Трикоз Е. Н. Судебный процесс над Саддамом Хусейном в Иракском Специальном Трибунале

   (0 отзывов)

Saygo

Трикоз Е. Н. Судебный процесс над Саддамом Хусейном в Иракском Специальном Трибунале // Право и политика. - 2006. - № 10. - C. 66-72.

14 декабря 2003 г. экс-президент Ирака Саддам Хусейн был захвачен американскими войсками в 16 километрах от его родного города Тикрита и заключен под стражу.

Этот факт сразу же породил разнообразные дебаты на тему потенциальных юрисдикционных органов в целях судебного преследования С. Хусейна. Перспектива участия в этом деле Международного уголовного суда, учрежденного в 1998 г. и работающего в г. Гаага (Нидерланды), была признана маловероятной. Во-первых, МУС имеет юрисдикцию только в отношении преступлений, совершенных после 1 июля 2002 г., когда и вступил в силу его устав - Римский статут. Во-вторых, МУС в силу принципа комплементарности мог бы осуществлять свою юрисдикцию в отношении преступлений, совершенных Хусейном в Ираке, только с согласия Ирака или в результате передачи ситуации на рассмотрение Советом Безопасности ООН на основании главы VII Устава ООН. Однако Ирак не является государством-участником Римского статута, а действующая в Ираке американская администрация критически настроена в отношении МУС, и в свое время американцы даже отозвали подпись под этим международным договором. Кроме того, сами жители Ирака высказывались за то, чтобы судебное преследование С. Хусейна осуществлялось в национальном иракском суде.

Что касается создания специального ad hoc трибунала по делу Хусейна, то в принципе Совет Безопасности ООН мог бы его учредить и наделить юрисдикцией по преступлениям, совершенным в период Багдадского режима. Но после десятилетий длинных и дорогостоящих судебных разбирательств в двух других ad hoc судах - МУТБЮ и МУТР, созданных Советом Безопасности в осуществлении его полномочий по главе VII Устава ООН, представляется бесперспективной идея создания такого же трибунала в Ираке.

Наконец, еще одной организационной моделью международного правосудия являются т. н. гибридные, или смешанные, суды, которые работают в Косово, Восточном Тиморе и Сьерра-Леоне, действуя на основе норм внутреннего и международного уголовного права, при участии местных и международных судей и обвинителей и смешанного административного персонала. Кроме того, экстраординарные палаты в судах Камбоджи, созданные при участии ООН, стали составной частью кампучийской судебной системы. Однако в свете недавней отмены в Ираке моратория на смертную казнь появилось серьезное препятствие для создания в этой стране смешанного суда, работающего при поддержке ООН, так как ни эта международная организация, ни большинство европейских союзников США не стали бы принимать участия в суде, который может вынести смертный приговор.

Предлагалась также и другая, нетрадиционная модель гибридного суда - специальный иракский трибунал с юрисдикцией по преступлениям, предусмотренным международным правом, в котором бы участвовали наряду с иракскими судьями квалифицированные юристы из других арабских государств.

Окончательный выбор, одобренный членами Правительственного комитета Ирака и администрацией США, заключался в создании специального национального иракского суда под названием "Иракский специальный трибунал по преступлениям против человечности" (англ. "Iraqi Special Tribunal for Crimes Against Humanity"). Его Устав был утвержден Правительственным комитетом Ирака 10 декабря 2003 г.1. Он предоставил суду юрисдикцию в отношении иракских подданных и резидентов, обвиняемых в совершении преступлений против человечности в период с 16 июля 1968 г. по 1 мая 2003 г.

В ст. 17 Устава Трибунала указано, что "общие принципы уголовного права, применимые в связи с обвинением и судебным разбирательством, содержатся в следующих актах иракского законодательства:

1) в Багдадском Уголовном кодексе 1919 г. для тех уголовных правонарушений, которые были совершены между 17 июля 1968 г. и 14 декабря 1969 г.;
2) в Законе Ирака N 111 1969 г. (УК Ирака) для тех уголовных правонарушений, которые были совершены между 15 декабря 1969 г. и 1 мая 2003 г.;
3) в Законе Ирака N 23 1971 г. об уголовном процессе (УПК Ирака)".

Согласно ст. 10 Устава, Специальному трибуналу будут подсудны такие международные преступления, как геноцид, преступления против человечности и военные преступления, за совершение которых он может преследовать иракских подданных, даже если они совершили их за границей, и в связи с этим наделяется ограниченной формой универсальной юрисдикции в отношении резидентов Ирака.

В ст. 11(а) Устава содержится дефиниция преступления геноцида, которая практически совпадает с закрепленным в международном праве определением этого преступления2. В ст. 12(a) установлено, что Трибунал имеет юрисдикцию в отношении преступлений против человечности, "если они совершаются как часть широкомасштабного или систематического нападения, направленного против любого гражданского населения, при наличии умысла на такое нападение". Ст. 12(b) определяет различные виды преступлений против человечности, заимствуя их перечень из ст. 7 Римского статута МУС. Однако ст. 12(a)(7) Устава не содержит таких преступлений против человечности, как апартеид3, принудительная стерилизация4 и принудительная беременность5. Далее, в ст. 12(a)(8) Устава Трибунала имеется определение преступления против человечности в виде преследования любой идентифицируемой группы или общности по гендерным мотивам, которое также нашло закрепление в ст. 7(1)(h) Римского статута МУС. Однако Устав не включил в это определение понятие "гендерный", которое раскрывается в ст. 7(3) Римского статута МУС как "относящийся к обоим полам, мужскому и женскому".

Наряду с международными преступлениями Трибуналу также подсудны следующие общеуголовные преступления, предусмотренные иракским уголовным законодательством:

1) попытка повлиять на отправление правосудия или осуществлять судейские функции в нарушение Временной конституции Ирака 1970 г.;
2) расходование национальных ресурсов и растрата общественного имущества и фондов, как это записано в ст. 2(g) Закона Ирака N 7 1958 г.;
3) злоупотребление положением и поддержка политики, которая может вести к угрозе войны или использованию вооруженных сил Ирака против арабского государства, как это записано в ст. 1 Закона Ирака N 7 1958 г.

В Уставе иракского Трибунала закреплено ограничительное условие для международного участия в его работе: "Судьи, следственные судьи, обвинители и глава административного департамента должны быть иракскими подданными" (ст. 28 Устава). Но очевидной уступкой иностранным представителям в суде является ст. 4(d) Устава, которая обеспечивает следующее: "Правительственный комитет Ирака, если сочтет необходимым, может назначить неиракских судей, которые имеют опыт в рассмотрении дел о преступлениях, предусмотренных в данном Уставе, и которые должны отличаться высоко моральным характером, беспристрастностью и честностью".

Устав Трибунала и его Правила процедуры и доказывания, утвержденные 23 декабря 2004 г., содержат целый ряд важных прогрессивных положений: независимость и беспристрастность судей, возможность назначения неиракских судей (ст. 4(d) Устава и Правило 11), создание Фонда для защиты потерпевших и свидетелей (Правило 31) и Офиса защиты (Правило 49) и др. С другой стороны, есть серьезные недостатки в этих документах, которые связаны с ограниченной юрисдикцией Трибунала, отказом гарантировать совместимость норм об уголовной ответственности и защите обвиняемых со стандартами международного права, отсутствием необходимых гарантий права на справедливое судебное разбирательство, например, запрет использовать показания, полученные в результате пытки или жестокого, бесчеловечного и унижающего достоинство обращения.

Некоторые комментаторы высказывались критически по отношению к Специальному трибуналу в связи с тем, что Правительственный совет Ирака, члены которого были назначены Временными коалиционными властями, не может на законном основании создавать такой суд, ибо это противоречит Женевской конвенции по защите гражданского населения во время войны 1949 г.: "Уголовное законодательство оккупированной территории остается в силе, за исключением случаев, когда оно может быть отменено или приостановлено оккупирующей Державой, если это законодательство представляет собой угрозу безопасности оккупирующей Державы или препятствует применению настоящей Конвенции. С учетом упомянутого соображения и необходимости обеспечить эффективное отправление правосудия судебные органы оккупированной территории будут продолжать исполнять свои функции при всех правонарушениях, предусмотренных этим законодательством" (ст. 64).

Кроме того, согласно ст. 4 Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1949 г. С. Хусейн мог претендовать на статус военнопленного как лицо, попавшее во власть неприятеля - американских властей6. Согласно ст. 84 этой Конвенции только военные суды могут судить военнопленного, если только законодательство держащей в плену Державы - в данном случае США - специально не предоставит право гражданским судам судить лиц, принадлежащих к составу вооруженных сил этой Державы, за то же преступление, в котором обвиняется военнопленный. Ни в коем случае военнопленный не будет судиться каким бы то ни было судом, который не предоставляет основных общепризнанных гарантий независимости и беспристрастности и, в частности, судебная процедура которого не обеспечивает подсудимому прав и средств защиты. Следовательно, становится понятным, какие обстоятельства заставили власти США передать Хусейна для судебного преследования иракскому суду, чтобы обойти свои собственные обязательства по Третьей Женевской конвенции 1949 г. судить его в общегражданском суде США или, что более вероятно, в специальной военной комиссии7.

В одном из первых официальных заявлений относительно формирования Специального трибунала руководство Ирака пообещало включить в его состав только тех судей, семьи которых не пострадали в результате правления С. Хусейна, что должно было позволить Трибуналу избежать предвзятого отношения к подсудимому. Было объявлено имя председательствующего судьи Раед Джухи, а имена остальных членов Трибунала в целях их безопасности должны были быть объявлены только после начала судебного процесса в октябре 2005 г.8. В организационном плане Трибунал должен был состоять из президиума, трибунала из 20 следственных судей, департамента обвинения из 20 обвинителей, одной или нескольких палат судебного разбирательства из 5 постоянных судей, апелляционной палаты из 9 постоянных судей и административного департамента.

В юрисдикцию Трибунала по процессу над С. Хусейном было включено рассмотрение выдвинутых против него обвинений в геноциде, преступлениях против человечности и военных преступлениях, совершенных им и его сподвижниками в период с 1968 по 2003 гг. При этом основной обязанностью судей по этому процессу будет не столько доказать, что подобные преступления имели место, так как существуют многочисленные свидетели и все достаточно хорошо задокументировано иракским руководством того времени, сколько установить, что ответственность за эти бесчеловечные деяния должен нести непосредственно Саддам Хусейн.

В июле 2004 г. С. Хусейн был передан временному правительству страны, оставаясь при этом под охраной американских военных, и Трибунал приступил к сбору и анализу улик его многочисленных преступлений. Так, в течение лета 2005 г. было распространено четыре официальных видеозаписи с допросами обвиняемых по делу С. Хусейна. 19 июня был показан допрос двоюродного брата Хусейна Али Хассана аль-Маджида по прозвищу "Химический Али", который, как предполагает следствие, участвовал в 1988 г. в отравлении жителей курдской деревни ядовитыми газами. 15 июня появился видеоотчет о допросе трех других соратников Хусейна - его бывшего секретаря, бывшего вице-президента и бывшего министра внутренних дел Ирака. Еще ранее была обнародована запись допроса самого С. Хусейна. Кроме того, получили распространение кадры видеосъемок без звука допросов двух единокровных братьев бывшего диктатора - Барзана Ибрагима Хассана Тикрити и Уотбана Ибрагима Хасана, которые были президентскими советниками и подозреваются в причастности к убийствам курдов.

По утверждению членов Сената США, расследовавших параллельно нарушения, допущенные в Ираке при осуществлении программы ООН "Нефть в обмен на продовольствие" в 1996 - 2003 гг.9, наиболее активно сотрудничали со следствием бывший вице-президент Ирака Таха Яссин Рамадан, личный секретарь Хусейна Абид Хамид Махмуд ат-Тикрити и экс-глава МИДа и вице-премьер Ирака Тарик Азиз. Именно они, как ожидалось, должны были выступить главными свидетелями обвинения на процессе против С. Хусейна10.

17 июля 2005 г. Специальный трибунал предъявил С. Хусейну первое обвинение. В целом экс-президенту Ирака предстоит 12 судебных процессов по рассмотрению т. н. предварительных обвинений в его главных преступлениях, совершенных в период с 1981 по 1992 год: 1) преднамеренное убийство жителей деревни Дуджайл в 1982 г., 2) использование химического оружия против гражданских лиц в курдском городе Халабжа на севере Ирака в 1988 г., 3) преднамеренные убийства гражданских лиц без суда, 4) преднамеренные убийства священнослужителей, 5) преднамеренное истребление курдского клана Баразани в 1983 г., 6) преднамеренное убийство гражданских лиц на юге Ирака в 1991 г., 7) преднамеренное убийство гражданских лиц в ходе операций против курдов на севере Ирака, 8) оккупация Кувейта в 1990 - 1991 гг. И если предположить, что все эти предварительные обвинения станут официальными, неизвестными до сих пор остаются еще 4 пункта из 12. Предполагается, что С. Хусейна могут обвинить в нарушении санкций ООН, допущенных при осуществлении программы "Нефть в обмен на продовольствие". Также возможны обвинения со стороны Ирана, с которым Ирак вел длительную и кровопролитную войну, и Израиля, территорию которого Ирак обстрелял ракетами "Скад" во время первой войны в Персидском заливе. Уже стало известно, что Иран официально предъявил свои обвинения С. Хусейну, которые относятся к периоду ирано-иракской войны 1980 - 1988 гг., в связи с чем министр юстиции Ирана Джамаль Карими-Рад направил обвинительный акт иракским властям по дипломатическим каналам. По словам министра, бывшему иракскому лидеру вменяется в вину нанесение бомбовых ударов по школам, мечетям и жилым домам, использование химического оружия, геноцид, преступления против человечности, нарушение международных конвенций о правилах ведения войны и обращения с военнопленными, а также нарушение исламских и этических принципов, в том числе убийство священнослужителей, женщин, детей и гражданских лиц.

Каждый из 12 пунктов т. н. предварительных обвинений С. Хусейна подпадает под определение преступлений против человечества и влечет за собой смертный приговор. По словам представителя премьер-министра Ирака Лаит Куба, Хусейна будут судить по 12 обвинениям, вместо 500, которые теоретически могли быть ему предъявлены.

19 октября 2005 г., спустя 4 дня после референдума по новой Конституции Ирака, в охраняемом помещении, обустроенном на месте бывшей штаб-квартиры партии "Баас" на территории Зеленой зоны в Багдаде, было открыто первое заседание Специального трибунала по делу 68-летнего Саддама Хусейна и семи его соответчиков, высокопоставленных представителей бывшей правящей партии "Баас"11. Этот первый процесс посвящен разбирательству т. н. Дуджайльского дела. Обвинение основывается на исках и свидетельских показаниях родственников 148 мусульман-шиитов из деревни Дуджайл. Как стало известно из материалов следствия, 8 июля 1982 г. при проезде через населенный пункт ад-Дуджайль кортеж С. Хусейна был атакован группой местных жителей. Телохранители Хусейна нападение отбили. Вскоре спецслужбы Ирака провели рейд в Дуджайле. По данным Трибунала, 15 местных жителей были расстреляны, более 1500 человек без суда и следствия попали в тюрьму. Через некоторое время 143 человека из них были расстреляны после показательных процессов.

Один из судей Трибунала Мунир Хадад зачитал С. Хусейну обвинения в преднамеренном убийстве гражданских лиц в ходе спецоперации против курдов и незаконном захвате их имущества. Хусейн отказался признавать законность полномочий Трибунала и заявил, что считает себя полностью невиновным. Сначала он отказался отвечать на просьбу судьи назвать свое полное имя, адрес и сообщить другие сведения, касающиеся его личности, а затем стал выдвигать обвинения в адрес "оккупантов" и Специального трибунала. "Ты меня знаешь. Ты иракец и знаешь, кто я такой, - сказал судье бывший президент Ирака. - Я не собираюсь отвечать на вопросы этого так называемого суда. Кто ты такой? Что ты есть? ...Я не признаю оккупацию Ирака и сохраняю свои конституционные права в качестве президента Ирака".

Защита настаивала на том, что суд над диктатором незаконен, поскольку США не имели права вторгаться на территорию Ирака, и во время правления С. Хусейна иракская Конституция запрещала судебное преследование главы государства. Адвокаты подсудимого также заявили о политическом характере процесса, который, по сути, не может быть справедливым. Поэтому рассмотрение этого дела было отложено на 40 дней с целью обеспечить судьям и защите необходимое время для подготовки к судебному разбирательству12, которое должно стать "более справедливым и беспристрастным".

Кроме того, адвокаты С. Хусейна, в числе которых бывший Генпрокурор США Рэмси Кларк и экс-министр юстиции Катара Наджиб Наюми, заявили, что проведенное Специальным трибуналом следствие еще не завершено и в процессе его ведения, по их мнению, было допущено множество ошибок. Ознакомившиеся с некоторыми фигурирующими в деле документами, они утверждают, что те составлены весьма уклончиво и никаких свидетельств, однозначно уличающих С. Хусейна, к примеру, в истреблении курдов или шиитов, не существует.

Адвокаты Хусейна согласились принимать участие в дальнейших судебных заседаниях при условии, что правительство Ирака предоставит им необходимую защиту, и ряд из них объявило о выходе из международной группы защитников Хусейна13, объяснив это опасениями за свою жизнь. Они, в частности, потребовали, чтобы представителям защиты и членам их семей была предоставлена круглосуточная охрана, выдано разрешение на ношение оружия и обеспечен беспрепятственный проезд через иракские и американские КПП. При этом подчеркнули, что если по соображениям безопасности были засекречены имена четырех из пяти судей Трибунала и большинства представителей обвинения, то защитникам подсудимых такое право предоставлено не было. Кроме того, они призвали власти Ирака провести полное расследование обстоятельств недавней гибели аль-Джанаби, одного из адвокатов, защищавшего в Трибунале бывшего главу Революционного суда Ирака.

В назначенный день 28 ноября 2005 г. состоялось короткое заседание Трибунала, в ходе которого был заслушан первый свидетель обвинения, и председательствующий объявил, что продолжение суда переносится на 5 декабря с тем, чтобы группа адвокатов подсудимого успела подыскать замену для двух защитников, которые были убиты, и еще одного, который был ранен и бежал из страны14.

В начале заседания 5 декабря 2005 г. представители защиты во главе с Халилем ад-Дулейми потребовали рассмотреть вопрос о законности создания и функционирования Специального трибунала. Председательствующий курдский судья Ризгар Мохаммед Амин заявил, что суд уже вынес постановление по данному вопросу и устные жалобы от адвокатов более не принимаются. В ответ на это подсудимый Саддам Хусейн заметил, что в данном суде незаконно применяется американское право, после чего в зале заседаний начался беспорядок. Так, в знак протеста команда адвокатов покинула зал заседаний, и судья был вынужден объявить полуторачасовой перерыв. После возвращение адвокатов суд возобновил слушание дела. В течение этого заседания прокурор потребовал запретить иностранным адвокатам присутствовать на процессе, обосновав это ссылками на иракское законодательство, которое хотя и разрешает подсудимым иметь иностранных адвокатов, однако не оговаривает их особого права присутствовать на суде. Однако судья напомнил прокурору одно из положений Устава Специального трибунала, в котором оговорено, что если команду адвокатов возглавляет иракец, то в нее могут войти и граждане других государств. Было также принято специальное постановление Трибунала о том, что слушание должно вестись на арабском языке, вероятно, с тем, чтобы запретить одному из адвокатов Хусейна, бывшему министру юстиции США Рэмси Кларку, выступать в суде с переводчиком.

В середине декабря 2005 г. бывший иракский президент отказался присутствовать на судебных заседаниях, назвав процесс несправедливым и посоветовав судье "убираться ко всем чертям". Однако после двухнедельного перерыва процесс возобновился. На заседании 21 декабря 2005 г. экс-диктатор извинился за свое поведение и пообещал впредь присутствовать на слушаниях. Кстати, согласно действующему иракскому законодательству, в случае отказа участвовать в процессе подсудимого доставляют в зал суда силой.

В судебном заседании были заслушаны показания анонимных свидетелей, которые рассказали о том, как их пытали иракские военные и спецслужбы во время правления С. Хусейна. Свидетелям была предоставлена возможность не раскрывать свое настоящее имя и оглашать свои показания из-за ширмы при одновременном искажении их голоса. Однако адвокаты бывшего президента Ирака пожаловались, что не могут разобрать показания свидетеля, голос которого был искажен с помощью компьютерной программы в целях обеспечения его безопасности. После этого судья сначала отключил прибор, и присутствующие на процессе могли услышать неискаженный голос свидетеля. Однако затем был объявлен технический перерыв, и неисправность в компьютерном оборудовании была устранена. Председательствующий объяснил, что стороне защиты будет раскрыто подлинное имя свидетеля, которое необходимо в дальнейшем сохранить в тайне, а для всех остальных выступавшая в суде женщина оставалась просто "свидетелем А".

15 января 2006 г. глава Трибунала Ризгар Мохамед Амин объявил о своем решении уйти в отставку в знак протеста против вмешательства иракских властей в дела суда. В результате судебный процесс по делу бывшего президента Ирака был прерван и должен был возобновиться 24 января 2006 г. Планировалось, что вместо Амина во главе Трибунала встанет Сайид аль-Хамаши, однако его кандидатура вызвала протест со стороны комиссии, занимающейся выявлением бывших членов "Баас", так как аль-Хамаши состоял в этой партии. Поэтому было объявлено, что главой Трибунала станет 64-летний курд Рауф Рашид Абдель-Рахман.

Возобновившийся 29 января 2006 г. судебный процесс был практически сразу прерван из-за демонстративного удаления С. Хусейна из зала суда после того, как новый председатель приказал вывести из зала еще одного обвиняемого - сводного брата Хусейна Барзана Ибрагима аль-Тикрити, бывшего главу иракской разведки. Аль-Тикрити вызвал недовольство судьи тем, что в начале заседания попытался сделать пространное и подробное заявление о неудовлетворительном состоянии своего здоровья. Судья Абдель-Рахман не стал слушать обвиняемого и, после того как тот проигнорировал приказ замолчать, приказал охранникам вывести аль-Тикрити из зала. После протеста со стороны С. Хусейна по поводу этого факта он заявил суду: "Это трагедия. Я был вашим лидером 35 лет, как вы можете теперь выгонять меня из зала суда".

После ухода Саддама и его адвокатов из зала судебного слушания судья назначил бывшему иракскому диктатору новых адвокатов взамен ушедших и продолжил заседание без него. Кроме того, в своей вступительной речи главный судья Абдель-Рахман сообщил, что теперь никто не будет делать официальных сообщений от имени Трибунала, а распространять заявления для прессы и информировать мировую общественность о ходе процесса суд будет посредством сообщений по электронной почте.

На следующий день С. Хусейн и его защитники заявили о намерении бойкотировать суд, что было связано, по словам адвоката Халид аль-Дулайми, с назначением нового главы Трибунала и "той комедией", которая происходила в суде накануне. В их заявлении было указано требование перенести процесс в другую, нейтральную страну, "которая может гарантировать безопасность" (либо в Гаагу, либо в Швецию, Австрию или даже Швейцарию), и выдвигалось еще 10 требований, в том числе сместить нынешнего главу Трибунала Рауфа Рашида Абдель-Рахмана из-за его "враждебного отношения к обвиняемым"15. Еще один представитель защиты на процессе Наджиб аль-Навими направил письменный запрос Генеральному секретарю ООН Кофи Аннану, в котором попросил перенести суд над бывшим диктатором Ирака в Гаагу: "Мы представляем Вам просьбу, чтобы Вы и Ваша организация призвали власти США и действующее правительство Ирака пересмотреть законный статус настоящего суда и перенести процесс в город Гаагу, Нидерланды", - говорится в письме. Также в документе содержится просьба заменить иракских судей на "независимых и беспристрастных международных судей" и призвать иракские власти и США признать подсудимых военнопленными. По словам Навими, сторона обвинения препятствует выполнению обязанностей защиты, поскольку до сих пор "не представила защите полный список обвинений, а также не дает нам полноценно общаться с клиентами".

1 марта 2006 г. началось очередное, 14-е заседание Трибунала по делу экс-президента Хусейна и семи его ближайших сподвижников. Накануне прокурор Джаафар аль-Муссави предъявил документы, которые, по его мнению, доказывают причастность обвиняемых к расправам над населением шиитской деревни Дуджайл в 1982 г. По этим данным, только во время следствия были убиты 46 человек. На некоторых бумагах стояла подпись самого Саддама Хусейна. Главный обвинитель также заявил, что если С. Хусейна признают виновным в убийстве 148 мусульман-шиитов, жителей этой деревни и приговорят к смертной казни, то он будет повешен в течение месяца после постановления приговора16.

Однако Президент Ирака Джалал Талабани заявил, что не будет подписывать смертный приговор экс-президенту Ирака, несмотря на то что "Саддам заслуживает того, чтобы его казнили 20 раз за день, потому что он 20 раз пытался убить меня". Президент Ирака подчеркнул, что его отказ подписать смертный приговор не будет означать, что он будет против такого решения Трибунала по делу Хусейна. По словам Талабани, в качестве лидера Патриотического союза Курдистана он присоединился к международному запрету на смертную казнь и теперь не может изменить своим принципам. Кроме того, по иракскому законодательству смертный приговор должен быть утвержден Кабинетом министров, президентом и двумя вице-президентами, представляющими суннитов и шиитов. Талабани является принципиальным противником смертной казни и отказывается подписывать смертные приговоры. Все три смертных приговора, вынесенных в Ираке после снятия моратория на смертную казнь, подписывал заместитель президента страны Адель Абдель Махди.

Можно предположить, что процесс над Саддамом Хусейном будет достаточно долгим по образцу "бесконечно" длившегося процесса бывшего президента Югославии Слободана Милошевича, "послужной список" которого был значительно короче, чем у Хусейна, и суд над которым проходил в значительно более спокойной атмосфере, если не считать известного трагического конца.

