де­ятельность едва ли была отделена от работы счетовода, а также от функций учителя, готовившего новых писцов-администраторов.

Для следующего, Раннединастического, периода основная ин­формация о писцах происходит из текстов двух больших корпу­сов. В документах из Фары (древний Шуруппак) XXVI в. до н. э., также составляющих отчетность крупного городского хозяйства, впервые засвидетельствовано шумерское слово dub-sar «пишу­щий на табличке», которое (вместе с его аккадским производным tupšarru) стало основным обозначением писцов вплоть до конца I тыс. до н. э. Лица со статусом dub-sar предстают в отчетных тек­стах чиновниками «среднего звена» - квалифицированными ад­министраторами, которые работали в различных подразделениях хозяйства и получали за службу более высокое вознаграждение, чем, например, начальники ремесленных бригад. К этому време­ни среди администраторов уже существовала значительная спе­циализация, и можно предполагать, что dub-sar отвечали именно за ведение письменной документации. Тем не менее, известно, что многие из них выполняли и собственно управленческие функ­ции. Примечательно, что лица, занимавшие должности dub-sar в городском хозяйстве, часто засвидетельствованы как переписчики «ученых» и «литературных» сочинений того времени, где в коло­фонах они называют себя более древним термином umbisag.

Документы из Телло (древний Гирсу) середины XXIV в. до н. э. происходят из намного более скромного по масштабам хозяйства супруги правителя, поэтому сравнивать положение dub-sar в Гирсу с положением, которое они занимали в Шуруппаке двумя веками ранее, затруднительно. В целом, однако, создается впечатление, что статус административного писца к этому времени заметно снизился: по положению в административной иерархии dub-sar в хозяйстве Гирсу были близки скорее к квалифицированным ремес­ленникам90. Имена составителей документов указываются в этом корпусе реже, чем прежде; на снижение статуса dub-sar в конце Ран­нединастического периода могут также указывать данные архивов Эблы, где на многие тысячи документов приходится лишь десяток упоминаний о писцах91. В то же время писцы Гирсу имели возмож­ность дослужиться до очень высоких должностей; при этом некото­рые из них продолжали называть себя dub-sar (например, в легендах личных печатей): возможно, уже в этот период слово приобретает также и функцию почетного звания, указывающего на высокий уро­вень владения грамотой и образования в целом.

Примечания

1. Visicato G. The power and the writing: the early scribes of Mesopotamia. Bethesda: CDL Press, 2000. XVIII + 298 p.; Wilcke C. Wer las und schrieb in Babylonien und Assyrien: Überlegungen zur Literalität im Alten Zwei­stromland. München: Bayerische Akademie der Wissenschaften, 2000. 84 S.; Charpin D. Lire et écrire à Babylone. Paris: Presses universitaires de France, 2008. 320 p. (русский перевод: Шарпен Д. Чтение и письмо в Вавилонии. М.: РГГУ, 2009. 328 с.). Огромное число работ посвяще­но также вопросам обучения грамоте и месопотамскому образова­нию в целом (см. библиографию в статье: WaetzoldH., CavigneauxA. Schule // RlA. Bd. 12. Fasc. 3/4. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. S. 294-309). В настоящей работе эта тема не рассматривается.

2. Статья состоит из нескольких разделов: Waetzoldt H. Schreiber. Im dritten Jahrtausend // RlA. Bd. 12. Fasc. 3/4. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. S. 250-266; Charpin D. Schreiber (scribe). Altbabylonisch // Ibid. S. 266-269; Hunger H. Schreiber. C. Im 2. und 1. Jahrtausend // Ibid. S. 269-273; van den Hout T. Schreiber. D. Bei den Hethitern // Ibid. S. 273-280. В этих работах можно найти исчерпы­вающую библиографию вопроса.

3. Дандамаев М.А. Вавилонские писцы. М.: Наука, 1983. 245 с. Иссле­дование касается главным образом I тыс. до н. э.