Примечания

1. Текст см. на сайте Трибунала: iraqispecialtribunal.org или asil.org/insights/insigh124.htm.
2. Статья II Конвенции по предотвращению и наказанию преступления геноцида от 9 декабря 1948 г.; ст. 6 Римского статута МУС 1998 г.
3. Апартеид был признан преступлением против человечности в Международной конвенции о пресечении преступления апартеида и наказании за него 1973 г. Он был включен как преступление против человечества в ст. 7(1)(j) Римского статута МУС 1998 г., а его дефиниция раскрывается в ст. 7(2)(h), где она была существенно расширена по сравнению с прежней системой апартеида в ЮАР и представлена уже как система расовой дискриминации в целом.
4. Это преступление также не вошло в перечень военных преступлений в виде сексуального насилия, закрепленных в ст. ст. 13(d)(6) и 13(b)(22) Устава Трибунала.
5. При определении преступления против человечности в виде принудительной беременности в ст. 12(a)(7) Устава Трибунала не учтено тщательно проработанное определение этого преступления из ст. 7(2)(f) Римского статута МУС как "незаконное лишение свободы какой-либо женщины, которая стала беременной в принудительном порядке, с целью изменения этнического состава какого-либо населения или совершения иных серьезных нарушений международного права".
6. Вскоре после захвата Хусейна министр обороны США заявил, что, хотя он и получил защиту Третьей Женевской конвенции 1949 г., юристы Пентагона еще будут критически оценивать его правовой статус. В то же время МККК занял позицию, согласно которой Хусейн безусловно должен быть признан военнопленным. См.: Fowler J. Red Cross Wants Right to Visit Saddam, AP, Dec. 15, 2003.
7. Orentlicher D. F. Venues for Prosecuting Saddam Hussein: The Legal Framework // ASIL Insights. 2003, December. asil.org/insights/insigh124.htm.
8. Несмотря на это, в марте 2005 г. один из предполагаемых членов Трибунала судья Барвиз Махмуд Марвани был застрелен.
9. Как известно, после вторжения иракских войск в Кувейт в 1991 г. ООН установила режим торгово-экономической блокады Ирака, в связи с чем на его территорию разрешалось поставлять ограниченный список товаров в обмен на нефть. Однако после свержения режима С. Хусейна международные аудиторы обнаружили, что в обход программы Ирак дешево продавал нефтяные контракты некоторым видным политическим деятелям, требуя взамен политической поддержки и процента от прибыли.
10. lenta.ru/news/2005/06/05/charges.
11. Это Баразан Ибрагим, сводный брат Хусейна, возглавлявший иракскую разведку; бывший вице-президент Таха Ясин Рамадан; бывший главный судья Авад Хамед аль-Бандар и руководители партии "Баас" Абдулла Кадем Руаид, Али Даеем Али, Моххамед Азави Али и Мизхер Абдулла Равед.
12. Адвокаты С. Хусейна получили доступ к восьми миллионам документов дела всего лишь за две недели до начала процесса. Кроме того, они несколько раз подавали в суд жалобу с требованием более частых встреч со своим подзащитным, заявив, что с декабря 2003 г. виделись с Хусейном лишь два раза.
13. Кроме группы, занимающейся непосредственно защитой бывшего иракского диктатора, в июне 2005 г. был учрежден международный Экстренный иракский комитет, имевший своей целью обеспечить Хусейну справедливый суд. По мысли старшей дочери Хусейна Рагад, занимающейся защитой отца, этот комитет должен осуществлять политическую поддержку процесса, а адвокаты должны сосредоточиться на юридических вопросах, не отвлекаясь на политику.
14. На следующий же день после первого заседания Трибунала 19 октября 2005 г. был похищен и застрелен Садун аль-Джанаби, защищавший Авада Хамада аль-Бандара, бывшего главу Революционного суда Ирака. Через несколько недель попал в засаду и был убит адвокат Адель аль-Зубейди, представлявший в суде бывшего вице-президента Ирака Таху Яссина Рамадана. Еще один адвокат в ходе этой перестрелки получил ранение.
15. lenta.ru/news/2006/01/30/saddam.
16. lenta.ru/news/2006/03/12/saddam.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Серова О. В. Внешняя политика фашистской Италии накануне выхода из войны
      Автор: Saygo
      Серова О. В. Внешняя политика фашистской Италии накануне выхода из войны // Вопросы истории. - 1970. - № 6. - С. 42-56.
      (К истории переговоров о сепаратном мире, осень 1942 г. - весна 1943 г.)
      С осени 1942 г. Италия переживала глубокий политический кризис, в основе которого лежал кризис фашистской диктатуры. Экономика страны оказалась не в силах выдержать тяжелое бремя войны. Итальянским монополистическим кругам не приходилось рассчитывать на новые рынки сбыта и источники сырья, на завоевание новых колоний: под угрозой были уже имевшиеся. Рассеялись надежды на прочный тыл. Расчеты фашистских главарей смягчить недовольство масс благодаря победам на фронтах войны потерпели провал. Война несла Италии одни поражения. Решающее влияние на положение в стране оказал сокрушительный разгром Советской Армией немецко-фашистских войск под Сталинградом, полный разгром итальянской армии на Дону, а также поражение итало-германской армии в Северной Африке. Битва под Сталинградом ознаменовала коренной перелом в ходе войны. Это было не только военное, но и политическое поражение Германии. По престижу держав "оси" был нанесен решительный удар. В дневнике министра иностранных дел Италии Чиано в январе 1943 г. появляются тревожные записи. 19 января он записал: "Очень тяжелый день. Со всех фронтов приходят плохие известия. Отступление в России продолжается и местами, кажется, превращается в беспорядочное бегство". И 22 января: "Дуче считает, что сегодняшнее немецкое коммюнике - самое плохое с момента начала войны. Это, безусловно, так. Поражение под Сталинградом, отступление почти по всему фронту..." Наконец, в конце января он писал: "Дуче продолжает оценивать положение в России довольно оптимистически... Можно сказать, что взгляды дуче отличаются от взглядов начальника 3-й моторизованной дивизии "Челере" полковника Батталини, только что возвратившегося из России. Едва ли можно представить себе картину более мрачную, чем та, которую он нарисовал, и, хотя он разговаривал со мной впервые, он сказал, что видит единственный путь спасения Италии, армии и режима в сепаратном мире. С некоторых пор эта мысль овладевает умами. Даже сестра дуче говорила мне об этом с некоторым одобрением"1.
      Война против Советского Союза не пользовалась популярностью ни среди трудящихся масс Италии, ни в армии. Победы Советской Армии породили у итальянских трудящихся надежды на скорое окончание войны и вызвали тревогу правящих классов страны. "С этого времени, - отмечал Муссолини в своих воспоминаниях, - стратегическая инициатива оказалась в руках союзников, в то время как дома все враги фашизма... подняли голову"2. Действительно, недовольство фашизмом, стремление выйти из войны было характерно для самых различных кругов итальянского общества. Народные массы стремились покончить с существующим режимом, создать демократическое правительство, которое могло бы добиться немедленного перемирия и заключения сепаратного мира. Борьба против фашизма тесно переплеталась, сливалась с борьбой против войны. Еще осенью 1941 г. конференция коммунистической и социалистической партий и движения "Справедливость и свобода" приняла документ, в котором, в частности, содержалось требование немедленно начать переговоры "с СССР и Англией в целях быстрейшего заключения сепаратного мира без аннексий и контрибуций"3. В декабре 1942 - феврале 1943 г. по всей стране проходили выступления против войны. В ряде городов Северной Италии возникли комитеты Национального фронта из представителей коммунистической, социалистической, христианско-демократической партий и партии "действия". Ярким свидетельством усиления антифашистских и антивоенных настроений явилась мартовская забастовка (1943 г.), охватившая всю Северную Италию. Наряду с экономическими требованиями трудящиеся в ходе ее выдвигали и требование сепаратного мира. Видя угрозу, нависшую над фашистской диктатурой, господствующие классы поспешили отмежеваться от своей прошлой тесной связи с фашизмом, пожертвовав Муссолини. С осени 1942 г. против Муссолини готовился заговор, который вылился в верхушечный государственный переворот, осуществленный 25 июля 1943 года. В этом заговоре принимали участие представители руководства фашистской партии, военной верхушки и королевские круги. Во главе первой группы заговорщиков были такие руководители фашистской партии, как Гранди, Чиано, Боттаи. За ними стояли представители крупных промышленных монополий. Из представителей высшей военной касты в заговоре участвовали Амброзио, ставший в феврале 1943 г. начальником генерального штаба, а также генералы Сориче, Кастеллано, Роатта. Эта группа поддерживала контакт с королем Виктором-Эммануилом через министра королевского двора герцога Аквароне. Участники заговора пытались заручиться поддержкой Англии и США.

      Дино Гранди

      Джузеппе Бастианини

      Виктор-Эммануил III

      Пий XII
      Одновременно итальянские правящие круги, стремясь найти выход из создавшегося положения, все более склонялись к идее сепаратного мира. Шаги в этом направлении были предприняты представителями различных группировок правящей верхушки. При этом, не доверяя друг другу, отдельные группы действовали на свой страх и риск, заботясь лишь о собственном спасении.
      Искал путей выхода из войны и фашистский дуче. Прочно связав судьбу Италии с Германией, он в то же время опасался, и не без оснований, что полная победа Германии сделает Италию ее вассалом. Начиная с лета 1941 г. он склоняется к идее заключения компромиссного мира, в результате которого ни державы "оси", ни их противники не получили бы решающего преимущества. 20 июля 1941 г. Муссолини говорил Чиано: "Я предвижу неизбежный кризис между двумя странами. В данный момент ничего нельзя поделать... Но мы должны надеяться на две вещи: что война будет затяжной и истощающей для Германии и закончится компромиссом, который спасет нашу независимость"4.
      Уже после разгрома немецко-фашистских войск под Москвой Муссолини понял, какую грозную силу представляет Советский Союз, и стал склоняться к идее сепаратного мира с СССР. Причем он считал, что этот мир должны были заключить обе державы "оси", а не одна Италия5. С осени 1942 г. дуче все чаще возвращается к идее выхода из войны. 2 декабря 1942 г. Муссолини заявил: "Наше положение заставляет нас идти с одними, когда мы хотим разрешить проблему наших континентальных границ, или с другими, когда мы хотим разрешить проблему наших морских границ"6. Муссолини вновь и вновь обращается к мысли о необходимости скорейшего заключения мира с СССР. Он пользуется каждой возможностью, чтобы убедить в этом Гитлера. Об этом, в частности, он заявил германскому послу в Риме Макензену в начале ноября 1942 года. 6 декабря во время встречи с Герингом, находившимся в Риме, Муссолини вновь призывал покончить с войной против Советского Союза7.
      Посылая Чиано на очередную встречу с Гитлером во второй половине декабря 1942 г., Муссолини поручил ему поставить перед Гитлером вопрос о заключении сепаратного мира с Советским Союзом, что, по мнению дуче, дало бы возможность высвободить часть войск держав "оси" и перебросить их в район Средиземного моря, чтобы, укрепившись там, заключить мир с западными державами8. Несмотря на отрицательную реакцию Гитлера, Муссолини не отказался от этой идеи, что он еще раз подтвердил в ходе бесед с Герингом, который вновь прибыл в Рим в начале марта 1943 года. Муссолини настаивал, что Восточный фронт должен быть ликвидирован, чтобы можно было сосредоточить все силы на Средиземном море. Геринг встретил эти предложения чрезвычайно "сдержанно"9. Несколько дней спустя, 9 марта, в письме к Гитлеру Муссолини еще раз указал на опасность продолжения войны против СССР, "ибо речь идет о продолжении борьбы против безграничных пространств России, которыми практически невозможно овладеть, в то время как на Западе возрастает англосаксонская опасность. В тот день, когда тем или иным путем Россия будет уничтожена или нейтрализована, победа будет в наших руках...". О том же говорится в его письме к Гитлеру от 25 марта 1943 г.: "Итак, я считаю.., что русская глава теперь может быть закончена заключением сепаратного мира, если возможно, или возведением линии обороны, мощной стены на востоке, которую русские не смогут преодолеть", ибо, по его убеждению, "Россия не может быть уничтожена... Необходимо поэтому так или иначе покончить с русской главой"10. 7 - 10 апреля, во время встречи с Гитлером в Зальцбурге, Муссолини вновь отстаивал идею соглашения с Советским Союзом. Гитлер и на сей раз отклонил предложение своего союзника, а Риббентроп высказал сомнение в том, что в Советском Союзе подобные планы встретят поддержку11.
      Надежды Муссолини на то, что державам "оси" удастся так или иначе покончить с советско-германским фронтом, потерпели полный провал. В войне против немецко- фашистских орд Советский Союз не только отстаивал свою независимость, но и боролся за полное уничтожение фашизма и не желал вступать ни в какие сделки с врагом. Фашистскому диктатору приходилось искать другие пути спасения гибнущего режима.
      После разгрома немецких войск под Сталинградом идея сепаратного мира овладела и правительствами других стран фашистского блока. Желая заключить мир с западными державами, как румынское, так и венгерское правительства стремились заручиться поддержкой Италии. В начале апреля 1943 г. с этой целью в Рим прибыл венгерский премьер-министр Каллаи. 4 апреля состоялась его встреча с Муссолини, во время которой Каллаи подчеркнул, что, если бы не Италия, Венгрия никогда не вступила бы в войну. Теперь, когда он намерен вывести постепенно страну из войны, он хотел бы также иметь поддержку Италии. Муссолини одобрил предложение о сепаратном мире, но советовал подождать летнего наступления вермахта и только после этого, если Советский Союз не будет побежден, поставить вопрос о сепаратном мире. "Было ясно, - отмечал венгерский премьер, - что идея сепаратного мира постоянно у него на уме". На обеде в честь Каллаи в венгерском посольстве в Ватикане Чиано признал, что не только Италия, но и Германия проиграла войну, поэтому все, что в данной ситуации могут сделать итальянцы, - это спасти то, что еще можно спасти12. Папа Пий XII при встрече с Каллаи также поддержал идею сепаратного мира. Предпринимая в конце 1942 г. попытки установить контакты с западными державами через Лиссабон, Мадрид, Анкару, Стокгольм и Ватикан, румынское правительство также надеялось привлечь на свою сторону итальянское правительство. В январе 1943 г. румынский министр иностранных дел Михай Антонеску информировал Муссолини и Чиано через прибывшего в Рим итальянского посланника в Бухаресте Бова Скоппа, что трудное положение внутри страны требует форсировать переговоры о мире с западными державами. Антонеску при этом подчеркнул, что Италия также нуждается в восстановлении контактов с Англией и США, и предлагал итальянскому правительству осуществить это совместно с румынским. Заключение сепаратного мира между Италией и Румынией, с одной стороны, и Англией и США - с другой, по его мнению, было выгодно также западным державам, потому что не только обеспечило бы изоляцию Германии, но и создало бы дополнительную возможность помешать продвижению советских войск в Центральную Европу13. Все это было изложено в специальном меморандуме Бова Скоппа от 15 января 1943 года. При встрече с Муссолини в январе Чиано осторожно прокомментировал этот документ: положение ухудшается день ото дня, и на те результаты, на которые можно рассчитывать сегодня, нельзя будет надеяться спустя два-три месяца. Муссолини был с ним согласен, он тоже не верил в возможность улучшения положения. Однако Чиано понял, что теперь все будет зависеть от событий на советско-германском фронте. Когда Чиано заявил во время обсуждения предложений румынского правительства, что итальянскому правительству следует установить прямые контакты с англо-американцами, Муссолини поддержал эту идею. К концу беседы были намечены конкретные лица, через которых можно было осуществить эти контакты, - итальянские послы Пеппо в Анкаре и Россо в Мадриде14.
      В начале февраля 1943 г., не доверяя больше руководящей верхушке своей партии, Муссолини произвел реорганизацию правительства, затронувшую все министерства. Все уволенные министры являлись видными представителями фашистской партии. Среди них был и Чиано, зять Муссолини. Поводом для отставки Чиано послужили как его пораженческие настроения, так и постоянные расхождения с дуче в оценке перспектив войны для держав "оси", особенно после встречи Чиано с Гитлером в декабре 1942 года. Пост министра иностранных дел Муссолини взял себе, назначив своим заместителем Бастианини. В июне 1943 г. из Бухареста в Рим вновь прибыл Бова Скоппа. Он предпринял новую попытку убедить Муссолини заключить мир с западными державами. В меморандуме, переданном им Муссолини, он излагал содержание своих бесед с М. Антонеску, который предлагал дуче стать "выразителем интересов всех малых воюющих народов от Финляндии до Румынии". Копию своего меморандума Бова Скоппа передал Чиано, надеясь, что его вмешательство поможет убедить Муссолини. "Твой меморандум от 15 января был причиной моей отставки из министерства иностранных дел! - заявил ему Чиано. - Теперь ты хочешь заставить Бастианини потерять его пост, а сам потеряешь свой... С Муссолини ничего нельзя сделать - это глухая стена".
      Предположения Чиано на этот раз не оправдались. Бастианини сообщил Бова Скоппа: "Дуче согласен с Михаем Антонеску по многим пунктам твоего меморандума, но он считает преждевременным предпринимать дипломатические действия. Он хочет подождать еще два месяца. Он думает вести переговоры, когда военное положение будет хорошим. Во всяком случае, он хочет увидеться с (Ионом. - О. С.) Антонеску". Встреча Муссолини и фашистского диктатора Румынии состоялась 1 июля 1943 года. Ион Антонеску настаивал, чтобы Муссолини взял на себя инициативу заключения сепаратного мира с Англией и США. Муссолини опять заговорил о двухмесячной отсрочке, рассчитывая на победу на фронтах. Он надеялся также убедить Гитлера созвать конференцию держав "оси" для решения всех неотложных вопросов. "Если Гитлер откажется, - заявил дуче, - я сделаю это без него"15.
      Итак, к июлю 1943 г. все попытки побудить Муссолини договориться с Гитлером об освобождении Италии от обязательств по "оси" или начать мирные переговоры не увенчались успехом. Казалось бы, намек на это содержался в письме дуче к Гитлеру от 16 июля, которое заканчивалось такой фразой: "Я думаю, фюрер, что настало время внимательно рассмотреть сообща положение, чтобы сделать из него выводы, более соответствующие интересам каждой страны..."16. Но, встретившись с Гитлером 19 июля в Фельтре (Северная Италия ), Муссолини, несмотря на давление членов итальянской делегации, возлагавших на эту встречу большие надежды, не решился затронуть вопрос о выходе из войны. Таким образом, военные поражения Италии заставили Муссолини искать выход в сепаратном мире. Но, чувствуя непрочность своего положения в стране и сознавая, что с заключением сепаратного мира он утратит поддержку Гитлера, Муссолини не решился на этот шаг. Не случайно он связывал выход Италии из войны с согласием на это Германии.
      Однако если Муссолини все еще колебался, то основная часть итальянской правящей верхушки уже с осени 1942 г. взяла твердый курс на заключение сепаратного мира с западными державами. Ряд попыток такого рода был предпринят с санкции фашистского правительства (сначала Чиано, а с февраля 1943 г. Бастианини), значительную активность проявили в этом королевские круги и военная верхушка. Встречи Чиано с немецкими руководителями и особенно его беседы с Гитлером в ноябре и декабре 1942 г. лишний раз подтвердили серьезность положения внутри блока фашистских держав. Чиано хорошо знал, сколь непрочен тыл, для него не составляли секрета настроения в Германии и среди других союзников. 2 октября 1942 г. он записал в своем дневнике: "Ничего нового; но доходят извне и изнутри пессимистические голоса. Извне - прежде всего от консулов в Германии и посольств на Балканах... изнутри - понемногу ото всех"17.
      Постоянная оглядка Муссолини на Гитлера убедила Чиано действовать независимо от него. Осенью 1942 г., когда Бисмарк, германский посланник в Риме, открыто говорил о неминуемом поражении Германии и о том, что она все-таки "пойдет до конца", Чиано заявил, что Италия найдет выход и этому будет способствовать умеренная политика, которой он придерживался в отношении Англии и Америки18. Чиано выражал при этом мнение и настроения итальянских монополистических кругов, в частности таких крупных монополистов, как Пирелли, Вольпи, Чини. Они готовы были пожертвовать Муссолини и не только выражали настойчивое желание скорейшего заключения прямого соглашения с Англией и США, но и предпринимали со своей стороны шаги в этом направлении.
      7 января 1943 г. Чиано сделал в своем дневнике запись о встрече с Альберто Пирелли, державшим в своих руках всю резиновую промышленность страны. Пирелли не скрывал, что, по его мнению, война проиграна и следует начать переговоры, учитывая при этом, что легче встретить понимание в Вашингтоне, чем в Лондоне. Другой представитель итальянских монополистов, Гуидо Донегани, в декабре 1942 г. выступил против проекта таможенного союза с Германией19. Этот факт тем более знаменателен, что Донегани был председателем химического и горнорудного треста Монтекатини, тесно связанного с "ИГ Фарбениндустри" и "Метальгезельшафт".
      В марте 1943 г. крупный итальянский промышленник и член правительства сенатор Чини в беседе с Муссолини сказал, что безнадежное положение итальянской экономики настоятельно требует разрыва с Германией. Чини советовал вести переговоры с Англией, "пока мы располагаем в качестве залога Тунисом, что может обеспечить нам лучшие условия"20.
      Первые попытки начать переговоры с западными державами были предприняты фашистским правительством Италии за спиной Муссолини в ноябре 1942 года. В этом начинании Чиано пользовался полной поддержкой министра юстиции Дино Гранди, который настаивал на необходимости предварительно выяснить у союзников, согласны ли они вести переговоры и на каких условиях. Более того, в конце ноября Гранди хотел сам посетить Испанию, чтобы установить контакт с Сэмюэлем Хором, английским послом в Мадриде, с которым он был хорошо знаком, будучи итальянским послом в Англии. К тому же профашистские настроения Хора ни для кого не были секретом. В последний момент, однако, вмешался Муссолини, испугавшийся реакции Берлина, и поездка была отложена21. Тем временем через итальянского посла в Лиссабоне Франческо Франсони были предприняты шаги с целью выяснить отношение западных держав к переговорам. 1 ноября 1942 г. Чиано принял Франсони, только что прибывшего из Лиссабона. Последний, сославшись на сведения, полученные из английского посольства в Лиссабоне, сообщил Чиано о намерении союзников нанести удар по Италии. Будучи в свое время советником итальянского посольства в Париже, Франсони установил дружеские отношения с Рональдом Кэмпбеллом, ставшим теперь английским послом в Лиссабоне. Фактически отношения между ними не были прерваны, хотя они никогда больше не встречались. Связь поддерживалась через бывшего посла Румынии в Лиссабоне Иона Пангала22. Активное участие в этих контактах принимал Ренато Джардини, первый секретарь итальянского посольства в Лиссабоне. Узнав в Риме о высадке англо-американских войск в Северной Африке, Франсони срочно выехал в Лиссабон23. Вернувшись затем в Рим, он запросил у Чиано полномочий на зондаж англичан относительно заключения сепаратного мира. Чиано санкционировал такой шаг24.
      Была предпринята попытка выяснить условия союзников по ряду конкретных вопросов: будут ли за Италией сохранены права на Албанию, Эритрею, Триполитанию; согласятся ли союзники вести переговоры с Муссолини, если он порвет с Германией, а если нет, то с кем согласны на такие переговоры; будет ли сохранен трон за Савойской династией. С итальянской стороны было выражено также пожелание, чтобы союзники вступили в Италию в нескольких районах с крупными силами. Через Пангала было сообщено, что союзники отказываются вести переговоры с фашистскими руководителями и настаивают на безоговорочной капитуляции. В начале февраля 1943 г. Франсони предложил вести переговоры при посредничестве президента Салазара25. В апреле 1943 г. Франсони и Джардини были отозваны в Рим. Однако в противоположность утверждению, содержащемуся в письме английского министра иностранных дел Идена к государственному секретарю США Хэллу от 18 декабря 1942 г. о решении отказаться от контактов с представителями итальянского правительства26, эти контакты продолжались27. Уезжая из Лиссабона, Джардини просил Пангала поддерживать связь с одним из секретарей итальянского посольства. В июне через последнего состоялось знакомство с Пангалсм нового итальянского посла в Лиссабоне - Ренато Прунаса28.