4. Об изобретении месопотамской письменности в конце IV тыс. до н. э. см. ниже. Последние датированные клинописные тексты относятся к 75 г. н. э. Существует гипотеза, согласно которой это письмо про­должало использоваться до III в. н. э. (Geller M. The last wedge // ZA. 1997. Bd. 87. S. 43-95). После этого клинопись и языки месопотамской культуры - шумерский и аккадский - были забыты вплоть до их от­крытия учеными в середине XIX в. Подробнее об этом см. : Клинопись: история дешифровки / Под ред. Б. Лион, С. Мишель. М.: РГГУ, 2010. Данные о численности клинописных текстов приводятся по работе: Streck M.P Großes Fach Altorientalistik. Der Umfang des keil­schriftlichen Textkorpus // MDOG. 2010. Bd. 142. S. 35-58. Подсчеты в этой области чаще всего приблизительны, так как число найден­ных табличек возрастает с каждым годом, многие из них происходят из нелегальных раскопок, каталогизируются с большим опозданием или попадают в труднодоступные частные коллекции; кроме того, существуют разные методики подсчета фрагментов и дубликатов.

5. Общепринятой абсолютной хронологии для истории Месопотамии до XV в. до н. э. не существует. В настоящем исследовании все даты приводятся по книге: Van De Mieroop M. A History of the Ancient Near East, ca. 3000-323 B. C. / 2nd ed. Oxford: Blackwell, 2007. XXII + 342 p. Они соответствуют так называемой «средней» хронологии, соглас­но которой падение I Вавилонской династии по астрономическим и другим данным датируется 1595 г. до н. э. В последнее время вы­двигаются все более убедительные аргументы в пользу «короткой» хронологии, по которой эта и соответственно, все более ранние даты должны быть «понижены» (то есть приближены к нашему времени) примерно на 60-100 лет. Подробнее см.: Громова Д.Н. Битва с трех­головым драконом: новый пересмотр датировок взятия Вавилона и Халапа войсками Мурсили I и вопросы переднеазиатской хроноло­гии II тыс. до н. э. // ВДИ 2009. № 4. С. 104-123.

6. Толковый словарь русского языка (С.И. Ожегова): ПИСЕЦ: 1. В ста­рину: переписчик рукописей, рукописных книг. Книжный п. 2. Пере­писчик, писарь (устар.). Должностное лицо, занимающееся перепи­ской и составлением канцелярских бумаг; Толковый словарь живого великорусского языка (В.И. Даля): ПИСЕЦ: вообще, кто пишет, по обязанности, званию, должности; Oxford Dictionary of English: SCRIBE. A person who copies out documents (especially before printing was invented); Trésor de la langue française: SCRIBE. Celui qui pratique l’écriture, qui est habile dans l’art d’écrire; Duden Deutsches Universal­wörterbuch: SCHREIBER. Jemand, der etwas schreibt; jemand, der [berufsmäßig] Schreibarbeiten ausführt; Sekretär, Schriftführer.

7. Именно так определяет содержание термина Schreiber для древней Месопотамии Х. Вэтцольд: «Schreiber sind Personen, die <...> das Recht erhielten, den Titel dub-sar zu führen» (WaetzoldH. Op. cit. P. 251). В та­ком случае уместнее говорить скорее о лексикографических иссле­дованиях шумерского или аккадского терминов, нежели об изучении социальных и культурных явлений, связанных с понятием «писцы».

8. К таковым исследователи часто относят следующие шумерские или аккадские термины: umbisag, dumu é dub-ba-a/mär bit tuppi, sepïru. Они подробно рассматриваются в работах, указанных в примеч. 1-3; о термине umbisag речь также пойдет ниже.

9. Шарпен Д. Указ. соч. С. 58-59.

10. Veldhuis N. Elementary education at Nippur. The lists of trees and wooden objects. Ph. D. dissertation. Groningen, 1997. S. 24-25, Z. 13-20.