      Контакты с англичанами, имевшие место зимой 1942/43 г. в Лиссабоне, носили характер простого зондажа позиции западных держав относительно заключения сепаратного мира с Италией. Конкретных предложений итальянская сторона не выдвигала. Это объяснялось в первую очередь тем, что Чиано, санкционировавший действия Франсони в Лиссабоне, действовал по личной инициативе и не располагал в то время поддержкой определенных политических сил в стране29.
      В марте Бастианини добился назначения трех опытных дипломатов в важные нейтральные страны. Через новых послов (Паулуччи - в Испании, Гуарилья - в Турции, Прунаса - в Португалии) должны были быть установлены контакты с английскими и американскими представителями30.
      После того как 10 июля 1943 г. англо-американские войска высадились на Сицилии, правящие круги Италии предпринимают новые попытки заключить сепаратный мир с Англией и США. 17 июля 1943 г. Бастианини имел беседу с кардиналом Мальоне, государственным секретарем Ватикана. В дополнение к устной беседе он передал последнему памятную записку, в которой обрисовал катастрофическое положение Италии и высказал надежду, что Ватикан возьмет на себя роль посредника в переговорах фашистского правительства с англо-американцами. Он просил кардинала ходатайствовать перед западными державами, чтобы они не настаивали на немедленном смещении Муссолини, ибо Бастианини возлагал большие надежды на то, что дуче удастся договориться с Гитлером о выводе размещенных в Италии немецких частей. Бастианини предлагал вести переговоры на антисоветской основе, желая использовать антисоветские настроения англо-американцев31. К подобным аргументам он постоянно прибегал и в своих попытках склонить Муссолини к сепаратному миру с западными державами. Весной 1943 г. он говорил дуче: "Понимая, что большевики являются не только нашими врагами, но также врагами тех, кто является их союзниками в данный момент, следует предположить, что их продвижение в Европе... выгодно Лондону и Вашингтону лишь при известных обстоятельствах..."32.
      Во время встречи с Мальоне Бастианини обсудил также вопрос о посылке в Лиссабон своего агента банкира Луиджи Фумми. Фумми должен был выехать якобы для выполнения финансовых операций Ватикана (он был тесно связан с банком Моргана и управлением собственностью Ватикана). Кардинал Мальоне согласился предоставить ему паспорт. Предполагалось, что в Лиссабоне Фумми добьется английской визы для поездки в Лондон, где начнет переговоры с Иденом, имея личное послание от Бастианини. Когда Мальоне при обсуждении вопроса о поездке Фумми выразил сомнение в том, согласятся ли союзники вести переговоры с представителем фашистского правительства, Бастианини прибег к своему обычному аргументу. "Фумми, - заявил он, - будет, конечно, в состоянии объяснить, что "русифицированная" Италия означала бы конец христианской цивилизации на европейском континенте"33. Фумми должен был представлять не только Италию, но также Венгрию и Румынию. Одновременно Бастианини решил отправить в Лиссабон Франсони, который должен был поставить в известность Прунаса о намерении Бастианини заключить сепаратный мир и помочь ему возобновить контакты с англичанами и американцами, установленные Франсони в конце 1942 года.
      18 июля, на следующий день после беседы с Мальоне, Бастианини сделал попытку убедить Муссолини санкционировать поездку Фумми и Франсони. Не встретив поддержки, Бастианини выразил готовность взять на себя всю ответственность за этот шаг, если о нем узнают в Берлине. Муссолини молча выслушал это предложение. Аудиенция закончилась. Бастианини ждал телефонного звонка дуче, но его не последовало34. Тем не менее Фумми и Франсони приступили к выполнению своих поручений. Бастианини информировал затем Аквароне, а через него и короля о предпринятых шагах. Одновременно итальянское правительство, подготавливая почву для переговоров с Англией и США, заявило Риббентропу через своего посла в Берлине, что Италия не сможет продолжать войну, если немедленно и полностью не будут удовлетворены итальянские требования о военной помощи35. Однако прибывшему в Лиссабон Франсони англичане сообщили, что не намерены вести переговоры с лицом, представляющим Муссолини. А когда Франсони выразил пожелание продолжить переговоры в Лондоне, от него потребовали документ, подтверждающий его полномочия. Франсони отправился в Рим за таким документом, но по дороге узнал о происшедшем в Риме 25 июля государственном перевороте36, который поставил у власти правительство маршала Бадольо. Фумми удалось добраться до Лондона, но уже после 25 июля. Его контакты ничего не добавили к переговорам представителей правительства Бадольо, закончившимся заключением перемирия с союзниками 3 сентября 1943 года.
      Таким образом, весной - летом 1943 г. правительственные круги Италии значительно активизировали свои попытки с целью заключения сепаратного мира. Причем за этими новыми попытками в отличие от предпринятых в конце 1942 г. стояли уже вполне определенные политические силы, те, кто готовился совершить переворот. Вместе с тем нельзя не согласиться с мнением итальянского историка Тоскано, который, характеризуя деятельность Бастианини в июле 1943 г., отмечает "отсутствие реализма в оценке как политического, так и военного положения"37. Даже после того, как войска союзников уже высадились на Сицилии, Бастианини все еще надеялся, что англичане согласятся вести переговоры с Муссолини и пощадят его, хотя не мог не знать о решении держав антигитлеровской коалиции добиваться безоговорочной капитуляции фашистских держав.
      Вынужденные считаться с заявлениями Советского правительства о его решимости бороться до полного уничтожения фашизма, а также с общественным мнением своих стран, английское и американское правительства пошли на принятие этой формулы. Вместе с тем следует отметить, что они использовали принцип безоговорочной капитуляции для осуществления своих военно-политических планов. Развитие итальянской кампании, особенно до взятия Рима англо-американскими войсками, может быть правильно понято лишь с учетом попыток У. Черчилля отвлечь как можно больше сил союзников на средиземноморский театр военных действий и уклониться от принятых перед Советским Союзом обязательств относительно открытия второго фронта38.
      Ряд попыток начать переговоры с западными державами был предпринят представителями королевских кругов. О некоторых из этих попыток был информирован итальянский король. Первые шаги такого рода относятся к концу 1942 года. В письме к Хэллу от 18 декабря 1942 г. Идеи, например, сообщал о только что состоявшихся переговорах с итальянским генеральным консулом в Женеве, который действовал по поручению герцога д'Аоста, двоюродного брата короля. Д'Аоста выражал готовность "возглавить вооруженный переворот против Муссолини и фашистского режима" при условии, если союзники гарантируют помощь Италии в борьбе с немецкой авиацией и если заранее согласованная высадка войск союзников будет осуществлена с тем, чтобы помочь Италии, а не с тем, чтобы оккупировать ее, а также если будет сохранена монархия в Италии39.
      Англичане потребовали в качестве первого условия переговоров создания одним из принцев Савойского дома правительства на Сардинии, готового действовать с союзниками против Германии40. Упоминавшееся письмо Идена Хэллу раскрывает английскую позицию в отношении Италии. Если сравнить его с телеграммой Идена английскому послу в Вашингтоне от 30 ноября 1942 г., то ясно прослеживается эволюция этой позиции. В телеграмме подчеркивалось, что "наилучший способ облегчить переворот в Италии состоит в усилении безнадежности положения ее путем военных действий". Иден утверждал, что ничего нельзя достигнуть на данном этапе (из-за отсутствия движения и лидера, готовых бросить вызов правительству) с помощью призывов к итальянскому народу и вооруженным силам свергнуть фашистский режим и порвать союз с Германией. А в письме он сообщал, что вовсе не отказывается вести переговоры в Женеве. Из ответа Хэлла Идену 23 декабря видно, что он одобрил английскую линию в отношении Италии и намерение сохранить открытым этот путь. Переговоры по этому каналу были длительными. Однако в позиции английского и американского правительств существовали некоторые разногласия: в Вашингтоне в отличие от Лондона ставили под сомнение значение Италии в стратегическом отношении. Требование сохранения монархии, выдвинутое д'Аоста, в Вашингтоне также не встретило сочувствия. "Гарантия "сохранения монархии" нуждается в дальнейшем уточнении"41, - говорилось в письме американского государственного секретаря.
      Активное участие в попытках начать переговоры с англичанами принимала Мария Жозэ, жена наследного принца. Осенью 1942 г. через папского нунция в Мадриде она вела переговоры с английским послом в Испании Хором, который проявил к ним большой интерес. Мария Жозэ пыталась выяснить отношение англичан к возможному разрыву Италии с Германией. Ответ был дан 3 октября 1942 г. через Ватикан. В нем сообщалось, что англо-американцы отнесутся с большим одобрением к такому шагу Италии. Мария Жозэ информировала о своих переговорах герцога Аквароне. В то же самое время Мария Жозэ неоднократно встречалась с португальским послом в Ватикане Антонио Пачеко и выразила желание привлечь президента Салазара в качестве посредника в переговорах с англичанами (телеграмма Пачеко о переговорах с ней была перехвачена и расшифрована итальянской военной разведкой, и начальник генерального штаба Амброзио, один из участников готовившегося против Муссолини заговора, оказался в курсе этих переговоров). Наконец, в июне 1943 г. ей было сообщено о согласии Салазара. В Лиссабон для переговоров был отправлен Альвизо Эмо Каподилиста, один из друзей Марии Жозэ. Каподилиста имел влиятельных родственников в Лиссабоне, и его приезд в португальскую столицу не мог вызвать подозрения у немцев. К тому же с помощью родственников ему было легче установить контакт с Салазаром. 17 июля 1943 г. он получил последние указания Марии Жозэ и рекомендательное письмо к Салазару. От ее имени он должен был предложить англичанам следующие условия заключения сепаратного мира: прекращение военных действий обеими сторонами, сохранение у итальянской армии оружия для отпора немцам, использование англичанами итальянского флота, сохранение монархии. 19 июля Каподилиста вылетел в Лиссабон, а 21 июля состоялась его первая встреча с Салазаром, через которого начались переговоры с английским послом Кэмпбеллом. Во время одной из встреч Салазар передал вопрос английского посла, будут ли эти итальянские предложения иметь силу и после падения режима Муссолини, на что последовал положительный ответ - Каподилиста подчеркнул, что он представляет королевский дом, а не Муссолини. В ответ на сообщение Кэмпбелла о шаге, предпринятом от лица Марии Жозэ, Черчилль потребовал прервать переговоры с Каподилиста как с лицом, не имевшим полномочий на подписание безоговорочной капитуляции. 3 августа через Салазара был передан ответ Черчилля. 5 августа Каподилиста вернулся в Рим42.
      Мария Жозэ сообщила о результатах предпринятого ею шага министру королевского двора Аквароне и начальнику генерального штаба Амброзио, сохранившим после переворота свои посты. Последний поставил об этом в известность Гуарилья, 25 июля назначенного министром иностранных дел нового правительства43. Таким образом, ряд министров правительства Бадольо был осведомлен о результатах этих переговоров, то есть о том, что непременным условием заключения перемирия союзники выдвигали безоговорочную капитуляцию. Однако правящая верхушка Италии не считалась с этими результатами и вновь предпринимала попытки договориться с Англией и США об условиях перемирия, для чего только в августе было направлено четыре миссии к союзникам.
      Весьма любопытно, что и представитель военной иерархии маршал Бадольо еще до того, как он возглавил правительство, в январе 1943 г., установил связь с англичанами в Швейцарии. Сообщая об этом американскому правительству, Идеи указывал, что Бадольо "желает в определенное время взять власть в свои руки и создать в Италии военное правительство". Через своего посредника Бадольо предлагал англичанам начать переговоры об "объединении внутренних и внешних усилий, чтобы покончить с фашизмом в Италии". Для этих переговоров он готов был направить генерала Пезенти. Местом переговоров была предложена Киренаика. Английское правительство решило оставить этот демарш Бадольо без ответа и не связывать себя обещаниями с какими-либо итальянскими деятелями, не получив полной информации о том, как велики силы, на которые эти деятели опираются44.
      Выразив свое согласие в целом с позицией Англии в отношении Италии, Хэлл в инструкции американскому послу в Лондоне 9 февраля высказал мнение, что внутренне Италия еще не созрела для переворота, так как позиции Германии и итальянского фашизма еще довольно сильны. А пока немцы контролируют положение в стране, не может быть и речи о выявлении национального лидера или лиц, которые могли бы возглавить оппозицию Муссолини. Хэлл разъяснил также, что, хотя американские военные руководители по-прежнему ставят под сомнение стратегическое значение Италии, по его мнению, было бы неблагоразумно отказываться от возможности обеспечить южный фланг перед высадкой войск союзников (даже если высадка в Италии не произойдет). Исходя из своей оценки положения в стране, Хэлл считал, что следует призывать итальянский народ к "пассивному сопротивлению, скорее к гражданскому неповиновению, чем к открытому восстанию"45. Именно в этом ключ к пониманию позиции государственного департамента. Не будучи уверено в успехе действий Оппозиционных Муссолини групп, американское правительство опасалось решительных действий со стороны итальянского народа. Важную роль в готовившихся в Италии событиях, как и в переговорах с союзниками, играл Ватикан. В феврале 1943 г. в Рим из Вашингтона прибыл нью-йоркский архиепископ Спеллман. Он наладил связи с главными фашистскими заговорщиками - Гранди, Федерцони, а также с итальянским королем, информировал папу о результатах своих переговоров с ними, то есть фактически выполнял роль посредника между папой, американским правительством и итальянскими заговорщиками. По пути в Вашингтон он встретился в Испании с английским послом Хором. Результатом этих встреч явился план, выработанный совместно Ватиканом и Вашингтоном. Этим планом предусматривалось заключение перемирия, "добровольное сотрудничество итальянцев в свержении фашистского режима", роспуск фашистской партии. Не предусматривались ни арест, ни выдача союзникам фашистских руководителей. Этот план отвечал намерению союзников не разрушать полностью систему итальянского фашизма. Оживилась деятельность и английских представителей в Ватикане. 9 апреля 1943 г. в Англию прибыл английский посланник в Ватикане Осборн. Со времени объявления Италией войны Англии он не покидал Ватикан. Перед отъездом он имел длительную беседу с папой, виделся с Чиано, архиепископом миланским кардиналом Шустером и с бывшим венгерским посланником при Ватикане Барда46. В центре обсуждения был вопрос о выходе Италии из войны.
      Таким образом, с осени 1942 г. различные группы итальянских правящих кругов, осознавая неминуемость полного военного разгрома фашистской Италии, перед лицом политического поражения фашизма научали энергичные поиски выхода из создавшегося положения. Решающее влияние на рост оппозиции против Муссолини оказали победы советских войск на советско-германском фронте и выступления итальянских народных масс. Этот выход правящими кругами был найден в решении отстранить Муссолини от власти и заключить перемирие с англо-американцами. Поэтому все, кто готовил переворот 25 июля 1943 г., задолго до его осуществления предпринимали попытки начать переговоры с западными державами, чтобы выяснить их отношение к выходу фашистской Италии из войны, и стремились найти у них поддержку готовившемуся против Муссолини заговору.
      Между тем после переворота, когда потребность в сепаратном мире стала особенно настоятельной, новое итальянское правительство не воспользовалось результатами уже предпринятых в этом направлении шагов. Последовательно отстаивать национальные интересы страны правительство Бадольо было не в состоянии, этому препятствовали его классовые интересы, боязнь собственного народа. Отсюда - непоследовательность, безответственность, противоречивость, с которой велись переговоры о заключении перемирия с союзниками после 25 июля. Переговоры приняли поэтому затяжной характер, чем воспользовалась Германия, чтобы оккупировать Италию.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Ciano. Diario. Vol. II. Milano. 1950, pp. 242, 244, 246.
      2. B. Mussolini. Storia di un anno. Il tempo del bastone e della carota. Milano. 1944, pp. 8 - 9.
      3. Р. Батталья. История итальянского движения Сопротивления. М. 1954, стр. 65.
      4. G. Ciano. Op. cit., pp. 61 - 62.
      5. G. Ciano. L'Europa verso la catastrofe. Milano. 1948, p. 310.
      6. "Правда", 5.I.1943.
      7. В. Л. Исраэлян, Л. Н. Кутаков. Дипломатия агрессоров. М. 1967, стр. 264; F. W. Deakin. The Brutal Friendship. Mussolini, Hitler and the Fall of Italian Fascism. L. 1962, p. 102.
      8. G. Ciano. L'Europa verso la catastrofe, p. 716.
      9. G. Bastianini. Uomini, Cose, Fatti. Vitagliano. 1959, p. 108.
      10. "Les lettres echangees par Hitler et Mussolini". P. 1946, pp. 170 - 171, 184 - 185.
      11. В. Л. Исраэлян, Л. Н. Кутаков. Указ. соч., стр. 270.
      12. N. Kallay. Hungarian Premier. A Personal Account of a National Struggle in the Second World War. N. Y. 1954, pp. 154, 161 - 162, 176.
      13. A. Cretzianu. The Lost Opportunity. L. 1957, p. 89; R. Bova Scoppa. Colloque con due dittatori. Roma. 1949, pp. 69 - 70, 72 - 76.
      14. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 243.
      15. R. Bova Scoppa. Op. cit, pp. 105 - 107, 109, 110, 114.
      16. A. Tamaro. Due anni di storia 1943 - 1945, Vol. I. Roma. 1948, p. 188.
      17. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 201.
      18. Ibid., p. 197.
      19. Ibid., pp. 234, 238.
      20. E. Caviglia. Diario (aprile 1925 - marzo 1945). Roma. 1952, pp. 397 - 398.
      21. F. W. Deakin. Op. cit., p. 119.
      22. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 211; M. Toscano. Dal 25 luglio all'8 settembre. Firenze. 1966, pp. 144 - 145 (Тоскано ссылается на личные беседы с Франсони). Пангал поддерживал тесные связи с одним из сотрудников польского посольства в Лиссабоне, представлявшего польское эмигрантское правительство в Лондоне (см. Listowell. Countess of Crusader in the Secret War. L. 1952, p. 117). Это имел, вероятно, в виду Иден, когда в декабре 1942 г. сообщал государственному секретарю США Хэллу о контактах с итальянцами, осуществленных при посредничестве польского и румынского посольств. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943" (далее - FRUS. 1943). Vol. II. Washington. 1964, p. 315.
      23. Задолго до этого он предупреждал о предполагаемой высадке войск союзников, но в Риме не обратили на это внимания (M. Toscano. Op. cit, p. 144).
      24. Ibid., pp. 145 - 146.
      25. Listowell. Op. cit., pp. 119, 126, 127.
      26. FRUS. 1943. Vol. II, p. 315.
      27. M. Toscano. Op. cit., p. 146.
      28. Listowell. Op. cit., p. 128.
      29. M. Toscano. Op. cit., pp. 147 - 148.
      30. B. Spampanato. Contromemoriale. Vol. III. Roma. 1952, p. 12.
      31. A. Tamaro. Op. cit., p. 71.
      32. G. Bastianini. Op. cit., p. 91.
      33. Ibid., p. 117.
      34. Ibid., p. 118.
      35. L. Simoni. Berlino Ambasciata d'Italia 1939 - 1943. Roma. 1946, pp. 362 - 363.
      36. M. Toscano. Op cit., p. 158.
      37. Ibid., pp. 151, 161.
      38. R. Battaglia. I risultati della Resistenza nei suoi rapporti con gli Alleati. "Il movimento di liberazione in Italia", 1958, N 52 - 53, pp. 161 - 162.
      39. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 315 - 316.
      40. M. Toscano. Op. cit., p. 163.
      41. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 314 - 317.
      42. M. Toscano. Op. cit., pp. 168 - 171, 176 - 178.
      43. Ibid., p. 179; R. Guariglia. Ricordi 1922 - 1946. Napoli. 1950, p. 573.
      44. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 320 - 321.
      45. Ibid., pp. 321 - 323.
      46. А. Мэнхеттен. Ватикан. Католическая церковь - оплот мировой реакции. М. 1948, стр. 133, 208.
    • Гонионский С. А. Гаитянская трагедия
      Автор: Saygo
      Гонионский С. А. Гаитянская трагедия // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 112-127.
      Однажды английский король Георг III попросил одного из адмиралов описать, как выглядит остров Гаити. Адмирал взял лист бумаги, скомкал его и, бросив на стол, сказал: "Сэр, вот на что похож Гаити: откуда ни посмотри, горы, горы..."1. Гаити, то есть "землей высоких гор", назвали свой остров его коренные обитатели - индейцы (горы занимают 2/3 его территории); в западной части острова расположена ныне небольшая республика Гаити, о которой здесь и идет речь. 90 % ее 5-миллионного населения - негры, остальные преимущественно мулаты. По контурам своим она напоминает разинутую пасть крокодила, обращенную в сторону Кубы, лежащей всего в сотне километров. Гаити - отсталая аграрная страна. В сельском хозяйстве ее занято более 80 % населения. Основные экспортные культуры - кофе, сахарный тростник, сизаль, хлопок, бананы, какао. Промышленность только зарождается. Недра страны изучены мало. Мексиканский журнал следующим образом характеризует Гаити: "Эта маленькая страна - одна из самых несчастных на нашей планете. Ее история - сплошные военные перевороты. Она неоднократно была оккупирована иностранными державами. В Гаити никогда не было демократии; все ее правители, а некоторым из них удавалось удержаться у власти лишь несколько месяцев, в той или иной степени были диктаторами. Гаити никогда не знала процветания. Уровень жизни гаитянского народа, пожалуй, самый низкий на земном шаре"2.
      Гаити была первой республикой Западного полушария, провозгласившей свою независимость (1 января 1804 г.). Первую революцию в Латинской Америке совершили гаитянские негры-рабы. Она уничтожила там рабство и положила начало гаитянской нации. События в Гаити потрясли в то время колониальный мир. Под их влиянием восстали рабы в английских, испанских, французских, голландских и португальских колониях в Америке. Своеобразие этой революции состояло в том, что борьба против рабства органически переплелась в Гаити с борьбой за независимость, против колонизаторов, интервентов и с борьбой негров за землю. Видный общественный деятель международного рабочего и коммунистического движения У. Фостер так характеризовал это восстание: "Революция в Гаити была первой революцией в Латинской Америке; она же была первой революцией, уничтожившей рабство; она была единственным вполне успешным восстанием рабов. В истории Америки это был единственный случай, когда население острова собственными руками завоевало свою свободу... Революция в Гаити является одним из величайших событий во всей истории негритянского народа"3.
      В последующие годы борьба за власть между соперничавшими кликами и постоянное вмешательство США наложили особый отпечаток на судьбу гаитянского народа. Вооруженные силы США не однажды побывали на этом острове. С1847 по 1915 г. военные корабли США под предлогом "поддержания порядка" и "защиты имущества американцев" появлялись в бухте Порт-о-Пренса более 20 раз. В течение 19 лет (с 1915 по 1934 г.) США оккупировали страну4. Их контроль над политической и экономической жизнью Гаити продолжается и по сей день. Несчастья гаитянского народа коренятся в первую очередь в полуколониальном положении страны, в присутствии крупных частных компаний, для которых Гаити - лишь место для особо выгодных капиталовложений. Рабочая сила там исключительно дешева, налоговые льготы для империалистов неисчислимы, свобода действий для них неограниченна.