11. Ср., например, следующие высказывания авторитетных ассириоло­гов: «На древнем Востоке обычно лишь писцы были образованны­ми людьми» (Дандамаев М.А. Указ. соч. С. 3); «Scribes functioned in a society in which the vast majority of people were illiterate» (Pearce L.E. The Scribes and Scholars of Ancient Mesopotamia // Civilizations of the Ancient Near East / Ed. J. Sasson. Vol. 4. New York: Charles Scribner’s Sons, 1995. P. 2265); «Self-evidently, all clay documents are the products of scribes» (EnglundR. Review of: Visicato G. The power and the writing // JAOS. 2001. Vol. 121. P. 499). В свете современных знаний трудно не заметить, что эти заключения основаны на аргументации idem per idem: если, вслед за жителями древней Месопотамии, называть вся­кого грамотного человека «писцом», то получается, что грамотой действительно владели только «писцы». В таком случае приходится относить к этой категории большинство представителей элиты, не ис­ключая и царей, и роль «писцов» в обществе неизбежно оценивается как ведущая: «The Mesopotamian scribe is likely to emerge as a central figure in the workings of his civilization» (Oppenheim A.L. A Note on the scribes in Mesopotamia // Studies in honor of Benno Landsberger on his 75th birthday, April 21, 1965. Chicago: The Oriental Institute, 1965 (Assyriological Studies. 16). P. 253); «[The scribes] were major figures in the management of economic and political power in Mesopotamian society» (Visicato G. The power and the writing. P. V).

12. Подробнее см. Wilcke C. Op. cit.; Шарпен Д. Указ. соч. С. 31-59.

13. Фундаментальная классификация клинописных текстов была в общих чертах предложена А. Л. Оппенхеймом (см., например, Оппенхейм А.Л. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М.: Наука, 1980. С. 181-228). Она же в усовершенствованном виде (однако, к со­жалению, без дополнительных разъяснений) легла в основу структуры монографии Д. Шарпена (Указ. соч.). В очень кратком виде эту класси­фикацию можно представить следующим образом: 1) Документы, т. е. тексты, создающиеся, как правило, в одном экземпляре и для текущих нужд - ведения хозяйственной отчетно­сти, фиксации правовых отношений, коммуникации. Сюда входят: а) так называемые административные (экономические, хозяйствен­ные) документы; б) юридические документы (договоры, завещания, расписки и т. п.); в) письма; г) прочие записи, сделанные в практиче­ских целях (списки, записки, этикетки, черновики и т. п.). 2) Манускрипты, то есть произведения, в которых силен эле­мент творчества и которые изначально предназначены для копиро­вания, длительного сохранения и широкого распространения. К этой группе относятся: а) так называемая «литература»: эпос, гимны, нравоучительные сочинения, заклинания и другие поэтические тек­сты, б) «ученые» (точнее, учебные) тексты: лексические списки и комментарии, руководства по гаданиям и ритуалам, шаблоны доку­ментов и т. п.; в) памятные надписи (в основном царские) и близкие к ним по жанру своды законов, анналы и хроники. Разница между документами и манускриптами вполне очевид­на, хотя и здесь бывают спорные случаи: например, посвятительные надписи, то есть обращения к богам на вотивных предметах, по своей задаче близки к письмам (известны, кстати, и письма, адресованные богам!), а по форме - к памятным надписям; а скажем, переписка ца­рей III династии Ура использовалась для обучения грамоте и в ходе многократного копирования подверглась радикальной «литературной обработке». Классификация внутри каждой из двух больших групп - документов и манускриптов - разработана недостаточно и пока сво­дится скорее к перечислению традиционно выделяемых жанров.

14. Об оплате труда таких «нотариусов» см. Tanret M. Sheqels for the scribe // NABU. 2005. № 3. P. 78-79.

15. Хорошо известен пример Шу-нухра-халу, секретаря Зимри-Лима, царя Мари (1774-1762). См. Sasson J. Shunukhra-Khalu // A Scientific Humanist: Studies in memory of A. Sachs / Ed. E. Leichty et al. Philadel­phia: Samuel Noah Kramer Fund, 1988. P. 329-351.