      Франсуа Дювалье (Папа Док)

      Барбо

      Жан-Клод Дювалье (Бэби Док)








      Свергнутый в 1986 году и бежавший во Францию Жан-Клод Дювалье возвращается на Гаити, 2011 год
      Политическая неустойчивость, частая смена правительств, полное безразличие правящей касты к судьбам страны и господство американских монополий привели к застою экономики, к обнищанию большинства населения. Правители всех мастей - короли, президенты и диктаторы-генералы, возглавлявшие Гаити, были заняты борьбой за власть и меньше всего думали о народе. С 1843 по 1915 г. в Гаити сменилось 22 главы государства. Из них лишь один пробыл у власти срок, предусмотренный конституцией; трое умерли на посту; один был сожжен вместе со своим дворцом; один отравлен; один растерзан толпой; один "вовремя" подал в отставку; остальные 14 были свергнуты в результате заговоров или военных переворотов. Но самое мрачное время в истории Гаити приходится на 1957-1971 гг. - период господства Франсуа Дювалье, установившего диктатуру фашистского типа. Впрочем, "дювальеризм" продолжается и поныне: в апреле 1971 г. 19-летний отпрыск скончавшегося диктатора Жан-Клод Дювалье стал пожизненным президентом Гаити.
      1. Начало кровавой карьеры
      Ф. Дювалье родился в 1907 году. После окончания в 1932 г. медицинского факультета Гаитянского университета он устроился помощником начальника медицинской службы оккупационных сил США. В 1934 г., когда морская пехота США была вынуждена покинуть Гаити, Дювалье остался не у дел и занялся врачебной практикой в деревне. Но с 1940 г. он снова работал сотрудником санитарной миссии США, которая в 1944 г. направила его в Мичиганский университет для изучения американской системы здравоохранения. В 1946-1947 гг. Дювалье был министром здравоохранения Гаити, а с 1950 г. - снова сотрудником миссии США, формально занимавшейся вопросами здравоохранения. В сентябре 1956 г. он выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Его поддержали армия и США. В обстановке разнузданного террора, под недремлющим оком полицейских, стоявших возле урн с автоматами наперевес, 22 сентября 1957 г. состоялись президентские и парламентские выборы, проходившие под контролем начальника генерального штаба армии генерала Кебро. Вновь избранный парламент почти полностью (а сенат - целиком) состоял из сторонников Дювалье.
      Гаитяне - народ остроумный, они любят давать меткие прозвища, особенно своим правителям. Дювалье "упредил" соотечественников: не желая, чтобы прозвище пришло "снизу", он в погоне за популярностью избрал его сам: "папа Док". 22 октября 1957 г. Дювалье вступил на пост президента Гаити. Он начал с того, что щедро наградил генерала Кебро и назначил его главнокомандующим армией на двойной срок (не на полагавшиеся 3, а на 6 лет)5. Своего человека К. Барбо Дювалье поставил во главе тайной полиции и сразу же приступил к "перетряхиванию" государственного аппарата. Вскоре на официальных постах сидели только доверенные лица нового президента. Первый год пребывания Дювалье у власти был ознаменован массовыми политическими процессами над действительными и мнимыми противниками режима. Но в тот год еще бывали случаи, когда арестованных освобождали. Многие политические деятели вынуждены были эмигрировать из страны.
      Дювалье установил слежку и за своими сторонниками. А его соперники - кандидаты на президентский пост - спаслись бегством. Дорвавшись до власти, он начал осуществлять давно задуманную акцию: физическое истребление всех своих истинных либо потенциальных противников. Шеф террористических банд Барбо как-то признался, что получил от президента приказ "убивать ежегодно по 300 человек". С той же неуемной мстительностью поступал новый правитель с каждой независимой газетой. Директора и издатели 7 ведущих органов печати Гаити были заключены в тюрьмы и подвергнуты пыткам. В дома "подозрительных лиц" и в помещения, где располагались оппозиционные организации, по ночам врывались подручные Дювалье - молодчики в масках или в темных очках, в синих рубашках или в длинных балахонах с капюшонами, по повадкам напоминавшие эсэсовцев.
      В народе их стали называть "тонтон-макуты", что в переводе с креоля означает "привидения", "оборотни", "упыри". В тонтон-макуты шли деклассированные элементы, уголовники, размотавшие отцовское наследство сынки богатых родителей, сержанты, которым пообещали офицерское звание. Рядовые тонтон-макуты жалованья не получали и добывали себе деньги вымогательством, насилием и грабежом. В их обязанности входило собирать налоги, взимать всякого рода поборы, вылавливать лиц, подозреваемых в антипатии к Дювалье, и расправляться с ними. "Тонтон-макут не только наемник и убийца, но и сам при этом раб. Власть свою он получил от "папы Дока", чтобы его защищать и быть от него в полной зависимости. Такова заповедь, согласно которой живет и действует каждый тонтон-макут, будь он министр или рядовой агент"6, - эти слова принадлежат известному гаитянскому ученому Ж. Пьеру-Шарлю, автору книги "Гаити. Рентген диктатуры". Точных сведений о численности тонтон-макутов нет. По данным американского энциклопедического ежегодника за 1969 г., их было 10 тыс.7, а в действительности, по-видимому, намного больше: 10 тыс. - это только те, кто носил форму. По мнению чилийского журнала, их насчитывалось 25 тысяч8. К тому же Дювалье располагал 5-тысячной регулярной армией и 7 тыс. полицейских, составлявших личную охрану диктатора.
      На Гаити установился режим произвола и жестокого террора, запрещены все политические партии, закрыты прогрессивные издания. Дювалье распустил профсоюзные и студенческие организации, а в суды назначил своих ставленников. Он выслал из страны священников, не желавших прославлять его режим. Ежедневно ответственные чины тайной полиции являлись к президенту с донесениями, и он лично решал, за кем нужно следить, кого арестовать, кого уничтожить. Дювалье был всегда не прочь пополнить наличными свой сейф. В "президентский фонд", существовавший помимо государственной казны, ежегодно поступало около 3 млн. долл, в форме косвенных налогов на табак, спички и иные статьи монопольной торговли. Вооруженные автоматами "привидения" взимали до 300 долл, ежемесячно с каждого предприятия в качестве "добровольных" пожертвований в фонд "экономического освобождения Гаити", созданный для личных нужд Дювалье.
      12    марта 1958 г. главнокомандующий гаитянской армией генерал Кебро, направляясь в г. Петионвилль, услышал 13 залпов артиллерийского салюта. Это могло означать лишь одно: назначен новый главнокомандующий. Кебро так это и понял и изменил маршрут: вместо Петионвилля отправился в посольство Доминиканской республики. Чтобы не портить отношений с соседом, доминиканским диктатором Трухильо, Дювалье ограничился тем, что выслал Кебро из Гаити в качестве своего посла в Ватикан. Так он избавился от человека, который обеспечил ему президентский пост: "великодушно" назначенный главнокомандующим на 6-летний срок, Кебро продержался на этом посту 6 месяцев9.
      30 апреля 1958 г. в пригороде столицы Порт-о-Пренс взорвалось несколько бомб: то был первый заговор против диктатора. Дювалье принял ответные меры: 2 мая созвал парламент, который объявил чрезвычайное положение в стране и наделил президента особыми полномочиями. Террор резко усилился, остатки оппозиции были разгромлены. Тюрьмы не вмещали арестованных. 29 июля того же года небольшая группа гаитян, преимущественно бывших офицеров, высадилась на Гаити. Смельчаки прибыли в столицу, надеясь захватить власть. Дювалье настолько перепугался, что упаковал чемоданы и был готов укрыться с семьей в посольстве Колумбии10. Но на следующий день группа мятежников была ликвидирована. Оправившись от испуга, Дювалье создал специальную дворцовую охрану под личным командованием, учредил "народную" милицию и легализировал банды тонтон-макутов. Поступавшее из США оружие он сосредоточил в подвалах президентского дворца. Построенный еще в 1918 г., он превратился в военный арсенал и камеру пыток, которую Дювалье называл "косметическим кабинетом" (одна из деталей ее оборудования - "человековыжималка": ящик-гроб, утыканный изнутри лезвиями стилетов). Одновременно Дювалье произвел основательную чистку офицерского состава армии, уволил в отставку 17 полковников и генерала, а на освободившиеся места назначил молодых, преданных ему тонтон-макутов. Главнокомандующим стал полковник П. Мерсерон, произведенный в генералы.
      2. Дювальистская "революция" и ее доктрины
      Имя Дювалье сопровождалось громкими и претенциозными титулами. Безудержная демагогия была одним из основных средств, с помощью которых диктатор держал в узде народные массы. Среди лозунгов дювальистской "революции" фигурировал и такой, как "Власть - неграм!", означавший призыв к перераспределению богатств и создание негритянской олигархии за счет помещиков и капиталистов-мулатов. Дювалье подчеркивал, что африканская культура настолько отлична от других культур, что для белого человека "непостижима". Эту идею он отстаивал в книге, которую опубликовал в 1958 г. в соавторстве с неким Л. Дени. Книжонка "Борьба классов в истории Гаити", пронизанная социальной демагогией, проповедует "черный расизм". Один из создателей Гаитянской коммунистической партии, выдающийся писатель и этнограф Ж. Румен с глубокой проницательностью исследовал проблемы национальной культуры, обычаи и традиции гаитянского народа. Он беспощадно критиковал расистские теории, с марксистских позиций анализировал важнейшие проблемы Гаити, подверг жестокой критике дювальеризм"11.
      Дювалье всячески разжигал расовую ненависть. Расистская пропаганда, цвет кожи при Дювалье стали на Гаити официальной идеологической проблемой номер один. Другой "принцип" Дювалье состоял в том, что при "папе Доке" якобы может взобраться на вершину социальной лестницы любой человек из низов. Но, как правило, министрами, членами высшего законодательного и судебного органов, руководителями аппарата подавления, дипломатами становились представители имущих классов. 40% таких постов занимают в Гаити помещики и представители посреднической буржуазии, 30% - профессиональные политики, выходцы из средних и высших классов, 10% - коммерсанты иностранного происхождения и представители компрадорской буржуазии, 3% - представители интеллигенции, 2% - представители промышленной буржуазии12.
      Идеологической основой дювальистской "революции", или, как назвал ее сам Дювалье, доктрины "новой Гаити", является оголтелый антикоммунизм. "Антикоммунизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - постоянная и характерная черта правления Дювалье, хотя иногда он и пытался замаскировать его при помощи лжи и демагогии". Когда отношения Дювалье с США несколько ухудшились, главным его доводом, с помощью которого он хотел доказать, что необходимо оставить его на посту президента, был следующий: "Пусть американцы не забывают, что Гаити - оплот антикоммунизма в Западном полушарии". В одной из секретных инструкций, разосланных им своим послам, диктатор откровенно подчеркивал, что "правительство Франсуа Дювалье - решительно антикоммунистическое"13.
      Дювалье ловко спекулировал на невежестве крестьянских масс Гаити; он объявил себя "помазанником африканских богов", "гаитянским мессией". Среди гаитян широко распространен старинный языческий культ воду ("воду" по-дагомейски значит дух, божество). Возникший на основе древних ритуалов Африки, передаваемых из поколения в поколение вывезенными оттуда рабами, этот синкретический культ увековечил привязанность к потерянной родине и по-своему выражал смутную надежду на освобождение. Религия воду не только отражает множество африканских мифов, она - результат соприкосновения африканских религий с католической. Божества лоа - это те же католические святые. В целом же культ воду - довольно сложная система мистических обрядов, включающая черную магию, колдовство, веру в злых духов и жертвоприношения. В истории Гаити, особенно в колониальный период, воду иногда играл в какой-то мере положительную роль, поскольку служил тем связующим звеном, которое хотя бы таким способом объединяло на первых порах разноплеменных черных невольников. Однако впоследствии гаитянские тираны ловко спекулировали на наивных верованиях тружеников, на той консервативной, отвлекающей роли, какую всегда и везде играла и играет всякая религия. Использовал это и Дювалье. Он имел обыкновение молиться богам воду, сидя в ванне со шляпой на голове, и раз в году спал на могиле основателя гаитянской нации Дессалина, чтобы "пообщаться с его душой". Социальную базу власти Дювалье составляли крупные помещики, связанная с иностранным капиталом торговая буржуазия и занимавшие некоторые посты в государственном аппарате мелкие буржуа - верные слуги крупных помещиков и иностранного капитала. Эта социальная верхушка составляет всего 2% населения Гаити. В силу слабого экономического развития страны промышленный пролетариат крайне малочислен. Несмотря на невероятно низкий уровень жизни, полное отсутствие политических прав и поголовную неграмотность, крестьяне доныне создают производительную основу существования республики Гаити14.
      3. Закадычный друг империалистов
      В тревожные предвыборные месяцы 1957 г. государственный департамент опасался за пост гаитянского президента. Между Дювалье и послом США Дж. Дрю установилось полное взаимопонимание. 18 мая 1958 г. в Гаити прибыла группа офицеров морской пехоты во главе с генерал-майором Дж. Риели, прослужившим в свое время б лет в составе оккупационных войск США в Гаити. 22 августа было опубликовано американо-гаитянское коммюнике, сообщавшее, что отношения между двумя странами никогда не были столь хорошими и что в дальнейшем они будут укрепляться, в подтверждение чего еще до конца августа Дювалье получил от США 400 тыс. долларов. Затем в Гаити прибыла миссия морской пехоты США под командованием майора Дж. Брекенриджа, а Дювалье стал получать из США оружие, самолеты, танки. В январе 1959 г. на острове обосновалась многочисленная постоянная миссия морской пехоты США во главе с полковником Р. Д. Хейнлом с заданием поддерживать режим Дювалье15. Членов этой миссии в Гаити стали называть "белыми тонтон-макутами".
      Очень скоро США подтвердили свое расположение к Дювалье: миссия Хейнла занялась боевой подготовкой армии и тонтон-макутов. 6 марта 1959 г. Дювалье объявил, что США предоставили Гаити неограниченную помощь: "Гаитяно-американские отношения под лозунгом самого широкого и всеобъемлющего сотрудничества вступили в новую фазу исторического динамизма"16. 30 августа того же года в Гаити в очередной раз высадилась группа противников Дювалье. Узнав об этом, Хейнл в сопровождении начальника тонтон-макутов вылетел на вертолете военно-морских сил США к месту высадки, чтобы ознакомиться с обстановкой, и по плану, им разработанному, повстанцы были разбиты.
      В течение 1959 г. США ассигновали Гаити 7 млн. долларов. Большую часть этой суммы израсходовал на личные нужды сам Дювалье. Но этого ему было мало, и он искал способ получить еще больше. В мае I960 г. состоялся конгресс Национального союза гаитянских студентов - одной из уцелевших общественных организаций Гаити. Студенты резко выступали против действий империалистов, вмешивавшихся во внутренние дела Гаити. Чтобы повернуть острие критики в нужное ему русло, Дювалье без обиняков заявил на конгрессе, что, если США не увеличат помощь Гаити, он будет вынужден обратиться за помощью к коммунистам17. "Угроза" подействовала: США увеличили на 25% квоту на покупку гаитянского сахара. Американский посол в ноте от 5 июля I960 г. сообщал Дювалье, что с 1950 по I960 г. США "подарили" Гаити 40,6 млн. долл., из которых 21,4 млн. были переданы непосредственно президенту. Диктатор, не привыкший к столь явным претензиям, "обиделся", и 16 июля 1960 г. Дрю был отозван. В октябре правительство США объявило о поставках оружия Гаити; в ноябре прибыл новый посол США Р. Ньюбегин18.
      7 апреля 1961 г. Дювалье распустил парламент, избранный на 6 лет, а 22 апреля провел "выборы" в новый, однопалатный. Солдаты конвоировали избирателей к урнам; все потенциальные противники Дювалье были брошены в тюрьмы; имели место случаи, когда тонтон-макуты тащили к урнам и заставляли голосовать зазевавшихся иностранных туристов. В исходе таких выборов можно было не сомневаться. Если в старом парламенте фигурировали 3 представителя оппозиции, то все 58 новых депутатов были открытыми ставленниками Дювалье. Досрочные выборы диктатор провел не потому, что парламент играл какую-то роль, а для осуществления своего плана. На бюллетенях по выборам в парламент была сделана приписка: "доктор Франсуа Дювалье - президент". После подсчета голосов было объявлено, что поскольку в бюллетенях фигурировало имя Дювалье, то гаитяне переизбрали его на новый 6-летний срок. У Дювалье оставалось еще 2 года от прежнего срока президентских полномочий, начавшегося в 1957 г., но диктатор спешил. Даже "New York Times" вынуждена была признать, что "история Латинской Америки знает много фальсифицированных выборов, но она еще никогда не видела таких возмутительных махинаций, какие имели место в Гаити"19.
      22 мая 1961 г. Дювалье принес присягу. Однако его радужное настроение было омрачено: неделю спустя был убит Трухильо, в Доминиканской республике поднялась мощная волна протеста против диктатуры. Все более сказывалось влияние кубинской революции, вызвавшей подъем национально-освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Кроме того, Вашингтону не понравилось, что Дювалье пытается шантажировать государственный департамент: на межамериканском совещании в Пунта-дель-Эсте (Уругвай) в августе 1961 г. министр иностранных дел Гаити Р. Чалмерс при окончательном утверждении протокола совещания буквально продал США свой голос. Газета "New York Times" писала, что за поддержку позиции США в Организации американских государств (ОАГ) Гаити требует ежегодной компенсации в размере 12,5 млн. долларов20. Но главным фактором охлаждения гаитяно-американских отношений явилось повсеместное осуждение диктатуры Дювалье и рост возмущения в Гаити.
      Новый президент США Дж. Кеннеди, выступивший с программой "Союз ради прогресса", внешне занял выжидательную позицию в отношении Дювалье. Открытая дружба с кровавым диктатором компрометировала Вашингтон. В ноябре 1961 г. посол США Ньюбегин был отозван, его сменил Р. Торстон, который в начале 1962 г. заявил о предоставлении Гаити 25 млн. долл, в виде "помощи". Гаитянский правитель реагировал на это следующим образом. На совещании министров иностранных дел стран - членов ОАГ в Пунта-дель-Эсте США поставили своей целью исключить из этого сообщества Кубу; не хватило одного голоса, "выручил" делегат Гаити. Об этой услуге со стороны Дювалье свидетельствует опубликованная американским журналом пародийная запись из книги расходов государственного секретаря США Д. Раска: "Завтрак - 2,85, такси - 6,90. Обед с делегацией Гаити - 30 миллионов долларов"21. Вскоре с "визитом вежливости" в Гаити прибыл глава южного командования США генерал Мира. Он посетил Дювалье в сопровождении Хейнла и Торстона22. Однако стороны конкретно ни о чем не договорились, и Вашингтон объявил, что приостанавливает "помощь" Гаити.
      С1962 г. посольство и военная миссия США в Порт-о-Пренсе стали инспирировать заговорщическую деятельность в армейских кругах Гаити и одновременно изучать возможность создания гаитянского правительства в изгнании из людей, преданных Вашингтону. Среди военных было много недовольных: командные должности получали тонтон-макуты; непрерывные чистки, проводившиеся Дювалье в армии, вызывали страх и неуверенность. Осложнились отношения диктатора и с католической церковью: некоторые священники осуждали действия президента. В ответ Дювалье выслал из страны большую группу священников французского происхождения, а другую часть ему удалось приспособить для защиты "идеалов" режима. Как писал в 1970 г. чилийский католический журнал, "ныне высшая церковная знать Гаити находится на содержании у семейства Дювалье; она получает от диктатора роскошные подарки и деньги; в благодарность за это церковь молчит и покрывает все преступления Дювалье... Единение церкви с властью теперь поистине полное"23.
      В этой ситуации в начале 60-х годов состоялись высадка в Гаити оппозиционного генерала Л. Кантаве и заговор в армейских кругах. Дювалье, узнавший о подготовке государственного переворота, громогласно заявил о вмешательстве США во внутренние дела Гаити. Обстановка в Западном полушарии складывалась для Дювалье благоприятно. США, встревоженные прогрессивным курсом доминиканского президента X. Боша, решили от него избавиться, и Дювалье, ненавидевший Боша и боявшийся, что наметившаяся тогда некоторая демократизация жизни в Доминиканской республике подорвет его позиции, оказался для США полезным союзником. Свержение Боша в сентябре 1962 г. укрепило позиции Дювалье. Когда в октябре 1962 г. возник так называемый карибский кризис24, Дж. Кеннеди послал Дювалье дружественное послание и попросил поддержки у гаитянской армии и тонтон-макутов, которых называл "добровольцами национальной безопасности для защиты свободного мира"25.
      Тем временем оппозиция внутри страны и гаитянская эмиграция в США требовали, чтобы Дювалье покинул пост президента 15 мая 1963 г., когда истекал 6-летний срок его пребывания у власти. Дж. Кеннеди поддержал оппозицию. В начале 1963 г. посол США заявил корреспондентам, что, по мнению американского правительства, у Дювалье нет законных оснований для пребывания на посту президента после 15 мая 1963 года. Ловкий политикан Дювалье "согласился" с рекомендациями Вашингтона и обещал освободить президентское кресло. 10 апреля была предпринята попытка военных, поддержанных Пентагоном, свергнуть Дювалье. Бывшие кандидаты на пост президента на выборах 1957 г. Финьоле и Дежуа прибыли в Пуэрто-Рико на случай, если понадобится сформировать правительство Гаити в изгнании. Но и эта попытка окончилась неудачей, и Дювалье предпринял очередную чистку армии: 92 офицера были уволены, 70 офицеров укрылись в иностранных посольствах26.
      В апреле 1963 г. правительство Гаити отметило с максимальной торжественностью двухлетие вторичного пребывания Дювалье на посту президента. Солдаты в стальных шлемах и гражданская милиция в голубой военной форме выстроились на площади Свободы и вдоль бульвара Г. Трумэна. Был дан салют из 21 артиллерийского орудия. Но праздник был испорчен: 26 апреля утреннюю тишину нарушили автоматные очереди; на президентский лимузин было совершено нападение, шофер и два охранника убиты. Нападавшие надеялись похитить детей диктатора и таким путем заставить Дювалье подать в отставку, но и эта попытка сорвалась. Волна террора тотчас захлестнула страну. Вокруг президентского дворца воздвигались баррикады. Были мобилизованы личная охрана Дювалье и отряды тонтон-макутов. Начались повальные аресты. Головорезы в синих рубашках "обрабатывали" район за районом: гремели выстрелы, на мостовых алели лужи крови, изрешеченные пулями убитые часами валялись там, где их настигла смерть. Местные газеты писали: "Гаитянин, который не любит президента Франсуа Дювалье, - опасный враг родины"27. Под предлогом "расследования попытки похитить детей президента" тиран решил вырвать с корнем все ростки оппозиции. Чтобы выловить одного противника режима, агенты Дювалье хватали десятки человек.
      В те дни США предприняли еще одну попытку подтолкнуть свержение Дювалье. В мае 1963 г. американская военная эскадра вошла в гаитянские воды, Представитель госдепартамента на пресс-конференции в Вашингтоне 7 мая заявил, что правительство Дювалье "разваливается на части"28. Однако президент не только не покинул свой пост, а, напротив, перешел в наступление. 15 мая он провел военный парад и пресс-конференцию, где разъяснил, что, будучи "избранником бога", остается на новый срок. Более того, он предложил военной миссии и послу США выехать из страны. Казалось бы, для Дювалье это должно было плохо кончиться. "Но Дювалье не пал, - отмечалось в мексиканском журнале. - Он не только не пал, но даже провозгласил себя пожизненным президентом. Дело в том, что США нуждаются в голосе Гаити в ОАГ, а президенту Дювалье нужны американские деньги"29.
      В печати США того времени нередко появлялись сообщения о периодическом конфликте между правительством США и Дювалье. С одной стороны, диктатор Гаити трезво оценивал настроения масс и время от времени рядился в тогу борца против империализма. С другой стороны, Вашингтон, обеспокоенный крайней непопулярностью Дювалье и опасаясь, что гаитяне поступят с ним так, как кубинцы с Батистой, был не прочь заменить его менее одиозной фигурой. Как ни лестно было Дювалье создать вокруг своей мрачной фигуры ореол борца против угнетателей, он всегда оставался верным слугой монополий. Не кто иной, как Дювалье, предоставил североамериканской "Атлантик рифайнинг компани" концессию на разведку и добычу нефти, передал в руки американцев монополию на экспорт и убой скота, распродал оптом и в розницу большую часть народного достояния Гаити. Как писал в 1965 г. один мексиканский журнал, отношения между новым президентом США - "Джонсоном и тираном Гаити отличные"30. Другой мексиканский журнал отмечал: "В США обычно называют демократическим любое правительство, лишь бы оно поддерживало Соединенные Штаты... Так что даже "папаша Дювалье" претендует на роль демократа"31.
      Убийство Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. было отпраздновано в Порт-о-Пренсе шампанским. На радостях Дювалье послал секретного эмиссара на могилу покойного, Посланец наскреб горсть земли, подобрал увядший цветок, запечатал в бутылочку немного воздуха Арлингтонского кладбища и доставил трофеи на Гаити32. Как выяснилось, сувениры понадобились Дювалье для магических заклинаний, с помощью которых он надеялся заточить душу Кеннеди в бутылку и подчинить ее своей воле, чтобы оказывать влияние на решения госдепартамента в выгодном для себя направлении. Как бы там ни было, позиции Дювалье укрепились. Вскоре в Порт-о-Пренс прибыл новый посол США, Б. Тиммонс. Начались поиски форм расширения сотрудничества между США и Гаити. В Вашингтоне решили значительно увеличить помощь Дювалье, но оказывать ее через различные международные и региональные организации и учреждения. Вновь почувствовав свою силу, Дювалье решил отбить у своих противников охоту далее и думать о возможной смене президента на Гаити.
      4. Существует ли ад на Земле?
      Режим Дювалье довольно часто подвергался резкой критике даже в Западном полушарии. В печати систематически появлялись статьи о злодеяниях, чинимых тонтон-макутами и "папой Доком". Секретаршу президента, заподозренную в связи с "врагами отечества", подвергли нечеловеческим пыткам и затем казнили: Дювалье, вскрыв вены своей жертве, выпил стакан ее крови33. Приближенный диктатора, начальник генштаба генерал П. Мерсерон рассказал об одном 17-летнем юноше, которого он попытался как-то спасти от пыток в камере смерти, в подвале президентского дворца. Генерал опоздал: войдя, он увидел лишь кровавое месиво, и его стошнило. За такое "проявление слабости" Дювалье объявил Мерсерона трусом, непригодным к службе в армии, и отправил послом в Париж34. Бывший капитан Б. Филохенес, попытавшийся с группой эмигрантов свергнуть Дювалье, попал в руки диктатора. Последний приказал отрубить ему голову и, чтобы выяснить планы оппозиции, часами потом с нею "беседовал". Головы казненных заговорщиков систематически выставлялись в президентском дворце для устрашения гаитян35.
      Когда положение диктатора пошатнулось и в очередной раз возникла опасность государственного переворота, Дювалье заподозрил в измене главу тонтон-макутов Барбо. Когда последний возвращался домой после приема во французском посольстве, на него напали личные телохранители Дювалье. Барбо оказался за решеткой. В начале 1963 г. его освободили. 15 апреля он отвез свою семью в посольство Аргентины, после чего по телефону сказал Дювалье, что убьет его. За голову Барбо, живого или мертвого, Дювалье назначил награду в 10 тыс. долларов. В интервью газете "Washington Star", опубликованном 22 мая 1963 г., Барбо заявил, что "Дювалье безумен, как Калигула", и что он готовит свержение тирана. Вскоре личная охрана Дювалье сумела расправиться с Барбо. Но на том дело не кончилось. По утверждению Дювалье, Барбо превратился в черную собаку, и вслед за этим началось преследование на Гаити всех черных собак36. Бывший посол одной латиноамериканской страны рассказывает, что в те дни он нанес визит своему аргентинскому коллеге, который был чрезвычайно обеспокоен случившимся и строго наказал персоналу посольства держать все двери на запоре, чтобы ни одна собака не проникла в здание. Представитель Аргентины всерьез опасался, что если тонтон-макуты настигнут в посольстве какого-нибудь приблудного пса, то это приведет к осложнениям между его страной и Гаити.
      "Нет ничего более ненадежного на Гаити, чем человеческая жизнь"37, - писал французский журналист М. Делев, посетивший Гаити в 1965 году. Был зверски замучен в застенках Дювалье выдающийся писатель, пламенный патриот, гордость страны Жак Стефен Алексис, основатель Партии народного единения Гаити (ПНЕГ) - партии гаитянских коммунистов.
      Дювалье создал разветвленную сеть тюрем и концентрационных лагерей. Особенно печальной славой пользовалась столичная тюрьма. Пытками и казнями там руководил сам диктатор, изощренный садист и человеконенавистник. В тюрьме г. Форт-Диманш он велел соорудить камеры размером в 4 кв. м без окон, где заключенным по неделе не давали пищи. Там содержали "социально опасных преступников", и живым оттуда никто не выходил. "Обстановка на Гаити, - писал мексиканский журнал, - убедительное свидетельство того, что ад на Земле существует"38. Фотоснимками отрубленных голов и висящих на балконах изрешеченных пулями трупов пестрели гаитянские газеты до самого недавнего времени.
      За 14 лет пребывания Дювалье у власти было уничтожено более 50 тыс. патриотов; свыше 300 тыс. гаитян были вынуждены жить в изгнании. Известный английский писатель Г. Грин, чей роман о Гаити "Комедианты" и одноименный фильм по мотивам этого романа известны во всем мире, назвал Гаити "республикой кошмаров". Один американский журнал так описывал обстановку на Гаити: "В ночных клубах, гостиницах, ресторанах легко заметить выпячивающиеся карманы, выдающие плохо спрятанные револьверы"39, с наступлением темноты жители прячутся по домам, так как тонтон-макуты могут безнаказанно пристрелить каждого, кто появится на улице. "Дювалье, - писал бывший президент Доминиканской республики X. Бош, - по мере того, как он обретает власть, становится все надменнее, все высокомернее, и это высокомерие меняет даже его физический облик... У таких людей одновременно с внешней метаморфозой происходит внутренняя: они уже невосприимчивы к человеческим чувствам и превращаются в простое вместилище неконтролируемых страстей"40.
      5. Пожизненный президент
      В апреле 1964 г. в Гаити появилось несколько книг и статей, содержавших пожелание, чтобы "ради блага страны" Дювалье стал "пожизненным президентом". Были организованы манифестации с требованием "заставить" Дювалье стать пожизненным президентом. Обращаясь к толпе демонстрантов, состоявшей из тонтон-макутов и переодетых офицеров армии и полиции, диктатор цинично изрекал: "Реакционные правительства обычно рвутся к власти, чтобы использовать ее против народа; но в данном случае именно народ обращается к одному человеку, умоляя его остаться у власти..., и он должен остаться у власти"41. Гаитянский парламент объявил себя конституционной ассамблеей и 25 мая 1964 г. утвердил новую конституцию Гаити, 196-я статья которой закрепляла за Дювалье пост пожизненного президента. А на 14 июня был назначен плебисцит. Вот как описывает его итальянский журнал: "Когда Дювалье направился голосовать на избирательный участок в центре Порт-о-Пренса, улицы были пустынны. Он не мог скрыть гнева при виде усмешек сопровождавших его иностранных корреспондентов. Чтобы задобрить шефа, полицейские съездили в рабочие районы и, орудуя дубинками, загнали в грузовики всех, кого удалось схватить, в том числе детей. На одной машине заиграл военный оркестр. Это было потрясающее зрелище, когда полицейские, размахивая дубинками, под аккомпанемент духового оркестра тащили граждан голосовать"42. За президента голосовали среди прочих дети и несколько застигнутых врасплох иностранных туристов. Процесс голосования был прост: на бюллетенях напечатали текст декрета, провозглашавшего Дювалье президентом до конца его дней. На вопрос "Согласны ли вы?" тут же крупными буквами был напечатан ответ "Да". Избиратели могли выбирать только цвет бюллетеня: красный или желтый. Тот, кто хотел сказать "Нет", должен был писать от руки, а это значило сразу стать жертвой тонтон-макутов43.
      Как утверждало гаитянское правительство, за новую статью конституции проголосовали 2800 тыс. избирателей и лишь 2230 высказались против. Между тем население Гаити в 1964 г. составляло 4300 тыс. человек. За вычетом более чем половины населения в возрасте до 21 года, официально не пользовавшегося избирательным правом, за Дювалье физически могли проголосовать не более 2 млн. человек. "Проголосовало" же на 800 тыс. больше!44 22 июня 1964 г. Дювалье был провозглашен "пожизненным президентом". Одновременно Национальная ассамблея присвоила ему множество титулов, среди которых: "Великий электровозбудитель душ", "Лидер третьего мира", "Большой босс торговли и промышленности", "Исправитель ошибок" и другие45. Но по-прежнему его чаще всего называли "папой Доком". Одни произносили эти слова с насмешкой, другие - с гневом, третьи - со страхом. Тем не менее "пападокизм" стал термином и вошел в современный политический словарь как синоним беззакония, произвола, насилия и демагогии. "Пападокизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - один из наиболее ярких примеров фашизма, появившегося в слаборазвитой, полуколониальной стране. Он существует в самых отсталых странах Латинской Америки; это Анастасио Сомоса в Никарагуа, Эстрада Кабрера в Гватемале, Трухильо в Доминиканской республике, Стресснер в Парагвае"46.
      Дювалье назначал и смещал министров по собственной прихоти. Горе тому, кто посмел бы отказаться от такого поста или воспротивиться приказу уйти в отставку. Во время заседаний кабинета министров диктатор обычно держал на столе свой револьвер. При этом "обновитель нации" нередко углублялся в чтение газеты, предоставляя секретарю зачитывать членам правительства тексты решений, подлежавших "единодушному одобрению", после чего, не проронив ни слова, знаком руки Дювалье указывал министрам на дверь. Он все время менял приближенных, любил публично унижать подчиненных и издеваться над ними. Бывали случаи, когда на заседаниях правительства он бил министров по лицу.
      Когда один из министров пожаловался Дювалье, что охранник грубо с ним обошелся, диктатор вспылил, ударил министра по физиономии и сказал: "Нового министра я могу найти на первом же перекрестке, но такого человека, как этот охранник, найти трудно. Он воевал за меня, и он охраняет меня, рискуя собственной жизнью"47. Равным образом по своей прихоти Дювалье назначал и отзывал депутатов парламента. Если кто-нибудь осмеливался выставить свою кандидатуру без его согласия, его ждала тюрьма.
      Вот как описывает один из журналистов свое интервью с Дювалье: "Сам папа Док похож на Большого брата, маскирующегося под Сумасшедшего шляпника из "Алисы в стране чудес". Несмотря на сорокаградусную жару, он был в черной тройке и застегнут на все пуговицы. На огромном столе, заставленном толстыми досье и безделушками, лежали раскрытая на книге псалмов библия и увесистый кольт 45-го калибра"48. Сквозь очки в черепаховой оправе были видны бесстрастные, лишенные всякого выражения глаза. Дювалье был всегда при галстуке бабочкой. Его неподвижное лицо казалось замороженным. Протягивая пухлую руку иностранным дипломатам, он часто не удостаивал их ни единым словом. Он никогда и никуда не выезжал без вооруженного телохранителя и эскорта из четырех автомобилей. Ездил он в бронированной машине и всегда держал наготове автомат. Рядом на сиденье устанавливался ручной пулемет и лежало несколько ручных гранат. 500 солдат и танковый отряд стерегли его резиденцию днем и ночью.