16. Об исключительно сложной проблеме авторства текстов в Месопо­тамии см. Шарпен Д. Указ. соч. С. 188-192 (с литературой). Необхо­димо отметить, что очень многие клинописные манускрипты, в том числе большинство копий «литературных» произведений, представ­ляют собой школьные упражнения, более или менее грамотно запи­санные под диктовку учителя (Там же. С. 61, 194-195). Любопытно, что в Месопотамии существовали специальные обозначения для ре­месленников, вырезавших надписи на камне или металле: см. Radner K. Die Macht des Namens: Altorientalische Strategien zur Selbster­haltung. Wiesbaden: Harrassowitz, 2005. S. 175-177.

17. Хороший общий обзор проблемы изобретения протоклинописи и раз­вития клинописи на русском языке с указанием современной допол­нительной литературы содержит работа: Козлова Н.В., Касьян А.С., Коряков Ю.Б. Клинопись // Языки мира: Древние реликтовые языки Передней Азии / Под ред. Н.Н. Казанского и др. М.: Academia, 2010. С. 198-222. Традиционно считается, что протоэламская и египетская письменности возникли несколько позже: Gelb I.J. A Study of writing. Chicago: University of Chicago Press, 1974. P. 63.

18. Без учета архаических текстов из Ура, которые хронологически от­носятся к Раннединастическому периоду (см. ниже).

19. Подробнее см.: Nissen H.J., Damerow P., EnglundR.K. Archaic book­keeping: Writing and techniques of economic administration in the Ancient Near East. Chicago: University of Chicago Press, 1993. XI + 169 p.

20. Подробнее см.: EnglundR.K., Nissen H.J., Damerow P Die Lexikalischen Listen der Archaischen Texte aus Uruk (Archaische Texte aus Uruk. III). Berlin: Gebrüder Mann, 1993. 327 p.

21. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Mesopotamien: Späturuk-Zeit und Frühdynastische Zeit. Freiburg: Universitätsverlag; Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1998 (OBO. 160/1). S. 99-102.

22. Edzard D.O. Sumerische Rechtsurkunden des III. Jahrtausends aus der Zeit vor der III. Dynastie von Ur. München: C.H. Beck’sche Verlagsbuch­handlung, 1968. S. 167-173.

23. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 24.

24. Очевидно, что социально-профессиональные обозначения часто от­носятся к категориям разного порядка (например, филолог по про­фессии может занимать должность заведующего кафедрой и иметь звание профессора). Различение между этими категориями, даже в та­ком упрощенном виде, для древней Месопотамии возможно далеко не всегда. Ниже в тех случаях, когда тип социально-профессионального обозначения неясен, для краткости используется термин «статус».

25. Условное название по одному из более поздних шумерских чтений; возможно, в этот период знак читался иначе.

26. См. Visicato G. The power and the writing. P. 3-4; Waetzoldt H. Op. cit. S. 251-252.

27. Примерно 4700 табличек происходит из Месопотамии и восточной Сирии, если учитывать архаические тексты из Ура и раннесаргоновские документы (подсчитано согласно данным из Streck M. Op. cit. S. 40-41; ср. также следующее примечание). Более 2400 целых та­бличек и почти 14000 фрагментов найдено при раскопках Эблы в северо-западной Сирии (Streck M. Op. cit. S. 39).

28. Архаические тексты из Ура изданы в работе: Burrows E. Archaic texts. London, 1935 (Ur Excavation Texts. 2). VII + 63 p. Подробнее об этом корпусе см. Visicato G. The power and the writing. P. 13-16. По палеографическим признакам эти тексты часто относят к протоклинописным (Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 65, Anm. 123), но по языку и содержанию они, без сомнения, ближе к прочим текстам Ран­нединастического периода, как и 17 текстов из Урука того же времени.

29. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 80, Anm. 168.

30. Этот корпус примечателен тем, что содержит большой объем се­митского (протоаккадского) языкового материала, включая, возмож­но, древнейший связный текст на семитском языке (Bauer J., Eng­lund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 265-270).

31. О корпусах из Фары и Телло см. ниже. О других корпусах см. краткие обзоры в Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. S. 254-257, 432­433; Visicato G. The power and the writing. P. 6-11, 79-97, 236, n. 10.