      Чтобы сильнее влиять на подданных, Дювалье всячески распространял в народе миф о том, что он вездесущ и что убитых им людей он сделал своими "шпионами - зомби". Безудержная демагогия была одним из его главных способов держать в узде народные массы. "Я - это новая Гаити. Уничтожить меня - значит уничтожить Гаити. Я живу ею, и она живет мною. Я - знамя Гаити, единое и неделимое" - вот трафаретный набор высказываний "папы Дока". Была издана специальная брошюра "Символ апостолов", прославляющая пожизненного президента Гаити. Составлена она наподобие катехизиса. Вот лишь один пример из этой брошюры. Вопрос: Какова главная заповедь Дювалье? Ответ: Главная заповедь Дювалье - это таинство, совершаемое народной армией, гражданской милицией и всем гаитянским народом под руководством своего вождя, почетного доктора Франсуа Дювалье, с помощью гранат, минометов, пистолетов, базук, огнеметов и другого оружия49.
      Л. Джонсон, "став президентом, немедленно установил сердечные отношения с Дювалье"50. Принимая в 1964 г. посла Гаити, Джонсон заявил, что надеется на установление тесного сотрудничества с правительством Гаити. Руководители США были весьма обеспокоены крайней непопулярностью Дювалье. Скомпрометировавший себя диктатор "стал для Соединенных Штатов неудобным союзником"51. Непрерывно велись тайные переговоры с политиканами, стоявшими в оппозиции к режиму Дювалье и мечтавшими захватить власть. Таким образом, Вашингтон, с одной стороны, подкармливал оппозицию, даже предоставил ей радиостанцию для антиправительственных передач; с другой - поддерживал "папу Дока", опасаясь, что после свержения диктатора на Гаити создастся неблагоприятная для США ситуация. "Похоже, что в недалеком будущем Дювалье неожиданно исчезнет, - отмечалось в американской прессе. - Кто придет после него? Наиболее вероятно, что преемник будет ненамного лучше, а скорее хуже, чем Дювалье"52. Судя по сообщениям печати и высказываниям ответственных государственных деятелей, у американской разведки и госдепартамента имелось несколько проектов "оздоровления" гаитянской ситуации.
      Дювалье, хорошо информированный об этих планах, прекрасно понимал, что ему надо делать, чтобы удержаться у власти. Перед его глазами был печальный пример Трухильо. Дабы не разделить участь "коллеги" и с учетом того обстоятельства, что после убийства Трухильо власть в Санто-Доминго перешла в руки его приближенных, Дювалье решил прежде всего обезвредить своих сподвижников. "Дювалье нужно лишь методично устранять своих возможных преемников, все остальное просто, - иронизировал мексиканский журнал, - надо убедить гаитянских богачей и хозяев Белого дома, что в случае свержения Дювалье Гаити не миновать потопа - читай: народного восстания, социализма, альянса с Фиделем Кастро"53. В 1965 г. в Нью-Йорке была создана так называемая Таитянская коалиция демократических сил, состоящая из гаитянских эмигрантов - бывших правителей, министров при разных режимах и бывших прислужников Дювалье. В ее распоряжении имелась радиостанция в Нью-Йорке. В своих радиопередачах коалиция, помимо прочего, обвиняла Дювалье в связях с коммунистами! Такая пропаганда имела целью прежде всего посеять недоверие к коммунистам. Кроме того, коалиция время от времени организовывала вторжения на Гаити. По подсчетам американской печати, таких попыток было около десяти.
      В мае 1968 г. хорошо вооруженная группа гаитянских эмигрантов на самолетах проникла в Гаити. Сбросив с самолетов бомбы на президентский дворец в Порт-о-Пренсе, "силы вторжения" высадились в Кап-Аитьен. Здесь часть десантников без боя сдалась в плен, другой же удалось на тех же самолетах вернуться в США. Три из четырех бомб, сброшенных на столицу, не взорвались. Взорвавшаяся же бомба оказалась обычной гранатой. Какую цель преследовало такое "вторжение"? С одной стороны, создать впечатление, что США стремятся свергнуть Дювалье, чтобы гаитяне ждали "спасения" только извне; с другой, - поскольку "вторжения" всякий раз терпят провал, гаитяне должны поверить в неуязвимость "папы Дока". В конечном счете такая двойная игра была на руку Дювалье. Вместе с тем Вашингтон открещивался от Дювалье, давая понять, что в гаитянском вопросе он занимает политику "невмешательства". "Мы ничего не делаем для того, чтобы сбросить Дювалье или закрепить его у власти"54, - говорили представители госдепартамента.
      Объясняя, почему тиран Гаити много лет безнаказанно угнетал народ, мексиканский журнал пишет: "Если бы Дювалье был человеком левых взглядов, США давно бы его свергли. Но Дювалье - оплот так называемого "свободного мира"55. Возможности той или иной формы интервенции США на Гаити американская пресса не скрывала. "Опыт межамериканских сил, которые высадились в Доминиканской республике, - писала вашингтонская газета, - полезен как основа планирования с учетом особых нужд Гаити"56.
      6. Из семейной хроники Дювалье
      Волна террора захлестнула Гаити весной и летом 1967 года. Дювалье был изощренным интриганом. Одна из его любимых заповедей - натравливать друг на друга подданных. Он сталкивал между собой подчиненных, приближенных и даже родственников. Все время враждовали между собой мужья двух его дочерей - полковник М. Доминик и Л. А. Фукар, получивший после женитьбы пост министра туризма57.
      22 июня 1967 г. Дювалье устроил театральное представление: из близлежащих деревень на площадь, где находится президентский дворец, были согнаны крестьяне. Диктатор обратился к ним с речью. После обычных бессвязных восклицаний он начал выкликать имена расстрелянных прежде офицеров. После каждой фамилии Дювалье спрашивал: "Где он?" И сам отвечал: "Расстрелян". Затем он начал называть фамилии офицеров, укрывшихся в иностранных посольствах, и после каждой фамилии говорил: "Выходи!". Поскольку диктатор заподозрил полковника Доминика в измене, он на следующий день хотел расстрелять своего зятя. Мари-Дениз Дювалье-Доминик с трудом умилостивила отца, и Доминик был направлен послом в Испанию. Ходили слухи, что Дювалье невзлюбил Доминика в результате происков Фукара. Но к концу 1968 г. клан Фукаров потерял силу, Мари-Дениз была возвращена в Гаити и стала секретарем отца, а ее муж - генеральным инспектором посольств Гаити за границей58. В августе 1967 г. опять были казни: погибло 200 военных и гражданских лиц. 108 приближенных Дювалье укрылись в различных иностранных посольствах. Опасаясь военного переворота, Дювалье провел (в который раз!) чистку армии. Американский журнал, издающийся на испанском языке, писал: "Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дювалье перестал доверять даже членам своей семьи. Чтобы держаться у власти, он все чаще и чаще прибегает к убийствам"59. Иностранные дипломаты жили в Гаити в постоянном нервном напряжении. Послов Дювалье принимал в сопровождении своих телохранителей с револьверами в руках, а тонтон-макуты открыто разгуливали среди гостей60.
      Дювалье беззастенчиво запускал руку в государственную казну. В 1968 г. при официальном жалованье в 20 тыс. долл, в год он купил два новых дома за 575 тыс. долл.; в феврале 1969 г. продал государству за 600 тыс. долл, одну из своих вилл, которая ему обошлась в 200 тыс. долларов. Семейство Дювалье - обладатель огромного состояния: оно владеет многими поместьями, присвоило в долине Арказ сотни га плодородных земель, которые крестьяне обязаны возделывать безвозмездно. Вклады Дювалье в швейцарские банки составляют многие миллионы. Пришедший в 1966 г. к власти в Доминиканской республике ставленник реакции X. Балагер сразу установил с Дювалье близкие отношения. Они заключили конвенцию о контрактации 20 тыс. гаитян в год для работы на сахарных плантациях Санто-Доминго. При этом гаитянское правительство получало от правительства Доминиканской республики по 49 долл, за каждого законтрактованного рабочего плюс 10 долл, из его заработной платы. Общий доход от этой прибыльной сделки, напоминавшей работорговлю, составил 1380 тыс. долларов61. Он попадал к Дювалье, а частью оседал в карманах государственных чиновников. Диктатор получал немалые доходы и от "литературного труда": его брошюра "Мысли Дювалье", образцом для которой послужил цитатник Мао Цзэ-дуна, распространялась среди гаитян в принудительном порядке, по разверстке. Сборник речей Дювалье стоимостью в 15 долл, обязан был приобрести каждый работающий гаитянин62. Вычеты из жалованья на покупку "трудов" президента производились автоматически.
      7. "Гаитизация" как синоним регресса
      Размышляя о трагической судьбе современного Гаити, бывший президент Санто-Доминго X. Бош говорил: "Гаити - это страна, которая не развивается, а идет вспять. С каждым днем в Гаити возникает больше трудностей, чем путей к их преодолению. Гаитянское общество являет собой пример регресса"63. Такой тип "развития без развития" Бош назвал "гаитизацией". Термин привился. Гаити стало синонимом регресса и нищеты. А поскольку главным виновником отсталости Гаити и консервирования пережитков феодализма является американский империализм, термин "гаитизация" в применении к любой латиноамериканской стране включает зависимость от иностранного капитала.
      Фактические хозяева Гаити - американские монополии - почти целиком владеют природными богатствами этой страны. На их долю приходится 85% всех иностранных капиталовложений. "Гаитиэн-Америкэн девелопмент компани" контролирует производство сизаля; "Гаитиэн-Америкэн шугар компани" принадлежит свыше 11 тыс. га. земли и весь выращиваемый на них сахар; американо­канадской компании по добыче меди "Седрен" - 116 тыс. га; компании по добыче бокситов "Рейнолдс майнинг" -150 тыс. га земли. При Дювалье ряд предприятий, национализированных в 1946 г. ("Национальное предприятие по производству табака и спичек", "Шада" и др.), перешли в руки североамериканских монополий. Частная собственность, находящаяся ныне в Гаити в руках американцев, оценивается в 50 - 60 млн. долларов. О том, как монополии грабят страну, можно судить хотя бы по такому факту: прибыли, ежегодно вывозимые из Гаити только североамериканской компанией "Хампко", равны всему годовому бюджету министерства сельского хозяйства и природных ресурсов Гаити. В частности, эта компания имеет монополию на забой скота и вывоз мяса; с каждого фунта экспортируемого мяса Дювалье лично получал 2 сантима.
      Основа экономики Гаити - сельское хозяйство, базирующееся на выращивании нескольких экспортных культур: кофе, сизаля, сахара и какао. Сельское население живет в условиях феодализма. Более 500 тыс. крестьянских семей не имеют земли. 38% крестьянских хозяйств обрабатывают менее 1,3 га земли, а 68% - менее 2,6  гектаров. Лишь у 6% хозяйств участки превышают 6,5 га64. Минифундии, латифундии, плантации и концессии капиталистического типа - таковы основные формы владения землей. Большинство минифундии - примитивные натуральные хозяйства. Хозяйство площадью в 20 га считается по гаитянским масштабам крупным. Около 3 тыс. крупных помещиков владеют 70% всех сельскохозяйственных угодий65. В латифундиях сохранились полуфеодальные отношения. Батраки за труд часто получают лишь питание и жилье. О механизации труда не приходится и говорить. В сельском хозяйстве Гаити в 1971 г. насчитывалось всего 20 тракторов66. Промышленная продукция составляет всего 12% национального производства. Кроме сахарного завода в Порт-о-Пренсе, принадлежащего "Гаитиэн-Америкэн шугар компани", в Гаити имеются лишь небольшие сахарные, цементный и фармацевтический заводы, несколько текстильных и обувных фабрик. Электропромышленность отдана на откуп американцам, причем правительство задолжало электрокомпании 1 млн. долл, и позволяет ей делать с рабочими все, что она захочет. Рабочий класс не достигает и 14% экономически активного населения, его общая численность не превышает 100 тыс. человек. В Гаити мало дорог, а те, что есть, во время дождей непроходимы. Страна изобилует реками, но огромные пространства земли не орошаются и находятся в полном запустении. Немногочисленные ирригационные каналы были построены еще в колониальную эпоху.
      Столичный город Порт-о-Пренс скорее напоминает поселок. Печать полного упадка лежит и на других городах Гаити. Засилье капитала США и антинациональная политика Дювалье разрушили экономику страны. Бедственное положение трудящихся не поддается описанию. Годовой доход на душу населения - самый низкий в Латинской Америке и составляет всего 45 долларов67. Средняя продолжительность жизни в Гаити не превышает 40 лет. Для 200 тыс. гаитян, живущих в северо-западных районах страны, голод принял масштабы бедствия. Многие жители района, расположенного между Порт-де-Пе и Кап-Аитьен, сплошь и рядом продают своих детей в возрасте от 5 до 13 лет за несколько долларов в надежде, что детей будут кормить; ведь сами они всю жизнь живут впроголодь, довольствуясь горсткой риса. Об этом свидетельствуют и сообщения экспертов ООН, и доклады иностранных послов, и рассказы очевидцев. Гаити - единственная страна на Земле, где последние 7 лет непрерывно снижался объем национального продукта. Если в 1969 г., например, население страны увеличилось на 2,3%, а национальный продукт - всего на 1,3%, то доходы населения уменьшились на 20%68. "По неграмотности, нищете и угнетению Гаити лидирует сегодня среди латиноамериканских стран"69, - пишет американский журнал. 92% населения Гаити неграмотно. Один врач приходится на 15 тыс. гаитян. Не удивительно, что смертность очень высока. Детская смертность здесь самая высокая в мире: 170 из 1000 новорожденных умирают. Визит врача стоит 500 песо; за несложную операцию надо заплатить 40 тыс. песо70. Большинство населения Порт-о-Пренса живет в жалких, убогих глинобитных хижинах. Повсюду царит безысходная нищета. 70% территории страны объявлено "малярийной зоной". Свирепствует также туберкулез, широко распространены кожные заболевания. 80% детей дошкольного возраста страдают от недоедания. Половина всего самодеятельного населения не имеет работы. Правящая же верхушка, составляющая менее 5% населения, утопает в роскоши.
      Многие гаитяне, особенно интеллигенция, спасаясь от террора и преследований, покинули родину. С 1957 по 1967 г. медицинский институт Гаити выпустил 264 врача; из них на родине осталось 371. Вашингтон непрерывно продолжал оказывать помощь диктатору. С декабря 1967 г. нью-йоркские банкиры взяли в свои руки международное казино в Порт-о-Пренсе. Соглашение заключено на 10 лет, причем семья Дювалье получает большой процент с доходов этого игорного дома. Богатые американские туристы охотно посещают новый игорный притон. Только в 1969-1970 гг. на острове обосновалось свыше 90 американских фирм. Это в основном компании средней величины, занимающиеся преимущественно добычей и переработкой полезных ископаемых. Их привлекает дешевая рабочая сила, а также возможность беспошлинного вывоза сырья и готовой продукции. С 1963 до 1968 г. гаитянский диктатор под разными предлогами получал от США в среднем 4,4 млн. долл, в год. Эта сумма составляет 1/5 часть гаитянского бюджета. Сюда не входит военная помощь, которая тоже была очень значительной. По рекомендации США межамериканский комитет "Союза ради прогресса" выделил Гаити на 1968-1970 гг. 42 млн. долларов72. Вашингтон одобрил предоставление Гаити Межамериканским банком развития нового займа в 5 млн. долларов73.
      За два месяца до смерти "папы Дока" французская пресса отмечала: "Чрезвычайно трудно предсказать, что ожидает республику Гаити после смерти ее диктатора. Засилье североамериканских частных компаний в Карибском бассейне так велико, что в конечном счете главным виновником колониального или полуколониального положения, в котором прозябают страны этого бассейна, является американское правительство. Остается пожелать, чтобы пример Кубы заставил эти страны, забытые историей, стать хозяевами своей судьбы"74.
      8. Конец "карманного Гитлера"
      С конца 1970 г. Дювалье начал всерьез подумывать о преемнике. Три инфаркта и диабет убедили его, что он хоть и пожизненный президент, но не вечный. Кровавый диктатор остановил свой выбор на сыне Жане-Клоде. 13 января 1971 г. послушный парламент одобрил поправку к конституции, снизившую возрастной ценз для кандидатов в президенты с 40 до 20 лет. Затем была проведена 30-тысячная демонстрация сторонников Дювалье, "потребовавших", чтобы он назначил своим "пожизненным преемником" Жана-Клода. Казалось, все было предусмотрено и престолонаследие обеспечено. Но законодатели допустили оплошность: выяснилось, что отпрыску диктатора должно было исполниться 20 лет лишь 3 июля 1971 года. А Дювалье умер раньше, чем предполагал. Тогда правительство просто приняло декрет, определивший, что Жану-Клоду вовсе не 19, а 20 лет, после чего и был проведен "всенародный" референдум. Если верить гаитянской статистике, то за избрание младшего Дювалье пожизненным преемником старшего проголосовали 2391916 гаитян: ни одного голоса против!75
      Вот как характеризует нового президента гаитянский публицист Ж. Фроссар: "Жан-Клод Дювалье поистине достойно представляет династию, которая воцарилась сейчас в Порт-о-Пренсе. В нем сочетаются черты американского плейбоя и самого заурядного гаитянского тонтон-макута. Еще в 14 лет он прославился тем, что выстрелом в упор убил офицера президентской гвардии. Этот студент-правовик, получивший в народе за неимоверную тучность прозвище "сундук", не раз принимал личное участие в истязаниях политических заключенных в подвалах президентского дворца"76.14 апреля 1971 г. Дювалье - младший с балкона Национального дворца принимал военный парад по случаю дня рождения отца, который из-за болезни уже не смог присутствовать на торжественной церемонии. Неделей позже Дювалье - старший скончался.
      Смерть диктатора вызвала повышенную дипломатическую и военную активность империалистов. Ведь Дювалье был прежде всего "опорой антикоммунизма" в Карибском море. Из военно-морской базы в Норфолке к берегам Гаити вышли военные корабли якобы для участия в маневрах. Эта демонстрация имела целью оказать психологическую поддержку сторонникам покойного, ибо была опасность, что смерть Дювалье может повлечь за собой "нежелательные политические перемены" в Гаити. Через два дня после похорон "папы Дока" посол США К. Нокс, выступая в Порт-о-Пренсе перед журналистами, заявил, что Гаити необходим заем в 750 тыс. долл., что эту помощь следует предоставить без каких-либо условий и что Гаити вообще заслуживает большего внимания. Ф. Дювалье с легкой руки гаитянского поэта Р. Депестра прозвали "карманным Гитлером". Кстати, он и был давним поклонником Гитлера. В беседе с корреспондентом западногерманского журнала он сказал: "К несчастью, во время второй мировой войны Гаити объявило войну Германии. Какой позор..."77.
      Установление диктатуры Дювалье в свое время застигло гаитянские демократические силы врасплох. Да и сами эти силы были тогда слабы. Профсоюзное движение только зарождалось, студенческих объединений не было, марксистские группы работали изолированно. В ответ на террор тонтон-макутов в Гаити под влиянием кубинских патриотов, действовавших в Сьерра-Маэстра, начали создаваться первые коммунистические кружки среди рабочих, интеллигенции, студенчества. Борьбу против ненавистного режима возглавили коммунисты, основавшие 17 октября 1959 г. Партию народного единения. С этой партией тесно сотрудничала Народная партия национального освобождения, основанная в 1953 г. и тоже придерживавшаяся марксистских взглядов. В 1968 г. левые силы Гаити добились большого успеха: в результате слияния ПНЕГ и партии Союз гаитянских демократов была создана Объединенная партия гаитянских коммунистов (ОПГК). Это означало сплочение сознательных трудящихся страны в единую пролетарскую партию. Перепуганный ростом влияния коммунистов, Дювалье - старший приказал конгрессу принять закон, объявивший 28 апреля 1969 г. "коммунистическую деятельность в какой бы то ни было форме преступлением против безопасности государства". Репрессиями в городах и деревнях, системой заложников и повальных "предупредительных арестов" дювальеристы пытались подавить народное сопротивление. В 1969 г. было похищено и замучено несколько сот патриотов. Многие были заживо погребены в казематах, расстреляны без суда и следствия. Самые тяжкие репрессии обрушиваются на коммунистов, возглавляющих борьбу народа против дювальистской диктатуры.
      Коммунисты Гаити считают, что объединенные силы оппозиции должны перейти к активной борьбе за национальное освобождение и социальный прогресс. Одно из главных условий усиления этой борьбы - четкое осознание неграмотными народными массами того факта, что ни Дювалье - старший, ни Дювалье - младший - это не "помазанники божьи", наделенные сверхъестественной силой, а заурядные бандиты, наживающиеся на страданиях своего народа. Глава делегации ОПГК Ж. Жерар, выступая на XXIV съезде КПСС, заявил: "Наша партия собирает силы, готовит новые кадры, для того чтобы успешно бороться с террористическим режимом и нанести решающий удар диктатуре. Это борьба суровая, трудная и долгая, она направлена на мобилизацию народных масс. Но нет препятствий, непреодолимых для настоящих коммунистов. Правящие круги Гаити вынуждены будут отступить перед народом"78. Гаитянские коммунисты упорно продолжают борьбу за объединение всех патриотических и прогрессивных сил, за создание единого фронта борьбы с диктатурой.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Leyburn. The Haitian People. New Haven. 1945, p. 11.
      2. "Siempre", 27.1.1971, p. 12.
      3. У. Фостер. Очерк политической истории Америки. М. 1953, стр. 182, 369.
      4. См. J. Н. McCrocklen. Garde d'Haiti, 1915-1934. Twenty Years of Organisation and Training by the U. S. Marine Corps. Annapolis. 1956.
      5. В. Diedcrih, A. Burt. Papa Dock: the Truth about Haiti Today. N. Y. 1969, p. 102.
      6. G. Pierre-Charles. Haiti, Radiografia de una dictadura. Mexico. 1969, p. 52.
      7. "The American Annual". N. Y. 1969, p. 120.
      8. "Ercilla", 30.VII. 1969, p. 33.
      9. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 105.
      10. Ibid., p.
      11. J. Roumain. Oeuvres choisis. Moscu. 1964, p. 160.
      12. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 65.
      13. Ibid., pp. 63 - 64.
      14. R. Wingfield, V. I. Parenton. Class Structure and Class Conflict in Haitian Society. "Social Forces", vol. 43, March 1965, p. 346.
      15. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 1ll, 125, 133.
      16. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 108.
      17. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 150 - 151.
      18. Ibid., pp. 157 - 158.
      19. "New York Times", I.V.1961.
      20. "New York Times", 28.V1961.
      21. "Newsweek", 20.V.1962, p. 33.
      22. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 177.
      23. "Mensaje", 1970, N187, р. 134.
      24. См. подробнее: Анат. А. Громыко. Карибский кризис. "Вопросы истории". 1971, NN 7-8.
      25. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 115.
      26. Ibid., р. 41.
      27. Cм. "Cuadernos" (Mexico), Agosto 1963, p. 26.
      28. D. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 221.
      29. "Siempre", 16.IX.1964, р. 30.
      30. "Politica" (Mexico), 1.IV.1965, р. 29.
      31. "Cuadernos", 1964, N 4, р. 7.
      32. "Time", 27.VIII.1965, р. 25.
      33. "Reader's Digest", November 1963, p. 227.
      34. "New Statesman", 10.V.1963, p. 706.
      35. "Time", 27.XI.1964, p. 34.
      36. "Manana" (Mexico), 17.VIII.1963, р. 29.
      37. "Croix", 20.V.1965.
      38. "Hoy" (Mexico), 24.XII.1967, p. 12.
      39. "Harper's Magazine", September 1965, p. 17.
      40. Цит. по: "Комсомольская правда", 3.II.1971.
      41. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 42.
      42. "Vie Nuove", 19.XI.1964, p. 23.
      43. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 281.
      44. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 43.
      45. "Проблемы мира и социализма", 1971, N 4, стр. 75.
      46. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 104.
      47. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 387.
      48. "Newsweek", 27.VI.1966, p. 31.
      49. "Le Nouvel Observateur", 3.VI. 1965, p. 11.
      50. "Latin America and Caribbean". Washington. 1968, p. 294.
      51. "Politica Internacional" (Buenos Aires), 1968, Enero, p. 8.
      52. "Time", 13.V.1966, p. 27.
      53. "Siempre", 20.IX. 1967, p. 37.
      54. "Wall-Street Journal", 22.V.1968.
      55. "Siempre", 31.V.1967, р. 42.
      56. "Washington Post", 6.VI.1969.
      57. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      58. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 25.
      59. "Vision", 19.VI.1967, p. 13.
      60. "United States News and World Report", 28.VIII.1967, p. 44.
      61. "Nation", 31.III.1969, p. 395; G. Pierre-Charles. Op. cit.. p. 120.
      62. "Nation", 31.III.1969, p. 395.
      63. Cм. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 12.
      64. Ibid., рр. 132 -134.
      65. G. Pierre-Charles. La economia haitiana у su via de desarrollo. Mexico. 1965, p. 94.
      66. "Americas", 1972, vol. 3, pp. 5 - 22.
      67. "Newsweek", 15.IX.1969, p. 12.
      68. "Politica Internacional", 1969, N115, p. 39.
      69. "Nation", 31.III.1969, p. 392.
      70. "Siempre", 8.XII.1971, p. 10.
      71. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 382.
      72. "Atlantic", November 1967, р. 88.
      73. "Le Monde", 27.1.1971, р. 12.
      74. "Le Monde diplomatique", 1971, Fevrier, p. 18.
      75. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      76. "Новое время", 1971, N 28, стр. 21.
      77. "Stern", 20.Х. 1968, р. 32.
      78. "Правда", 9.IV.1971.
    • Утченко С. Л. Цицерон и Катилина
      Автор: Saygo
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 2. - С. 121-132 (начало).
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 3. - С. 124-135 (окончание).
      1. Первые шаги будущего оратора и политического деятеля
      Марк Туллий Цицерон, знаменитый римский оратор и политический деятель, родился 3 января 106 г. до н. э. в поместье своего отца, вблизи города Арпина, уже прославившегося ранее в римской истории тем, что в этом небольшом городке появился на свет выдающийся полководец Гай Марий. Прозвище рода Туллиев Cicero, что означает в переводе с латинского "горох", возникло, по одной версии, вследствие того, что кто-то из предков Цицерона имел широкий и приплюснутый нос с бороздкой на его кончике, как на горошине1, по другой же версии - потому, что один из предков великого оратора был хорошим огородником и выращивал отменный горох. Как бы то ни было, но молодой Цицерон гордился этим своим родовым прозвищем, и когда в начале его политической карьеры некоторые из близких друзей советовали ему переменить имя, он наотрез отказался2.
      Семейное окружение Цицерона было довольно специфичным, и некоторые черты и особенности характера будущего оратора и государственного деятеля развились, по всей вероятности, не без воздействия этого окружения. Его дед - землевладелец и земледелец староримского закала - выступал в свое время против проекта введения в их муниципии тайного голосования, за что и удостоился похвального слова в сенате, произнесенного одним из вождей оптиматов, консулом Марком Эмилием Скавром3. Мать Цицерона, Гельвия, происходила из рода, давшего еще во II в. двух преторов. Цицерон потерял ее в раннем детстве. Она известна лишь тем, что была, видимо, весьма рачительной хозяйкой: она запечатывала у себя дома не только полные, но даже и пустые бутылки, дабы тот, кто тайком выпил ту или иную бутылку, не мог потом утверждать, что она вообще была пустою4.
      Что касается отца Цицерона, то он принадлежал к всадническому сословию. Вследствие слабого здоровья он предпочитал городу мирную сельскую жизнь; к политической карьере, по всей вероятности, не стремился и уделял много времени литературным занятиям5. Однако, придавая серьезное значение воспитанию сыновей, он отправился вместе с ними - семилетним Марком и трехлетним Квинтом - в Рим, где у него был собственный дом, расположенный на западной стороне Эсквилинского холма, в городском квартале, который именовался Карины.
      Мальчиком Цицерон прошел хорошую школу. Под руководством знаменитого оратора Красса он вместе со своим братом, обучался у греческих учителей. Необычайные способности молодого Марка уже тогда обратили на себя общее внимание. Под влиянием поэта Архия, защитником которого в суде он выступал позднее, Цицерон увлекался поэзией; сохранились сведения о написанных им в юношестве стихотворных произведениях: "Главк Понтийский", эпической поэме в честь Мария, переводах из греческих поэтов и т. д. Он не оставлял поэтических занятий и в более зрелом возрасте, в особенности в тех случаях, когда представлялась возможность воспеть собственные выдающиеся деяния, и порою горделиво сообщал о том, что в течение той или иной бессонной ночи сочинил целых пятьсот стихов6.
      Еще в совсем юном возрасте Цицерон обнаружил особый интерес и склонность к ораторскому искусству. Он усердно посещал форум, где мог слышать выступления выдающихся ораторов того времени Красса и Антония; он занимался искусством декламации под руководством знаменитого актера Росция, который ставил ему голос и учил его ораторским жестам. Когда молодой Цицерон получил право надеть "мужскую тогу", то есть достиг, по римским понятиям, совершеннолетия, что произошло в 90 г. до н. э., отец поручил его попечению знаменитого законоведа - авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в изучение права. В кругу слушателей почтенного авгура - ему к тому времени исполнилось 80 лет - молодой Цицерон впервые познакомился с тем, кто оставался всю жизнь его лучшим другом, с Титом Помпонием Аттиком7. Когда Муций Сцевола в 87 г. до н. э. скончался, Цицерон стал слушателем и учеником другого знаменитого юриста, представителя того же самого рода - великого понтифика Кв. Муция Сцеволы.
      Видимо, еще в 90 г. до н. э. Цицерон оказался на военной службе и принял участие в Союзнической войне сначала в частях Помпея Страбона, а затем и под командованием Суллы. Но в армии он пробыл недолго - около года: военная карьера его мало прельщала, и он при первой же возможности вернулся к форуму и к своим научным трудам. На сей раз он с особым увлечением занялся философией. К его римским наставникам в этой области следует отнести главу академической школы Филона Ларисского, который, бежав из Афин вследствие восстановления там демократического режима, обосновался в Риме, и затем стоика Диодота, который даже жил у Цицерона в доме. С последним Цицерон занимался преимущественно диалектикой, а также ораторскими упражнениями как на латинском, так и на греческом языке. К этому же времени относится знакомство Цицерона со знаменитым ритором Молоном Родосским, который дважды посещал Рим8.
      Сам Цицерон неоднократно говорил в дальнейшем, что его юность была целиком отдана занятиям, что он посвящал этим занятиям "дни и ночи" напролет9. Интересно отметить, что, несмотря на свое полудетское восхищение личностью Мария и даже на свое отдаленное родство с ним (тетка Мария была родной бабкой Цицерона), он всё годы господства марианцев хоть и находился в Риме, но держался в тени, не принимал участия в общественной жизни и именно в эти годы занимался наиболее усиленно изучением философии, права и риторики. Примерно к этому же времени следует отнести его первый литературный труд - учебное пособие по риторике, называемое обычно "О подборе материала". Эта работа носила чисто компилятивный характер и была построена по образцу и на основе аналогичных греческих руководств и пособий. В последующие годы сам Цицерон отзывался о своем юношеском труде как о произведении и незрелом и незавершенном10.
      Первая из дошедших до нас судебных речей Цицерона относится к 81 г. до н. э. Молодой 25-летний адвокат защищал в этой речи интересы некоего Публия Квинкция, который был шурином актера Росция, находившегося, в свою очередь, в близких отношениях с Цицероном. Он, видимо, и рекомендовал молодого адвоката. Что касается Цицерона, то участие в данном процессе и защита Квинкция имели определенное значение для всей его дальнейшей карьеры. Цицерон как начинающий деятель, как человек незнатного рода и даже не коренной римлянин, то есть, говоря другими словами, "новый человек", вынужден был с самого начала искать покровительства какой-либо знатной римской фамилии. Его наставник в области декламации Росций был вольноотпущенником семьи Росциев - представителей муниципальной аристократии. В свою очередь, семья Росциев была довольно тесно связана с Метеллами - одним из знаменитейших и влиятельнейших римских родов. Все эти связи и взаимоотношения, несомненно, учитывались Цицероном и были для него далеко не безразличны.
      Речь в защиту Публия Квинкция - первая из сохранившихся до наших дней судебных речей Цицерона, но, если верить самому оратору, отнюдь не первое его выступление в процессах11. Что же касается дела Квинкция, то оно имело чисто гражданский и частный характер и возникло в результате весьма неблаговидных действий его компаньона. Исход процесса точно неизвестен, но, судя по тому, что уже в следующем году Цицерон был приглашен защищать члена самого рода Росциев, можно предположить, что защита Квинкция принесла успех молодому адвокату. Дело Росция вызвало гораздо более широкий резонанс в римском обществе. Это объяснялось прежде всего тем, что оно имело определенный политический оттенок. Подобное значение процесса, его связь с общим "положением дел в государстве"12 подчеркивались самим Цицероном в первых же вступительных фразах его речи. Суть рассматриваемого дела заключалась в следующем. Секст Росций, богатый землевладелец из города Америи (Умбрия), в конце 81 г. до н. э. был найден убитым на улицах Рима. Два его родственника, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, которые и были, по всей вероятности, организаторами этого убийства, заключили тайную сделку с весьма влиятельным человеком, любимцем и отпущенником Суллы - Л. Корнелием Хрисогоном. Целью сделки был захват поместий убитого и лишение права на эти земли законного наследника, то есть Секста Росция-сына. Имя убитого задним числом, хоть он и был сторонником Суллы, включили в проскрипционные списки. Вследствие этого наследство было пущено с молотка, и его купил за бесценок сам Хрисогон. Три поместья убитого он отдал Капитону, а остальные десять предоставил в аренду Магну. Секст Росций-сын был безжалостно изгнан ими из своих владений. Все это творилось настолько открыто и цинично, что вызвало крайнее возмущение жителей Америи. Тогда окончательно распоясавшиеся Капитон и Магн пытались сначала лишить жизни и Секста Росция-сына, когда же эта попытка не удалась, они решили именно его обвинить в отцеубийстве.
      Сложность процесса и, в частности, защиты Росция, как это было ясно всем, состояла в том, что в интересах обвиняемого следовало не обходить, но всячески подчеркивать хоть и косвенное, но вместе с тем решающее участие Хрисогона в этом деле. Вот почему, как ни старался Цицерон доказать, что высокий покровитель Хрисогона ничего не знал, да и не мог знать, будучи занят делами огромной государственной важности, о недостойных действиях и поступках своего любимца, как ни стремился он превознести "ум, военную силу и счастье" Суллы, "воскресившего и упрочившего величие Римского государства"13, тем не менее разоблачение Хрисогона требовало определенного гражданского мужества. Кроме того, оно всегда могло быть расценено - независимо от субъективных намерений Цицерона - как замаскированный выпад против самого всесильного диктатора. Поэтому едва ли можно согласиться с точкой зрения некоторых ученых, что защита Росция не подвергала Цицерона никакой опасности14. Его речь и последовавшее затем оправдание Росция принесли ему сразу успех и громкую славу. Но в этом-то и состояла опасность. Видимо, более прав Плутарх, когда он считает, что отъезд Цицерона из Рима был вызван боязнью мести со стороны Суллы, или, вернее, его окружения, а ссылка на расстроенное здоровье и советы врачей - лишь удобный (возможно, не совсем безосновательный), но все же предлог15.

      Цицерон

      The Young Cicero Reading. Vincenzo Foppa, 1464

      Cicero with his friend Atticus and brother Quintus, at his villa at Arpinum. Richard Wilson, 1771-1775

      Цицерон произносит речь против Катилины. Чезаре Маккари, 1889

      The Discovery of the Body of Catiline. Alcide Segoni, 1871
      Цицерон отсутствовал два года. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах, где он был вместе со своим братом Квинтом и Титом Помпонием Аттиком, он слушал знаменитого в то время философа, представителя так называемой третьей Академии - Антиоха Аскалонского. На Родосе он познакомился с Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем Молоном, под руководством которого он и выработал окончательно стиль своего красноречия - стиль, объединяющий некоторые элементы двух существующих школ ораторского искусства: строгого аттицизма и пышного, многословного азианизма. Годы учения заканчивались. Существует известный анекдот, приводимый Плутархом, относительно того, что Цицерон по просьбе Аполлония Молона, не знавшего латинского языка, однажды выступил перед ним с речью, произнесенной по-гречески. Выслушав молодого римлянина, Молон якобы долго молчал и наконец сказал ему: "Хвалю тебя, Цицерон, и удивляюсь твоему искусству, но скорблю о судьбе Греции: единственное наше преимущество и последняя наша гордость - образованность и красноречие - и это теперь благодаря тебе отвоевано у нас римлянами"16.
      За те два года, что Цицерон отсутствовал, в Риме произошли важные события. В 79 г. до н. э. Сулла добровольно сложил диктаторские полномочия, удалился в свое куманское поместье, а вскоре затем и умер (78 г. до н. э.). Созданный им режим тоже оказался недолговечным, политическая обстановка после его смерти заметно изменилась. Цицерон возвращается теперь в Рим, но отнюдь не спешит пока принять участие в политической жизни, занимая некоторое время выжидательную позицию. По этой причине он даже удостаивается таких прозвищ, как "грек", "ученый", причем то и другое наименования, по свидетельству Плутарха, в устах римской черни звучали как бранные выражения17. Возможно, что выжидательная позиция Цицерона, его временный "абсентеизм" объяснялись в какой-то мере событиями сугубо личного порядка: вскоре после своего возвращения с Востока он в возрасте 29 лет женится на Теренции, девушке из почтенного римского рода, принесшей ему к тому же достаточно солидное приданое. Судя по некоторым штрихам и деталям, это был союз, заключенный не столько по любви, сколько по трезвому расчету, однако он длился 30 лет, и Теренция подарила своему супругу сначала дочь, а затем и сына.
      2. Начало политической карьеры
      В 76 г. до н. э. Цицерон был избран квестором. Этот факт можно рассматривать как начало его общественно-политической карьеры. В качестве квестора он отправился в Сицилию, которой управлял в то время пропретор Секст Педуцей. Местом пребывания Цицерона был г. Лилибей в западной части острова, а главной задачей, которая встала перед ним, - организация бесперебойного снабжения Рима хлебом. С этой задачей Цицерон справился блестяще, более того, он сумел внушить уважение сицилийцам и заслужить репутацию честного, добросовестного и неподкупного правителя. Не будучи от природы склонен к преуменьшению собственных заслуг, Цицерон считал, что слава о его мирных подвигах в Сицилии далеко перешагнула границы острова. Однако в самом скором времени ему пришлось в этом глубоко разочароваться.
      Когда он возвращался из своей провинции в Рим, то, задержавшись ненадолго в Сиракузах, он пытался разыскать там могилу Архимеда. Однако никто из жителей уже не мог указать ему эту могилу, никто не знал, где она находится. Проявив большую настойчивость, Цицерон все же разыскал гробницу великого ученого, но сделать это было не так-то просто: она сплошь заросла терновником. Этот, казалось бы, достаточно наглядный пример бренности человеческой славы все же мало в чем убедил молодого, полного энергии и честолюбивых надежд римлянина. Как только он вступил на территорию Италии и повстречал первого римского знакомого, он рассчитывал сразу же услышать от него восторженные отзывы о своей деятельности в Сицилии и был глубоко уязвлен, когда выяснилось, что знакомый даже не слышал об этой его миссии. Но на сей раз он получил хороший урок. "Убедившись, - писал он позже, - что римский народ имеет весьма тупой слух, но острое зрение, я перестал заботиться о том, что будут люди обо мне слышать, но решил жить постоянно в городе, на виду у граждан и как можно ближе держаться к форуму"18.
      И он действительно, вернувшись в Рим, стремился полностью реализовать эту им самим же намеченную программу. Он выступал защитником в ряде процессов, был доступен каждому и в любое время, его постоянно видели на форуме. После квестуры Цицерон вошел в состав Сената, где он тоже вскоре приобрел репутацию выдающегося оратора. Интересно отметить, что, занятый планами своей дальнейшей и столь счастливо начатой политической карьеры, Цицерон вовсе не стремился к должности народного трибуна, скорее даже избегал ее. Следующим этапом на пути был для него эдилитет, которого он и достиг без особых трудов в 70 г. до н. э. В качестве эдила он, однако, не прославился чрезмерной расточительностью; общественные игры - организация их на свой собственный счет фактически входила в обязанности эдила - были проведены им 3 раза и при этом с весьма скромной затратой средств. Но зато в то время, когда он еще искал эдилитета, к нему обратились его друзья сицилийцы с просьбой взять на себя защиту их интересов и выступить обвинителем против бывшего наместника Сицилии Верреса, который в течение трех лет грабил и притеснял жителей провинции с неслыханной наглостью и жестокостью.
      Этот Веррес вообще оказался колоритной личностью. Еще в бытность свою квестором в Галлии он присвоил себе казенные деньги; как легат он был бичом всей Малой Азии, но с особой свирепостью и небывалым размахом он начал действовать в Сицилии, став наместником острова. За 3 года своего хозяйничанья он так разорил эту цветущую некогда провинцию, что, по словам Цицерона, ее совершенно было невозможно восстановить в прежнем состоянии19. Процесс обещал приобрести громкую и скандальную известность. Во-первых, хищения, вымогательства и прочие преступления, чинимые Верресом открыто и беззастенчиво, претили даже тем, кто привык смотреть сквозь пальцы на лихоимство римских наместников в провинциях. Поэтому его грабительские действия, получившие к тому же широкую огласку, возмущали не только самих потерпевших, то есть сицилийцев, но и многих римлян. Во-вторых, вскоре стало известно, что некоторые видные оптиматы, представители знатных и влиятельных фамилий, например, кое-кто из фамилий Метеллов и Корнелиев, покровительствуют Верресу, стремятся его выгородить, затягивая под теми или иными предлогами слушание дела.
      Можно только удивляться той энергии и тому мужеству, с которым взялся за подготовку обвинения Цицерон. Ему предстояло прежде всего разорвать целую сеть хитросплетений и неожиданных препятствий, подготовленных сторонниками и ходатаями Верреса. Так, уже после того, как Цицерон дал согласие выступить обвинителем в процессе, появился некто Квинт Цецилий, претендующий на ту же самую роль. Цицерон не без оснований считал, что новоявленный претендент - ставленник самого Верреса. Выбор судьями обвинителя из двух (или нескольких) кандидатов производился на основании речей претендентов и назывался, как и самые речи, дивинацией. Первая речь, которую Цицерон произнес на процессе Верреса, и была такой дивинацией против Квинта Цецилия. Она увенчалась полным успехом, несмотря на то, что Веррес через своего защитника, знаменитого адвоката Гортенсия, сделал попытку подкупить некоторых судей. Но это было далеко не все. Веррес стремился оттянуть разбор дела до 69 г. до н. э., когда вступят в свои должности вновь избранные консулы и преторы. Это было для него чрезвычайно важно, ибо на выборах - не без помощи его собственных средств - прошли вполне благоприятные для него кандидаты. Кроме того, по существующему порядку дело должно было разбираться в двух сессиях, что тоже грозило обернуться определенной затяжкой всего процесса. Но Цицерон сумел преодолеть и эти препятствия. Действуя необычайно энергично, он за 50 дней объездил всю Сицилию, собрав огромный материал, найдя и подготовив необходимых свидетелей. Кроме того, когда все же (5 августа) началось слушание дела в первой сессии, он отказался от обычного порядка ведения процесса и после краткой вступительной речи перешел сразу к показаниям свидетелей и чтению подлинных документов.
      При таком порядке судопроизводства первая сессия длилась всего девять дней. Улик и бесспорных обвинений оказалось столько и выглядели они так убедительно, что положение обвиняемого с первых же дней процесса стало безнадежным. Когда же один из свидетелей рассказал, как Веррес противозаконно подвергнул позорной казни - распятию на кресте - римского гражданина, народ пришел в ярость и чуть было не растерзал обвиняемого. Но Веррес не только подвергнул этого римского гражданина рабской казни, он и самую казнь организовал изощренно-издевательски. Поскольку казнимый все время взывал к отеческим законам, к правам и свободе римского гражданина, Веррес приказал, чтобы крест был воздвигнут на берегу пролива, в виду Италии. "Надобно, - сказал он, - чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед своими глазами желанную свободу и законность!"20.
      Раздавленный тяжестью таких улик и свидетельских показаний, уже на третий день процесса Веррес перестал являться в суд и затем, оставленный своим патроном и защитником Гортенсием, удалился в добровольное изгнание. Суд и приговорил его к изгнанию, а также к уплате 3 млн. сестерциев в качестве возмещения за причиненные им сицилийцам убытки. Процесс был блестяще выигран.
      Пять речей, заготовленные Цицероном для второй сессии, но так им и не произнесенные, были им изданы вместе с речью в первой сессии и дивинацией против Цецилия. Все они сохранились и представляют собой не только первоклассный памятник литературы и ораторского искусства, но и чрезвычайно ценный исторический источник. На основании этих речей можно составить себе четкое и довольно подробное представление о системе римского провинциального управления со всеми его специфическими чертами, со всеми его уже ясно ощутимыми в эпоху Цицерона недостатками. Определенный интерес представляет и критика судов, находившихся после реформ Суллы снова в руках сенаторов. Цицерон приводит многочисленные примеры подкупности судей-сенаторов и утверждает, что в то время, когда судьями были всадники, не возникало даже каких-либо подозрений в подкупе. Вообще речи против Верреса примечательны тем, что здесь, пожалуй, впервые Цицерон выступает как представитель своего сословия: под "новыми людьми" он разумеет именно всадников.
      Выигрыш процесса против Верреса и победа над знаменитым оратором Гортенсием превратили Цицерона в самого модного и популярного адвоката в Риме. Его наперебой приглашают в качестве защитника; он, видимо, нередко получает теперь солидные гонорары. За годы между эдилитетом и претурой, то есть в 70 - 67 гг. до н. э., он неоднократно выступал в гражданских процессах: до нас дошли фрагменты его речей за М. Фонтея, бывшего пропретором в Галлии, за П. Оппия, бывшего квестором у консула М. Аврелия Котты, и, наконец, полностью сохранилась его речь за А. Цецину, знатного и уважаемого человека из этрусского города Волатерры. Но успех Цицерона в процессе Верреса отразился не только на его популярности как адвоката; он, несомненно, оказал благотворное влияние и на его дальнейшее продвижение по лестнице государственных должностей. Летом 67 г. до н. э. Цицерон был первым из всех кандидатов единодушно избран претором. Телерь изменился и самый образ его жизни. Старый дом в квартале Карины Цицерон после смерти отца оставил своему брату Квинту, а сам приобрел роскошный дом на Палатине, принадлежавший когда-то известному трибуну Ливию Друзу. Очевидно, в это же время у него появилось и загородное владение, его Тускульская усадьба. В первом из дошедших до нас писем Цицерона он, адресуясь к Аттику, пишет: "Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собою только тогда, когда туда приезжаю"21. Кстати сказать, эти ранние письма к Аттику, который находился в то время в Афинах, наполнены бесконечными заботами и просьбами о присылке статуй, герм, барельефов и даже "каменных оград с изображениями для колодцев". Интересуется в этих письмах Цицерон также библиотекой Аттика22. Но все это не больше чем житейские мелочи. Цицерон стоял теперь, однако, перед главной задачей, перед главным, решающим шагом своей политической карьеры - достижением консулата. Для него - чужака, пришельца, "выскочки" - задача была вовсе не простой и вовсе не легко достижимой. Тем более что его популярность как адвоката не могла компенсировать крайнюю нечеткость и неоформленность его политической позиции. Он попросту не имел еще никакой твердой репутации политического деятеля.
      Ситуация в целом была довольно сложной. Дело Верреса, принеся ему громкую славу, вместе с тем лишило его благосклонности кое-кого из бывших покровителей, например, Метеллов. Вместе с тем поддержка влиятельных людей, представителей старых и уважаемых римских фамилий, людей, имеющих достаточный вес и авторитет в сенатских кругах, была для него необходима. Надо было всеми силами укреплять сохранившиеся еще связи и срочно завязывать новые. Цицерон был теперь, конечно, и сам членом сенаторского сословия, он вполне сознавал это и гордился своей принадлежностью к элите, но всего этого было мало - необходимо, чтобы и сама элита тоже признавала его своим полноправным членом. Собственно говоря, о том же самом писал его брат Квинт в своем наставлении по соисканию консульства23.
      Для достижения этой цели нужна была опора и в широких слоях римского населения. Но данный вопрос, видимо, беспокоил Цицерона меньше: он рассчитывал на свою репутацию бескорыстного борца за правое дело, которая всегда импонирует массам и которая уже дважды приносила ему триумфальный успех на выборах. Но все же такую репутацию тоже следовало постоянно обновлять и поддерживать. Политическую ориентацию Цицерона в эти годы, пожалуй, легче всего определить негативно. Его никоим образом нельзя причислять к крайним консерваторам, безусловным сторонникам сенатской олигархии, сулланцам, ибо его позиция в деле Росция и в деле Верреса достаточно недвусмысленно свидетельствовала об обратном. Но, с другой стороны, он никогда не претендовал на роль народного вождя, демократического деятеля, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить его поведение в годы господства марианцев и его нежелание добиваться трибуната. Его политическая позиция была достаточно осторожной, средней, а потому и достаточно неопределенной.
      Однако ситуация требовала большей определенности. Борьба за консулат не могла вестись на "полутонах". Цицерон прекрасно это понимал и неожиданно предпринял решительный и вместе с тем ловкий шаг - открытое публичное выступление в поддержку Помпея. Помпеи был в те годы, безусловно, наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Его успешные действия и чрезвычайно эффектная победа над средиземноморскими пиратами в 67 г. до н. э. сделали его буквально кумиром римской толпы. В политическом отношении - кстати, на это обстоятельство обычно не обращают внимания - он был вовсе не "противопоказан" и даже чем-то близок Цицерону: начав в ранней молодости свою карьеру как сторонник аристократии и даже как сулланец, он в дальнейшем стал тем политическим деятелем, не без участия которого и в консульство которого (совместно с Крассом) были полностью восстановлены прерогативы народных трибунов, всадники снова получили доступ в суды, то есть сулланская конституция, строго говоря, перестала существовать. Таков был "диапазон" Помпея как политического деятеля - от добровольного сподвижника Суллы и чуть ли не до вождя популяров. Причем в данный момент его политические позиции, как и Цицерона, не отличались излишней четкостью. Поддержка Цицероном Помпея заключалась в том, что Цицерон выступил на форуме с речью в защиту законопроекта трибуна Манилия. Это была первая чисто политическая речь знаменитого оратора. Суть дела сводилась к следующему. Римляне вели в то время на Востоке новую войну с понтийским царем Митридатом. После первых неудач римские войска под командованием Луция Лициния Лукулла добились крупных успехов, и Митридату пришлось даже бежать в Армении, к своему тестю, армянскому царю Тиграну. Но в дальнейшем положение изменилось: Лукулл возбудил недовольство своих солдат, военные действия стали вестись вяло, и в результате Митридат снова утвердился в Понтийском царстве. Именно в этой ситуации народный трибун Гай Манилий и внес в комиции предложение о передаче верховного командования (империума) в затянувшейся войне Гнею Помпею. По этому законопроекту Помпей получал неограниченную власть над всем войском и флотом на Востоке и права наместника во всех азиатских провинциях и областях, вплоть до Армении.
      Цицерон, конечно, прекрасно знал, что получение командования в войне с Митридатом и Тиграном было страстным желанием самого Помпея и что Манилий действовал с его ведома. Как претор Цицерон имел право созывать народные сходки и обращаться к народу, чем он и воспользовался в данном случае для рекомендации законопроекта. В своей речи Цицерон стремился обосновать три основных положения: определить характер войны, объяснить ее трудности и, наконец, решить вопрос о выборе полководца24. Говоря о характере войны, он начал с того, что война должна стать возмездием Митридату за все его преступления против римлян. Но, считая, видимо, этот моральный аргумент недостаточным, он подкреплял его еще соображением о том, что наряду с достоинством римской державы и ее союзников речь идет о важнейших доходах, ибо подати и налоги, поступающие из Азии, намного превосходят доходы, получаемые от любой другой провинции. Затрагиваются, мол, имущественные интересы всех граждан, ибо "кредит и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии"25.
      Затем Цицерон говорил о трудностях войны, о неудачах Лукулла и, хотя воздавал ему должное, вместе с тем подводил своих слушателей к выводу о необходимости смены полководца. И, наконец, он переходил к обоснованию главного положения в своей речи: предоставление верховного командования Гнею Помпею. "По моему мнению, - говорил Цицерон, - выдающийся полководец должен обладать следующими четырьмя качествами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом и удачей"26. И дальше доказывалось, что Помпей не только обладает всеми этими качествами, но сверх них еще и такими достоинствами, как бескорыстие, воздержанность, честность, ум и гуманность27. Само собой разумеется, что нет, да и не может быть более подходящей кандидатуры. В заключение Цицерон дважды подчеркивал, что он выступает в поддержку законопроекта Манилия не по чьей-либо просьбе, не из желания приобрести расположение Помпея, но исключительно ради интересов и блага государства28. Очевидно, такое заверение было далеко не лишним, его требовала обстановка и "приличия", хотя убедительность его была, конечно, невелика.
      Кстати говоря, следует обратить внимание на одну фразу Цицерона в разбираемой речи. Одним из противников законопроекта Манилия был уже известный нам Гортенсий. Он заявил, что если следует облечь всей полнотой власти какого-то одного человека, то этого наиболее достоин Помпеи, однако одного человека облекать полнотой власти как раз не следует. Возражая Гортенсию и не соглашаясь с такой постановкой вопроса, Цицерон бросил следующую примечательную фразу: "Устарели уже эти речи, отвергнутые действительностью в гораздо большей степени, чем словами"29. Законопроект Манилия, как и следовало ожидать, был утвержден комициями, и Помпеи, который в это время еще не вернулся в Рим после окончания борьбы с пиратами и находился в Киликии, принял командование войсками. Довольно часто выступление Цицерона в поддержку Помпея рассматривается в литературе как пример - наиболее яркий и убедительный - его сближения с популярами, причем иногда и весь предыдущий период общественно-политической деятельности Цицерона тоже считается "популярным", демократическим, тем более что он сам некоторыми своими высказываниями - о них речь впереди - дает повод для подобного заключения. Но так ли это на самом деле?
      3. Кем были оптиматы и популяры
      Ответ на поставленный вопрос неизбежно подводит нас к более широкой проблеме - к представлению о политических группировках в Риме, то есть к пониманию того, чем были в римских условиях оптиматы и популяры.
      В западноевропейской историографии сравнительно долго, вплоть до начала XX в., господствовала идущая еще от Друманна и Моммзена концепция, в соответствии с которой оптиматы и популяры рассматривались как две противостоящие друг другу политические партии, сложившиеся в Риме в эпоху Гракхов. Дальнейшее развитие политической жизни и борьбы трактовалось поэтому уже как проявление соперничества между данными партиями, то есть оптиматами и популярами, а наиболее ярким примером их соперничества считались такие факты, как господство марианцев в Риме, гражданская война, диктатура Суллы. По мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить также и заговор Катилины. Причем оптиматы всегда рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, то есть партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, получалось, что в Риме, во всяком случае, в эпоху поздней республики, существовала своеобразная "двухпартийная система".
      Впервые эта точка зрения была поколеблена исследованиями М. Гельцера, который, как в своих ранних работах начала века30, так и в самых последних трудах31, всегда пытался отойти от модернизаторских представлений о политической борьбе в Риме и вскрыть специфику этой борьбы, подчеркивая значение фамильных связей и клиентелы. В своем специальном исследовании, посвященном Цицерону, Гельцер считает возможным называть позднюю Римскую республику "оптиматской", но вместе с тем решительно выступает против представления об оптиматах и популярах как о политических партиях. Подобное представление он называет "произведением фантазии XIX века". Кроме того, он с полным основанием подчеркивает, что популяров никоим образом нельзя считать "демократами" в современном смысле слова, а понятие "оптимат" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"32. Идущая от Друманна и Моммзена "друхпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Даже автор специального исследования о римских политических партиях Н. А. Машкин, предостерегая от модернизаторского понимания существа вопроса, тем не менее рассматривал оптиматов как партию аристократическую, а популяров - как партию демократическую33.
      Между тем для восстановления более или менее адекватного значения интересующих нас понятий следует отправляться - по мере возможности - от высказываний и интерпретации этих понятий самими древними. И здесь необходимо вернуться снова к Цицерону, ибо с терминами "оптиматы" и "популяры", а также с какими-то их определениями историк сталкивается впервые именно у Цицерона. Наиболее известное и вместе с тем наиболее развернутое определение дано в речи за Сестия (в защиту которого Цицерон выступал позже - в 56 г. до н. э., но в данном случае хронология не имеет значения). Отвечая на прямо поставленный вопрос обвинителя, к какому, мол, "роду людей" принадлежат оптиматы, Цицерон говорит: "Всегда в нашем государстве было два рода людей, которые стремились к государственной деятельности и к выдающейся роли в государстве: одни из них хотели считаться и быть популярами, другие - оптиматами. Те, действия и высказывания которых приятны толпе, - популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, - оптиматы"34. И здесь же дается более конкретное определение последнего из понятий: "Число оптиматов неизмеримо: это руководители государственного совета, это те, кто следует их образу действий, это люди из важнейших сословий, которым открыт доступ в курию, это жители муниципиев и сельское население, это дельцы, это также и вольноотпущенники". Короче говоря, это все те, "кто не наносит вреда, не бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием"35.
      Несколько ниже в этой же самой речи Цицерон определяет и ту цель, к которой стремятся, по его мнению, оптиматы. "Самое важное и желательное для всех здравомыслящих, честных и превосходных людей, - утверждает он, - это покой, сочетающийся с достоинством"36. Таким образом, все, кто стремится к подобной цели, могут рассматриваться как оптиматы, причем независимо от принадлежности к тому или иному сословию, но лишь в зависимости от своих природных дарований, доблести, верности государственному устройству и обычаям предков37. На основании этих высказываний и дефиниций можно, по-видимому, с большой долей вероятия утверждать, что оптиматы никак не могут считаться не только "партией" нобилитета, но и вообще какой-либо политической партией, какой-либо политически организованной и оформленной группой. Для Цицерона оптиматы, во-первых, достаточно широкий социальный слой: от нобиля до вольноотпущенника; во-вторых, понятие или образование межсословное. Но из всего этого отнюдь не следует, что понятие "оптиматы" вообще лишено у Цицерона какой-либо политической окраски. В своих исторических экскурсах он не раз упоминает об оптиматах, об их роли в политической борьбе. Но в этих случаях дело обстоит тоже гораздо сложнее, чем представляется сторонникам привычной "двухпартийной" схемы, хотя, вероятно, на основе подобных экскурсов и строилась в современной историографии интерпретация борьбы во времена Гракхов или Мария и Суллы как борьбы между политическими партиями оптиматов и популяров.
      Прежде всего краткий исторический экскурс все в той же речи за Сестия. Здесь говорится, что в истории Рима были такие периоды, когда стремления массы, выгоды народа не совпадали с пользой для государства. Луций Кассий предложил в свое время закон о тайном голосовании. Народ считал, что речь идет о его свободе, но руководители государства были против: в интересах благополучия оптиматов они опасались безрассудства и произвола толпы при голосовании. Затем Тиберий Гракх выступил со своим аграрным законом. Этот закон был приятен народу, поскольку он обеспечивал благополучие бедняков. Но закону воспротивились оптиматы, так как он, по их мнению, служил источником раздоров; кроме того, поскольку людей состоятельных удаляли из их постоянных владений, то государство лишалось защитников. Наконец, Гай Гракх предложил хлебный закон. Он также был приятен плебсу: пропитание предоставлялось без затраты труда. Но этому закону воспротивились уже все порядочные люди, считая, что он отвлекает плебс от работы, приучает его к праздности и истощает государственную казну38.
      Данный экскурс, конечно, можно рассматривать как некое краткое, даже конспективное описание борьбы оптиматов против реформ Гракхов, но и в таком случае нельзя признать, что речь идет о борьбе двух противостоящих друг другу политических группировок или партий. Ибо в вышеприведенном отрывке оптиматы противопоставляются вовсе не популярам, но либо народным массам в целом, либо плебсу. Кроме того, если внимательно проследить самый характер противопоставлений, то нетрудно заметить, что Цицерон имеет в виду вовсе не политическую, а скорее социальную, даже имущественную дифференциацию: противопоставление людей зажиточных, "с нерасстроенным состоянием" - беднякам. Все это еще раз говорит за то, что нет никаких оснований на материале данного экскурса конструировать вывод о возникновении в эпоху Гракхов политических партий в Риме. Подобный вывод был бы столь же необоснован и неосторожен, как заключение о возникновении такого же рода партий еще при Ромуле на том только основании, что Цицерон как-то упомянул о создании Ромулом сената именно из оптиматов39.
      Второй краткий экскурс, который уточняет отношение Цицерона к интересующему нас вопросу, содержится в другой речи, произнесенной также в 56 г. до н. э., а именно в речи "Об ответах гаруспиков". Здесь Цицерон ссылается на предостережение жрецов-гаруспиков против раздоров и разногласий среди оптиматов и приводит примеры подобных раздоров: речь идет снова о Гракхах, Сатурнине, Сульпиции Руфе40, но затем говорится уже о борьбе Мария и Суллы, Октавия и Цинны41. Таким образом, и в данном отрывке речь идет о политической борьбе, но о борьбе внутри той социальной категории, которую Цицерон называет оптиматами, и поэтому все перечисленные деятели для него - оптиматы, но только оптиматы, сбившиеся с правильного пути, "испортившиеся" вследствие взаимных раздоров и соперничества. Следовательно, и борьба между сулланцами и марианцами отнюдь не борьба двух противостоящих друг другу политических группировок (оптиматов и популяров), но тоже пример раздоров среди "лучших", среди "прославленных и высокозаслуженных граждан"42. Подводя некоторый итог, можно сказать, что социальное содержание, вкладываемое Цицероном в термин "оптиматы", показывает, насколько далеко отстоит для него это понятие от представления о "партии" нобилитета. Итак, оптиматы - это благонамеренные и состоятельные граждане, независимо от своей принадлежности к тому или иному сословию. Это порядочные, образованные, интеллигентные люди, противопоставляемые грубой, необразованной массе, толпе; так сказать, "чистая публика" в отличие от "простого народа". Именно в этом смысле и употребляется Цицероном термин "оптиматы" не только в речах43, но и в теоретических произведениях44 и даже в частных письмах45.
      Все вышеизложенное проясняет в достаточной степени отношение Цицерона к оптиматам и его трактовку этого понятия. Остается выяснить значение термина "популяры", причем в данном случае анализ будет значительно более кратким. Понятия "популяр", "популярный" неоднократно встречаются в источниках, но до Цицерона этим понятиям едва ли придавалось политическое значение. Цицерон же впервые определяет термин "популяры" опять-таки в речи за Сестия, о которой уже шла речь выше. Определение менее развернуто, чем определение оптиматов; это, видимо, объясняется тем обстоятельством, что Цицерон отвечает на вопрос, поставленный применительно к оптиматам, а не к популярам. В речи за Сестия популяры определяются как особый род политиков, действующих в угоду массе, "толпе". Примерно такую же характеристику получают они и в других речах46, причем Цицерон подчеркивает, что существуют и "лжепопуляры", то есть популяры лишь на словах, а не на деле, "крикуны на народных сходках"47. Такие люди не могут считаться истинными защитниками народных интересов.
      Популяры выступают против чрезмерной и исключительной роли сената, против злоупотребления властью магистратов, против стремления к тирании. Популяры борются за неприкосновенность комиций, за расширение их власти, ибо в государстве не должно ничто происходить помимо воли народа. Популяры хотят управлять государственными делами вместе с комициями (а не с сенатом, как оптиматы!), и именно поэтому они нуждаются в поддержке и благоволении народа. Итак, главное в политическом содержании термина "популяр" - это забота о народе и защита его интересов. Популярами нередко бывают представители знатнейших родов, сенаторы, хотя в сенате они всегда в меньшинстве. Во всяком случае, популяры не какая-то четко оформленная, политически консолидированная группа или партия, но скорее всего определенный тип политически активных граждан, отстаивающих изложенную выше "народную" программу. Можно ли считать популяров демократами, если не в современном, то хотя бы в античном понимании этого слова? Видимо, можно, поскольку Цицерон, говоря о демократической форме правления, называет ее "популярной". Для него не существует принципиального различия между афинскими демократами и римскими популярами, ибо те и другие стремятся к тому, чтобы все дела в государстве вершились по воле народа. Народ и только народ - хозяин судов и законов, хозяин над имуществом, над жизнью и смертью каждого гражданина. Вместе с тем основной показатель демократического строя - свобода действительно существует лишь при таком строе48.
      На этом можно завершить анализ понятий "оптиматы" и "популяры", вернее, выяснение вопроса об интерпретации этих понятий Цицероном. Но сразу же возникает сомнение: насколько закономерно ограничиваться в данном случае одним Цицероном, то есть только его трактовкой и определениями? Мы склонны ответить на этот вопрос положительно, ибо: а) только Цицерон и дает более или менее развернутое определение интересующих нас понятий; б) многие авторы вообще не знают или не пользуются терминами "оптиматы" (например, Саллюстий) и "популяры" (например, Цезарь, Тацит и др.); в) те авторы, которые так или иначе используют соответствующие термины-понятия, употребляют их в контексте и смысле, во всяком случае, не противоречащем интерпретации Цицерона (Тит Ливий, Корнелий Непот и др.).
      Наконец, последний вопрос: если оптиматов и популяров нельзя считать политическими партиями, значит ли это, что в Риме вообще не существовало никаких политически оформленных организаций? Значит ли это, что категорически нельзя говорить о каком-либо "партийном" оформлении социальной и политической борьбы в Риме? Вопрос этот далеко не прост. Конечно, если иметь в виду понятие "партия" в его современном значении и смысле, то есть когда подразумевается наличие не только твердо фиксированной программы, но и определенной организации: членство, партийный аппарат и т. п., - то все это абсолютно неприменимо к условиям политической жизни римского общества. С другой стороны, нельзя считать "партией" ни оптиматов, ни популяров. Недаром, неоднократно упоминая о них, Цицерон никогда не называет их "партия", а говоря о "партиях", он никогда не связывает это понятие с оптиматами и популярами49. Но зато тот же Цицерон не раз употребляет термин "партия" в не совсем обычном для нас сочетании - с личными именами, то есть "партия Помпея", "партия Клодия" и т. д. Это отнюдь не случайное словоупотребление. Наличие подобных личных или персональных "партий" - своеобразная и вместе с тем характерная черта политической жизни Рима. Речь идет о том, что вокруг отдельных политических деятелей - как оптиматов, так и популяров - складывалось некое более или менее постоянное окружение, свита. Подобное окружение возникало на основе таких традиционных связей, как патронат и клиентела, родственные отношения, отношения с вольноотпущенниками, институт "дружбы", который имел у римлян особое и специфическое значение. Иногда в состав этого окружения включались даже вооруженные отряды: рабы, отпущенники и, если пользоваться терминологией Цицерона, "наемники". Известно, что такой отряд, состоявший в основном из клиентов, отпущенников и наемников, привел на помощь Сулле в свое время молодой Помпей. В дальнейшем такими же примерно отрядами располагали и использовали их в политической борьбе Клодий и Милон.
      4. Борьба за консулат
      Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как "популярный", демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и "программу" популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя "истинным популяром"50, но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому "роду людей" определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом51.
      Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его "свиту", то есть "партию Помпея". В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно - в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, - складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, "персонализируя" которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: "Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого - отражение опасностей войны"52. И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют "форум склониться перед лагерем, мирные занятия - перед военным делом, перо - перед мечом, тень - перед солнцем"53, но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз "меча" и "пера". Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое "перо", свое красноречие, но и на "меч" Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих "перо" и "меч", была столь нереальна?
      Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону54. Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его "более дружественное отношение в деле соискания", хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло55. Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом "первом заговоре" Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры56. От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.
      К 64 г. до н. э. относится известное "наставление о соискании", написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он "выскочка". Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа57. И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, "чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды"58. И, наконец, "наставление" в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: "Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я - человек новый, я добиваюсь консульства, а это - Рим"59. Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи "кандидата в консулы", которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их - а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! - в стремлении к государственному перевороту.
      И вот - свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: "Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим голосом всего римского народа"60. Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.
      5. Заговор Катилины
      "Луций Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри - в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием - ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого"61. Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами62.
      Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина - типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына63. Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся "золотая молодежь", разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен "сокрушить республику". Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина - пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины - так называемые катилинарии - произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится "весь мир затопить в крови и истребить в огне"?64.
      Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: "Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию"65. Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения66, и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками67, что нет в Италии такого "отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы", которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия68.
      Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более поздних историков. Каталина в их изображении - такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса69. ...Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.
      Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне "конституционного" пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, - обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина - претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.
      Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого "первого заговора" Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, "молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги", и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красс и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично - по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока70.
      Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красс и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло71; Саллюстий, правда, излагает историю заговора более подробно72, но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине73.
      Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом "золотая молодежь"!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов - обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору74. Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и "конституционным" путем75.
      Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше76, его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.
      И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет78.
      Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Катилины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.
      Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и "дерзкую" фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами79. Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно - слабое и со слабой головой, другое же - крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив80.
      После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием81) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.
      6. "Отец отечества"
      Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи - требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена82. Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот" же вечер покинул Рим.
      Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; "Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!"83. Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его "войск": перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины84. Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.
      Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев - до него уже были два: Цинна и Сулла, - которому уготованы "царская власть и империум" в Римском государстве85. Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей - истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами. Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов-аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.
      На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гарантировал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных. Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, - но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх86. Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего-навсего с Ромулом, а заканчивая ее, - с Помпеем87.
      На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Катилине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости88. Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает - 5 декабря - заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене. Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. К нему присоединился другой консул предстоящего года - Луций Лициний Мурена - и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.
      Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: "vixerunt", - что означает: "они прожили" (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: "Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием - одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности"89.
      Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул "отец отечества". Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник - консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, "на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни"90.
      7. Вместо эпилога
      Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора - не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, - тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.
      Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии - как в зарубежной, так и в отечественной - существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.
      Прежде всего - вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, - кассация долгов - лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и "золотую молодежь", не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, "полчищ Катилины". Первая категория - это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая - те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья - в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая - самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая - всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория - преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды "золотой молодежи"91.
      Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, - наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины - типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.
      Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с "конституционного" пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и "легальности" своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать - в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, - что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политических деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, "республиканских" норм, традиций и даже иллюзий.
      Такова общая оценка движения Катилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, - кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг "согласие сословий" или "объединение всех достойных". Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями - сенаторским и всадническим - проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э.93, затем в какой-то мере при защите Рабирия94, однако развернутая картина единения сенаторов и всех "честных и достойных людей" дана "крупным планом" лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения95, то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от "возродившегося" в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов96. Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность "согласия сословий", или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его "на вооружение" фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции "меча и тоги". Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности97, однако более или менее четко выявилась несколько позднее - в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги98. Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо "персоналиями", содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков99.
      В последних катилинариях мотив "меча и тоги" не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны "императору, носящему тогу"100, а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: "один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие"101. В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу102, а затем, когда "под занавес" идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: "Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как заслуга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться"103.
      Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах - "меч" и "перо", или "меч" и "тога", и даже отдает некоторое предпочтение "мечу", "лагерю"; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет "тоги" над "мечом". Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие - "оружие отступило перед тогой"104. Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.
      Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской "демократии": ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать "своим" в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения. В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества "меча" и "тоги" или даже приоритета "тоги", выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв - отважиться, наконец, отважившись - суметь произвести ее.
      Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он - отец отечества, "император в мирной тоге", второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве105. Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Plutarchos. Cic., 1.
      2. Ibid.
      3. Cicero. De leg., 3, 36; Brut., 308.
      4. Cicero. Ad. fam., 16, 26, 2.
      5. Cicero. De leg., 2, 3.
      6. Plutarchos. Cic, 40.
      7. Cicero. De leg., 1, 13.
      8. Cicero. Brut., 89.
      9. Cicero. Cael., 72; Brut.. 308.
      10. Cicero. De orat., 1, 2, 5.
      11. Cicero. Quin., 1, 4.
      12. Cicero. Rosc. Am., 1, 2.
      13. Ibid., 45, 130 - 132; 47, 136.
      14. См., например, M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 23.
      15. Plutarchos. Cic, 3.
      16. Ibid, 4.
      17. Ibid., 5.
      18. Cicero. Planc, 64 - 66.
      19. Cicero. In Verr., 1, 12.
      20. Ibid., 2, 5, 170.
      21. Cicero. Att., 1, 6, 2.
      22. Ibid., 1, 10, 3 - 4.
      23. Q. Cicero. Comm. pet., 4.
      24. Cicero. Man., 6.
      25. Ibid., 19.
      26. Ibid., 28.
      27. Ibid., 36.
      28. Ibid., 70 - 71.
      29. Ibid., 52.
      30. M. Gelzer. Die Nobilitat der romischen Republik. Leipzig. 1912.
      31. См., например, M. Gelzer. Caesar. Munchen. 1942.
      32. M. Gelzer. Cicero, S. 13, 15, 22, 45, 63.
      33. См. Н. А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. "Вестник истории", 1947, N 3, стр. 126 - 139.
      34. Cicero. Sest., 96.
      35. Ibid., 97.
      36. Ibid., 98.
      37. Ibid., 137 - 138.
      38. Ibid., 103.
      39. Cicero. Rep., 2, 12, 23.
      40. Cicero. De har. resp., 40 - 41.
      41. Ibid., 53 - 54.
      42. Ibid., 53.
      43. Ср.: Cicero. Flacc, 58; Cat., 1, 3, 7.
      44. Cicero. Rep., 1, 48; 50; 65; 2, 23; 41; 3, 47; Leg. 2, 30; 3, 10; 33, 38.
      45. Cicero. Att., I, 20; 9, 11; 14, 21; Q. fr. 1, 1.
      46. Cicero. Rab., 15; Cat., 4, 9.
      47. Cicero. Cat, 4, 9; ср.: Leg. agr., 2, 6 - 7.
      48. Cicero. Rep., 1, 42; 47; 3, 28.
      49. См., например, Cicero. Rep., 1, 31.
      50. Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.
      51. Q. Cicero. Comm. pet., 5.
      52. Cicero. Mur., 30.
      53. Ibid.
      54. Cicero. Att., I, 1, 1 - 2.
      55. Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.
      56. См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).
      57. Q. Cicero. Comm. pet., 16.
      58. Ibid., 53.
      59. Ibid., 53; 2; 54.
      60. Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.
      61. Sallustius. Cat., 5.
      62. Ibid.
      63. Ibid., 15.
      64. Cicero. Cat., 1,3.
      65. Ibid., I, 12.
      66. Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 - 2; 4, 2; 4; 14.
      67. Ibid., I, 12; 30; 2, 7.
      68. Ibid., 2, 7 - 9.
      69. Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.
      70. Sallustius. Cat., 18.
      71. Cicero. Cat., I, 15.
      72. Sallustius. Cat., 18.
      73. См. выше, стр. 125.
      74. Sallustius. Cat., 17.
      75. Ibid., 21.
      76. См. стр. 125, а также "Вопросы истории", 1972, N 2, стр. 126.
      77. Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.
      78. Ibid., I, 19.
      79. Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.
      80. Cicero. Mur., 51.
      81. Ibid.
      82. Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.
      83. Cicero. Cat., 2, I.
      84. Ibid., 2, 18 - 23.
      85. Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.
      86. Plutarchos. Cic, 24; 51.
      87. Cicero. Cat, 3, 2; 26.
      88. Sallustius. Cat., 48.
      89. Plutarchos. Cic, 22.
      90. Sallustius. Cat., 61.
      91. Cicero. Cat., 2, 18 - 23.
      92. Sallustius. Cat., 14; 16.
      93. Cicero. Cluent., 152.
      94. Cicero. Rab., 20.
      95. Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.
      96. Ibid., 4, 14 - 16; 18 - 19; 22.
      97. См. выше, стр. 124.
      98. Cicero. Cat., 2, 28.
      99. См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.
      100. Cicero. Cat., 3, 15; 23. "Император" здесь - республиканский титул победоносного полководца.
      101. Ibid., 3,26.
      102. Ibid., 4, 5.
      103. Ibid., 4, 21.
      104. См., например, Cicero. Off., I, 77.
      105. Cicero. Cat., 3, 2; 26.
    • Тонки́нский инцидент
      Автор: Рекуай
      Тонки́нский инцидент — общее название двух эпизодов, произошедших в водах Тонкинского заливав августе августе 1964 года с участием военно-морских флотов США и Северного Вьетнама.
       