32. Общий обзор корпуса и изданий текстов см. в Bauer J., EnglundR.K., Krebernik M. Op. cit. S. 238-253, 337-361. Из найденных в Фаре табли­чек опубликовано более 750 (Martin H.P. et al. The Fara tablets in the University of Pennsylvania Museum of Archaeology and Anthropology. Bethesda: CDL Press, 2001. P. VII; с дополнениями в: Molina M., Sanchiz H. The cuneiform tablets of the Varela collection // SEL. 2007. Vol. 24. P. 1).

33. См. прежде всего исследования: Pomponio F., Visicato G. Early Dynastic Administrative Tablets of Suruppak. Naples: Istituto universitario orien­tale, 1994. XX + 480 p.; Visicato G. The Bureaucracy of Suruppak. Münster: Ugarit-Verlag, 1995. XIX + 165 p. О теоретических пробле­мах, связанных с организацией этого - дворцово-храмового? - хо­зяйства, см. Martin H.P. et al. Op. cit. P. 120-124.

34. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 9. Как это часто бывает в Месопо­тамии, архивы относятся ко времени незадолго до разрушения горо­да и дошли до нас именно благодаря его внезапной гибели: в мирное время таблички бы однажды устарели, после чего их могли выбро­сить или использовать либо как строительный материал, либо как источник глины для новых табличек (см. об этом: Шарпен Д. Указ. соч. С. 119-120).

35. Visicato G. The power and the writing. P. 234.

36. Дж. Визикато полагает, что слово впервые засвидетельствовано еще в архаических текстах из Ура (Visicato G. The power and the writing. P. 2, 16-17), но эта точка зрения, вероятно, ошибочна (Englund R.K. Op. cit. P. 499). В колофонах литературных и лексических текстов из Фары по-прежнему употребляется слово umbisag (см. ниже).

37. Ответ на этот вопрос возможен благодаря монографии Visicato G. The power and the writing, которая представляет собой просопогра- фическое исследование о лицах со статусом dub-sar в Раннединасти­ческий и Староаккадский периоды (в частности, тексты из Фары рас­сматриваются на с. 18-50). Следует отметить, что Дж. Визикато воз­держивается от систематической интерпретации собранных данных, а его выводы в основном повторяют традиционные представления о ведущей роли «писцов» в месопотамских социумах.

38. Согласно Visicato G. The power and the writing. Table 2 (без учета лиц со статусами agrig и um-mi-a, о которых см. ниже).

39. Подсчитано по материалам: Pomponio F. La prosopografia dei testi presargonici di Fara. Roma: La Sapienza, 1987. XXX + 315 p.

40. Ср. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 17-19.

41. Первую возможность допускает Р. Энглунд (Englund R.K. Op. cit. P. 499), вторую - Дж. Визикато (Visicato G. The power and the writing. P. 50).

42. Большинство случаев, когда разные должности занимают лица с од­ним и тем же именем, можно объяснить омонимией (ср. примеры в Visicato G. The power and the writing. P. 27-46); не исключена и возмож­ность того, что человек мог сменить должность в течение одного года. О гипотетической связи между статусами dub-sar и agrig см. ниже.

43. См., например, Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 27-93 (тексты № 1, 10-12).

44. Юридические документы из Фары охватывают период в несколько лет, и, возможно, содержат некоторые сведения о карьерах dub-sar (см. ниже).

45. Материалы, собранные Дж. Визикато (Visicato G. The power and the writing. P. 27-46), позволяют подсчитать, что рационы разме­ром в 1 гур получали 11 dub-sar: Ad-da-da, Amar-kü (dub-sar sanga­GAR), Amar-NAM, Amar-suba3, Dub-hul-tar, E-du6 (dub-sar tigix-di), E-dNanna, Mes-nu-se, Pa4-a-nu-küs (dub-sar udu), dSüd-anzu (dub-sar sanga-GAR), Ur-Dumu-zi. Пять dub-sar получали по 2 гур: Bilx-anzu, KA-ni-zi (dub-sar sa12-du5), A-gestin (dub-sar na-gada dSüd), Za-ta (dub- sar sanga-GAR), Ur-tul-sag (dub-sar geme2); Другие размеры рационов встречаются редко: 1/2 гур: Da-du-lul, A?-NI; 11/2 гур: GAR-du-la; 4 гур: Lum-ma (dub-sar anse sa12-du5/geme2). Здесь и далее (условные) транслитерации шумерских имен да­ются по монографии Дж. Визикато. В скобках указаны специализа­ции dub-sar, о которых см. ниже. О мерах объема зерна в текстах из Фары см. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32.