      Что известно об этом инциденте из американских источников?
    • Манухин А.А. Русская революция 1917 года в "прогрессистской" общественно-политической мысли США // Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.
      Автор: Военкомуезд
      А.А. МАНУХИН
      РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1917 года В "ПРОГРЕССИСТСКОЙ" ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ США

      Манухин Алексей Анатольевич - кандидат исторических наук, доцент кафедры истории факультета социальных и гуманитарных наук Московского государственного технического университета им. Н.Э. Баумана (Москва, Россия).

      Роль США в событиях Русской революции 1917 г. и Гражданской войны - не новая тема в исторических исследованиях. Историков интересуют вопросы дипломатии, военной и экономической политики, идеологии, которые привели к тому, что Д.Э. Дэвис и Ю.П. Трани назвали "наследием Вудро Вильсона" [1]. Уже на рубеже 20-30-х годов XX в. вышли исследования, надолго определившие дружественное отношение значительной части англо-американских историков к взаимодействию нового Советского государства с внешним миром, в частности, по своему осуждению интервенции [2].

      После Второй мировой войны в американской историографии были созданы ставшие классическими работы Дж.Ф. Кеннана и А.С. Линка [3]. Последующие историки вступали в полемику с ними, особенно с Линком, встроившим русскую политику Вильсона в его "моральную дипломатию". "Ревизионисты" 60-70-х годов XX в. часто придавали новое звучание аргументам, выдвигавшимися противниками изоляции Советов в межвоенный период [4]. Были созданы исследования, детально рассматривающие роль представителей различных группировок в рамках американского либерализма в курсе Вашингтона по отношению к Советской России и СССР [5].

      Советская историография в послевоенное время также изучала взаимодействие революции с внешним миром. Находило отражение и влияние русской революции на американскую внутриполитическую обстановку, общественные движения6. Со временем исследователи начали рассматривать действие американского /160/

      1. Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советсго-американских отношениях. М., 2002.
      2. Schuman F.L. American Policy toward Russia since 1917. New York, 1928; Fischer L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World London, 1930.
      3. Kennan G.F. Russia Leaves the War. Princeton, 1956; idem. The Decision to Intervene. London, 1958; idem. Russia and the West under Lenin and Stalin. Toronto, 1961; Link A.S* Wilson the Diplomatist. New York, 1974; idem. Woodrow Wilson. Revolution, War and Peace. Arlington Heights,
      1979.
      4. Gordon Levin N. Woodrow Wilson and World Politics. New York, 1968; Gardner L.C. Wilson and Revolutions, 1913-1921. Philadelphia, 1976; Unterberger B.M. Woodrow Wilson and the Russian Revolution. - Woodrow Wilson and a Revolutionary World, 1913-1921. Chapel Hill, 1982.
      5. Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. New York - London, 1962; Filene P.G. Americans and the Soviet Experiment, 1917-1933. Cambridge Hissi)? 1967.
      6. Фураев В.К, Октябрьская революция и общественное мнение США (1917-1920 гг.). М., 1967; Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917 гг. Л., 1969; его же. Советско-американские отношения, 1917-1918. М., 1975.

      внешнеполитического механизма в "русском вопросе" в рамках общемировых процессов революционной модернизации [7]. В постсоветской отечественной американистике также стало уделяться внимание "цивилизационному" взаимодействию России и США [8]. В большинстве работ авторы обращаются к позиции представителей американских общественных движений, неформальной дипломатии и "мягкой силы" в эпоху русской революции как к одной из составляющей "либерального интернационализма" президента В.Вильсона (1913-1921). Справедливо отмечается, что без влияния многочисленных советников его внешняя политика никогда бы не стала столь противоречивой [9]. Достаточно хорошо изучена подготовка принятия решения об интервенции в Россию в 1918 г., ее развитие и результаты. Но при этом остается без ответа один существенный вопрос: что именно представляли собой участники русской революции в глазах творцов внешней политики США и их советников, а также широкой общественности.

      Настоящая работа посвящена установлению того, как понималась в США русская революция, ее движущие силы и участники, и насколько большое значение это имело для выработки конкретных шагов. В центре внимания будут находиться в основном носители "прогрессистского", в широком смысле этого термина, мировоззрения. К их числу относились буржуазные "реформисты" и правые социалисты, поддерживавшие внутриполитический курс Вильсона, левые либералы, всегда настроенные более критично. При всех различиях, их объединяли неприятие идеологии господства безудержной экспансии американского капитала и готовность в принципе признать необходимость революций. Вместе они выступали проводниками того, что сейчас принято называть "мягкой силой": комплексом дипломатических, экономических, пропагандистских мер, используемых в проведении внешнеполитического курса.

      Общественная мысль накануне и во время Первой мировой войны лишь отчасти могла подготовить американцев к восприятию событий в России. С одной стороны, на протяжении уже примерно четверти века в США развивалось прогрессивное движение, стремившееся к "оздоровлению" общества без отхода от базовых демократических ценностей. Так, Г. Кроули, один из основателей журнала "The New Republic", писал: "Если человеческую натуру и нельзя улучшить с помощью институтов, то демократия представляет наиболее безопасную форму политической организации" [10]. Расширение участия граждан в политике и государственном управлении было целью таких организаций, как Социалистическая партия Америки Ю. Дебса и Прогрессивная партия экс-президента Т. Рузвельта, вступивших в борьбу за Белый дом на выборах 1912 г. С другой стороны, в отношении к внешнему миру носители прогрессистской идеологии часто рассматривали проблемы колоний и развивающихся стран в духе постулатов о "бремени белого человека". По выражению К. Лэша, они /161/

      7. Gardner L.C. Safe for Democracy: the Anglo-American Response to Revolution, 1913-1921. blew York, 1984; Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism: U.S. Intervention into the Russian Civil War, 1917-1920. Chapel Hill - London, 1995; The Global Ramifications of the French Revolution. Cambridge, 2002; Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Кривые зеркала: США в их отношениях jc Россией и Китаем в XX веке. М., 2008.
      8. Печатное В.О. Уолтер Липпман и пути Америки. М., 1994; Романов В.В. В поисках нового миропорядка: внешнеполитическая мысль США (1913-1921 гг.). М. - Тамбов, 2005; Листиков С.В. США и революционная Россия в 1917 году. М., 2006; Мальков В.Л. Россия и США в XX веке. М., 2008; Журавлева В.И. Понимание России в США: образы и мифы, 1881-1914. N.,2012,
      9. Neu Ch.E. Woodrow Wilson and His Foreign Policy Advisers. I Artists of Power: Theodore poosevelt, Woodrow Wilson and Their Enduring Impact on U.S. Foreign Policy. Westport (Conn.), 2006, p. 77-78.
      10. Croly H. The Promise of the American Life. Cambridge (Mass.), 1909, p. 400.

      полагали, что "людям предначертано судьбой носить ботинки и быть прихожанами Методистской Епископальной Церкви" [11].

      Американское общественное сознание сопереживало усилиям по свержению тирании. Порой официальные одобрения этому исходили из уст первых лиц государства. Например, В. Вильсон, выступая в Индианаполисе 8 января 1915 г., затронул вопрос о судьбе революционной Мексики: "Билль о правах штата Виргиния, которого я придерживаюсь, предусматривает, что каждый народ может устанавливать правительство по собственному усмотрению. Так вот, 80% мексиканцев до сих пор не имели возможность влиять на то, кто и как ими управляет... Страна принадлежит им, свобода, если они смогут ее добиться, и да поможет им в этом Бог, также будет принадлежать им. Это не мое и не ваше дело, когда и каким путем они придут к ней" [12]. Впрочем, позиция Вильсона для большинства американцев выглядела слишком смелой, им была ближе собственная освободительная революция, как самая бескровная и "конструктивная" [13].

      В историографии неоднократно отмечалось, что образ России рисовался в США чаще в черно-белых тонах. Одна крайность - империя без элементарных гарантий неприкосновенности личности и собственности, деспотия царя и чиновников, вынуждающих народ отвечать бомбами, револьверами и бунтами [14]. Этому активно способствовали русские политические активисты, как либералы, так и социалисты, эмигранты, число которых в Америке неуклонно росло. Другой портрет, нарисованный интеллектуалами-русофилами вроде филантропа Ч. Крейна, публициста и путешественника Дж. Кеннана и одного из первых американских ученых-славистов С. Харпера, идеализировал русский крестьянский "мир", указывал на глубокую духовность православия, его особую роль в становлении и развитии русской цивилизации, подчеркивал такие черты русских, как нравственность, открытость и добродушие [15].

      Вступление авторитарной России в Первую мировую войну в союзе с демократическими Великобританией и Францией стало "моральной проблемой" для американских интеллектуалов. Они были убеждены в ослаблении царской власти в результате войны и возможном государственном переустройстве. В 1915 г. умеренный социалист У.И. Уоллинг писал, возлагая надежды на неизбежность реформ в России; "Мы в Америке склонны смотреть на 180-миллионную русскую нацию глазами 5 млн инородцев" [16]. Все это оказалось плохой подготовкой к развитию событий после Февраля. Представители американского академического сообщества поздравляли лидера партии кадетов и первого министра иностранных дел Временного правительства П.И. Милюкова со свержением самодержавия, призывая работать над тем, чтобы "эволюция завершила работу революции". Деятельное участие в строительстве новой жизни должны были принять возвращающиеся на родину эмигранты [17].

      Первое время у американцев не было серьезного беспокойства о скорой радикализации революции. Харпер 16 марта 1917 г. писал сыну Крейна Ричарду, личному секретарю госсекретаря США Р. Лансинга: "Цель революции - та же, что была у Думы и общественных организаций на протяжении последних полутора лет: создать условия, которые позволят России проявить всю свою силу" [18]. 27 марта президент Гарвардского университета Ч.У. Эллиот в письме президенту Вильсону утверждал: /162/

      11. Lasch Ch. Op. cit., р. 2.
      12. The Papers of Woodrow Wilson (далее - PWW), in 69 v., v. 32. Princeton (N.J.), 1980, p. 37-38.
      13. Журавлева В.И. Указ. соч., с. 626.
      14. Harper S.N. The Russia I Believe in. Chicago, 1945, p. 10.
      15. Дэвис Д.Э., Трани Ю.Л. Кривые зеркала.Щ с. 66.
      16. Журавлева В.И., Фоглесонг Д.С. Русский "Другой": формирование образа России в США (1881-1917). - Американский ежегодник-2004. М., 2006, с. 274.
      17. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 579. П.Н. Милюков, оп. 1, д. 4969, л. 2.
      I8. PWW, v. 41, Princeton (N.J.), 1983, р. 417.

      "На данный момент революция в России представляется мне наилучшим результатом войны, в том, что касается будущего благополучия человечества" [19]. Ожидалось, что демократическая Россия превратится в силу, способную нести бремя военных усилий. Подготовка администрации Вильсона к вступлению США в войну на стороне Антанты подстегивала нетерпеливость американцев.

      6 апреля 1917 г. США и Россия стали союзниками в войне. Американская дипломатия долгое время не осознавала шаткости положения Временного правительства. Посол в Петрограде Д. Френсис сообщал, что кабинет князя Г.Е. Львова отражает все нападки Совета рабочих и солдатских депутатов. Он докладывал Лансингу 21 апреля 1917 г.: "Крайний социалист или анархист по имени Ленин выступает с неистовыми речами, укрепляя тем самым правительство; ему умышленно дают продолжать и в подходящее время вышлют" [20]. Однако Лансинг сделал вывод о том» что перспективы России далеко не безоблачны. Уже 11 апреля он писал президенту: "Нужно помешать социалистическим элементам в России провести в жизнь программу, которая уничтожит эффективность союзных держав" и предложил направить в Россию комиссию для исследования положения, помощи советами Временному правительству и проведения переговоров о займах и кредитах. В нее предполагалось включить лидера Американской Федерации труда (АФТ) С. Гомперса, для влияния на рабочий элемент [21].

      Так начиналась история миссии в Россию во главе с сенатором Э. Рутом. В итоге "рабочий элемент" Америки в ее составе представлял не консервативный Гомперс, а его заместитель Дж. Данкэн и правый социалист Ч.Э. Рассел, активный сторонник объединения усилий рабочих союзных стран для войны. Обладатель миллионного состояния, Рассел был удобной мишенью для поворота агитации русских интернационалистов против тех рабочих лидеров, которые поддерживали войну. Не добившись успеха у московских и петроградских рабочих, Рассел, тем не менее, осознал силу Советов и антивоенных настроений [22]. В августе он писал, что Восточный фронт является главным, и положение на нем "полностью зависит от состояния умов в массе русского народа". Надо ему объяснить, "за какие цели воюет Америка", поскольку "большинство русских считает, что мы воюем ради наживы" [23].

      Позиция Рассела отражала взгляды американских "военных социалистов". Дилемму об участии в войне они решили за счет идеи "социалистического интернационализма", под которым понималась широкая реформистская политика. Участие США в войне поддерживали такие публицисты, как Рассел, Уоллинг, Э. Пул, Д. Спарго [24]. Так, Спарго, старый член Социалистической партии Америки, писал Вильсону сразу после его речи к Конгрессу о вступлении в войну; "Душой я уже надел хаки". Он утверждал на Чрезвычайном конвенте социалистов: "Теперь, когда война стала свершившимся фактом, мы считаем, что наш долг состоит в том, чтобы помочь нашей стране и ее союзникам выиграть войну как можно скорее" [25]. Став основателем альянса "Американские рабочие за свободу и демократию", а затем Социал-демократической лиги, Спарго превратился в важного агента администрации Вильсона по мобилизации рабочего общественного мнения. /163/

      19. Ibid., p. 481.
      20. Papers relating to the Foreign Relations of the United Slates (FRUS). 1918. Russia, v. I: Wash.
      (D.C.), 1931, p. 27.
      21. PWW, v. 42. Princeton (N.J.), 1983,p. 36-37,
      22. Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917, с. 183.
      23. The New York Times, 13.VIII.1917.
      24 Thompson J.A. Reformers and War: American Progressive Publicists and the First World War. Cambridge (Mass.), 1917, p, 185-193.
      25 Radosh R. John Spargo and Wilson's Russian Policy, 1920. - Journal of American History, 1965,v.52, №3, p. 550.

      Важно понимать, что для них подлинными социалистами были лишь те, кто поддерживал участие в войне с Германией. Именно "тевтонский милитаризм" представлялся им главным препятствием для построения социальной справедливости во всем мире. Интернационалистские силы, подобные большевикам в России, они вообще выводили за рамки "социализма", некорректно применяя к ним термины "анархисты" или рассматривая их как агентов Германии. Проявлением последнего стала декларация против Стокгольмской социалистической конференции, подписанная Расселом, Уоллингом и Пулом. Представитель левого крыла Социалистической партии Америки, антивоенный социалист М. Хилквит, в письме Лансингу указывал на необоснованные обвинения в том, что вся конференция - "немецкий трюк" [26]. По сути, их линия сводилась к поддержке русского "оборончества", при явном непонимании узости его базы.

      На другом фланге прогрессизма были иные настроения. Левые либералы ожидали увидеть в России деятельность "пробудившихся масс". К. Лэш объединял этих людей в категорию "антиимпериалистов" [27]. При этом они отличались друг от друга пределами, до которых считали возможным развитие революции. Среди них следует назвать таких видных публицистов, как У. Вейл, Л. Колкорд, Н. Хэпгуд, Л. Стеффенс. Последний в 1917 г. также лично ознакомился с положением в России. Знаменитый "разгребатель грязи" начала XX в., он в 1916 г. совершил путешествие по Мексике, сделав ряд далеко идущих выводов о развитии революции в этой латиноамериканской стране. Стеффенс пытался выступать в роли посредника между Вильсоном и мексиканским президентом В. Каррансой, когда посланный в Мексику экспедиционный корпус бригадного генерала Дж. Першинга едва не вступил с мексиканской армией в полномасштабные боевые действия, приписав себе решающую роль в разрешении этого конфликта [28]. По его мнению, либерально-реформистское правительство Каррансы строило "экономическую демократию" - передовую форму общественных отношений. Неотъемлемой ее частью должно быть нарушение прав и свобод индивида в интересах всего общества [29].

      С такими воззрениями он отправился в апреле 1917 г. в Россию вместе с Ч. Крейном и военным корреспондентом У. Шепардом. Вопреки "радикальной теории", предсказывавшей революции в развитых индустриальных странах, в Европе революция вспыхнула в "отсталой" России, где, "как и в Мексике, крестьяне были неграмотные, а рабочие неорганизованные" [30]. Практически сразу же по прибытии в Петроград Стеффенс, по его словам, осознал, что Временное правительство - "не настоящее", а настоящим правительством являлась "вонючая толпа, которую представлял собой Всероссийский Съезд Советов". Посол Френсис, когда ему было указано на это, не проявил должного внимания. Как и вся западная дипломатия, русские "реформаторы американского типа", вроде Милюкова, "не изучали революции", а потому упустили ее начальный этап. Люди в России смешивали "демократию, анархизм, социализм и прочие учения, о которых они услышали". "Я впервые в жизни увидел прямую демократию своими глазами", - резюмировал Стеффенс [31]. Рабочие и солдаты, с которыми он попытался вступить в полемику на митинге во время первого кризиса Временного правительства, поразили его своим "глупым, но честным" понимания свободы как "вседозволенности" [32]. Стеффенсу предстояло сыграть роль в формиро-/164/-

      26. PWW, v. 42, р. 268-269.
      27. Lasch Ch. Op. cit., p. 35. v , ,qm . 746-740
      28. SteffensL. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York, 1931, p. 736-740.
      29. Steffens L. Into Mexico - and Out! - Everybody's Magazine, 1916, v. 34, № 5, p. 545
      30. Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens, p. 743.
      31. Ibid., p. 748, 753.
      32. Ibid., p. 755-756.

      вании политики США в "русском вопросе" позднее, однако уже в 1917 г. он уже был готов оправдать большевиков.
      Большую роль в выработке практических рекомендаций по русскому вопросу стали играть лица, вошедшие в созданный Белым домом осенью 1917 г. первый в истории американской внешней политики "мозговой центр" - рабочую группу "Исследование", во главе с президентом Нью-Йоркского колледжа С. Мезесом. Ученые, журналисты, издатели объединили усилия в работе по достижению США желаемого исхода войны и послевоенного мироустройства. Неформальным "куратором" его стал советник Вильсона по внешней политике полковник Э.М. Хауз. Очень заметной фигурой в нем стал коллега Кроули по "New Republic" У. Липпман [33].

      После второго кризиса Временного правительства и образования кабинета А.Ф. Керенского выкристаллизовалась идея пропаганды как основного оружия для удержания России в войне. 6 августа 1917 г. Липпман представил Хаузу "Меморандум стратегии союзников". Ключевая идея заключалась в том, что Россия без помощи союзников будет просто вынуждена пойти на сделку с Германией, так как правительство кайзера имеет широкий выбор путей ее подчинения, в том числе такого, когда русская армия будет восстановлена при помощи немцев и поставлена под руководство диктатора. "Мы должны избежать минусов как слабого, так и сильного русского правительства". Липпман предлагал провести конференцию вместе с представителями России, на которой будет создана Лига демократических наций, что найдет поддержку всех патриотических и антигерманских сил, позволив нейтрализовать действия "экстремистов", стремящихся к выходу из войны [34]. Спустя неделю Вильсон представил на рассмотрение Лансинга письма секретаря миссии Рута, издателя Стенли Уошборна. Автор, привлекая внимание к таким чертам русских, как "мягкость, добродушие и покорность с самыми благими намерениями, но в сочетании с медлительным умом", также указывал на пропаганду как на единственное действенное средство. Государство в полном смысле этого слова отсутствует в России, поэтому надо иметь дело "с народом". При этом американцам следовало проявить терпение, относиться к русским, "как к детям". В качестве весомого аргумента он сообщал о поддержке американских предложений о пропаганде командующим Юго-Западным фронтом А.А. Брусиловым, который полностью обещал свое содействие в ее распространении [35].

      В условиях восходящей звезды нового Верховного главнокомандующего, генерала Л.Г. Корнилова, опасения либералов, что немцы используют русских "реакционных монархистов" усилились. В их сознании русский консерватизм был почти неизменно прогерманским, следовательно, враждебным. Мятеж против правительства Керенского был встречен в США крайне негативно: подозревали, что им руководят немцы, поэтому Корнилову от всей души желали поражения, которое не заставило себя долго ждать [36].

      "Патриарх" среди советников администрации в русском вопросе, Дж. Кеннан, неоднократно критиковал Временное правительство за его "робкую политику" [37]. Один из столпов американской прогрессистской периодики, журнал "Outlook", в редакции которого Кеннан работал и издавна публиковался, в редакционной статье 1 августа '917 г. с тревогой отмечал: "Поражения России - это наши поражения. Все, что Германия выиграет у России, мы обязаны помочь компенсировать". Кеннан считал, что Равная ошибка таких людей, как Милюков, заключалась в "уступках идеалистам, теоретикам, социалистам и крайним радикалам", Среди виновников распространения /165/

      33. Печатное В. О. Указ. соч., с. 74.
      34. PWW, v. 43. Princeton (N.J.), 1983, p. 407-408.
      35. Ibid., p. 460-461,
      36. Листиков С.В. Указ. соч., с. 179-180, 185-186.
      37. Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism, p. 54.

      в России утопических идей журнал упомянул М.А. Бакунина, П.А, Кропоткина и Л.Н. Толстого [38].

      Штатный корреспондент "Outlook", Г. Мейсен, взял интервью у министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко, высказавшегося, что немецкие агенты зачастую орудуют в России под личиной анархистов и социалистов. Министр предупреждал, что сторонник дела союзников должен проявлять осторожность, передвигаясь по улицам Петрограда, так как на каждом углу он может столкнуться с митингом, которым управляет "подкупленный агент, изображающий из себя интернационалиста" [39]. При всей легковесности вышеприведенных аргументов можно увидеть мотив, который еще долго преобладал в американских оценках: неспособность и несамостоятельность русских масс и политиков. Любые решительные шаги Россия могла предпринять лишь под эгидой внешних сил - союзников или немцев.

      Осенью 1917 г. на авансцену вышли организации, располагавшие значительными финансовыми средствами для идеологической работы в России: Американский Красный Крест (АКК), Комитет общественной информации (КОИ), мощный пропагандистский орган под председательством Дж. Крила, созданный для координации действий администрации и прессы в войне, и Ассоциация молодых христиан (АМХ), неправительственная организация с большим количеством отделений по всему миру, распространявшая "современное" христианство вкупе с идеями прогресса. Между ними существовала конкуренция, и часто они видели противоположные пути решения "русского вопроса" [40]. Наиболее заметными их активистами стали такие лица, как "ветеран" муниципального движения в Чикаго, полковник АКК Р. Робинс, журналист "Harper's Weekly" А. Буллард, возглавивший русское отделение КОИ, Э. Сиссон, ставший секретарем его Петроградской секции, и секретарь АМХ Д. Мотт, прибывший в Россию вместе с миссией Рута.

      Буллард был единственным, кто не только посещал Россию накануне и во время революции 1905-1907 гг., но также был известен в ее социалистических кругах. В мае 1917 г. его рекомендовали Вильсону как американца, "лучше всех разбирающегося в русских социалистах, которого знают и ценят в России" [41]. Сам Буллард отказался сопровождать миссию Рута, поскольку желал "в полной мере проявить свои знания журналиста" [42]. Дж.Ф. Кеннан аттестовал его как обладателя "лучшего американского ума" из всех, кто побывал в революционной России [43]. Прибыв в Петроград в июле 1917 г., Буллард и Сиссон издавали речи президента Вильсона, его обращения к Временному правительству, плакаты и листовки. Буллард написал несколько брошюр о дружественном отношении США к России и причинах ее вступления в войну [44]. Крил, защищая Сиссона от обвинений в некомпетентности, в послании Вильсону обнаруживал, что к действиям в России он относился так же, как и к любой кампании "паблисити" в Америке: "Мне нужен человек... который проникнет в Россию, найдет нужных людей, организует связь, издательскую работу, показ фильмов, создание плакатов, точно определит, что мы хотим и чего мы не хотим" [45].

      КОИ и АМХ развернули кипучую деятельность по изданию листовок для армии и тыла, устроили на фронтах демонстрацию фильмов о промышленной мощи Америки, ее идеалистических мотивах при вступлении в войну. Планировалось даже /166/

      38. The Outlook, v. 116,1.V1II.1917, p. 499.
      39. Ibid., 29.VIII.1917, p. 545.
      40. Fike C.E. The Influence of the Creel Committee and the American Red Cross on Russian-American Relations, 1917-1919. - The Journal of Modern History, 1959, v. 31, № 2, p. 94.
      41. PWW, v. 42, p. 254-255.
      42. Ibid., p. 378.
      43. Kennan G.F. Russia Leaves the War, p. 49. '
      44. Bullard A. Utters of an American Friend. New York, 1917; BullardA., Poole E. How the War Came to America. New York, 1917.
      45. PWW, v. 44. Princeton (N.J.), 1984, p. 434-436.

      издание солдатской газеты. Мотт был поражен темпами духовного "обновления" Русской православной церкви ("за последний год она в своем развитии претерпела больше изменений, чем за последние двести лет"). Некоторые русские архипастыри обращались к нему с просьбами "использовать американских лекторов для работы среди тыловых войск" [46]. АМХ преследовала в России далеко идущие цели: ее руководство и представители на местах справедливо считали ее страной, переживавшей глубокий духовный кризис, чем следовало воспользоваться для победы над "реакционным" православием и распространения англосаксонского протестантизма [47]. Незадолго до свержения Временного правительства АМХ сумела добиться от него права беспошлинного провоза всех грузов по железным дорогам России [48].

      Широкую работу вела миссия АКК, которой руководил миллионер-горнозаводчик У.Б. Томпсон, потративший 1 млн долл. из своего кармана, его правой рукой был Робинс. Наряду с предоставлением больших объемов гуманитарной помощи, миссия занималась пропагандой, в том числе с участием старых революционеров-народников Е.К. Брешко-Брешковской ("бабушка русской революции") и Н.В. Чайковского, эсера Г.Г. Лазарева, генерал-майора С.К. Неслуховского и секретаря Керенского Д.В. Соскиса, составивших руководство Комитета по гражданскому воспитанию Свободной России [49].

      В самый день свержения Временного правительства Рассел передавал Вильсону свои соображения о наилучшем способе повлиять на ситуацию в России: "Если русская армия бежит и не хочет больше сражаться, так это потому, что русский народ не считает войну своей... Войну начал царь, один этот факт вызывает у рядового русского предубеждение против нее... Рядовой русский... признает лишь долг демократа сражаться за демократию... разъяснительная кампания в России должна проводиться строго в этом русле... Самым полезным будет показ фильмов и распространение листовок о борьбе за демократию во всем мире, с изображением героев-демократов и принесенных ими жертв" [50]. О том, насколько эффективными были в России исторические примеры "героев-демократов", рассказал в своих мемуарах Харпер. Еще летом 1917 г. он остановил на вокзале в Петрограде двух солдат и показал им портрет Дж. Вашингтона, сказав, что это борец за те же идеалы, за которые сейчас борются союзники. Единственной реакцией была глубокомысленная ремарка одного из солдат: "На вид богатый господин" [51]. Вильсон ответил Расселу, что "инстинктивно" он и сам так думает [52].

      Русские войска продолжали терпеть жестокие поражения: 3 сентября 1917 г. (н. с.) была сдана Рига. Однако американская пресса в большинстве своем не теряла оптимизма. Вспоминали, как в 1812 г. была оставлена Москва для достижения стратегической победы. Высказывались надежды на восстановление боеспособной армии правительством, которое возглавит страну по итогам выборов в Учредительное собрание [53]. Скептические высказывания были немногочисленны. Так, в "New Republic" вышла статья Г. Брейлсфорда "Ключ к России". Он указывал: "Главное - это малопроизводительная промышленность России, ее протяженные и не отлаженные железные дороги... Скоро возникнет угроза голода... Ни речи Керенского, ни прокламации /167/

      46. Ibid., v. 43, p. 13-14; v. 44, p. 66-69.
      47. Foglesong D.S. The American Mission and the "Evil Empire": the Crusade for a "Free Russia" Be 1881. New York, 2007, p. 40, 43.
      48. ГА РФ, ф. Р-200. Министерство иностранных дел Российского правительства, оп. 1, д. 130, л. 11.
      49. Salzman N. V. Reform and Revolution. The Life and Times of Raymond Robins. Kent (OH) - London, 1991, p. 188.
      50. PWW, v. 44, p. 557-558.
      51. Harper S.N. Op. cit., p. 100.
      52. PWW, v. 44, p. 558.
      53. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 16, 18.

      оветов, ни даже смертная казнь не сможет заставить отсталую, заброшенную, примитивную, аграрную страну вести войну на современном индустриальном уровне" [54].

      Переворот в ночь на 7 ноября не сразу восприняли всерьез даже в самом Петрограде. Разноголосица во мнениях и предсказаниях была и в Америке. Стереотипы сформировавшиеся на протяжении 1917 г., а подчас и раньше, играли ключевую роль в оценках ближайшей перспективы России. После того, как Совет народных комиссаров обратился к правительствам Четверного блока с предложением о мирных переговорах, отношение становилось все более негативным. Образы обманутого русского народа чередовались в американской прессе с карикатурами на "иуд" В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого. Постепенно возобладало мнение о предательстве Россией дела союзников, которое не должно остаться безнаказанным [55].

      21 ноября журнал "Outlook" опубликовал панегирическую статью о Брешко-Брешковской, а также ее "Послание к американскому народу", в котором она возлагала вину за переворот на немецких агентов, щедро снабдивших деньгами "черносотенцев" и обманувших "некультурный народ". При этом "крестьяне, рабочие и особенно лучшая часть армии, казаки, это все республиканцы и больше не допустят никаких изменений" [56]. Редакция получила письмо читателя к Кеннану, в котором тот утверждал: "Всем нам известно, что с начала и до конца революция в России была вызвана социалистическо-анархической группой, а респектабельные элементы никогда не имели к ней отношения". Кеннан поспешил ответить, что Февральская революция была венцом "полувековой борьбы за свободы" настоящих революционеров - дворян и примкнувших к ним представителей буржуазии и "людей ручного труда". Настоящие революционеры "бегут от большевизма, как от чумы". Своими сепаратными переговорами с врагом, публикацией секретных договоров и действиями против частной собственности лидеры большевиков скомпрометировали слово "социализм", отождествив его с "анархизмом" [57].

      Никакие указания консулов и военного атташе в Петрограде, бригадного генерала У. Джадсона, на то, что большевики "пришли надолго", потому что русское население и в особенности разложившаяся армия, не доверяют союзникам и не хотят сражаться, не могли переубедить сторонников пропагандистских методов [58]. Крил требовал от Сиссона: "Продолжайте трудиться, не считаясь с расходами... Опровергайте слухи о том, что поставки прекратятся. Пусть Брешковская и другие издают заявления и переводят памфлеты. Используйте АКК и АМХ, насколько это возможно". В то же время у сторонников администрации из числа прогрессистских интеллектуалов постепенно формировалось иное отношение к большевистскому перевороту. 3 декабря 1917 г. корреспондент газеты "Philadelphia Public Ledger" и постоянный автор статей в журнале "Nation", Л. Колкорд, писал президенту о необходимости отправки в Россию новой миссии, которой надлежало исправить ошибки миссии Рута. Она должна была по-настоящему разделять идеалы вильсонизма, объяснить их России, но при этом не состоять из социалистов.

      Послание Колкорда можно назвать "манифестом" американского левого либерализма в русском вопросе. "Я с самого начала говорил и писал, что большевики не такие черные, какими их малюют... мы отказывались признать, что 150 германских дивизий все еще удерживались на Восточном фронте... Мы увидим, что большевики принесли в Россию не хаос, а порядок... Разумеется, нас не интересует внутренняя политика большевиков. Она содержит в себе радикальную программу, но Россия готова к радиальной программе... Сейчас большевики создадут коалиционное правительство. /168/

      54. The New Republic, v. 12, 20.X.1917, p. 321, 324
      55. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 15,17.
      56. The Outlook, v. 117, 21.XI.1917, p. 461.
      57. Ibid., 19.XI1.1917, p. 638-639.
      58. PWW, v. 45. Princeton (N.J.), 1984, p. 104-105.

      представляющее всю России... это коалиционное правительство должно быть признано. Россия не хочет сепаратного мира, она будет требовать от Германии настоящего демократического мира", - писал он [59].

      Вильсон, который всегда чутко улавливал сигналы, исходившие от его сторонников, оформил эти предложения в собственную оболочку. В ежегодном послании Конгрессу он заявил: "Голоса человечества... призывают к тому, чтобы итоги этой войны не стали ни для кого приговором... Именно эта мысль была выражена в формуле "без аннексий и контрибуций". Лишь потому, что эта простая формула отвечала здравому суждению рядовых людей, она была использована хозяевами Германии для того, чтобы сбить с пути истинного русский народ, и любой другой, куда бы ни проникли их агенты, чтобы успеть добиться мира, прежде чем автократии будет преподан окончательный по своей убедительности урок" [60]. Колкорд горячо приветствовал слова Вильсона о России. В статье "Послание может вернуть русских в строй" он писал: "Большевики - не анархисты... это единственное правительство в демократическом лагере, которое осмелилось раскрыть цели союзников в войне. Речь президента - непосредственный результат действий Троцкого. ...ничего, кроме твердого и бескомпромиссного идеализма, выраженного в речи президента, не сможет удержать в строю народы Англии, Франции и России" [61].

      Развитие событий заставило Вильсона приступить к сбору информации из различных источников, что вскоре дало знаменитые "14 пунктов". В меморандуме группы "Исследование", подготовленном 4 января 1918 г. Мезесом и Липпманом, отмечалось, что русская революция может оказать на Германию разрушительное влияние, что США и их союзники должны использовать. Она проникнута антикапиталистическим духом; русский народ не примет протестантскую Германию как "хозяина" по религиозным соображениям, а среди "умеренных", которые обязательно скоро восстановят свое влияние, сильно развито "национальное чувство" [62].

      8 января 1918 г. Вильсон обратился к обеим палатам Конгресса, изложив свои "14 пунктов". В той части, которая была посвящена России, фигурировали именно те посылы, которые исходили от его советников в течение последнего месяца. Не оправдывая большевистский переворот, президент подчеркнул объективные условия, предложив России гарантии "самого широкого и свободного содействия со стороны других наций" [63]. Современные исследователи полагают, что неправомерно считать его позицию "смежной" или расширяющей идеи Ленина [64]. Тем не менее, в который раз обратившись к "народу" другой страны через голову его правительства, Вильсон создал условия для маневрирования в "русском вопросе".

      Понимание большевиков как "радикальной", но все же демократической, а не "реакционной" силы, от контактов с которой не следует отказываться, отделение их внешней политики от внутренней, наложило большой отпечаток на русскую политику Вашингтона с декабря 1917 по май 1918 г. Во многом такими соображениями руководствовался Робинс, когда стал выступать в качестве полуофициального канала связи между Советским правительством и Белым домом [65]. Благодаря его миссии США долгое время не делали окончательного выбора в пользу борьбы с большевизмом. Говоря о себе как о принципиальном противнике социальных экспериментов большевиков, Робинс считал /169/

      59. Ibid., p. 191-194.
      60. Woodrow Wilson: "Fifth Annual Message", December 4, 1917. - http://www.presidency.ucsb.
      edu/ws/?pid-29558
      61. The Philadelphia Public Ledger, 5.XII.1917.
      62. Ibid., p. 464.
      63. Wilson W. War and Peace. Presidential Messages, Addresses and Public Papers (1917-1924),
      v. 1-2. New York-London. v. 1, p. 160-161.
      64. Листиков С.В. "14 пунктов" и формирование "русской политики" Вудро Вильсона. - Российская история, 2015, №6, с. 133-135.
      65. Мальков В.Л. Раймонд Робинс открывает новый мир. - Новая и новейшая история, 1970, №2, с. 133-148.

      необходимым работать с фактами, которые указывали ему на возможность склонить их на сторону Америки" [65]. Не случайно впоследствии он обвинял администрацию в промедлении, из-за чего Совнарком-де и пошел на заключение "похабного" мира с немцами (дружественное послание Вильсона IV Всероссийскому Съезду Советов выглядело как одобрение этого шага). Иллюзию готовности пойти на сближение с США Ленину удавалось поддерживать до самого отбытия Робинса из России [66].

      "Прогрессистская" мысль США имела больше значение для восприятия американским обществом и политической элитой революции в России. Будучи сам по себе сложным явлением, прогрессизм порождал как отторжение в основном чуждого для Америки русского радикализма, так и попытки рационализировать его неизбежность и даже полезность. Это предопределило два подхода к проблеме выстраивания отношений США с участниками политической борьбы в России. Один из них был ориентирован на активное вмешательство в нее, главным образом, с целью дискредитации и ослабления большевиков. Наиболее ярким его выражением стала подготовка КОИ знаменитых "документов Сиссона". Другой предполагал поддержание диалога с большевиками в ограниченных масштабах (миссия У. Буллита в Советскую Россию в 1919 г.), при этом позволяя антибольшевистским силам получать финансовую поддержку из США. Когда в России разгорелась Гражданская война, а США стали участниками союзнической интервенции, обе линии продолжали развиваться, не только внося путаницу в политику администрации Вильсона на русском направлении, но и создавая новые "мифы" в сознании американцев.

      Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.