46. Ср. Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32-33.

47. Например, один из текстов, в котором суммируются данные других до­кументов о выдачах зерна, заканчивается перечислением ответственных лиц со статусом engar (ведавших операциями с зерном), после которого следует еще одна запись: AN-sag-tuku dub-sar, т. е. «(составил) писец AN-sag-tuku». Перечень текстов с такими рубриками дается в Visicato G. The power and the writing. P. 38-39. Возможно, имя писца указывалось только в наиболее важных документах. В отличие от более поздних пе­риодов, в текстах из Фары нет прямых указаний на то, что их могли составлять лица, занимавшие иные должности, нежели dub-sar.

48. Ср., например, Visicato G. The Bureaucracy of Suruppak. P. 13; Idem. The power and the writing. P. 33-34, 42.

49. По данным Visicato G. The power and the writing. Table 2. Мы так­же знаем из содержания текстов, что несколько dub-sar работали в лодочных ведомствах KISAL и lü-ma-gal-gal (ibid. P. 28, 33, 35, 49). О термине dub-sar asa5 в юридических текстах см. ниже.

50. Должность kus7 была связана с уходом за вьючными, тягловыми и верховыми животными (см., например, Visicato G., Westenholz A. Some unpublished sale contracts from Fara // Studi sul Vicino Oriente antico dedicati alla memoria di Luigi Cagni / A cura di S. Graziani. Napoli: Istituto Universitario Orientale, 2000. P. 1112).

51. Это сочетание встречается только в одном юридическом документе и может быть интерпретировано иначе (Visicato G. The power and the writing. P. 25).

52. Об этом слове см. Visicato G. The power and the writing. P. 35.

53. О значении этого слова см. CAD. Vol. 17: S. Pt. 2. 1992. P. 145 (по аккадскому соответствию sassukku).

54. Чтение и значение этой логограммы ясны не вполне: см. Steiner G. Was geschah im Garten der ama-ukür? // Landwirtschaft im Alten Orient. Ausgewählte Vorträge der XLI. Rencontre Assyriologique Internationale, Berlin, 4.-8.7.1994 / H. Klengel, J. Renger (eds.). Berlin: Dietrich Reimer Verlag, 1999. P. 130-131.

55. См. выше примеч. 32.

56. Например, скот, персонал и зерно (Visicato G. The power and the writing. P. 38-39); многие административные писцы (dub-sar) также копировали лексические списки и другие манускрипты (см. ниже).

57. См. примеч. 45. Из приведенного списка очевидно, что самые боль­шие рационы получали dub-sar geme2 и dub-sar sa12-du5.

58. Многочисленные примеры приводятся в Visicato G. The power and the writing. P. 28-46. Например, dub-sar по имени dSid-anzu был под­чиненным Ur-Dumu-zi, также известного как dub-sar (Ibid. P. 36).

59. Visicato G. The power and the writing. P. 44-45.

60. Ibid. P. 47.

61. Вторым гарантом сделок о покупке земли выступал чиновник en- gar US, вероятно, следивший за сельскохозяйственным использовани­ем участка и соответствующими сборами (engar дословно означает «земледелец»). В сделках с постройками его место занимает nimgir sila, «уличный глашатай», скорее всего, ведший учет их жителей: должность nimgir была связана с мобилизацией рабочей силы. По­дробнее см. Edzard D.O. Op. cit. S. 32, 59-60; Gelb I.J., Steinkeller P., Whiting R.M. Early land tenure systems in the Near East: Ancient kudurrus. Text. Chicago: The Oriental Institute, 1991 (OIP. Vol. 104). P. 204, 237.

62. Перечень юридических документов из Фары см. в Martin H.P. et al. Op. cit. P. 139, с дополнениями в MolinaM., Sanchiz H. Op. cit. P. 1-6. По нашим подсчетам, dub-sar встречаются в списке свидетелей в текстах и отсутствуют в 12 текстах, при этом надо иметь в виду, что по крайней мере в части из них dub-sar могут быть названы толь­ко по именам, без указания статуса. В 12 оставшихся документах список свидетелей сильно поврежден.

63. При этом известно, что по крайней мере некоторые из этих чинов­ников прежде (или параллельно) работали административными писцами: два um-mi-a №-e-es-gar (E-zi-pa-e и Nam-mah-dSid-da) упо­минаются в отчетных документах в качестве dub-sar, а один dub- sar asa5 (Du-du) засвидетельствован также как maskim dub-sar mah «посыльный главного писца» (Visicato G. The power and the writing. P. 40-42). Поскольку юридические документы из Фары охватывают более длительный период, чем отчетные (Ibid. P. 21), мы, возможно, имеем дело с примерами карьерного роста; совмещение двух функ­ций в этих случаях также не исключено.

64. И наоборот, в отчетных и юридических текстах из Фары не засви­детельствовано статуса, который обозначался бы одним знаком SID (с возможными чтениями sanga «управляющий храмом» или umbisag «писец»); о статусе SID.GAR см выше, примеч. 54.

65. Visicato G. The power and the writing. P. 22.

66. Visicato G. The power and the writing. P. 27-46; Table 2 (без разъясне­ний). О статусе um-mi-a lü-e-es-gar «замерщик построек» см. выше. Слово agrig обычно переводится достаточно неопределенными тер­минами housekeeper или steward, означающими нечто вроде «эко­нома» или «заведующего хозяйством» (The Sumerian dictionary of the University Museum of the University of Pennsylvania. Vol. 1. Pt. 2 / Ä.W. Sjöberg et al. Philadelphia: Babylonian Section of the University Museum, 1984. P. 62-65; CAD. Vol. 1: A. Pt. 1. 1964. P. 32-35). На не­кую связь между статусами agrig и dub-sar в Шуруппаке указывается в исследовании Pomponio F. «Colui che spezza la tavoletta cattiva» // SEL. Vol. 3. 1986. 13-16. Однако характер этой связи остается не­ясным; при этом очевидно, что зерновые рационы agrig в несколько раз уступали по размеру рационам dub-sar (Pomponio F., Visicato G. Op. cit. P. 32-33).

67. Согласно Streck M. Op. cit. P. 41.

68. О корпусе и периоде в целом см. Selz G. Untersuchungen zur Götterwelt des altsumerischen Stadtstaates von Lagas. Philadelphia: University of Pennsylvania Museum, 1996. P. 1-15. Bauer J., Englund R.K., Krebernik M. Op. cit. P. 431-573.

69. См. Gelb I.J., Steinkeller P., Whiting R.M. Op. cit. P. 189-190 (список); EdzardD.O. Op. cit. S. 42-43, 65-81, 85-94, 112-114 (издание боль­шинства текстов). Более половины из них датируется тем же перио­дом, что и административный корпус.

70. Из шести дошедших до нас писем Раннединастического периода пять происходит из Гирсу: Kienast B., Volk K. Die sumerischen und akkadischen Briefe des III. Jahrtausends aus der Zeit vor der III. Dynastie von Ur. Stuttgart: F. Steiner, 1995 (FAOS. 19). P. 25-36.

71. Prentice R. The exchange of goods and services in Pre-Sargonic Lagash. Münster: Ugarit-Verlag, 2010 (AOAT. 368). P. 3-4.

72. Visicato G. The power and the writing. P. 237.

73. В этот период впервые засвидетельствован статус, обозначаемый знаком SID с вероятным чтением sanga «управляющий храмом» (Visi­cato G. The power and the writing. P. 76). Любопытно, что знак SID вновь находит широкое применение для обозначения аккадского tupsarru «писец» в нововавилонских текстах (Дандамаев М.А. Указ. соч. С. 6-7), а возможно, уже и в Средневавилонский период (Durand J.-M. Nouveaux textes de Tell-Taban // NABU. 2008. 2. P. 55).

74. Visicato G. The power and the writing. P. 54-61.

75. См., например, перечень служащих из некоего «дворцового списка» (sa dub e-gal), получающих рационы в хозяйстве супруги правителя (Prentice R. Op. cit. P. 37): dub-sar появляются в тех же контекстах, что и, например, цирюльники, посыльные, повара и т. п.

76. Visicato G. The power and the writing. P. 58 (Mas-da), 60-61 (En-kü), 64-65 (En-ig-gal). Менее надежные примеры рассматриваются ibid. P. 62-74.

77. О значении этого слова см. выше, примеч. 67.

78. О значении этого слова см. CAD. Vol. 10: M. Pt. 1. 1977. P. 316-317 (по аккадскому соответствию märü).

79. Об этой должности см. Bauer J. Altsumerische Wirtschafttexte aus Lagasch. Roma: Pontifico Istituto Biblico, 1972 (Studia Pohl. 9). P. 64-65; Selz G. Altsumerische Verwaltungstexte aus Lagas, Teil 2: Die altsumeri­schen Wirtschaftsurkunden aus amerikanischen Sammlungen. Freiburg: F. Steiner, 1992 (FAOS. 15/2). P. 70.

80. Waetzoldt H. Op. cit. P. 254; Charpin D. Schreiber. P. 267.

81. О системе оплаты труда в хозяйстве в целом см. Prentice R. Op. cit. P. 17-95. Сведения о рационах, земельных наделах и других вы­дачах для dub-sar Гирсу собраны в Visicato G. The power and the writing. P. 55-75. Месячные рационы dub-sar не превышали 72 сила (ок. 70 л) - это в несколько раз ниже, чем в Шуруппаке. Однако с уче­том вышесказанного едва ли можно усматривать здесь свидетельство более низкого статуса писцов вслед за Дж. Визикато (Ibid. P. 238).

82. Например, один из текстов, регистрирующих выдачу шкур, заканчи­вается фразой: en-kü kurusda 5 dub-tur-tur-ra e-ta-sar sar-ru-am6 «En- kü, откормщик, переписал 5 малых табличек - это сводная запись». Чаще всего в таких рубриках упоминаются чиновники kurusda, agrig и nü-banda; один из отчетных текстов, если верить рубрике, состави­ла сама Sa-sa, супруга правителя (Selz G. Op. cit. P. 164). Последнее наводит на мысль, что лица, указывавшиеся в рубриках, скорее за­веряли содержание документов, нежели составляли их; впрочем, по меньшей мере двое из часто встречающихся в этом качестве чинов­ников, E-nig-gal (nü-banda) и En-kü (kurusda), ранее занимали долж­ности dub-sar и, без сомнения, умели писать.

83. Visicato G. The power and the writing. P. 79 (и ср. примеры: P. 55-75).

84. Ibid. P. 59. Этот пример, кстати, мешает согласиться со следующим утверждением: «The scribe in the institutions of ED IIIb Girsu was always a high-ranking official» (Ibid. P. 65).

85. Известен один случай, когда dub-sar назван подчиненным другого dub-sar (Ibid. P. 75).

86. Подробнее см. Ibid. P. 74-76; de Maaijer R. Review of: Visicato G. The power and the writing. OLZ. 2002. 97. P. 73.

87. По данным текстов, указанных в примеч. 69.

88. Visicato G. The power and the writing. P. 60–63, 74.

89. Ibid. P. 62.

90. Ср. традиционное представление о работе писца как об одном из ре­месел, наподобие плотницкого или кожевенного дела, позднее отра­женное в шумерской литературе ( Waetzoldt H. Op. cit. P. 251).

91. Biga M.G., Pomponio F. Critères de rédaction comptable et chronologie relative des textes d’Ebla // MARI. Vol. 7. 1993. P. 128.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома