Алексеев В. А. Политика США накануне капитуляции Италии в 1943 году

   (0 отзывов)

Saygo

Алексеев В. А. Политика США накануне капитуляции Италии в 1943 году // Вопросы истории. - 1971. - № 2. - С. 74-87.

3 сентября 1943 г. Италия, порвав с Гитлером, заключила с союзным командованием перемирие, а вскоре объявила войну нацистской Германии. В ходе переговоров о перемирии было решено, что в нескольких пунктах Италии, в том числе и под Римом, одновременно с сообщением о заключении перемирия будут высажены союзные десанты. Однако в самый последний момент при обстоятельствах, длительное время остававшихся неясными, уже подготовленная операция под Римом была отменена, что имело трагические последствия для итальянской столицы и в целом для Италии.

Как известно, подписанию перемирия предшествовали события большого исторического значения. Сокрушительные поражения, нанесенные Красной Армией немецко-фашистским войскам под Сталинградом и на Курской дуге, создали коренной перелом в ходе второй мировой войны. В условиях, когда подавляющая масса гитлеровских вооруженных сил была втянута в боевые действия на советско-германском фронте, англо-американские войска разгромили и изгнали из Африки итало-немецкие армии, а 10 июля высадились в Сицилии. Военное поражение Италии сопровождалось развалом итальянской экономики, резким ухудшением материального положения трудящихся. Италия оказалась на грани национальной катастрофы. В стране нарастало революционное движение, в авангарде которого шли коммунисты.

В этих условиях правящие круги Италии были вынуждены отстранить от власти Муссолини с тем, чтобы вывести страну из войны и предотвратить революционный взрыв. В Италии было создано правительство П. Бадольо. В ходе переговоров с союзниками о заключении перемирия, которые оно начало с большим промедлением, вело вяло и нерешительно, встал очень острый и важный вопрос о том, чтобы после заключения перемирия предотвратить захват Рима немецкими войсками. Вопрос о защите итальянской столицы имел военный, политический и экономический аспекты. Здесь находилось правительство, органы государственного управления, центры политических партий, наконец, король и его семья. В Риме были сосредоточены верховное командование, генштаб и крупные воинские соединения. Этот город являлся развитым промышленным центром и крупнейшим узлом железнодорожных коммуникаций Италии. Сохранение столицы в руках итальянцев ускорило бы и облегчило продвижение союзных войск на север и оказало бы важное влияние на ход последующих военных действий в Италии.

Однако защита Рима была нелегким делом, поскольку после заключения перемирия он оказался бы на значительном расстоянии от союзников и в непосредственной близости от крупных соединений гитлеровских войск. Радикальной мерой, обеспечивавшей успешную оборону Рима, явилась бы высадка вблизи него союзного воздушного десанта, который совместно с итальянскими войсками смог бы отразить немецкое наступление и удержать столицу до подхода союзных войск. Как известно, во время переговоров о перемирии вопрос о такой операции был согласован. Однако в самые последние часы она была отменена.

О несостоявшейся десантной операции под Римом и тесно связанных с этим других вопросах (о бегстве короля и Бадольо из Рима, о сдаче итальянской столицы гитлеровцам) написано довольно много. При этом почти каждая из политических партий, существовавших в Италии после войны, высказала свое отношение к этому вопросу. Авторы, принадлежавшие к лагерю монархистов1, признавали, что отмена десантной операции явилась ошибкой. Но, говоря о лицах, ответственных за нее, они умалчивают о Д. Эйзенхауэре, итальянском короле Викторе-Эммануиле III и Бадольо, а всю вину возлагают на генерала Дж. Карбони, командира мотомеханизированного корпуса, которому было поручено руководить обороной Рима. Так, монархист Малакола, критикуя решение об отмене десантной операции, подчеркивал, что союзники, втянувшись в эту операцию, по соображениям престижа взяли бы на себя всю тяжесть битвы за итальянскую столицу и город не был бы сдан немцам. Он обвинил Карбони в том, что тот совершил тяжелую ошибку, выступив с советом отменить намеченную высадку десанта2. По словам бывшего итальянского дипломата монархиста А. Тамаро, предполагаемая десантная операция была бы трудной, но возможной, и для отмены ее не было достаточных оснований3. К авторам-монархистам примыкает генерал Дж. Кастеллано, известный своими дружескими связями с Эйзенхауэром и другими американскими военными руководителями. Он также назвал ошибкой отказ принять помощь американского авиадесанта и утверждал, что операция имела шансы на успех4.

Вопрос об отмене десантной операции под Римом привлекал также внимание представителей левых демократических кругов. Виновниками срыва этой операции они называли короля, Бадольо, итальянских генералов и прежде всего Карбони. Эти авторы, опубликовавшие свои книги вскоре после войны, не располагали секретными материалами и не могли поставить вопрос об ответственности Эйзенхауэра за отмену операции. К. Сильвестри, ветеран Итальянской социалистической партии (ИСП), неоднократно подвергавшийся арестам и заключениям в период фашистской диктатуры, назвал блефом слова Карбони, высказанные им 8 сентября 1943 г. в беседе с американским генералом М. Тейлором, о том, что необходимо отказаться от высадки авиадесанта ввиду превосходства немецких войск. Отказ от высадки воздушного десанта, как считал Сильвестри, стоил союзникам десятков тысяч солдат, убитых и раненных под Кассино и в Романье, и затянул окончание войны5. А. Корона, в послевоенные годы член руководства ИСП, отмечал вину Карбони, заключавшуюся в том, что он в упомянутой беседе с Тейлором нарисовал мрачную картину военной обстановки и, заявив, что высадившаяся американская дивизия будет обречена на уничтожение, запугал американского генерала6.

Дж. Карбони вступил со своими "оппонентами" в ожесточенную полемику. В начале этой дискуссии, длившейся несколько лет, он в категорической форме утверждал, что отмена десантной операции являлась "актом лояльного, великодушного итальянского военного товарищества, благодаря которому Америка избежала абсолютно напрасного уничтожения всей американской усиленной парашютной дивизии и морального урона в связи с громкой и кровавой неудачей"7. Однако в последующие годы Карбони под воздействием бесспорных фактов заметно изменил свою точку зрения, уже соглашаясь с тем, что при определенных условиях высадка американского десанта под Римом могла быть успешной и имела бы положительное значение8.

Среди мемуаров, касающихся рассматриваемого исторического периода и написанных государственными деятелями, наибольший интерес представляют воспоминания У. Черчилля9. Они, в частности, показывают, какое большое военное и политическое значение придавали союзники высадке десанта под Римом. Но Черчилль также не назвал главного виновника срыва этой операции. Совершенно неудовлетворительное впечатление оставляет также тот раздел воспоминаний самого Эйзенхауэра, где речь идет о несостоявшемся десанте. Прибегая к общим, ничего не значащим фразам, а подчас и к прямой подтасовке фактов, Эйзенхауэр умалчивает о том, что высадка американского десанта была отменена по его прямому приказу. Он пишет: "В последний момент или страх итальянского правительства, или, как утверждают итальянцы, передвижение немецких военных резервов, я не знаю, что именно, вынудило отменить этот замысел"10. В книгах и статьях, написанных руководящими деятелями Итальянской коммунистической партии (ИКП) и историками-коммунистами, также содержатся высказывания о несостоявшейся десантной операции. Особенно важное значение имеет сформулированный Генеральным секретарем ЦК ИКП Луиджи Лонго вывод о том, что "Рим мог бы быть освобожден объединенными усилиями армии, народа и союзных войск, предполагавших сбросить в районе Рима воздушный десант"11. Это высказывание служит ключом к правильному пониманию изучаемого вопроса.

Maxwell_D_Taylor.thumb.jpg.6edd4dc544050

Генерал Максвелл Д. Тэйлор

504th_parachute_infantry_regiment_WWII_i

Десантники 82-й дивизии в Италии, сентябрь 1943 года

В наши дни историк, пожелавший углубиться в изучение этой темы, располагает уже вполне достаточным количеством материалов и документов. Основными источниками являются упомянутые книги Кастеллано и Карбони. Особенно большое значение имеют воспоминания Кастеллано, поскольку в них впервые опубликован ряд документов из американских и итальянских военных архивов: справка Военно-исторического архива США о подготовке десантной операции; донесение Кастеллано о плане осуществления десанта, направленное в генштаб Италии; телеграммы Эйзенхауэра и Бадольо; записи бесед Кастеллано с представителями союзного командования и другие.

Авторы названных книг принимали самое активное и непосредственное участие в описываемых событиях. Кастеллано как начальник отдела планирования итальянского генштаба являлся доверенным лицом начальника генштаба В. Амброзио. По поручению короля и Бадольо он вел секретные переговоры с союзниками в Лисабоне, а затем в Сицилии о выходе Италии из войны и подписал перемирие. Карбони, пользовавшийся доверием короля и Бадольо, вскоре после отстранения Муссолини от власти был назначен начальником итальянской военной разведки и командиром мотомеханизированного корпуса, сформированного для обороны Рима от немецкого нападения и для борьбы с нараставшим революционным движением. Карбони располагал большой властью, имел доступ к секретной информации, в том числе и о готовившейся десантной операции, являлся первым советником Бадольо.

При изучении литературы о подготовке авиадесанта под Римом можно встретиться с совершенно противоположными суждениями относительно того, кто и когда впервые выдвинул эту идею. А. Корона пишет, что вопрос о высадке парашютного десанта был поднят Кастеллано 19 августа 1943 г. во время переговоров в Лисабоне12. Черчилль излагает совершенно иную версию, утверждая, что у Эйзенхауэра был свой план высадки десанта под Римом и что он об этом информировал Кастеллано13. Что касается самого Эйзенхауэра, являвшегося одним из главных действующих лиц этого исторического эпизода, то он в своих мемуарах не дает никаких сведений о том, когда такой план впервые появился и кто был его инициатором. Наиболее достоверным источником по этому вопросу следует признать записи бесед Кастеллано с представителями союзного командования. Из них явствует, что 19 августа на переговорах с союзниками вопрос о высадке авиадесанта под Римом не поднимался. Инструкция, подготовленная для Кастеллано перед его отъездом в Сицилию для продолжения переговоров, предписывала ему согласиться на принятие перемирия лишь при условии, если произойдет высадка по меньшей мере 15 союзных дивизий на побережье между Чивитавеккьей и Специей14. В упомянутом документе отсутствовало указание на то, чтобы Кастеллано обратился к союзникам с просьбой о высадке авиадесанта под Римом. Однако когда Кастеллано из высказываний американского генерала Б. Смита понял, что союзные войска будут высажены на побережье не севернее, а южнее Рима и над итальянской столицей нависнет угроза захвата ее гитлеровцами, он 31 августа во время переговоров в деревне Кассибиле впервые поставил вопрос о высадке американского десанта вблизи Рима в день объявления перемирия.

В записи второй беседы, состоявшейся также 31 августа, по этому поводу говорилось: "Затем ген. Кастеллано спросил, возможно ли для союзников высадить парашютную дивизию в ночь после объявления перемирия рядом с Римом и одновременно с тем высадить десант в Остии. Генерал Смит заявил, что это было бы возможно, если бы итальянское правительство выделило два аэродрома и оказало бы помощь"15. Маловероятно, что у Кастеллано эта идея неожиданно появилась во время переговоров и он ее выдвинул, не имея на то соответствующих полномочий. По-видимому, перед отъездом в Сицилию она обсуждалась в итальянском генштабе, хотя сам Кастеллано об этом не сообщает.

Как известно, 31 августа в Кассибиле Смит и Кастеллано наметили план действий на случай, если итальянское правительство согласится на безоговорочную капитуляцию. Этот план, как явствует из записи беседы Кастеллано, должен был осуществляться по следующим этапам: "Второстепенная высадка (5 или 6 союзных дивизий)... После короткого промежутка времени (одна или две недели) высадка главных союзных сил южнее Рима. Действия парашютной дивизии вблизи Рима и одновременно объявление перемирия"16. Небезынтересно отметить, что в связи с беспокойством, проявленным Кастеллано о судьбе короля и его семьи, Смит подсказал, что король мог бы покинуть Рим и перебраться в Палермо17. Таким образом, оказывается, что идея бегства короля из итальянской столицы, последовавшего в ночь с 8 на 9 сентября, была подсказана американцами.

Сообщая подробности о том, как протекало дальнейшее обсуждение вопроса о высадке союзного десанта под Римом, которой было дано кодовое название "Гигант-2", Кастеллано пишет в своих воспоминаниях, что он внес предложение об участии в десантной операции под Римом двух дивизий (авиадесантной и танковой). Союзное командование с большим вниманием отнеслось к этой идее. "Эйзенхауэр и его генеральный штаб, - отметил Кастеллано, - были убеждены в необходимости не оставлять Рим в руках немцев"18. Высадка десанта вблизи итальянской столицы была утверждена как часть общего оперативного плана, разработанного командованием союзных вооруженных сил, и для ее осуществления была выделена 82-я американская авиадесантная дивизия и 100 противотанковых пушек, недостаток которых остро ощущался в итальянских войсках. Кастеллано назвал 82-ю авиадесантную дивизию самой хорошей и наиболее боеспособной среди тех, которые были в распоряжении Эйзенхауэра19. Что же касается танковой дивизии, то Эйзенхауэр обещал изучить вопрос о ее привлечении к операции "Гигант-2".

Союзное командование немедленно доложило план десантной операции под Римом соответственно своим правительствам, которые его полностью одобрили. Ф. Рузвельт и У. Черчилль, находившийся в это время также в Вашингтоне, направили Эйзенхауэру телеграмму, в которой сообщалось: "Мы полностью одобряем Ваше решение осуществить операцию "Эвеланш" и высадить авиадесантную дивизию вблизи Рима на указанных условиях"20. Руководители правительств США и Англии придавали операции "Гигант-2" большое значение и даже сочли необходимым информировать об этом главу Правительства СССР. 3 сентября в своей телеграмме, отправленной И. В. Сталину, они писали: "Принятие условий итальянцами в значительной степени облегчается тем, что мы отправим парашютную дивизию в Рим для того, чтобы помочь им сдержать немцев, которые собрали бронетанковые силы вблизи Рима и которые могут заменить правительство Бадольо какой-нибудь квислинговской администрацией, возможно, во главе с Фариначчи"21.

В ночь с 1 на 2 сентября союзное командование направило верховному командованию итальянских вооруженных сил телеграмму, в которой сообщалось, что оно приступило к разработке операции по высадке парашютного десанта под Римом. В ответной телеграмме итальянская сторона по просьбе союзного командования указала итальянские аэродромы, которые можно было бы использовать для высадки десанта: Ченточелле, Урбе и Гвидония22.

1 сентября утром, тотчас после возвращения Кастеллано с Сицилии, состоялось совещание под председательством Бадольо, на котором было заслушано сообщение Кастеллано о результатах переговоров в Кассибиле и оглашен текст соглашения о перемирии, разработанный союзниками. На совещании присутствовали также министр иностранных дел Р. Гуарилья, начальник генштаба Амброзио, министр королевского двора П. Аквароне и генерал Дж. Карбони. Судя по сообщению Кастеллано, против этого плана высказался лишь Карбони, отметивший, что его мотомеханизированный корпус не сможет из-за отсутствия бензина и боеприпасов выстоять в бою с немецкими войсками. Впоследствии Карбони писал, что в своем выступлении на совещании он внес предложение отсрочить на 4 - 5 дней дату объявления перемирия, поскольку изменился план союзников, которые, отменив свое первоначальное решение о высадке войск севернее Рима, стали планировать осуществление этой операции южнее Рима. Все присутствовавшие, по словам Карбони, согласились с этим предложением, а Бадольо и Амброзио заверили, что продление срока объявления перемирия совершенно необходимо и оно, безусловно, будет запрошено.

Однако выступление Карбони на совещании носило противоречивый характер. Если из вышеизложенного заявления можно было понять, что в принципе он был согласен с проведением десантной операции, то затем он стал говорить, что высадка американской парашютной дивизии принесет мало пользы, так как итальянское командование испытывает потребности не в легком, а в тяжелом вооружении, боеприпасах, бензине, танках и противотанковой артиллерии, то есть как раз в том, чем парашютисты не располагают. Карбони далее заявил, что высадка парашютного десанта не создала бы для итальянцев никаких преимуществ, но привела бы к весьма опасному ухудшению обстановки, так как это привязало бы итальянские войска к аэродромам23.

Есть основания предполагать, что генерал Карбони, непосредственно подчинявшийся начальнику штаба итальянской армии генералу М. Роатта и обязанный ему своим продвижением по службе (по протекции Роатта он в августе 1943 г. был назначен командующим мотомеханизированным корпусом и начальником итальянской военной разведки), в данном случае проводил линию своего шефа, который был против высадки десанта. Роатта считал, что если бы американская парашютная дивизия была уничтожена при высадке, то им было бы предъявлено обвинение в том, что они предали американцев и завлекли их в ловушку24. Анализ выступления Карбони показывает, что данные им оценки и предложения являются совершенно необоснованными. Во-первых, абсолютно ошибочным было заявление Карбони о том, что высадка американского десанта не только не принесла бы итальянцам никаких преимуществ, но, наоборот, осложнила бы положение итальянских дивизий. Любому непредубежденному человеку, даже если он не является специалистом в военной области, ясно, что введение в бой американских парашютистов привело бы к дальнейшему изменению соотношения сил в пользу итальянских вооруженных сил и оказало бы огромное влияние на моральный дух армии и народа Италии, увеличив силу их отпора немцам. Союзная авиация, которая в тот период уже господствовала в воздухе, сумела бы прикрыть аэродромы, где высаживались американские парашютисты, от немецких как наземных, так и воздушных атак. Не следует также упускать из виду, что союзное командование запланировало вместе с парашютной дивизией доставить 100 противотанковых пушек, кроме того, в стадии рассмотрения находился вопрос о высадке американской танковой дивизии вблизи Рима (в устье Тибра). При создавшейся обстановке было ошибочным и даже пагубным ставить вопрос о переносе даты десанта, поскольку уже 7 сентября гитлеровское командование разослало приказ о разоружении всех итальянских войск, и исполнение этого приказа не началось лишь из-за появления сообщения о выходе в море союзных судов с десантными войсками25. Совершенно очевидно, что если бы заключение перемирия и высадка десанта, как это предлагал Карбони, были отсрочены, то гитлеровские войска неожиданным ударом разоружили бы итальянские дивизии и, не встречая сопротивления, овладели бы Римом. Расчет Карбони на то, что отсрочка даты высадки авиадесанта создала бы наиболее благоприятные условия для осуществления операции, был с самого начала ошибочным. Он свидетельствовал о том, что Карбони - начальнику итальянской военной разведки - был неизвестен план Гитлера разоружить итальянские войска.

Кроме того, в связи с изменением места высадки союзных войск (не севернее, а южнее Рима) вряд ли требовалась какая-либо значительная перегруппировка итальянских войск, расположенных вокруг Рима, поскольку местонахождение немецких дивизий, борьба с которыми входила в задачу этих итальянских войск, осталось прежним. К тому же угрожающее положение с обеспечением мотомеханизированного корпуса горючим и боеприпасами в последующие дни было в значительной мере устранено. По сообщению заместителя начальника штаба итальянской армии Ф. Росси, к утру 7 сентября недостающее количество горючего и боеприпасов было в значительной мере восполнено26. При этом следует иметь в виду, что итальянским дивизиям, занявшим вблизи Рима круговую оборону, вряд ли понадобилось бы осуществлять такие маневры, которые потребовали бы значительного количества бензина.

Какова была реакция участников совещания у Бадольо 1 сентября на выступление Карбони, к сожалению, точно неизвестно. Король, которому Бадольо доложил о результатах переговоров и о проведенном им совещании, решил принять требование союзников о безоговорочной капитуляции. Подписание перемирия, порученное Кастеллано, состоялось 3 сентября 1943 г. в Кассибиле.

Итальянские коммунисты, предвидя, что осуществление перемирия и выход Италии из войны можно будет осуществить лишь в результате трудной вооруженной борьбы с гитлеровскими войсками, выступили с широкой программой действий, рассчитанной на заблаговременную подготовку к отражению предстоящего немецкого удара. В последних числах августа Л. Лонго подготовил "Меморандум о срочной необходимости организовать национальную оборону против оккупантов и угрозы неожиданных ударов со стороны немцев". В этом документе, переданном Комитетом оппозиционных антифашистских партий итальянскому правительству, в частности, предлагалось немедленно порвать с Германией и заключить перемирие с союзниками, отдать приказ о вооруженном сопротивлении агрессивным действиям со стороны немецких войск и итальянских фашистов, наладить боевое сотрудничество армии и гражданского населения, приступить к организации вооруженных народных отрядов, придать совместным боевым действиям "характер войны за освобождение и национальную независимость"27.

Однако правительство Бадольо опасалось, что вооруженный народ, отбив нападение гитлеровцев, выступит с оружием в руках за установление в стране демократического строя и свергнет монархию, безнадежно скомпрометировавшую себя многолетним сотрудничеством с фашизмом. Поэтому оно, не осмеливаясь демонстративно отвергнуть план действий, предложенный коммунистами, фактически его саботировало. В ночь с 3 на 4 сентября, буквально через несколько часов после подписания перемирия, в Кассибиле состоялось совещание по разработке плана операции "Гигант-2"28. В совещании участвовали начальник генерального штаба союзных войск на Средиземном море американский генерал Б. Смит, начальник штаба американской 82-й авиадесантной дивизии генерал М. Тейлор, начальник военной разведки английский генерал К. Стронг, командующий авиацией США на Средиземном море американский генерал Кэннэн, Дж. Кастеллано и представители итальянских родов войск майор Л. Маркези (армия) и майор Дж. Вассалло (авиация), а также итальянский консул Монтанари в качестве переводчика. На этом совещании, продолжавшемся до утра 4 сентября, были разработаны вопросы взаимодействия американских и итальянских войск. Было решено, что передовые подразделения 82-й дивизии будут сброшены на парашютах, а остальные подразделения и части будут доставлены на транспортных самолетах, на итальянские аэродромы, не занятые немцами. Переброску дивизии под Рим предполагалось завершить в течение трех-четырех дней. При этом, по совету Кастеллано, вместо ранее намеченных аэродромов американцам были названы в качестве наиболее пригодных: Черветери, Фурбара и Гвидония, поскольку они находились вне зоны действия немецкой зенитной артиллерии, были заняты лишь итальянскими войсками и расположены на ближайшем расстоянии от морского побережья.

В ходе совещания был изучен район предстоящей военной операции и согласовано взаимодействие итальянских войск с американским воздушным десантом. 5 сентября Маркези доставил в Рим план осуществления десантной операции29. Следует отметить, что американское командование, разрабатывая совместно с итальянскими офицерами этот план, тем не менее не сочло возможным сообщить дату высадки десанта, а также силы и средства, выделявшиеся для ее осуществления.

Исчерпывающая информация по этим вопросам есть в справке Военно-исторического отдела США, опубликованной в мемуарах Кастеллано30. В этом документе указывается, что, по замыслу американского командования, 130 самолетов должны были ночью, высадить на аэродромах Черветери и Фурбара два батальона и часть командного состава 500-го парашютного полка, зенитную батарею и вспомогательные войска. 90 самолетов, выделенных для проведения операции, должны были сбросить парашютистов, а остальные - приземлиться и высадить войска. Предусматривалось также, что отдельные части 82-й американской дивизии будут погружены на десантные баржи и танки-амфибии и высадятся в устье Тибра. В соответствии с разработанным планом американские самолеты должны были подняться с сицилийских аэродромов, лететь над морем до устья Тибра и сделать поворот над английской подводной лодкой, подающей световые сигналы.

В ночь с 6 на 7 сентября с Сицилии в Рим секретно отбыли генерал М. Тейлор и заместитель командира 51-й американской группы транспортной авиации полковник Гардинер. Их цель состояла в том, чтобы ознакомиться с обстановкой на месте и установить связь с итальянским военным командованием. Меры, принятые итальянской контрразведкой для сохранения в тайне этой поездки, несколько напоминают описания, встречающиеся в приключенческих романах. Тейлор и Гардинер отправились из Палермо на английском торпедном катере до расположенного на севере от Сицилии острова Устика. В одной из бухт этого острова, на котором еще находился итальянский гарнизон, под покровом ночной темноты офицеры перешли на ожидавший их итальянский военный корвет, который полным ходом устремился к Италии. Тейлор и Гардинер были приняты на борт этого корабля как два пленных союзных летчика, самолет которых был подбит. В сопровождении адмирала Мауджери, являвшегося начальником разведки итальянского военно-морского флота (незадолго до этого он переправил Муссолини к месту заключения), Тейлор и Гардинер прибыли на итальянскую военно-морскую базу Гаэта, где были посажены в машину "Скорой помощи" и на ней отправлены в Рим. По прибытии туда 7 сентября они были доставлены во дворец Капрара, где находилась резиденция начальника штаба армии генерала Роатта и подчинявшегося ему генерала Карбони. Здесь Тейлор и Гардинер имели краткую беседу с заместителем начальника штаба армии генералом Росси, а затем с Карбони, который, как об этом сообщает А. Корона, в черных красках обрисовал сложившееся положение, указав, что к Риму подошли немецкие подкрепления, что у итальянских войск не хватает боеприпасов и горючего, так как немецкое командование прекратило снабжение. Карбони заявил, что в этих условиях авиадесантная дивизия, высаженная под Римом, была бы неминуемо обречена на гибель. Он подчеркнул необходимость отсрочить объявление перемирия, а вместе с этим - и высадку авиадесанта под Римом31. Эти сведения полностью совпадают с информацией, содержащейся в справке Военно-исторического отдела США. Карбони сообщил, отмечается в этом документе, что "нацисты лишили итальянскую армию снабжения боеприпасами и горючим, лишили ее средств передвижения. В то же время немецкий гарнизон, размещенный вдоль Тибра, увеличен с трех до двенадцати тысяч человек со 100 орудиями тяжелой артиллерии"32. Тейлор, со своей стороны, не веря в успешное проведение десантной операции, прибыл в Рим с предвзятым о ней мнением и искал повода отказаться от нее. Как явствует из воспоминаний Карбони, в беседе с ним в ночь с 7 на 8 сентября Тейлор заявил, что эта операция была задумана поспешно и опрометчиво33.

Как и Карбони, Бадольо, с которым встретились Тейлор и Гардинер, настаивал на том, чтобы отложить срок объявления перемирия и высадки десанта. Итальянский премьер-министр заявил, что если будет объявлено перемирие, то Рим не продержится более 12 часов даже в случае высадки союзного десанта. Он просил Тейлора и Гардинера убедить Эйзенхауэра отменить намеченное решение34. После бесед с Бадольо и Карбони Тейлор направил Эйзенхауэру шифрованную телеграмму, содержавшую совет аннулировать операцию "Гигант-2". В 2 часа утра 8 сентября Бадольо также направил телеграмму Эйзенхауэру, в которой писал: "Принимая во внимание быстро происходящие изменения в обстановке и наличие немецких сил в зоне Рима, больше не представляется возможным немедленно огласить перемирие, поскольку это привело бы к тому, что столица была бы оккупирована немцами, а правительство уничтожено... Операция "Гигант-2" более невозможна, так как у меня нет достаточных сил, чтобы гарантировать аэродромы"35. Вскоре после этого Тейлор и Гардинер возвратились в Тунис, где находилась ставка Эйзенхауэра. Вместе с ними выехал Росси с поручением любой ценой убедить Эйзенхауэра согласиться отсрочить объявление перемирия.

Сообщение о том, что Бадольо просит отложить объявление перемирия и вместе с этим высадку десанта под Римом, вначале поступило в главную штаб-квартиру союзного командования, находившуюся в Алжире. Ознакомившись с этой телеграммой, офицеры штаб-квартиры радировали о ее содержании Объединенной группе начальников штабов и Эйзенхауэру, который находился на своем командном пункте около Картахены. С текстом телеграммы итальянского премьер-министра Эйзенхауэр ознакомился в 12 часов дня 8 сентября. О том, как развивались последующие события, рассказал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах "Крестовый поход в Европу". "Решив действовать по своему собственному усмотрению, - писал он, - я приказал штабу аннулировать сообщение Объединенной группе начальников штабов или, если этого нельзя было сделать, объяснить, что я сам занялся решением вопроса"36. Приняв решение не откладывать объявление перемирия и высадить два десанта на побережье Италии, Эйзенхауэр вместе с тем проявил нерешительность и недальновидность, вначале отложив высадку авиадесантной дивизии под Римом, а затем, 9 сентября, и вовсе ее отменив. Следует отметить, что когда приказ Эйзенхауэра отсрочить намеченную операцию поступил в 82-ю парашютную дивизию, то самолеты, предназначенные для участия в этой операции, были уже готовы к вылету, а одна из групп даже направлялась на стартовую площадку37. В ответной телеграмме, направленной 8 сентября итальянскому премьер-министру, Эйзенхауэр писал: "Намереваюсь передать по радио сообщение о перемирии в намеченный час... Я не принимаю ваше послание, полученное этим утром, об отсрочке перемирия... По вашей просьбе намеченная на ближайшее время воздушная операция временно приостановлена. У вас достаточно войск вблизи Рима, чтобы обеспечить временную безопасность города"38.

Эйзенхауэр единолично принял решение об аннулировании плана высадки союзного десанта под Римом, ранее утвержденного главами правительств США и Англии. Таким образом, на него падает главная ответственность за срыв операции и вызванные этим последствия.

У Эйзенхауэра были все объективные предпосылки для того, чтобы вопреки просьбе Бадольо, продиктованной трусостью и двурушничеством, подтвердить ранее данный приказ о проведении намеченной десантной операции под Римом. Ему, как никому другому, было известно, какое большое военное и политическое значение придавалось этой операции. Помимо обширной, постоянно стекавшейся к нему информации, он получил от Кастеллано самые достоверные сведения о численности и дислокации итальянских и немецких войск в районе Рима, из чего следовал бесспорный вывод о численном превосходстве итальянцев и прочности их позиций, о наличии условий для благополучного проведения операции "Гигант-2" и успешной обороны Рима при тесном взаимодействии американских и итальянских войск. Эйзенхауэр имел реальную возможность, опираясь на право, вытекавшее из факта безусловной капитуляции Италии, заставить Бадольо через находившегося в Риме Тейлора отдать итальянским вооруженным силам приказ атаковать немецко-фашистские войска и обеспечить необходимые условия для высадки союзного десанта.

Большую долю вины за несостоявшуюся операцию несут король и Бадольо. Ведь именно Бадольо с согласия короля обратился к Эйзенхауэру с просьбой об отмене операции. Просьба о перенесении даты объявления перемирия и об отмене десантной операции под Римом являлась логическим продолжением линии короля и Бадольо, всячески оттягивавших начало переговоров с союзниками. В страхе перед репрессиями со стороны гитлеровских войск, боясь народного восстания в Риме, король и Бадольо лелеяли надежду на то, что, оттягивая время, они смогут дождаться того дня, когда обстановка сложится для них благоприятно и осуществление перемирия произойдет без потрясений. Бадольо и его министры весьма неясно представляли себе, в результате чего сложится благоприятная обстановка: то ли американо-английские войска молниеносно появятся под стенами Рима, то ли немецко-фашистские войска, не дожидаясь прихода союзников, отступят в Северную Италию. Что касается короля, то он, по словам Кастеллано, втайне надеялся даже на то, что ход военных действий изменится и Гитлер победит39. Итальянские реакционные и в особенности монархические круги, стремясь обелить Эйзенхауэра, короля и Бадольо, пытались превратить Карбони в "козла отпущения", доказать, что он является единственным и главным виновником отмены десантной операции "Гигант-2". Эту мысль пытался провести и американский генерал Смит, заявив, что высадку десанта под Римом можно было бы осуществить, если бы итальянский генерал, командовавший войсками в зоне Рима, был "храбрым, энергичным, решительным и убежденным в возможности успеха"40. Однако хотя генерал Карбони и несет известную ответственность за отмену десантной операции, его нельзя никак признать виновным в равной степени с Бадольо. Ведь именно Бадольо с одобрения короля принял решение обратиться к Эйзенхауэру с просьбой об ее аннулировании. И какую бы информацию ни представлял Карбони Тейлору, какие бы доводы за отмену операции он ни высказывал Бадольо, последний не сделал бы вышеупомянутого шага, если бы этот шаг не соответствовал политической линии короля.

Немалую долю вины несет американский генерал Тейлор, который, не разобравшись в обстановке, сложившейся в районе Рима к 8 сентября, обратился к Эйзенхауэру с предложением об аннулировании плана высадки десанта. Известную ответственность несут и итальянские генералы Росси и Кастеллано, являвшиеся представителями Бадольо при Эйзенхауэре. Хотя они были сторонниками проведения операции и верили в ее успех, они не сделали в целях ее реализации всего того, что было в их силах. Они не выразили решительного протеста Эйзенхауэру и Бадольо в связи с отменой десантной операции, не предприняли настоятельных попыток убедить их вернуться к первоначальному замыслу. Как известно, Кастеллано лишь послал в Рим телеграмму, призывавшую правительство сохранить веру в то, что операция все же состоится. Росси же ограничился заявлением Эйзенхауэру о том, что объявление перемирия создало, как никогда, трудное положение для итальянского правительства41.

Одним из факторов, от которых в значительной степени зависел исход намеченной десантной операции, являлось сложившееся к 8 сентября соотношение сил между итальянскими и немецкими войсками в этой зоне. Как известно, с итальянской стороны основной силой, предназначенной для защиты Рима, был находившийся под командованием генерала Карбони мотомеханизированный корпус. Входившие в этот корпус четыре дивизии были расположены в ближайших окрестностях Рима. Окружив его, они перекрыли все дороги, ведущие к столице. В ее окрестностях находились еще два воинских соединения: Римский армейский территориальный корпус и 18-й армейский корпус. В итальянских соединениях, преградивших путь двум немецким дивизиям, насчитывалось 55 тыс. чел., в том числе маневренная группа (корпус Карбони) - 45 тыс. чел. и 200 танков.

Общая численность немецко-фашистской группировки, нацеленной на Рим (две дивизии, учебные и находящиеся в стадии формирования подразделения), достигала приблизительно 45 тыс. чел., из которых в маневренную группу входило 40 тыс. чел. и 500 танков. Таким образом, итальянские войска, уступая немецким в танках, имели явное численное превосходство. К этому следует добавить, что в пути к Риму находились еще две итальянские дивизии - "Король" и "Тосканские волки", а севернее 3-й танковой дивизии в районе г. Гроссето стояла итальянская дивизия "Равенна".

Эти данные показывают, что итальянские дивизии смогли бы помешать немецким войскам атаковать высаживающийся американский десант, обеспечить успешное проведение этой операции, а затем совместными усилиями организовать оборону Рима. Преимущество немцев в технике практически сводилось на нет целым рядом отрицательных факторов, вытекающих из их дислокации. Они были расположены изолированно и окружены итальянскими дивизиями. При высадке американского десанта они сразу были бы вынуждены начать борьбу на два фронта: против американских парашютистов и итальянских войск. При попытке двинуться на Рим они должны были прорвать два эшелона итальянских дивизий, а их тыл оказался бы под ударом итальянских войск. Резко пересеченная местность с большим количеством оврагов, высоких холмов, узких дефиле на дальних и ближних подступах к Риму затруднила бы немцам активное использование танков.

Немецкое военное командование с учетом всех вышеупомянутых факторов, разумеется, не один раз и на разных уровнях обсудило свои планы на случай высадки союзного десанта под Римом, в результате чего была выработана вполне определенная линия. Гитлер и высшее немецкое командование в этом случае не ставили перед своими войсками задачу захватить и удерживать Рим. Немецкие дивизии имели директиву отойти на север Италии и закрепиться на линии Апеннинских гор. Командующий немецкими войсками в Италии фельдмаршал А. Кессельринг на допросе, проведенном в 1945 г. американским генералом Б. Смитом, заявил, что "если бы он получил сообщение о высадке американцев под Римом, то отдал бы приказ всем своим войскам отступить на север". Начальник штаба Кессельринга генерал З. Вестфаль в своих мемуарах сообщает, что Кессельринг со вздохом облегчения принял сообщение о том, что около Рима не высажен союзный десант. Вестфаль разъясняет, что "в соответствии с первоначальной идеей Гитлера, дивизии Кессельринга должны были возможно быстрее отступить за Апеннины и вместе с войсками Роммеля создать единую оборонительную линию, но, увидев, что катастрофа, которой он опасался, не произошла, Гитлер счел целесообразным защищать территорию южнее Рима"42. Известный английский историк Ч. Вилмот на основе изучения неопубликованных секретных документов также пришел к выводу, что Гитлер после 25 июля 1943 г. был готов отказаться от Южной Италии, включая Рим, и считал важным создание фронта в Северной Италии от Пизы до Римини через Апеннины43.

Гитлеровское командование, будучи уверено в неизбежности высадки под Римом союзного десанта и необходимости в связи с этим отступления на север своих войск, уже вечером 8 сентября дало указание всем немецким учреждениям в Риме сжечь архивы и немедленно выехать из Рима. Готовясь к отступлению, немцы разрушили военно-морскую базу в Фьюмичино44. Начальник гестапо в Риме полковник Дольман писал в своих воспоминаниях, что командир 2-й немецкой парашютной дивизии Штудент 8 сентября после объявления перемирия заявил: "Все было бы потеряно, если бы ночью высадились американские парашютисты"45. Конечно, едва ли можно оправдать итальянскую и союзную военные разведки, которые своевременно не раскрыли гитлеровских планов на случай высадки десанта под Римом. Впоследствии Б. Смит признал, что операция "Гигант-2" прошла бы успешно и ее аннулирование являлось ошибкой. Однако, не желая компрометировать Эйзенхауэра, он всю вину возложил на Тейлора. "Американская сторона, - писал Смит, - совершила ошибку, направив (на переговоры в Рим. - В. А.) генерала Тейлора, который ничего не понимал и был человеком, неспособным настоять перед Бадольо"46.

8 сентября 1943 г. Эйзенхауэр в речи по радио объявил о подписании перемирия с Италией. Дальнейшие события развивались стремительно. Крупные десанты союзных войск ночью высадились у Салерно (южнее Неаполя) и в Таранто (Южная Италия): В 19 час. 30 мин. 8 сентября по радио было передано выступление Бадольо о перемирии, и вскоре после этого король, премьер-министр и высшее военное командование бежали из Рима, бросив на произвол судьбы город, армию и гражданское население. Через несколько часов после речи Бадольо немецкие дивизии, расположенные вблизи Рима, начали боевые действия против итальянских войск (первые сообщения об этом поступили около 11 часов вечера 8 сентября). Итальянские дивизии, поддержанные гражданским населением, дали отпор немецким войскам. Дивизия "Сардинские гренадеры" оказала ожесточенное сопротивление немецкой 2-й авиадесантной дивизии, которая, отбросив вначале итальянские посты на побережье, пыталась подойти к Риму с запада по дороге Остиензе. В ходе завязавшихся боев противник был остановлен. Подразделения дивизии "Пьяве" утром 9 сентября окружили и атаковали немецкий десант (1 тыс. чел.), сброшенный в небольшом городке Монтеротондо, где, как предполагало немецкое командование, находился итальянский генеральный штаб. В ходе умело проведенного боя десант был обезврежен (400 чел. убито и 600 сдались в плен)47. 9 сентября, утром, дивизия "Арьете", уже получив приказ о передислокации в Тиволи, вступила в бой с перешедшей с севера в наступление на Рим 3-й немецкой танковой дивизией. В ходе боя под г. Монтерози немцы потеряли 40 танков, 100 грузовиков, две батареи и 50 солдат. Под г. Браччано, расположенном в этом же секторе, гитлеровцы из 40 танков, брошенных в атаку, потеряли 30. Нанесенные итальянцами удары были настолько сильными, что немецкие войска до середины дня 11 сентября в этом секторе больше не рискнули возобновить наступление48.

Вышеприведенные факты убедительно подтверждают справедливость оценки, приведенной выше при анализе соотношения итальянских и немецких вооруженных сил в зоне Рима. Итальянские дивизии, находившиеся под Римом, в целом были вполне боеспособны. Несмотря на предательский приказ, отданный генералом Роатта, об отступлении к Тиволи для прикрытия бежавшего короля, итальянская армия в течение почти двух дней вела бои с немцами, которым так и не удалось сломить сопротивление итальянских дивизий.

Как только разнесся слух о начавшемся немецком наступлении на Рим, на помощь сражавшимся солдатам устремились добровольцы, организованные и возглавляемые итальянскими коммунистами. Л. Лонго, непосредственно руководивший деятельностью римских коммунистов, вспоминает: "Ветераны" движения Сопротивления, вместе с новыми борцами за свободу, повсюду начали делать попытки объединить армию и граждан для борьбы против немцев"49. Отряды народных добровольцев, которые удалось создать и вооружить, плечом к плечу с армией приняли участие в обороне Рима. В западной части столицы у пирамиды Честия, у Тестаччио, на ул. Мармората в течение нескольких часов стойко бились 10 сентября с немецкими подразделениями итальянские солдаты и присоединившиеся к ним добровольцы, образуя единые стрелковые цепи. В этом же районе добровольцами были построены две баррикады. В центре города в тот же день разгорелась длительная к упорная перестрелка с немцами, засевшими в отдельных зданиях на площади Чинквеченто, улицах Кавура и Паолина. Высокую оценку совместным действиям солдат и вооруженных горожан дал историк-коммунист Р. Батталья. Он подчеркнул: "Рим не пал без сопротивления: благодаря солидарности между армией и народом и их готовности к самопожертвованию столица избежала самого глубокого унижения, какое только могло ее постигнуть"50. 9 сентября представители шести антифашистских партий создали в Риме Комитет национального освобождения, который призвал итальянцев к решительной борьбе с немецко-фашистскими войсками. Газета итальянских коммунистов "Unita" на своих страницах подхватила призыв, содержавшийся в этом документе. 10 сентября она писала: "Изгнать немцев из Италии и окончательно разгромить фашизм - вот наша непосредственная задача. Мы должны сотрудничать со всеми силами, стремящимися к этой цели. Эти силы объединяются Комитетом национального освобождения"51. В тот же день "Unita", обращаясь с воззванием к солдатам и офицерам, наметила программу их действий: нападение на нацистов и их разоружение, захват их транспорта и складов, отказ итальянских солдат от разоружения и их присоединение к народным добровольцам, уничтожение всего того, чем могут воспользоваться немцы в оккупированных ими местностях, и т. п.

В то время как итальянская армия и добровольцы сражались с немецкими войсками, в центре Рима с каждым часом возрастали смятение и неразбериха. Оставшиеся в столице министры прекратили работу и исчезли из своих ведомств. Генерала Карбони, которому было поручено возглавить оборону Рима, всю первую половину дня 9 сентября не было в городе, и боевыми действиями итальянских войск никто не руководил. Следует отметить, что, вернувшись в Рим, он принял ряд мер по усилению обороны, которые, однако, явно запоздали.

Воспользовавшись обстановкой в Риме, подняла голову "пятая колонна". Группа реакционно настроенных генералов-монархистов вступила в переговоры с немецким командованием и 10 сентября 1943 г. подписала соглашение о сдаче Рима. После этого итальянские части и добровольцы прекратили сопротивление. Итальянские дивизии были разоружены. Гитлеровцы беспрепятственно овладели Римом. В городе воцарился режим кровавой гитлеровской диктатуры. Итальянская столица была освобождена союзными войсками лишь через девять месяцев. Таков трагический результат отказа Эйзенхауэра от подготовленной операции "Гигант-2" и последовавшего за ним бегства из итальянской столицы короля и Бадольо.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Malacola. Il popolo, fascismo e monarchia. R. 1945; P. Monelli. Roma 1943. R. 1946; G. Zanussi. Guerra e catastrofe dell Italia. R. 1946; Q. Armelini. Diario di guerra. Milano. 1946; A. Tamaro. Due anni di storia 1943 - 1945. R. 1948.

2. Malacola. Op. cit., pp. 156 - 157.

3. A. Tamaro. Op. cit., p. 350.

4. G. Castellano. La guerra continua. Milano. 1963, p. 140.

5. C. Silvestri. I responsabili della catastrofe italiana. Milano. 1946, p. 46.

6. A. Corona. La verita sul 9 settembra. R. 1945, p. 27.

7. G. Carboni. L'Italia tradita dall'armistizio alia pace. R. 1947, p. 8.

8. Ibid., p. 107.

9. W. Churchill. The Second World War. Closing the Ring. Cambridge. 1951.

10. D. Eisenhower. Crusade in Europe. L. 1948, p. 202.

11. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 83.

12. A. Corona. Op. cit., p. 22.

13. W. Churchill. Op. cit., p. 109.

14. G. Castellano. Op. cit., p. 78.

15. Ibid., p. 218.

16. Ibid., pp. 218 - 219.

17. Ibid., p. 218.

18. Ibid., р. 83.

19. Ibid.

20. W. Churchill. Op. cit, p. 109.

21. "Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг.". Т. 1. М. 1957, стр. 152.

22. G. Castellano. Op. cit., p. 108.

23. G. Carboni. Op. cit., p. 63.

24. A. Tamaro. Op. cit., pp. 350 - 351.

25. F. Deakin. Storia della republica di Salo. Torino. 1963, pp. 521 - 523.

26. G. Castellano. Op. cit, p. 87.

27. "Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммунистической партии". М. 1953, стр. 428.

28. G. Castellano. Op. cit., pp. 108, 112 - 116.

29. Ibid., pp. 107 - 108.

30. Ibid., pp. 115 - 116.

31. A. Corona. Op. cit., pp. 25 - 27.

32. G. Castellano. Op. cit., p. 107.

33. G. Carboni. Op. cit., p. 107.

34. G. Castellano. Op. cit., p. 130; A. Corona. Op. cit., p. 27.

35. G. Castellano. Op. cit., pp. 117 - 118.

36. D. Eisenhower. Op. cit., p. 205.

37. G. Castellano. Op. cit., p. 124.

38. Ibid., p. 122.

39. Ibid., p. 40.

40. G. Carboni. Op. cit., p. 17.

41. G. Castellano. Op. cit., pp. 121, 125.

42. Ibid., pp. 138, 222.

43. C. Wilmot. The Struggle for Europe. L. 1952, pp. 133 - 134.

44. G. Castellano. Op. cit., p. 138.

45. Ibid., p. 138.

46. Ibid., p. 222 - 223.

47. Р. Батталья. История итальянского движения Сопротивления. М. 1954, стр. 106 - 108.

48. Там же, стр. 108.

49. Л. Лонго. Указ. соч., стр. 81.

50. Р. Батталья. Указ. соч., стр. 112 - 113.

51. "Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммунистической партии", стр. 429.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика // Вопросы истории. - 2001. - № 6. - С. 3 - 24.
      В литературе о Николае II значительно больше внимания уделяется его роли во внутренней жизни страны, чем во внешней политике. Между тем, как раз в области иностранных и близко связанных с ними военных дел власть последнего царя оставалась неограниченной до самого свержения. На протяжении более чем двух десятилетий во всех принципиально важных вопросах, и особенно в критические моменты, ему принадлежало последнее решающее слово.
      Оценивая личное влияние монарха, не приходится, конечно, забывать об объективной обстановке, определявшей общее направление политики России. Обострялось соперничество великих держав, в котором наряду с традиционными силовыми факторами все большую роль играли экономическое и особенно финансовое могущество, колониальные владения, политическое развитие и уровень культуры. Контуры будущего столкновения уже вырисовывались в виде противостояния Тройственного и русско-французского союзов в Европе и обострения отношений России с Японией и другими державами на Дальнем Востоке.
      Особенность положения России заключалась в том, что одновременно возросло значение проблемы модернизации страны. Вставал вопрос, сохранится ли она как великая держава, сделав экономический, политический и культурный рывок, или будет относительно слабеть и утрачивать свои позиции. А это в свою очередь зависело от того, удастся ли на длительный срок сохранить внешний покой, избежать международных столкновений.
      Выбор правильного курса затрудняла отсталость государственного устройства страны, где не было ни коллегиального правительства, ни законодательных палат, и все решения в конечном счете принимал царь, не имевший какого-либо собственного аппарата. Многое, таким образом, зависело от способностей и личных качеств самодержца.
      О роли последнего царя во внешней политике высказаны противоположные мнения. А. М. Зайончковский замечал, что в то время, как при Николае I, Александре II и Александре III было по одному министру иностранных дел и проводился стабильный международный курс, в последнее царствование сменилось восемь глав МИД и политика менялась с каждым новым министром. Он лишь повторяет в этом случае небеспристрастное мнение С. Ю. Витте о Николае как "флюгере", причем не учитывает изменившегося характера международных отношений, обусловливавшего частые повороты во внешнеполитическом курсе. У С. С. Ольденбурга, напротив, Николай II предстает самостоятельным и целеустремленным политиком, который, обходя препятствия, порой отклоняясь в сторону, "в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели"1. Позволительно усомниться в том, что политика последнего царя была действительно столь целеустремленной, если, конечно, не понимать под этим ее неизменно имперский и консервативный дух.
      Известно, что Николай II не обладал твердостью характера Александра III и поначалу легко поддавался влиянию окружающих, нередко даже меняя под их воздействием свои решения. Но к этому нужно сделать некоторые оговорки. Во-первых, воспитание и пример отца заложили в его сознании тот взгляд на миссию России в мире и свою роль в ее осуществлении, от которого он не отступал. Во-вторых, свою уступчивость Николай сознавал как слабость и со временем разработал ряд приемов, позволявших ему, не вступая в полемику, в которой он был не мастер, проводить собственную точку зрения. Убеждение в своей правоте давала ему вера в то, что Бог не оставит своего помазанника в минуту трудных решений.
      Более важным недостатком представляется его неспособность обобщать информацию и предложения, поступавшие от разных ведомств, вырабатывать на этой основе курс политики и следить за его неуклонным проведением.
      С самого начала царствования проявился и такой недостаток Николая, как воинственность и самонадеянность. Эта черта правителя была особенно некстати для страны, нуждавшейся в целях модернизации во внешнем спокойствии. Витте уже в 1896 г. приходилось убеждать царя, что каждый год, прожитый Россией в мире, "равносилен выигрышу хорошего и полезного сражения"2.
      Воссоздание взглядов и роли Николая II во внешней политике затрудняет характер имеющихся источников. "Дневник" царя малосодержателен. Воспоминаний он не писал, не писал и аналитических записок - последнее было делом подчиненных. Плодом личного творчества Николая II являлась его переписка, к счастью, сохранившаяся и в значительной мере опубликованная, и многочисленные пометы на дипломатических документах. Эти "резолюции" большей частью лаконичны, но взятые вместе они дают определенное представление о взглядах и настроениях царя. Иногда, впрочем, очень редко, он писал коротенькие записки министру иностранных дел, договариваясь о срочных делах.
      Николай II царствовал свыше 20 лет, и за это насыщенное событиями время его взгляды в области внешней политики, естественно, эволюционировали. Его реальная роль в решении иностранных дел на протяжении правления также менялась. Она была минимальной в первые годы, когда молодой монарх только осваивался с новыми функциями, значительно возросла на рубеже веков, накануне и во время войны с Японией. Затем последовал период некоторого ослабления личного влияния царя, связанный с неудачами на Дальнем Востоке, некоторой трансформацией государственного аппарата и воздействием П. А. Столыпина и А. П. Извольского, и новая активизация непосредственно накануне и в годы мировой войны.

      Николай Карлович Гирс

      Алексей Борисович Лобанов-Ростовский




      Русско-японская война. Царь перед солдатами

      Царь на броненосце "Александр Суворов"

      Царь и З. П. Рожественский
      Николай и Эдуард VII


      Николай и кайзер Вильгельм II

      Царь и Георг V

      1. В начале царствования
      Ранняя смерть Александра III застала его преемника недостаточно подготовленным к заведованию внешнеполитическими делами. Правда, новый император был неглуп, довольно образован, владел тремя главными европейскими языками, но практическим опытом управления он не обладал. Отец не привлекал его к решению международных вопросов. Наследник не был в курсе даже секретных документов русско-французского союза. Его знакомство с зарубежной жизнью ограничивалось поездкой в ранней молодости по странам Южной и Восточной Азии. По личным склонностям молодой монарх больше тяготел к армии и флоту, чем к дипломатическим делам. Тем не менее к руководству внешней политикой обязывало его не только положение, но и сознание тесной связи ее с международным престижем империи, высоко поднятым при Александре III. И Николай принялся за новое ему дело если не с энтузиазмом, то во всяком случае с прилежанием, избегая первое время каких-либо новаций и следуя рекомендациям министров и советам близких родственников.
      Первый же возникший перед ним вопрос - как заявить о себе - Николай решил по совету уже дряхлого министра иностранных дел Н. К. Гирса и энергичного Витте. Зарубежные правительства были оповещены: "Россия пребудет неизменно верна своим преданиям: она приложит старания к поддержанию дружественных отношений ко всем державам, и по-прежнему в уважении к праву и законному порядку будет видеть верный залог безопасности государства". Принципы и начала, которыми руководствовался Александр III, остаются в силе3. Это заявление вполне соответствовало желанию молодого царя следовать заветам "незабвенного отца". В чем же состояли эти заветы?
      Александр III порвал с "романтическими" иллюзиями своих предшественников и решительно выдвинул на первый план национальные интересы России, как он их понимал. Царь-"миротворец" предпочитал избегать военных конфликтов в Европе, могущих стимулировать "беспорядки" в его империи. Сказанное распространялось и на Балканы. Это не означает, что Александр III был принципиальным противником войны. Он лишь считал ее крайним средством, применимым в благоприятной ситуации для достижения действительно национальной цели. Такой целью царь считал овладение Константинополем и Черноморскими проливами4. На Азию, расширению влияния в которой Александр III придавал большое значение, его осторожность распространялась лишь отчасти: здесь желательно было не вступать в конфликты с другими великими державами, с собственно же азиатскими народами можно было особенно не церемониться. Наконец, при Александре III проявилась тенденция к изоляции России, проистекавшая как из антирусской политики западных держав, так и великодержавно-националистического курса Петербурга. Царь говорил сыну, что у их страны нет настоящих друзей. Но обстоятельства не позволили удержаться на этой позиции и в конечном счете привели Россию к союзу с Францией, остававшемуся до времени секретным.
      Вскоре после вступления Николая на престол Гирс скончался. Пост министра иностранных дел достался 70-летнему князю А. Б. Лобанову-Ростовскому - отпрыску одного из древнейших в России дворянских родов. Выбор, кстати, не соответствовавший первоначальному желанию молодого монарха, оказался удачным, если не считать возраста и здоровья (через полтора года после назначения князь умер). Лобанов был умным, опытным и осторожным дипломатом. Его программа развивала наследие Гирса в направлениях укрепления союза с Францией, поддержания статус-кво на Ближнем Востоке, поисков контакта с Австро-Венгрией ради спокойствия на Балканах, активизации политики на Дальнем Востоке. Он также следовал линии равноудаленности от Англии и Германии, используя их противоречия и стремясь не допустить присоединения Альбиона к Тройственному союзу. Министр сумел завоевать доверие и уважение царя, который поддерживал рекомендуемый им курс.
      На роль "великого визиря" при молодом монархе, включая область иностранных дел, претендовал также Витте. Излишняя напористость и неаристократические манеры последнего были несимпатичны Николаю II, но царь проявлял терпение, отчасти из уважения к выбору родителя, отчасти потому, что и сам не мог отказать министру финансов в уме и энергии.
      В первые же годы правления Николаю II пришлось вырабатывать внешнеполитический курс как на Дальнем Востоке, так и в балканско-ближневосточном регионе. Японо-китайская война и намерение Японии утвердиться в южной Маньчжурии и Корее поставили Россию перед выбором: или совместно с другими державами побудить Японию к умеренности, или не ссориться с победительницей, а постараться получить компенсации для себя. Николаю II показалось, что представляется счастливый случай получить в виде вознаграждения нужный России незамерзающий порт на Тихом океане (в данном случае он думал о Корее). Но созванное по этому поводу особое междуведомственное совещание под влиянием Витте склонилось к иному решению. Царь вызвал главных участников совещания к себе и после обсуждения согласился с мнением большинства5.
      Принятое решение, смысл которого состоял в отказе от немедленной компенсации ради будущих выгод, содержало в себе элемент риска. Но расчет на то, что Япония не решится пойти на столкновение с Россией, оказался верным. К тому же Лобанову удалось заручиться поддержкой Франции и Германии. Япония уступила, отказавшись от замысла утвердиться на континенте, но с того времени занялась энергичной подготовкой к войне с Россией.
      В Петербурге принимали меры к укреплению позиций на далекой окраине: ускоряли сооружение Великой Сибирской железной дороги, осуществили сближение с Китаем, постепенно наращивали вооруженные силы в регионе. Это соответствовало как заветам Александра III, так и собственным взглядам нового царя, стремившегося укрепить позиции России в Азии и прежде всего на Дальнем Востоке. Ольденбург называет его стремление "большой азиатской программой". Вряд ли, однако, молодой монарх был способен самостоятельно предложить серьезную программу. Ее вырабатывали более знающие и опытные люди, такие как Э. Э. Ухтомский, Д. И. Менделеев и, конечно, Витте. Уже в 1895 г. Витте возбудил вопрос о проведении части Сибирской магистрали через Маньчжурию, что позволяло значительно сократить ее протяженность и потребные расходы, а также сэкономить время. У этого проекта были серьезные противники, указывавшие на его рискованность. Но Николай II, лично возглавлявший Комитет Сибирской железной дороги, поддержал Витте и поручил ему и Лобанову согласовать условия предполагаемой железнодорожной концессии в Маньчжурии6.
      Поскольку переговоры на эту тему с Китаем по дипломатическим каналам продвигались слишком медленно, решено было использовать приезд в Россию на коронацию Николая II первого канцлера Китая Ли Хунчжана. По договоренности с Витте царь направил в Порт-Саид для встречи и сопровождения высокого гостя своего личного представителя, в роли которого выступал востоковед, журналист и финансист Э. Э. Ухтомский. В трудных переговорах Лобанова и Витте с Ли Хунчжаном заметную роль сыграло личное воздействие Николая II. На аудиенции он выразил канцлеру твердое желание, чтобы железнодорожная концессия в той или иной форме была предоставлена России7. Успеху дела способствовало заключение 22 мая 1896 г. секретного русско-китайского оборонительного союза, направленного против Японии. Царь оценил заслуги Лобанова и Витте в развитии русско-китайских отношений, наградив их крупными денежными суммами.
      В середине 90-х годов возник также ближневосточный кризис, вызванный обострившейся внутренней борьбой в Турции, массовым избиением там армян и вмешательством держав, преследовавших преимущественно своекорыстные цели. В ходе кризиса встал вопрос и о Черноморских проливах. Русский Главный штаб предложил перед лицом угрозы появления иностранных флотов в Дарданеллах подготовиться к занятию Верхнего Босфора. Хотя замысел в таком виде имел объективно оборонительный смысл, он был все же очень рискован, так как мог стимулировать несвоевременный для России раздел Османской империи. Николаю II казалось, однако, что в случае принятия его страной мер по ограждению своих интересов на проливах другие державы не посмеют вмешаться. Он признал скорейшее завершение приготовлений на Черном море необходимым и велел рассмотреть этот вопрос на особом совещании. Началась серия заседаний представителей военного, морского и финансового ведомств, которая не столько продвинула подготовку, сколько констатировала ее недостаточность.
      Осенью 1896 г. обстановка на Ближнем Востоке вновь обострилась. Угроза вторжения английского, австрийского и итальянского флотов в Дарданеллы приобрела реальные очертания. Не исключена была перспектива установления коллективной опеки держав над Портой. В правящих кругах России обозначились два направления. Одно из них, возглавляемое Витте, выступало за согласованные действия с остальными европейскими державами. Представители другого считали необходимым предупредить действия соперников занятием Верхнего Босфора силами флота и десантом. Этот проект активно отстаивал, в частности, посол в Турции А. И. Нелидов. Ему симпатизировал и царь. Две точки зрения столкнулись на совещании в Царском Селе 23 ноября 1896 г., где возобладали сторонники единоличных силовых действий. Николай II в дискуссии прямо не участвовал, но согласился с мнением большинства.
      Вскоре, однако, от идеи десанта пришлось отказаться. И не только в силу недостаточности морских и сухопутных средств. Выявились расхождения с Францией, касавшиеся принципиального вопроса о применимости при вероятных осложнениях союзных обязательств8.
      В конце лета - осенью 1896 г. Николай II, по инициативе Лобанова, совершил поездку по европейским столицам, посетив Вену, Берлин, Лондон и Париж. В трех последних столицах его, после внезапной смерти Лобанова, сопровождал только безликий товарищ министра иностранных дел Н. П. Шишкин, так что царь оказался в большой мере предоставлен самому себе. Перед поездкой он, конечно, получил разъяснения от Лобанова, но повседневного контроля и помощи, в которых молодой монарх нуждался, больше не было.
      В Берлине Николай II от участия в переговорах благоразумно уклонился и в беседах с Вильгельмом II ограничился традиционными заверениями в дружбе и выражением недоверия к политике Англии. В следующей стране пребывания Николай повел себя уже более уверенно. Он имел две беседы с премьер-министром и министром иностранных дел Р. Солсбери по широкому кругу конкретных вопросов: о ближневосточном кризисе и судьбах Османской империи, о будущем Египта и статусе Суэцкого канала и, наконец, о Черноморских проливах. По оценке исследователя вопроса, в ходе этих объяснений выявились отсутствие у царя четкой и последовательной позиции и неподготовленность его к самостоятельному ведению дипломатических переговоров. Кое-что из советов Лобанова он, конечно, воспринял, но собственные импровизации оказались малоудачными, и послу Е. Е. Ставлю пришлось задним числом корректировать высказывания монарха9.
      То же повторилось в Париже, где Николая II к тому же воодушевили необычайная пышность встречи и льстивая предупредительность собеседника - опытного министра иностранных дел Г. Аното. Последний уговорил царя направить русскому послу в Турции инструкцию (аналогичную направляемой одновременно французскому послу), больше отвечавшую интересам Франции. Проект инструкции предусматривал расширение компетенции Управления оттоманского долга и кооперацию с Англией, если удастся достигнуть соглашения с ней по египетскому вопросу. Проект встретил возражения в Петербурге со стороны старшего советника МИД В. Н. Ламздорфа, а также Витте; запротестовал и посол Нелидов. Николай сначала надеялся переубедить их, но затем пошел на попятную.
      Европейская поездка способствовала формированию взглядов молодого царя на отношения России с великими державами. У него сложилось мнение, что Франция очень дорожит союзом с Россией, а с Германией можно ладить. Поэтому целесообразно, не принимая на себя новых обязательств, продолжать играть связующую роль между континентальными державами. Политика "владычицы морей" по-прежнему вызывала у него подозрения.
      Из ближневосточного кризиса Николай II извлек урок, что к решению вопроса о проливах его империя пока не готова и предсказать, когда сложится благоприятная ситуация, невозможно. "Нам только можно наметить цели нашей политики в вопросе о проливах, - писал он, - и захват Дарданелл, само собой разумеется, самое желательное. Но когда и как можно достигнуть этой цели - этого теперь сказать нельзя. Это вполне зависит от обстоятельств"10.
      А пока желательно было стабилизировать положение на Балканах, и здесь открывалась перспектива соглашения с Австро-Венгрией, тоже заинтересованной тогда в сохранении статус-кво на полуострове. Такое соглашение и было заключено весной 1897 г. в результате ответного визита в Петербург императора Франца-Иосифа. Оно помогло спасти Грецию от последствий поражения в военном конфликте с Турцией и передать остров Крит под опеку "концерта великих держав".
      В конце июля 1897 г. Петербург посетили Вильгельм II и германский статс-секретарь по иностранным делам Б. Бюлов. В связи с обсуждением торговых взаимоотношений, немецкая сторона выдвинула идею европейского таможенного союза против США, только что принявших протекционистский тариф. Но ухудшение отношений с Америкой не отвечало интересам России. Витте предложил взамен совместные таможенные меры континентальных государств Европы против всех заокеанских стран, включая Англию. Однако это не устроило германских политиков. Когда некоторое время спустя кайзер прислал царю меморандум "О необходимости образовать против США торгово-политическую коалицию европейских государств", Витте дал об этом предложении категорически отрицательное заключение, и Николай II наложил резолюцию: "Дело сие предать забвению"11.
      В августе 1897 г. царю нанес ответный визит президент Франции Ф. Фор. Эта встреча глав двух государств знаменательна тем, что на ней впервые открыто прозвучало слово "союз". Царь, таким образом, шел в общем направлении, очерченном Лобановым.
      2. Первые плоды самодержавного руководства
      В начале царствования Николая II Витте в доверительной беседе с издателем "Нового времени" А. С. Сувориным высказал предположение, что у молодого императора "дело понемногу пойдет, в лет 35-36 он будет хорошим правителем". Министр финансов ошибся в своих расчетах. Николай "оперился" даже раньше, чем он предполагал, но стал отнюдь не тем идеальным в понятии Витте монархом, который следует советам мудрого "великого визиря". Под влиянием жены и придворных, самодержец проникся убеждением, что он лучше своих министров понимает предначертание России. Представления царя о внешнеполитических задачах империи впечатляли. Новый военный министр А. Н. Куропаткин, с которым Николай был откровенен, передавал их так: "У нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы". Царю представлялось, что министры по ведомственным соображениям задерживают исполнение его планов, но он лучше них "понимает вопросы славы и пользы России"12. Авантюристические задатки, проявлявшиеся уже в первые годы нового царствования, переросли в размашистый аннексионизм, доведший вскоре Россию до провала на Дальнем Востоке.
      Легковесному скольжению по опасному пути во многом способствовал преемник Лобанова на посту министра иностранных дел граф М. Н. Муравьев - человек, по удачной характеристике И. С. Рыбаченок, скорее хитрый, чем умный, не блиставший в профессиональном отношении, но зато ловкий царедворец, склонный с улыбкой соглашаться на "всякую заявленную государем мысль" и "со всяким мнением, имевшим государево сочувствие"13. Такое поведение Муравьева лишь содействовало росту самоуверенности Николая.
      В ноябре 1897 г. Германия захватила китайскую бухту Цзяочжоу на Шаньдунском полуострове. Муравьев, знавший о настроениях царя, предложил не ссориться с Берлином, а и самим захватить какой-либо другой порт, например Таляньвань на Ляодунском полуострове. Николай II охотно согласился с ним: "Я всегда был того мнения, что будущий наш открытый порт должен находиться или на Ляодунском полуострове или в северо-восточном углу Корейского залива"14. Созванное по этому поводу особое совещание при участии Витте высказалось против муравьевского предложения, грозившего подорвать русско-китайский союз и обострить отношения с другими державами. Но прошло лишь немногим более двух недель, как царь по докладу Муравьева приказал русской эскадре войти в Порт-Артур и Таляньвань, чтобы там и остаться (аргументом послужила возможность занятия этих бухт Англией). Союзу с Китаем был нанесен тяжелый удар.
      В феврале 1898 г. новое особое совещание высказалось за аренду южной части Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Таляньванем, проведение туда ветки КВЖД и посылку в Порт-Артур отряда русских войск. Царь не только согласился с этой рекомендацией, но и почти одновременно повелел Витте отпустить дополнительно 90 млн. руб. на военное судостроение, имея в виду прежде всего усилить Тихоокеанскую эскадру. При содействии Витте утверждение России на Ляодунском полуострове было вскоре оформлено в виде долгосрочной аренды с концессией на постройку железнодорожной линии (Южно-Маньчжурской железной дороги). Николай II был очень доволен таким исходом дела. "Это так хорошо, что даже не верится", - написал он на докладе Витте о соглашении с Китаем15.
      Но эта успешная на первый взгляд акция имперской политики обострила отношения с Англией, Японией и Соединенными Штатами. Англия еще в конце января 1898 г. предложила России войти в соглашение о разделе сфер влияния на Ближнем и Дальнем Востоке. Перед лицом обострения противоречий с Францией и Германией "владычица морей" искала опоры на путях выхода из "блестящей изоляции". В Петербурге к английской инициативе отнеслись с недоверием. Это объяснялось и длительным соперничеством и нежеланием повредить русско-французским отношениям. Николаю II представлялось также, что "нельзя делить существующее независимое государство на сферы влияния". В то же время смягчение русско-английских отношений после занятия Порт-Артура было желательно. И царь дал указание: "Наши переговоры с Англиею в настоящее время могут касаться только дел Дальнего Востока"16.
      Более общий вопрос о русско-английском сближении не получил разрешения. Тогда британский кабинет обратился с предложением о союзе к Германии. Берлин на это не пошел, полагая, что ни с Францией, ни с Россией Англия договориться не сможет, и желая сохранить свободу рук. В мае 1898 г. кайзер известил Николая II об английском предложении, откровенно намекая, что хотел бы получить компенсации за свой "благородный" отказ. Царь на этот раз казался на высоте. Он ответил Вильгельму, что Англия еще недавно делала и России "весьма соблазнительные предложения". "Мне очень трудно, а то и невозможно, - продолжал он, - ответить на твой вопрос, полезно ли будет для Германии принять предложения Англии? Я не знаю, какая им цена. Ты должен сам принять решение, что лучше, и что необходимо для твоей страны"17. В английском обращении к Германии царь усмотрел проявление коварства "туманного Альбиона" и утвердился в мнении о невозможности какого-либо соглашения с ним общего характера.
      Но соглашение с Англией по частному вопросу - о сферах железнодорожных интересов в Китае - было в апреле 1899 г. заключено. Для смягчения ситуации на Дальнем Востоке потребовались также новые уступки Японии в Корее. С желанием сгладить напряженность международных отношений связана, по-видимому, и инициатива России в созыве 1-й Гаагской конференции мира, которую Ольденбург вряд ли правомерно приписывает лично Николаю II. Царь лишь поддержал идею своих министров, исходя в частности из соображений личного престижа - ему хотелось, подобно отцу, прослыть миротворцем.
      Но отношения с Пекином в результате лишь ухудшились. Трезвый расчет подсказывал, что надо остановиться, чтобы закрепиться на достигнутых рубежах. Николая же заносило все дальше. Зловещую роль в этом сыграла печально известная "безобразовская клика".
      Еще в феврале 1898 г. В. М. Вонлярлярский и А. М. Безобразов через графа И. Н. Воронцова-Дашкова обратились к царю с предложением при посредстве частной, негласно протежируемой правительством компании утвердиться в Корее и создать преграду на пути японской экспансии в Маньчжурии. Во второй записке, переданной через вел. кн. Александра Михайловича, они рекомендовали создать на пограничной между Китаем и Кореей реке Ялу боевой авангард под видом охранной стражи. Деятели клики маскировали свои корыстные и карьеристские мотивы националистско-патриотической фразеологией, противопоставляя "интернациональному" методу Витте "русское начало". С государствами и народами Востока безобразовцы рекомендовали разговаривать исключительно с позиций силы.
      Николаю II все эти рекомендации пришлись по вкусу. Он усмотрел в авантюристических идеях клики "государственную важность". Царь распорядился перекупить облюбованную без образ овцами ялуцзянскую лесную концессию на имя состоявшего при Министерстве двора Н. И. Непорожнего и снарядить в Корею экспедицию, поставив во главе всего дела своего шурина вел. кн. Александра Михайловича и Воронцова- Дашкова, а "исполнительную часть" возложить на Безобразова и Вонлярлярского. Средства на эти первые шаги царь выделил из "кабинетских", то есть личных сумм18. По его указанию был подготовлен проект создания Восточно-Азитской промышленной компании. Концессию Непорожнего переоформили на деятелей клики Н. Г. Матюнина и М. О. Альберта. Первым объектом предпринимательской деятельности компании должна была стать упоминавшаяся ялуцзянская концессия.
      Тем временем обстановку на Дальнем Востоке осложнило восстание ихэтуаней. Для Николая оно явилось подтверждением мысли о "желтой угрозе" с Востока. Царь не сомневался, что "азиатов" нужно "проучить". По его указанию Россия приняла участие в походе войск держав на Пекин и оккупировала Маньчжурию. После подавления народного восстания русские войска оставались в Маньчжурии: возник соблазн обусловить вывод их "гарантиями" особого положения России в крае. Инициатива и наиболее далеко идущие запросы исходили от главы военного ведомства Куропаткина. Витте и новый министр иностранных дел В. Н. Ламздорф опасались чрезмерными требованиями осложнить отношения с другими державами. Николай сначала колебался, и Витте писал с досадою: "Нет линии, нет твердости, нет слова, а Куропаткин бесится"19. В конечном счете три министра согласовали между собой условия эвакуации Маньчжурии, которые царь утвердил, но китайское правительство, используя противоречия держав, отказалось принять навязываемые требования. Переговоры с ним то прерывались, то возобновлялись.
      Тем временем обострились отношения России с Японией, Англией и США. В январе 1902 г. Англия и Япония заключили союз, имевший откровенно антирусскую направленность. Государственный департамент Соединенных Штатов выступил с заявлением, в котором солидаризировался с целями союза. На Дальнем Востоке запахло порохом. Царской дипломатии пришлось умерить требования на переговорах с Китаем, что позволило в марте 1902 г. заключить соглашение об эвакуации Маньчжурии в течение полутора лет.
      Активная политика на Дальнем Востоке требовала обеспечения европейского тыла. В апреле 1899 г. последовало соглашение о подтверждении и конкретизации условий союза с Францией. С этой целью в Россию приезжал французский министр иностранных дел Т. Делькассе, который был принят Николаем II. В сентябре 1901 г. царь посетил Францию, где присутствовал на маневрах французского флота в Дюнкерке и армии в Реймсе. В мае 1902 г. в Петербург с ответным визитом прибыл новый президент Франции Э. Лубэ, торжественно встреченный Николаем II. Визиту предшествовала русско-французская декларация по поводу англо-японского союза, с предупреждением о возможности принятия союзниками мер по охране своих интересов на Дальнем Востоке. В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не склонна была поощрять дальневосточные увлечения Петербурга.
      Противоположную линию проводила Германия, о чем свидетельствовали встречи Николая II с Вильгельмом в Данциге (сентябрь 1901 г.), Ревеле (август 1902 г.) и Висбадене (октябрь 1903 г.). Германский император обещал царю гарантировать в случае конфликта на Дальнем Востоке спокойствие на западной границе России и ее морских рубежах на Балтике. Он коварно советовал Николаю II стать "адмиралом Тихого океана", "скромно" оставляя за собой роль "адмирала Атлантического". В то же время от совместного с Россией и Францией дипломатического выступления на Дальнем Востоке Германия уклонилась.
      В марте 1902 г. японское правительство предложило России заключить конвенцию о разграничении сфер интересов на Дальнем Востоке. В ответ были запрошены более конкретные пожелания. Среди царских министров, дипломатов и военных были деятели, сознававшие опасность надвигавшегося конфликта. Николай II не разделял их тревоги. Он был убежден, что маленькая Япония не посмеет напасть на огромную Россию - целый континент, так что решение вопроса, быть или не быть войне, за Петербургом, а не за Токио. Кроме того, царь по впечатлениям ранней молодости полагал, что японское войско это все же не настоящая армия и в случае столкновения с русской от нее останется лишь мокрое место20. В этих заблуждениях Николая поддерживали "безобразовцы" и сомкнувшийся с ними министр внутренних дел В. К. Плеве.
      В июне 1901 г. Комитет министров, зная о расположении царя к проекту Восточно-Азиатской промышленной компании, утвердил ее устав. А в январе 1902 г. Николай предписал Витте открыть Безобразову кредит на 2 млн. руб. "для придания веса и значения поручаемому ему мною (царем. - А. И.) делу"21. Царским вниманием и поддержкой предприятие пользовалось и в дальнейшем. В декабре 1902 г. Безобразов по поручению Николая II выехал в Маньчжурию для изучения положения на месте и налаживания лесного дела на Ялу. В Порт-Артуре он нашел общий язык с главным начальником Квантунской области адмиралом Е. И. Алексеевым. По возвращении из поездки Безобразов представил доклад, где расхваливал состояние предпринимательства на Ялу и организованную там военную охрану и одновременно критиковал деятельность ведомства Витте и других причастных к делу министерств. Царь выразил одобрение взглядов Безобразова и подарил ему свой портрет с надписью "Благодарный Николай".
      Между тем по окончании первого этапа эвакуации Маньчжурии в царском правительстве вновь возникли разногласия. Куропаткин настаивал на присоединении к России северной части края или превращении ее в протекторат, наподобие Бухары, с чем Витте и Ламздорф не соглашались. Безобразовцы предлагали вести дело к присоединению всей Маньчжурии. Николай, которому казалось, что он "только теперь набирает силу", склонялся к авантюристическому курсу.
      26 марта 1903 г. под его председательством состоялось особое совещание по вопросу об образовании, с целью усилить стратегическое положение России в бассейне Ялу, частного общества для эксплуатации русских концессий в Маньчжурии и Корее. Основой для обсуждения послужила записка безобразовца А. М. Абазы о деятельности Восточно-Азиатской компании. Он добивался для общества особых привилегий и государственной поддержки. Идею автора записки поддержали Николай II во вступительном слове, а также, хотя и с некоторыми оговорками, Плеве и вел. кн. Алексей Александрович. Витте и Ламздорф не рискнули прямо противоречить царской воле, но предложили, чтобы деятельность общества велась на строго легальной основе и носила исключительно коммерческий характер. Совещание приняло половинчатые рекомендации, не удовлетворившие ни одну из сторон. Представители обеих групп апеллировали к царю.
      После недолгих размышлений Николай II сделал выбор в пользу "решительного метода". В начале мая 1903 г. он направил телеграмму Алексееву и отбывшему на Дальний Восток Куропаткину, предлагая им принять энергичные меры в духе "нового курса", чтобы не допустить проникновения в Маньчжурию иностранного влияния и поднять боеготовность России в регионе. 6 мая царь демонстративно назначил Безобразова статс-секретарем, а другого участника клики К. И. Вогака - генералом свиты. На проведенном новым царем совещании пробезобразовская настроенность царя была настолько очевидна, что противостоять ему было небезопасно. Витте и Ламздорф потерпели полное поражение, а их оппоненты восторжествовали. Вскоре последовало и учреждение Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке, в число пайщиков которого вошли придворные и представители аристократии по личному выбору царя, а также члены безобразовской клики.
      Для дальнейшей корректировки политической линии Николай II вновь направил на Дальний Восток Безобразова. Тот провел в Порт-Артуре совещание с участием Алексеева и Куропаткина, которое наметило предъявить Китаю длинный список требований о "гарантиях", обусловливающих постепенный вывод войск из Маньчжурии, завершить меры по укреплению обороноспособности России в регионе и оставить "охранную стражу" на Ялу.
      В середине июля 1903 г. Япония сформулировала, наконец, свои притязания в Корее и Маньчжурии, после чего начались длительные переговоры по дипломатическим каналам. 30 июля Николай издал указ о создании на Дальнем Востоке наместничества во главе с Алексеевым, который подчинялся только Особому комитету Дальнего Востока под председательством самого царя. Это решение, принятое по рекомендации безобразовцев, вносило в управление далекой окраиной параллелизм и неразбериху, одновременно затрудняя и тормозя переговоры с Японией. Не способствовало успеху переговоров и длительное пребывание царя в Германии у родственников жены. Витте, еще пытавшийся вставлять палки в колеса "новому курсу", получил в августе отставку.
      15 декабря, по возвращении из Германии, Николай II созвал совещание, чтобы обсудить предложение Алексеева: прервать переговоры ввиду неуступчивости японцев. Царь напомнил о событиях 1895 г. когда твердая позиция России заставила Японию отступить. Видно было, что перспектива войны его не очень смущает. Все же совещание, учитывая недостаточную готовность к войне, склонилось к продолжению поисков компромисса.
      Следующее особое совещание состоялось 15 января 1904 г., уже после получения от Японии фактически ультимативной ноты. Царь на заседании не присутствовал, но позднее говорил с его участниками по отдельности. Он лично сформулировал некоторые идеи относительно ответа Японии22.
      Русские предложения были направлены Японии 22 января. Царь считал их последней уступкой: если не примут, то как Бог даст. 24 января Япония разорвала дипломатические отношения с Россией. Николай впервые за время переговоров стал нервничать: "Воевать так воевать, мир так мир, а эта неизвестность становится томительною"23.
      Последнее перед войной особое совещание под царским председательством собралось 26 января. Николай отклонил предложение Ламздорфа прибегнуть к посредничеству третьей державы. Было намечено предписать Алексееву атаковать японцев, если они перейдут в Корее 38-ю параллель. Поздним вечером того же дня поступили известия, что японский флот напал на русские суда в Корее и Маньчжурии.
      Наглость Японии, осмелившейся напасть на Россию, да еще нарушив при этом международное право, вызвала раздражение царя. Он заявил Ламздорфу, что будет вести войну до решительного конца - до полной нейтрализации империи микадо, "так чтобы она не могла больше иметь ни войска, ни флота"24. Министру пришлось уговаривать Николая проявить сдержанность, чтобы не столкнуться с враждебной коалицией или конгрессом, как в 1878 году. Царь остался недоволен осторожностью Ламздорфа и решил взять подготовку условий будущего мира в свои руки, опираясь на советы безобразовцев. На междуведомственное совещание при МИД было возложено лишь обсуждение будущего русских экономических предприятий на Дальнем Востоке.
      Николай II разделял взгляд безобразовцев, что нужно не только изгнать японцев из Кореи и закрепиться там самим, но и присоединить к России Маньчжурию. В манифесте 18 февраля 1905 г. он сформулировал также задачу установить господство "на своем берегу Тихого океана, как то мировой державе подобает"25. Эти амбициозные прожекты оказались нереальными.
      Русско-японская война ускорила процесс перегруппировки великих держав вокруг Англии и Германии, затронувший также Россию. Ее союзница Франция пошла на сближение с Англией. Николай II отнесся к заключению англо-французской Антанты сдержано: "Поблагодарить за любезное сообщение. Нам к этому соглашению присоединяться не следует, так как оно нас не касается непосредственно". Осенью 1904 г. произошел известный "гулльский инцидент", резко обостривший англо-русские отношения. Конфликт постаралась использовать в своих целях германская дипломатия. Вильгельм по телеграфу предложил царю парализовать угрозу войны, создав комбинацию двух империй и потребовав от Франции также присоединиться. Николай ответил кузену Вилли, что целиком разделяет его чувства и согласен с рекомендуемым средством "уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство". Ламздорфу не без труда удалось тогда настоять на приоритете союза с Францией и невыгодности переориентации внешней политики. В июле 1905 г. Николай II в тайне от своих министров все же заключил союз с Германией26, рассчитывая не столько улучшить международное положение России, сколько укрепить позиции самодержавия перед лицом революции. Но его новацию постигла неудача. Франция не хотела и слышать о союзе с Германией, а на разрыв с Францией не решился и сам царь. В конечном счете Ламздорф вместе с вел. кн. Николаем Николаевичем и Витте сумели переубедить императора, и Бьеркский договор с Германией не вступил в силу.
      Еще ранее Николаю пришлось признать бесперспективность и опасность продолжения войны с Японией перед лицом революции. Царь принял добрые услуги президента США Т. Рузвельта в организации встречи русских и японских уполномоченных и, хотя с большой неохотой, согласился поставить во главе русской делегации нелюбимого Витте. Николай настаивал на таких условиях мира, которые не ущемили бы великодержавного достоинства России. Его инструкции Витте и телеграфные указания из Петербурга не облегчили задачи первого уполномоченного.Все же Витте удалось справиться с трудной задачей, заключив мир "почти благопристойный". За это он заслужил весьма своеобразную монаршую благодарность. Николай возвел Витте в графское достоинство. В то же время в придворных, светских и военных кругах, не без молчаливого поощрения царя, распространялась версия, будто Витте уступил японцам Южный Сахалин без согласия самодержца. Недоброжелатели злорадно именовали его теперь "графом Полусахалинским".
      3. Накануне мировой войны
      Поражение на Дальнем Востоке и революция поколебали международный престиж России и побудили ее внести существенные коррективы во внешнюю политику. Новый курс - политика соглашений и балансирования - должен был обеспечить внешнюю передышку, необходимую для успокоения и реформ внутри страны и возрождения ее военной мощи. Проводниками его стали способный и энергичный министр иностранных дел А. П. Извольский и твердый властный председатель Совета министров П. А. Столыпин. Николай II, обескураженный неудачами своей во многом личной политики последних лет, на время стушевался и предоставил Извольскому и Столыпину осуществлять необходимые перемены. Но это не означало ни отказа его от своих прерогатив, ни кардинального пересмотра собственных взглядов.
      Когда Извольский попытался сделать шаг в сторону европейской практики и разграничить заключаемые Россией соглашения на подлежащие предварительному рассмотрению законодательными палатами и поступающие непосредственно на ратификацию царю, Совет министров с ним не согласился и Николай II поддержал мнение большинства министров, охранявшее его прерогативы. Еще раньше с согласия царя был отклонен проект члена Государственного совета, в прошлом известного дипломата П. А. Сабурова о создании совещательного собрания, наподобие Комитета финансов, для предварительного рассмотрения важнейших внешнеполитических дел. Николай II, как и Ламздорф, предпочитал по-прежнему созывать особые междуведомственные совещания по своему усмотрению27. Ему пришлось, правда, мириться с обсуждением некоторых вопросов иностранной политики в Совете министров, но царь, как показали дальнейшие события, не отказался от старой практики принятия важных решений с глазу на глаз с министром иностранных дел.
      Николай II не внес заметного конструктивного вклада в заключение соглашений 1907 г. с Японией, Англией и Германией. Его личная позиция в регулируемых этими соглашениями вопросах была скорее жесткой, но он не стремился навязывать ее творцам новой политики. При обсуждении вопроса о соглашении с Англией он солидаризовался с мнением офицеров Генерального штаба, что в прошлом она выступала "самым энергичным, беспощадным и вредным" политическим противником России. Это не помешало ему дать согласие на подписание конвенции 1907 г. с Англией. Когда Япония предъявила финансовые претензии в 50 млн. иен по содержанию военнопленных, Николай реагировал возмущенной репликой "Не может быть", но у него хватило здравого смысла не срывать урегулирование из-за престижного, но второстепенного вопроса28.
      В ходе переговоров с великими державами в 1906-1907 гг. проявились симпатии царя к консервативным Центральным империям. Беседуя с австрийским министром иностранных дел А. Эренталем осенью 1906 г., Николай II поддержал его идею о необходимости дружбы трех империй в интересах отстаивания общих монархических интересов. Об этом же говорилось при встрече царя с Вильгельмом II летом 1907 г. в Свинемюнде. И когда последовал Балтийский протокол с Германией, Николай не скрыл своего удовлетворения: "Очень рад достигнутому соглашению"29. В то же время на него неприятно подействовала попытка Германии сорвать заграничный заем России 1906 года.
      Заметную роль сыграл Николай II во время Боснийского кризиса, подвергшего испытанию политику соглашений и балансирования. Тогда в правящих кругах России обозначились две "партии": сторонников строго оборонительной политики (Столыпин, В. Н. Коковцов и их единомышленники) и тех, кто считал возможным добиться внешнеполитического успеха в контакте с Англией дипломатическими или малыми военными средствами (Извольский, Ф. Ф. Палицын). Николай II поддержал авантюристический замысел министра иностранных дел, переоценив достижения российской политики за последнее время. Переговоры Извольского - Эренталя и их сделка в Бухлау последовали с ведома царя и заслужили его одобрение. Когда же единоличные действия министра иностранных дел вызвали протест правительства Столыпина, Николай II занял промежуточную позицию. На словах открестившись от сделки в Бухлау, он в то же время позволил Извольскому продолжать поездку по европейским столицам, то есть попытался довести до конца его дипломатическую игру.
      При дальнейшем развитии кризиса Николай, по своей инициативе, попробовал вмешаться. Когда в конце ноября 1908 г. пришло письмо от австрийского императора Франца Иосифа, он подумал, что, быть может, еще не все шансы упущены. 29 ноября царь встретился с личным представителем Вильгельма II. Гинце. Император стал убеждать его, что можно найти взаимоприемлемый выход из кризиса: достаточно договориться об открытии для русского флота Черноморских проливов - больше ему ничего не нужно. В Берлине подумали, что настал подходящий момент вбить клин между Россией и Англией, и 6 декабря последовал ответ, что кайзер готов оказать поддержку русским притязаниям. Но тут Николаю пришлось под влиянием своих министров скорректировать позицию, и он заявил, что не хочет усложнять задачи предполагаемой международной конференции по вопросу об аннексии Боснии и Герцеговины внесением в ее повестку этого нового вопроса, его можно будет поставить позже и решить сообразно нормам международного права путем переговоров со всеми заинтересованными державами30. Стало ясно, что Россия не намерена отказываться от своих требований о международной конференции и компенсациях для Турции и балканских стран, то есть дело вернулось к исходной точке.
      Теперь правящие круги Германии утвердились в своем намерении наказать "неблагодарную" Россию. В начале марта 1909 г. ей был предъявлен фактический ультиматум. Телеграфное обращение Николая II к кайзеру не помогло. Совещание министров под председательством царя признало вмешательство в вероятный австро-сербский вооруженный конфликт невозможным, что предопределило отступление. В письме матери 18 марта 1909 г. Николай II откровенно объяснил это сознанием военной слабости: "Раз вопрос был поставлен ребром - пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться... Тем более, что нам со всех сторон было известно, что Германия совершенно готова к мобилизации". На следующий день он сделал многозначительную приписку, что форма и метод германских действий были просто грубыми, "и мы этого не забудем". Если целью было отделить нас от Франции и Англии, то она, конечно, не достигнута. "Подобные способы склонны привести к противоположному результату". В обращении к Вильгельму II царь предупреждал, что "окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией"31.
      Все же и после Боснийского кризиса политика соглашений и балансирования в силу необходимости продолжалась, а Николай II вносил свой вклад в ее осуществление. По его инициативе в июне 1909 г. состоялось свидание с Вильгельмом II в финских шхерах, позволившее улучшить накалившиеся было отношения с Германией. В следующем месяце Николай II отдал визиты президенту К. Фальеру, а затем королю Георгу V, во время которых подтвердил верность союзу с Францией и согласию с Англией. Сложнее складывались отношения с Австро-Венгрией, которые по личному указанию царя носили строго официальный характер. В Петербурге Двуединую монархию подозревали в намерении развивать экспансию на Балканах. Правда, формально отношения с Веной были в начале 1910 г. нормализованы, но опасения оставались. Выхода искали в разных направлениях - создания балканского союза, соглашения с Италией, а также улучшения отношений с Германией в надежде, что она удержит союзницу от неосторожных шагов.
      Одна из последних серьезных попыток улучшить отношения России с Германией относится к 1910-1911 годам. Инициатива Потсдамского свидания двух императоров принадлежала Николаю II, хотя решение о переговорах было принято русской стороной под явным нажимом Германии. При беседах с кайзером в Потсдаме Николай II просил его об умеряющем воздействии на Австро-Венгрию на Балканах, пообещав со своей стороны не поддерживать враждебной Германии политики Англии. Вильгельм II в общих словах выразил согласие. Но попытки германских политиков добиться письменного соглашения в смысле этих заверений успеха не имели. Практическим результатом длительных последующих переговоров стала не общеполитическая, а региональная сделка, по условиям которой Россия обязалась не препятствовать сооружению Багдадской железной дороги и даже содействовать в будущем соединению ее с персидской железнодорожной сетью, а Германия признала северную Персию областью специальных интересов России. Николай II одобрил это соглашение, хотя и не выразил по поводу его заключения какого-либо энтузиазма32. Да условия сделки и не давали к тому основания.
      В последние предвоенные годы роль царя в определении внешнеполитического курса стала снова возрастать. Постепенное восстановление военной мощи России придавало ему уверенности. Тяжелые воспоминания о дальневосточном фиаско слабели. Сошли со сцены и политики, способные контролировать его направляющую деятельность, прежде всего Столыпин.
      Сазонов оказался податливей, во всяком случае более гибким, чем самоуверенный Извольский. Императрица и Распутин тоже немало преуспели, стараясь внушить царю веру в его провиденциальную миссию. Личностные моменты переплетались с действием объективных тенденций. В то время Россия достигла определенных успехов как в деле военной подготовки, так и в экономическом развитии. С другой стороны, столыпинская политика "успокоения и реформ" не принесла ожидаемого результата. В правящих кругах столыпинский курс стал подвергаться сомнению, включая его внешнеполитический аспект. Осторожность, балансирование между Англией и Германией постепенно уступали место поискам иных средств обеспечения интересов России. Она идет на укрепление и развитие франко-русских обязательств (морская конвенция) и стремится заручиться английской поддержкой на случай европейского конфликта (поездка Сазонова в Англию). В борьбе внутриправительственных группировок Николай проявлял склонность поддержать сторонников более решительного курса.
      Обострение ситуации на Ближнем Востоке в 1912-1913 гг. побудило царя конкретнее определить свою позицию в делах региона. Николай II не принадлежал к числу панславистов. В центре его внимания здесь всегда стоял вопрос о Черноморских проливах. Он вполне разделял мысль отца, что пришла пора не России таскать каштаны из огня для балканских народов, а наоборот, балканским народам послужить интересам России. Николай выступил за скорейшее окончание Итало-турецкой войны в результате совместных примирительных усилий пяти великих европейских держав. Создание Балканского союза его первоначально не тревожило ("Мы сделали все, что необходимо, для того, чтобы они сидели спокойно, и нечего опасаться"), пока итальянцы не переносили войну на европейскую территорию. Когда же Балканская война приблизилась вплотную, царь сформулировал свою позицию в следующих словах: "Я настаиваю на полном невмешательстве России в предстоящие военные действия. Но, конечно, мы обязаны принять все меры для ограждения своих интересов на Черном море"33. Эти слова определенно свидетельствуют о приоритете, отдаваемом Николаем II интересам России в проливах по сравнению с возможными переменами на Балканском полуострове. Царь придерживался этой линии на протяжении обеих Балканских войн. Конфликты Сербии и Черногории с державами Тройственного союза беспокоили его все же меньше, нежели опасность изменения статуса проливов и Стамбула к невыгоде России.
      Это не означает, конечно, что он равнодушно относился к военным приготовлениям Австро-Венгрии, направленным отчасти против самой России. В ноябре 1912 г., в разгар австро-сербского конфликта, царь даже согласился с предложением военного министра В. А. Сухомлинова провести частичную мобилизацию против Австро-Венгрии, но затем под влиянием Коковцова и Сазонова пошел на попятный, заменив эту меру на менее вызывающую - задержку демобилизации солдат последнего года службы. Военно-подготовительные меры России провоцировались значительно более широкими мобилизационными мероприятиями Двуединой монархии. 5 (18) декабря Николай констатировал по поводу донесения своего представителя в Вене: "Сам посол признает, что мобилизация всей армии почти закончена. Это крайне серьезно"34. В дальнейшем назревавший конфликт с Австро-Венгрией все же удалось урегулировать, в чем Николай II принял личное участие, приняв доверенное лицо императора Франца Иосифа князя Гогенлоэ.
      В мае 1913 г. Николай II предпринял последнюю перед мировой войной попытку улучшить отношения с Германией. Он использовал для этой цели свое пребывание на свадьбе дочери Вильгельма II с принцем Кумберлэндским. В беседе с кайзером царь заявил, что удовлетворен существующим положением на Балканах и готов отказаться от прежних русских притязаний на Константинополь, оставив Турцию в роли "привратника" на проливах, если Германия, со своей стороны, удержит Австрию от политики захватов, чтобы балканские государства могли сами устраивать свою судьбу. Вильгельм уклонился от принятия этого предложения35.
      Если в ходе 1-й Балканской войны "европейский концерт" великих держав удавалось хотя бы формально поддерживать (лондонская конференция послов), то 2-я Балканская война знаменовала собой его очевидный крах. Русская дипломатия приложила все усилия, чтобы предотвратить столкновение вчерашних союзников. 26 мая (8 июня) Николай обратился с личным письмом к болгарскому царю и сербскому королю, настаивая на необходимости сохранить мир и союз. Он предупредил их об ответственности перед славянством и о том, что Россия сохраняет за собой свободу действий в отношении возможных последствий непримиримых шагов. Вспыхнувшую войну между Болгарией и ее вчерашними союзниками осложнило вмешательство Турции. Побудить державы коллективными усилиями остановить Турцию России не удалось. Николай II с раздражением писал матери: "Европа тоже хороша, дозволяя туркам открыто смеяться и нарушать ее решение относительно турецко-болгарской границы! Все это потому, что нет никакого concert europeenne, а существуют не доверяющие друг другу державы. Это грустно, но верно!"36
      Царь был недоволен как позицией партнеров по Согласию, так и в особенности линией Германии, которая не сдерживала Австро-Венгрию, а напротив, поощряла ее к неуступчивости. Новое мирное урегулирование в регионе не сгладило и внутрибалканских противоречий. Чувствовалось, что достигнутая передышка недолговечна. Николай II говорил французскому послу Т. Делькассе, что мир продлится 3-4 года, максимум 5 лет37. Его оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.
      В конце 1913 - начале 1914 г. серьезный удар по русско-германским отношениям нанесла посылка миссии Лимана фон Сандерса, свидетельствовавшая о намерении Германии занять в Стамбуле такое положение, которое позволило бы ей окончательно запереть Россию в Черном море. Для Николая II она оказалась тем более неприятной, что компрометировала его лично: германские политики уверяли, будто он был предуведомлен о посылке миссии и не возражал против нее, что только формально соответствовало истине. Болезненность эффекта от германской акции усиливалась и тем обстоятельством, что она совпала по времени с очередной тревогой по поводу вероятного перехода в близком будущем превосходства на Черном море к турецкому флоту. Николай II считал, что с этим примириться нельзя и необходимо предпринять чрезвычайные меры для сохранения русского преобладания в Черноморском бассейне38.
      Усилия, приложенные русской дипломатией, чтобы договориться с Германией о пересмотре условий контракта Сандерса, а также воздействовать при поддержке партнеров на Турцию, не привели к существенным результатам. Хотя Сандерс перестал командовать корпусом в Стамбуле, влияние его миссии в Турции не уменьшилось. Русскому правительству пришлось проглотить горькую пилюлю, и царь расписался в бессилии, наложив резолюцию: "Не следует более настаивать"39.
      В ходе борьбы вокруг миссии Сандерса произошел важный психологический перелом в настроении руководства МИД России и самого Николая II. 23 декабря Сазонов представил царю записку, в которой утверждал, что поражение России в этом кризисе "может иметь самые гибельные последствия". С одной стороны, очередное отступление не предохранит Россию "от возрастающих притязаний Германии и ее союзников, начинающих усваивать все более неуступчивый и непримиримый тон во всех вопросах, затрагивающих их интересы. С другой стороны, во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укоренится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного согласия может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стараться искать обеспечении своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря". Сазонов высказался в пользу совместных с Францией и Англией решительных мер давления на Турцию, не взирая на риск вмешательства Германии и серьезных международных осложнений. Министр просил о созыве особого междуведомственного совещания, которое обсудило бы его предложения40.
      Николай II согласился с инициативой Сазонова. На особом совещании 31 декабря / 13 января под воздействием председательствовавшего Коковцова была все же намечена более осторожная линия - продолжать настояния в Берлине и лишь в случае неудачи перейти к предлагаемым МИД мерам воздействия на Турцию, при обязательном условии участия не только Франции, но и Англии. Вскоре после этого царь отправил излишне осторожного Коковцова в отставку, и на первое место в правительстве вышла группа А. В. Кривошеина, Сухомлинова и присоединившегося к ним Сазонова.
      Из конфликта вокруг миссии Сандерса царь сделал и другой вывод: Европа окончательно разделилась на два враждебных лагеря, и пытаться восстановить европейский концерт безнадежно. Оставалось сделать то, что еще возможно - укрепить связи между Россией, Францией и Англией, превратив Тройственное согласие в открытый оборонительный союз. Предпринимать усилия в этом направлении русская дипломатия начала уже в феврале 1914 года. В объяснениях с французским и английским послами Николай II принял личное участие41. Но Англия идею союза отклонила, хотя только такое открытое присоединение ее к Франции и России могло охладить Центральные державы. На Даунинг стрит предпочитали, исходя прежде всего из внутренних соображений, сохранить видимость свободы рук. Взамен с английской стороны была предложена форма секретных условных соглашений, уже принятых в отношениях между Францией и Англией. Русская дипломатия и царь уступили.
      Таким образом, политика соглашений и балансирования претерпела дальнейшую эволюцию. Если от лавирования между Англией и Германией отказались раньше, то вплоть до начала 1914 г. проводилась линия на отсрочку большой войны в интересах лучшей подготовки, что требовало уступок. Теперь русское правительство и царь настроились не отступать более под нажимом Центральных держав, хотя обещания поддержки со стороны Англии носили пока лишь общий, неконкретный характер.
      Была ли уступчивость Петербурга Англии в данном вопросе оправданна? Думается, что нет. Руководители русского МИД и сам царь явно недооценили значение русской военной мощи в расчетах британских политиков. Это значение было столь велико, что позволяло добиться если не открытого союза, то по крайней мере заверений в солидарности в случае очередного международного кризиса. Как известно, ни того, ни другого не было достигнуто. Хуже того, русская дипломатия позволила партнеру превратить само сближение двух стран в предмет торга вокруг позиций в зависимых странах Среднего Востока, и в ходе этих переговоров Николай обращался с письмом к королю Георгу42. Последняя стадия переговоров с Англией проходила уже на фоне июльского кризиса, закончившегося мировой войной.
      4. "Великая война" и падение самодержца
      Николай II вступил в 1914 г. хотя и не в воинственном настроении, но в сознании возможности близкого конфликта и необходимости встретить вероятные грозные события с твердостью. Иллюзий в отношении Германии и возможности оторвать ее от Австрии у него больше не было. Отношения с партнерами по Антанте так или иначе упрочивались. Казалось, сильнее могло тревожить его неспокойное внутреннее положение страны. Верный П. Н. Дурново подал ему записку с предупреждениями об угрозе социальной революции. Царь полагал, однако, что лучше знает свой народ, его верность трону и патриотизм в случае военных испытаний.
      Известия об убийстве Франца Фердинанда огорчили царя, но сначала мало встревожили. Николаю представлялось, что дипломаты и министры излишне паникуют. Он давно лично знал действующих лиц развертывавшейся драмы и рассчитывал на их здравый смысл и добрую волю. Впрочем, мысль выдать Сербию на милость Австрии ему в голову тоже не приходила. Когда стали поступать тревожные слухи о готовившемся неприемлемом ультиматуме Белграду, царь дал этому вполне определенную оценку: "По-моему никаких требований одно государство не должно предъявлять другому, если, конечно, оно не решилось на войну". В такой ситуации важно было выработать единую линию поведения с Францией, чему способствовали переговоры Николая с президентом Р. Пуанкаре и главой французского правительства А. Вивиани во время их визита в Петербург. Дипломаты подготовили текст соглашения о скоординированных действиях, а в тостах, которыми обменялись царь и президент, подтверждалось намерение двух держав отстаивать мир "в сознании своей силы", с честью и достоинством.
      Едва французские гости покинули берега России, как австрийские политики предъявили Сербии заранее согласованный с Берлином ультиматум. Николай узнал о нем от Сазонова утром 11/24 июля. Царь нашел австрийский демарш "возмутительным", дал согласие на созыв чрезвычайного заседания правительства и велел держать его в курсе дальнейших событий.
      На состоявшемся в тот же день заседании Совет министров высказался за дальнейшие усилия в пользу мира, но одновременно наметил серьезные военно-подготовительные меры, включая частичную антиавстрийскую мобилизацию. Николай II одобрил эти рекомендации, собственноручно добавив к числу подлежащих мобилизации Балтийский флот43. Эта последняя мера не представляла серьезной угрозы для Германии, но показывала, что царь не очень верит в ее нейтралитет.
      12/25 июля царь собрал заседание Совета министров под своим личным председательством, что свидетельствовало о чрезвычайной важности дела. Решено было, не начиная пока даже частичной мобилизации, ввести в действие на всей территории империи "Положение о подготовительном к войне периоде". В то же время военный министр получил полномочия принимать иные необходимые меры, с согласия царя и с последующим доведением до сведения Совета министров. Тем самым военные приготовления приобретали общероссийский характер, а дальнейшие решения по их развитию сосредоточивались в руках царя и военного министра. Правительство отступало на второй план, зато возрастало влияние военных.
      14/27 июля Николай II, еще не утративший надежды на мир, поручил Сазонову попробовать договориться с другими державами о передаче австро-сербского спора на рассмотрение Гаагского трибунала. Но в Париже и Лондоне не поддержали этой инициативы, видимо, считая, что она не имеет шансов на успех и уповая на английское предложение о посредничестве четырех держав (Англии, Франции, Германии и Италии)44.
      Русская дипломатия продолжала добиваться привлечения на сторону России и Франции британского партнера, солидаризируясь с английскими инициативами. 15/28 июля от А. К. Бенкендорфа из Лондона поступили обнадеживающие сведения, но в тот же вечер Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Оставалась надежда на Германию. В ночь на 16-е царь вступил в обмен телеграммами с Вильгельмом, продолжавшийся до самого объявления Германией войны России. Возникшая у Николая II в ходе телеграфной переписки надежда на компромисс даже побудила его на которое время отменить собственное решение об общей мобилизации. Колебания Николая объяснялись, думается, не только и не столько верой в Вильгельма, сколько осознанием тяжелой ответственности за принимаемое решение. Последний шанс он, вероятно, видел в применении к австро-сербскому конфликту арбитража в соответствии с Гаагской конвенцией. Но Вильгельм II даже не обратил внимания на этот призыв, смертельно обидев этим царя - формального инициатора Гаагских конференций.
      Телеграфировал Николай II и королю Георгу, призывая его открыто поддержать Францию и Россию в борьбе за сохранение европейского равновесия45. Августейший кузен отвечал доброжелательными, но слишком общими фразами. Впрочем, вскоре нарушение Германией нейтралитета Бельгии решило вопрос о вступлении в схватку Англии. Война приобрела общий характер.
      Шовинистические манифестации, которыми встретили объявление войны Петербург и Москва, ободрили царя после тревог и переживаний предыдущих дней. Особенно большое впечатление произвела на него демонстрация думского единства. По мнению Николая II, Дума на этот раз оказалась не только достойной своего назначения, но и верно выразила волю нации, так как весь русский народ почувствовал нанесенное Германией оскорбление. "Я думаю, - писал он, - что мы увидим теперь в России нечто подобное тому, что произошло во время войны 1812 года"46. Этот оптимизм оказался чрезмерным, что, правда, выяснилось не сразу.
      Одним из первых дипломатических вопросов, возникших с началом войны, стал польский. Потребность привлечь симпатии поляков определялась их положением на границах трех соседних империй. Российский МИД подготовил проект манифеста, в котором ставилась задача объединения всех польских земель "под скипетром русского царя" с предоставлением "целокупной Польше" свободы "в своей вере, в языке, в самоуправлении", то есть автономии в пределах России. Документ предполагалось опубликовать от имени императора, но И. Л. Горемыкин и министр внутренних дел Н. А. Маклаков убедили его в несвоевременности личного обращения, и с ним от имени царя выступил верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич. В дальнейшем борьба в русском правительстве вокруг польского вопроса продолжалась, причем Николай II симпатизировал более консервативному крылу, отстаивавшему предоставление полякам куцей автономии.
      Будущее поляков являлось лишь частью более общего вопроса о целях войны. Инициатива его широкой постановки принадлежала Сазонову, сообщившему еще 1/14 сентября М. Палеологу и Дж. Бьюкенену свой "эскиз" картины будущего передела мира, который вскоре был дополнен требованием свободы прохода русских военных судов через Черноморские проливы. Эти первые наметки делались, разумеется, не без ведома царя, но лично он вступил в игру несколько позднее, когда почва уже была подготовлена.
      8/21 ноября Николай пригласил к себе французского посла Палеолога, перед которым развил свои взгляды на условия предстоящего мира. Они обсудили возможности, связанные с победоносным исходом войны, когда противник будет принужден просить пощады. Царь считал главной задачей союзников уничтожение германского милитаризма, устранение кошмара германской гегемонии в Европе и исключение всякой возможности реванша со стороны побежденного соперника. Палеолог также настаивал на необходимости гарантий и возмещений. Затем Николай в основном повторил проекты, которые уже развивали перед союзниками Сазонов и Кривошеин: это "исправление границы" с Восточной Пруссией, присоединение Познани и части Силезии к "целокупной Польше", переход к России Галиции и Северной Буковины, что позволило бы империи достигнуть "естественных пределов". Предстояло решить судьбу армян в Малой Азии, освободив их от турецкого ига, изгнать турок из Европы и решить в пользу России проблему проливов. Царь предлагал также сократить германскую территорию на Западе путем возвращения Франции Эльзас-Лотарингии и, быть может, передачи ей рейнских провинций. Бельгия получила бы в виде компенсации область Аахена, Дания - Шлезвиг с Кильским каналом, а на границе Голландии возник бы свободный Ганновер. Сама Германия должна была получить иное устройство, во всяком случае с исключением доминирования Пруссии и правления Гогенцоллернов. Большие перемены планировал царь на Балканах. Сербия получила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании, Греция - южную Албанию, а Италия- Баллону. Болгария могла бы получить от Сербии компенсации в Македонии. Царь думал положить конец австро-венгерскому союзу, отделив от империи Габсбургов Чехию, так что Австрия свелась бы в конце концов к старым наследственным владениям - Немецкому Тиролю и Зальцбургской области.
      Царь, как ранее Сазонов, соглашался на все, что Франция и Англия сочтут нужным потребовать в обеспечение их интересов, в частности, на раздел между ними германских колоний. Он выступил за то, чтобы условия мира вырабатывали только Франция, Россия и Англия, и настаивал на сохранении их союза после войны. Прочный и длительный мир могло дать лишь сохранение сплоченности этих держав47.
      Обращение Николая II именно к представителю Франции объяснялось не только старыми союзническими отношениями. Зондаж, предпринятый ранее Сазоновым и Кривошеиным, показал, что позиция Франции, особенно в европейских вопросах, ближе России, чем английская.
      По-иному, неожиданно для русских правящих кругов, повернулась ситуация в ближневосточном регионе, в вопросе о судьбе проливов. Здесь Англия проявила больше гибкости и дальновидности, чем Франция. Вступление Турции в войну на стороне Центральных держав и нападение германо-турецкого флота на черноморское побережье позволили России поставить этот вопрос перед союзниками "в полном объеме", то есть предложить радикальное решение.
      Общий подход Николая II к разделу империи султана определился сразу после турецкого выступления. В специальном царском манифесте говорилось, что "безрассудное вмешательство Турции... откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря". Некоторое время он еще продумывал формы реализации замысла. Но уже в начале 1915 г. при обсуждении вопроса в правительстве он имел вполне сложившуюся точку зрения. Царь заявил, что признает "только одно решение этого вопроса: присоединение обоих проливов". Сазонов привлек Николая к давлению на менее уступчивую Францию. 3/16 марта в беседе с Палеологом он заявил: "Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов... Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи". 4 марта царь утвердил пределы территорий, на которые претендовала Россия при решении вопроса о проливах48. В тот же день Бьюкенену и Палеологу был передан меморандум, где эти требования излагались со ссылкой на волю царя. Переговоры с союзниками были, как известно, доведены до успешного конца, хотя Франция сопротивлялась на месяц дольше Англии.
      Заметим, что союзники пошли навстречу России в вопросе о проливах в 1915 г., когда Германия перенесла центр тяжести военных усилий на Восток, вынудив русскую армию отойти из Галиции, отдать противнику Царство Польское с Варшавой и часть Прибалтики. В этой тяжелой ситуации Николай II 23 августа 1915 г. принял на себя верховное командование русской армией, что способствовало общему ухудшению правительственного управления, усилению влияния на государственные дела императрицы и Распутина, "министерской чехарде". В законодательных учреждениях сплотилась оппозиция; "Прогрессивный блок" обвинял власть в неспособности вести победоносную войну. Замена царем дряхлого Горемыкина на распутинца Штюрмера не улучшила положение. Позиции Сазонова, участвовавшего в "министерской стачке" против смены главковерха, оказались подорванными.
      Он еще успел принять участие в выработке соглашения о разделе Азиатской Турции. Согласие союзников на присоединение к России проливов было обусловлено обещанием Петрограда поддержать осуществление их планов "как в Оттоманской империи, так и в других местах". Конкретизируя свою часть сделки, Англия и Франция разработали и в 1916 г. сообщили России свой проект раздела азиатских владений Турции. Его условия были не вполне приемлемы для России. Сазонов воспользовался успехами русской армии на Кавказском фронте, чтобы сформулировать некоторые поправки к соглашению. Царь поддержал своего министра, указав, что если русской армии "удастся дойти до Синопа, то там и должна будет пройти наша граница"49. Союзникам пришлось учесть русские пожелания. А в июле 1916 г. царь отправил Сазонова в отставку. Возражения Парижа и Лондона, видевших в Сазонове залог следования России прежним внешнеполитическим курсом, не были приняты во внимание. Новым министром иностранных дел стал тот же Штюрмер, которого Англия и Франция не без некоторого основания подозревали в склонности к сепаратному миру.
      Настроения в пользу примирения с Германией действительно проявлялись в то время в среде правых и в придворных кругах. Царь держался более стойко. 12 декабря 1916 г. он издал приказ по армии и флоту, в котором заявил о преждевременности мира, коль скоро "враг еще не изгнан из захваченных им областей", а "обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее, ныне разрозненных, областей еще не обеспечено"50.
      Все же западные союзники были настолько встревожены возможностью выхода России из войны, что принимали предупредительные меры, то воздействуя на русское правительство и лично на царя, то заигрывая с оппозицией. Николай II реагировал на непрошеные советы довольно резко, потребовав даже отзыва Бьюкенена.
      Февральская революция не только изменила соотношение сил внутри России, но и существенно повлияла на ее отношение к войне. Последний царь внес свою лепту в развернувшуюся сразу после революции борьбу вокруг этого вопроса. В акте об отречении он призвал армию и народ продолжать войну до победного конца. Но его личная роль во внешней политике России была уже сыграна.
      Заключение
      Николай II и по законам, и по традиции, и по убеждению являлся полновластным руководителем внешней политики России на протяжении всего своего царствования. В этой деятельности он следовал принципам самодержавия как основы могущества страны, ее великодержавия, веры в божественную поддержку помазанника и его православной империи.
      Историческая обстановка николаевского правления была сложна и противоречива. С одной стороны, обострение противоречий между великими державами вело к столкновениям как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С другой - приобрела особую остроту проблема модернизации страны, успех же ее зависел от сохранения на более-менее длительный срок внешнего покоя.
      Руководство политикой империи осложнялось отсталостью ее государственного аппарата, включая ту его часть, которая ведала иностранными делами; в этой области управления особое значение приобретали личные качества самодержца. Николай II был, как представляется, политическим деятелем средних государственных способностей, тогда как обстановка была весьма неординарной.
      В первое десятилетие царствования он отличался воинственностью, склонностью преувеличивать силы России, стремлением в некоторых важных вопросах выйти из-под опеки министров. Николай решительно поддержал "безобразовцев" и Плеве против Ламздорфа, Витте и Куропаткина и принял на себя ответственность за "новый курс" на Дальнем Востоке, ускоривший злосчастное столкновение с Японией.
      После тяжелой неудачной войны и революции царь примирился с политикой соглашений и балансирования, преследовавшей цель отсрочить решение важных внешнеполитических вопросов до восстановления сил страны, хотя его авантюристическая жилка изредка давала о себе знать.
      В 1912-1914 гг. политика соглашений и балансирования под влиянием сдвигов в международной и внутренней обстановке серьезно эволюционировала. Россия по своей инициативе стала на путь укрепления отношений с Францией и Англией. Русская дипломатия и лично Николай II не сумели заручиться открытым или хотя бы определенным обязательством Англии поддержать франко-русский союз в случае столкновения с Германией и Австро-Венгрией. Во внутриправительственной борьбе в России царь стал на сторону группировки, считавшей нецелесообразным и опасным дальнейшие уступки Центральным державам. В результате Россия вступила в мировую войну, не завершив ни модернизации, ни уже намеченных военных программ.
      Наконец, Николай II несет личную ответственность за несовершенство аппарата принятия внешнеполитических решений в России, так как последовательно выступал против попыток внести изменения, хоть отчасти ограничивающие прерогативы царской власти.
      Примечания
      1. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Царствование императора Николая II. T. I. М. 1992, с.39.
      2. ЛАМЗДОРФ В.Н. Дневник. 1894-1896. М. 1991, с. 405; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1622, оп. 1, д. 4, л. 1-3.
      3. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 46.
      4. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, д. 3048а, л. 46-47.
      5. Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке. - Красный архив, 1932, т. 3 (52), с. 76; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 583.
      6. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 214-215; НАРОЧНИЦКИЙ А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860-1895. М. 1956, с. 791-792.
      7. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 936, л. 40 об.; Пролог русско-японской войны. СПб. 1916, с. 36.
      8. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с.139.
      9. ПОНОМАРЕВ В. И. Свидание в Бальморале и русско-английские отношения 90-х годов XIX в. - Исторические записки, т. 99. М. 1977.
      10. РЫБАЧЕНОК И. С. Орудие, направленное против России. - Источник, 1995, N 1.
      11. ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 121-124; ФУРСЕНКО А. А. Борьба за раздел Китая и американская доктрина открытых дверей. М.-Л. 1956, с. 209-215.
      12. Дневник А. С. Суворина. М. 1923, с. 339; Красный архив, 1922, т. 2, с. 31-32.
      13. Красный архив, 1931, т. 3 (46), с. 130, 127.
      14. Там же, 1932, т. 3 (52), с. 102.
      15. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 133, л. 2-3; д. 19, л. 1 об; ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч., т. 2, с. 142.
      16. АВПРИ, ф. Секретный архив министра, д. 163/165, л. 3.
      17. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 95, 96.
      18. РГИА, ф. 1622, оп. 1, д. 706, л. 1-16.
      19. Красный архив, 1926, т. 5 (18), с. 39-41.
      20. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе. - Российская дипломатия в портретах. М. 1992, с. 313.
      21. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 681, л. 1.
      22. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и Ко. 317-318.
      23. Красный архив, 1922, т. 2, с. 106.
      24. АВПРИ, ф. Личный архив А. А. Савинского, оп. 834, д. 20, л. 67 об., 70.
      25. РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны, с. 282; АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905г., д. 40, л. 24-26.
      26. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904г., д. 35, л. 29; Красный архив, 1924, т. 5, с. 9; Сб. договоров России с другими государствами, 1856-1917. М. 1952, с. 335-336.
      27. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1906 г., д. 54, л. 272-274; 1905 г., д. 81, л. 102-104 об.
      28. Российский государственный военно-исторический архив, ф. 2000, on. 1, д. 155, л. 54; МАРИНОВ В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной. М. 1974, с. 27.
      29. CARLGREN W. М. Iswolsky und Aehrenthal vor der bosnischen Annexionkrise. Uppsala. 1955, S. 103-104, 108; АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 380/387, л. 75, 76, 79 об.
      30. БЕСТУЖЕВ И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М. 1961, с. 260-261; Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette. Bd. 26/1, S. 380-382.
      31. Красный архив, 1932, т. 1-2 (50-51), с. 188; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 38.
      32. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 2, т. 18, ч. 1, с. 173, 174.
      33. МОЭИ, т. 20, ч. 1, с. 236; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 108.
      34. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. М.1991, с. 181- 186; АВПРИ, ф. Комиссии по изданию документов "Международные отношения в эпоху империализма", д. 196, л.202-204.
      35. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 102-103.
      36. АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 318/321. л. 20-21; ф. Комиссии, д. 329, л. 887.
      37. Там же, ф. Комиссии, д. 420, л. 1024.
      38. Там же, ф. Секретный архив, д. 461/480, л. 20.
      39. Там же, ф. Политархив, д. 3310, л. 42.
      40. АВПРИ, ф. Политархив, д. 33096, л. 2-6.
      41. LIEVEN D. Nicholas II. Twilight of the Empire. N. Y. 1994, p. 197; Documents diplomutiques francais. 3e Ser. T. 9, p. 234-235, 414-417; t. 10, p. 113-114.
      42. МОЭИ. Сер. 3, т. 5,-с. 64-65.
      43. Там же, т. 4, с. 299; т. 5, с. 4, 5, 45, 38-40.
      44. Там же, с. 59-60; Письмо Государя Императора Николая II от 14/27 июля 1914г. на имя С. Д. Сазонова. Белград. 1941.
      45. МОЭИ. Сер. 3, т. 5, с. 359-361.
      46. LIEVEN D. Op. cit., p. 204.
      47. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время войны. М. 1991, с. 126-130.
      48. Европейские державы и Турция во время мировой войны. Т. 1. М. 1925, с. 364, примеч. 4; т. 2. М. 1926, с. 124; ПАЛЕОЛОГ М. Ук. соч., с. 168; МОЭИ. Сер. 3, т. 7, ч. 1, с. 392-393.
      49. Сб. договоров России, с. 453.
      50. МАРТЫНОВ Е. И. Царская армия в Февральском перевороте. Л. 1927, с. 48.
    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.
    • Син Се Ра. Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее и проблема объединения страны
      Автор: Saygo
      Син Се Ра. Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее и проблема объединения страны // Восток (Oriens). - 2013. - № 4. - С. 50-61.
      Апрельская революция 1960 г. впервые после раскола Кореи привела к смене власти на Юге в результате массового восстания. Она оказала большое влияние не только на Южную, но и на Северную Корею. В статье рассмотрено изменение политической ситуации в Южной Корее вследствие Апрельской революции, влияние ее на политику КНДР в отношении Юга и объединения Корейского полуострова и роль СССР в корректировке позиции Пхеньяна по отношению к объединению страны.

      Ким Ир Сен

      Ким Ир Сен и Отто Гротеваль

      Александр Михайлович Пузанов, до 1956 председатель Совмина РСФСР. За несогласие с передачей Крыма УССР понижен и переведен на дипломатическую работу

      Апрельская революция 19.04.1960

      Тело убитого студента

      Бегство Ли Сын Мана


      Установление Второй республики

      Пак Чон Хи

      Военная революция 16 мая 1961 года
      Корейский вопрос был одной из основных тем обсуждения на Женевском совещании, которое состоялось в апреле 1954 г., сразу после Корейской войны (1950-1953), и завершилось без какого-либо конкретного соглашения. После этого во второй половине 1950-х гг. Северная Корея выдвигала в адрес Южной Кореи предложения по мирному объединению страны, но правительство Ли Сын Мана их отклоняло, настаивая на вооруженном “походе на Север”. Апрельская революция, происшедшая на Юге в 1960 г., оказала большое влияние и на Юг, и на Север. Она сыграла решающую роль в свержении лисынмановского правительства, которое не допускало свободного обсуждения вопросов мирного объединения. А после Апрельской революции на Юге создалась основа для свободного и всестороннего обсуждения проблем объединения и расширилось движение за активизацию контактов с Севером.
      РЕАКЦИЯ КНДР НА АПРЕЛЬСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ 1960 г.
      Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее, которая была вызвана общественным недовольством правительством Ли Сын Мана, стала одним из самых массовых протестных движений в истории страны. Непосредственной причиной Апрельской революции послужила фальсификация итогов президентских выборов, состоявшихся 15 марта 1960 г., в которой были замешаны сам президент Ли Сын Ман и его окружение. Уже в день президентских выборов в Масане состоялась стихийная массовая демонстрация против проведения этих выборов. Демонстрация была жестоко подавлена полицией; в результате были убитые и раненые. Одной из жертв стал 17-летний школьник Ким Чжу Ер. 11 апреля утром его труп был обнаружен в порту Масана, что послужило толчком к новой крупной демонстрации. Массовые демонстрации прошли затем по всей стране.
      19 апреля 1960 г. в Сеуле и в других крупных южнокорейских городах прошли массовые акции протеста. В ответ правительство Ли Сын Мана объявило чрезвычайное положение в Сеуле, Пусане, Кванчжу, Тэгу, Тэчжоне, Чончжу, Чхончжу и Инчхоне. Полиция открыла огонь по демонстрантам, в результате чего 115 человек погибли и 727 человек получили ранения. Этот день впоследствии получил название “кровавого вторника” [Со Чжун Сок, 2005, с. 176-177]. После этих событий правительство Ли Сын Мана оказалось в затруднительном положении. 25 апреля было обнародовано заявление 258 преподавателей вузов с требованием расследования кровавых событий 19 апреля и отмены результатов президентских выборов. Утром 26 апреля Ли Сын Ман был вынужден сделать заявление о готовности отказаться от власти, если народ того потребует. 28 апреля он покинул страну при помощи американцев, улетев на Гавайи. Так был положен конец 12-летнему правлению Ли Сын Мана.
      26 апреля состоялось экстренное заседание Национального собрания Южной Кореи, на котором были приняты решения об отставке Ли Сын Мана с поста президента, недействительности выборов 15 марта, назначении новых выборов и создании временного правительства. Национальное собрание постановило, что с 26 апреля 1960 г. исполнительная власть президента передавалась министру иностранных дел Хо Чону1 [Правда, 27.04.1960]. Показательно, что Ли Сын Ман назначил своего доверенного человека Хо Чона министром иностранных дел лишь за день до своего заявления об отставке. Затем Хо Чон назначил на главные посты в правительстве старых чиновников пролисынмановского направления. Поэтому, несмотря на то что Ли Сын Ман был изгнан из страны, его люди фактически продолжали удерживать власть. Они отказывались проводить реформы, отражавшие требования Апрельской революции. Временное правительство Хо Чона управляло страной до августа 1960 г., когда приступил к работе Кабинет министров во главе с Чан Мёном.
      Апрельская революция оказала огромное влияние не только на Южную, но и на Северную Корею. Вначале руководство Северной Кореи не ожидало, что массовые выступления на Юге приведут к свержению Ли Сын Мана. Но после масанской демонстрации 11 апреля 1960 г. руководство Севера стало придавать массовым демонстрациям на Юге более серьезное значение. В Пхеньяне стали надеяться, что протестное движение на Юге будет быстро развиваться, поскольку демонстранты выдвигали не только экономические, но и политические требования [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 148]. Северокорейские руководи­тели сделали вывод, что Апрельская революция стала “результатом 15-летнего колониального господства американцев” [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 162]. Поэтому сразу после заявления Ли Сын Мана об отставке, в тот же день, 26 апреля, заведующий Международным отделом ЦК ТПК2 Пак Ён Гук по поручению ЦК собрал послов социалистических стран и попросил их поддержать КНДР в ее требовании немедленного вывода американских войск и невмешательства американцев во внутренние дела Южной Кореи. Руководство Севера надеялось, что если на американцев будет оказано сильное давление на международной арене, то они будут вынуждены вывести из Кореи свои войска [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 162]. Видимо, руководство Северной Кореи рассчитывало на дальнейшее обострение ситуации на Юге и надеялось, что без американского вмешательства во внутренние дела Юга после ухода Ли Сын Мана будет создана база для мирного объединения страны. Под влиянием таких ожиданий 27 апреля 1960 г. Северная Корея выступила с официальным предложением провести Объединенное заседание политических партий и общественных организаций Юга и Севера “с целью преодоления нестабильности на Юге силами самих корейцев, без какого-либо вмешательства извне” [Нодон синмун, 28.04.1960; Хан Моника, 2001, с. 214].
      Рассмотрев изменение политической ситуации на Юге, северокорейские руководители сделали вывод, что она стала более благоприятной для Северной Кореи. На основе такого анализа был принят ряд мер с целью усиления своего влияния на Юге.
      Во-первых, Северная Корея стала поощрять создание на Юге новых прогрессивных партий и организаций [АВПРФ, оп. 16 п. 85, д. 7, л. 3] и активно стремилась установить связи с руководителями уже существовавших прогрессивных политических движений. Основы такой политики впервые были сформулированы еще в середине 1950-х гг. Об этом свидетельствует запись беседы (28 февраля 1956 г.) В.М. Молотова с заместителем председателя Кабинета министров КНДР Чхве Ён Гоном, который возглавлял северокорейскую делегацию на XX съезде КПСС. Во время беседы Чхве Ён Гон информировал Молотова о политике Северной Кореи в отношении Юга, и Молотов полностью с ней согласился. Эта политика заключалась в следующем: «Поиск легальных путей установления контактов с Демократической и Прогрессивной партиями Южной Кореи; создание нелегальной партии и развертывание работы на Юге “в условиях существующего там террористического режима”» [АВП РФ, оп. 12, п. 68, д. 3, л. 9]. Во второй половине 1950-х гг. руководство Севера действительно поддерживало контакты с Прогрессивной партией, но, видимо, эти контакты были прерваны из-за казни ее лидера Чо Бон Ама в 1959 г. по обвинению в “шпионаже в пользу Севера”3. Из-за недостатка материалов затруднительно утверждать, была ли на самом деле создана нелегальная компартия на Юге Кореи. Но существует предположение, что во второй половине 1950-х гг. Трудовая партия Кореи засылала значительное число работников в южную часть полуострова и расширяла там нелегальную деятельность [Ю Ен Гу, 1993, с. 107]. В результате в начале Апрельской революции в Южной Корее насчитывалось 1000-1200 членов ТПК [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 3].
      Таким образом, с середины 1950-х гг. Северная Корея стала постепенно расширять работу на Юге, а после Апрельской революции еще более активизировала свои усилия на этом направлении. Как раз после революции на Юге резко возросла активность политиков прогрессивного направления, которые ранее были репрессированы правительством Ли Сын Мана. В то же время возникали и различные прогрессивные партии, общественные организации. Благодаря этому работники из Северной Кореи смогли наладить связи с лидерами некоторых южнокорейских партий, таких как Социалистическая и Социально-массовая. Об этом свидетельствует запись беседы Ким Ир Сена с послом СССР в Пхеньяне А.М. Пузановым от 13 июня 1960 г. По словам Ким Ир Сена, в то время Северная Корея поддерживала хорошие связи с руководством указанных выше южнокорейских партий и определенная часть их руководителей находилась под влиянием ТПК. Кроме того, Ким Ир Сен сообщил, что на ряде руководящих государственных постов в Южной Корее находились его люди, о чем знали лишь Ким Ир Сен и его заместители по партии, и даже членам Президиума ЦК ТПК об этом известно не было [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 4].
      Во-вторых, Северная Корея прилагала усилия к тому, чтобы южнокорейские прогрессивные партии и организации не были разогнаны. Поэтому, хотя в их программах были некоторые нежелательные для Северной Кореи положения (антикоммунистические лозунги, призывы сотрудничать с ООН и т.д.), руководство Северной Кореи не добивалось их снятия [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 206]. Эта некоторая “терпимость” Пхеньяна по отношению к неприемлемым лозунгам объяснялась расчетами руководства Севера, что чем больше будет в Южной Корее прогрессивно настроенных партий и организаций, тем легче будет ТПК проводить работу среди широких слоев населения Юга [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 185]. Вместе с тем руководство КНДР уделяло больше внимания сохранению своих партийных сил на Юге, чем каким-либо активным действиям. Положительно оценивался тот факт, что имевшиеся на Юге партийные силы не брали на себя инициативу проведения демонстраций, хотя активно поддерживали требования, направленные против правительства Ли Сын Мана. Руководители КНДР полагали, что благодаря такой тактике удалось сохранить имевшиеся на Юге северные партийные кадры. Поэтому “ЦК ТПК воздерживался от выдвижения левых революционных лозунгов, считая их преждевременными, и когда на местах был выдвинут лозунг создания народно-революционной республики, ЦК ТПК порекомендовал (своим активистам на Юге. - Авт.) снять такой лозунг” [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 3].
      В-третьих, в Северной Корее был создан коммунистический вуз. В связи с изменением южнокорейской политической ситуации Ким Ир Сен предполагал, что “через какое-то время нам все же удастся установить контакты между Севером и Югом Кореи (почтовый обмен, взаимные посещения представителей политических партий и организаций, а с течением времени - частичное передвижение населения)”. По этой причине он считал, что надо настойчиво и тщательно готовиться к установлению контактов между обеими Кореями, в том числе готовить политические кадры. Именно для этой цели сразу после Апрельской революции в Северной Корее был создан комвуз, где обучались демобилизованные из армии уроженцы Южной Кореи, которых на Севере насчитывалось до 100 тыс. человек [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 185]. Главной причиной выбора именно уроженцев Южной Кореи являлось то, что они имели больше информации о Юге, могли оказывать большее влияние на тамошнюю ситуацию.
      В-четвертых, в аппарате ЦК ТПК было расширено Управление по делам Южной Кореи в целях более глубокого изучения положения на Юге страны, улучшения руководства проведением мероприятий ЦК ТПК, направленных на достижение мирного объединения родины, и усиления пропаганды на Юге. В это Управление входили три отдела: Отдел связей с Южной Кореей, существовавший и ранее; Отдел культуры, который должен был ведать главным образом вопросами агитации и пропаганды на Южную Корею; Отдел по внешним вопросам, которому предстояло заниматься установлением связей с политическими и общественными организациями, а также общественными деятелями и отдельными лицами Южной Кореи через другие страны. Начальником Управления по делам Южной Кореи был назначен член Президиума ЦК ТПК Ли Хё Сун [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 8, л. 149-150]. Расширенное Управление стремилось установить контакты с южнокорейскими деятелями, вело работу по созданию подпольной партии на Юге.
      Наконец, в-пятых, для усиления своего влияния на Юге ЦК ТПК поставил главную задачу - дальнейшее экономическое развитие КНДР. Руководство Северной Кореи считало причинами Апрельской революции на Юге не только политические, но и экономические факторы, т.е. упадок экономики Южной Кореи и низкий уровень жизни населения [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 148-149]. Для усиления влияния на южнокорейское население правительство КНДР стало уделять более серьезное внимание повышению темпов развития народного хозяйства на Севере. Ссылаясь на то, что в южнокорейской прессе, даже в газетах правого направления, сообщалось об экономическом развитии КНДР, руководство Севера поставило цель активнее развивать экономику и строить социализм более быстрыми темпами [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 99-100, 129]. Оно считало, что “Северная Корея должна вселить населению Южной Кореи уверенность в том, что Юг Кореи можно превратить в зону с самостоятельной экономикой без всякой посторонней помощи, а лишь при опоре на Северную Корею. В таком случае даже националисты перейдут на нашу сторону” [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 129]. Это оказало влияние на выработку Первого семилетнего плана развития народного хозяйства КНДР (1961-1967). Сразу после 19 апреля 1960 г., когда массовые демонстрации на Юге развернулись в полную силу, руководство Северной Кореи в качестве приоритета Семилетнего плана поставило задачей повышение материального уровня жизни населения КНДР, прежде всего обеспечение его продуктами питания и одеждой, и подъем сельскохозяйственного производства. В Пхеньяне считали, что для того, чтобы КНДР стала притягательной силой для южан, необходимы высокие темпы развития страны [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 157 (беседа Ким Ир Сена с Пузановым 21 апреля 1960 г.)].
      Таким образом, Северная Корея после революции 1960 г. приняла меры для усиления своего влияния на Юге, используя нестабильную политическую ситуацию и рост популярности прогрессивных сил в Южной Корее. Руководство Северной Кореи старалось продемонстрировать народу Южной Кореи стабильную политическую и экономическую ситуацию на Севере и завоевать его доверие. Однако при этом оно не торопилось. Осторожно и последовательно проводились необходимые мероприятия и укреплялась база на Юге. Руководство Северной Кореи считало, что важнее всего сохранение своих партийных сил в Южной Корее. Думается, что такая политика отражала прошлый опыт Северной Кореи. Из-за всеобщей забастовки, инициированной Трудовой партией Южной Кореи во главе с Пак Хон Ёном осенью 1946 г., большинство коммунистов на Юге были арестованы, после чего деятельность левых сил там резко ослабла. Во время Корейской войны Северная Корея потеряла почти всех работников в Южной Корее. После этого для воссоздания своей политической базы на Юге в середине и второй половине 1950-х гг. КНДР пришлось приложить большие усилия и потратить много времени. Учитывая эти обстоятельства, руководство Северной Кореи считало, что сохранение своего присутствия в Южной Корее важнее, чем активные действия.
      ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕВЕРНОЙ КОРЕИ О СОЗДАНИИ КОНФЕДЕРАЦИИ СЕВЕРА И ЮГА И РОЛЬ СССР
      После Апрельской революции, учитывая новую политическую ситуацию на Юге, руководство КНДР предложило промежуточный шаг на пути к достижению объединения страны - создание конфедерации Южной и Северной Кореи. Это предложение было выдвинуто Ким Ир Сеном 14 августа 1960 г. на торжественном заседании, посвященном 15-й годовщине освобождения Кореи.
      Согласно этому плану, предусматривались три варианта, три различные формулы сближения на пути к объединению: первый вариант предусматривал проведение свободных общекорейских выборов. Это предложение ранее уже неоднократно выдвигалось руководством КНДР, но постоянно отвергалось правительством Южной Кореи. Учитывая, что правительство Юга не могло допустить общекорейских выборов из-за опасений возможного роста коммунистических настроений в Южной Корее, Пхеньян предложил второй вариант. Он предполагал создание конфедерации и учреждение Верховного национального комитета, состоящего из представителей правительств Юга и Севера, который координировал бы экономическое и культурное развитие Юга и Севера. Северная Корея считала, что конфедеративная система могла бы обеспечить контакты между Югом и Севером и устранить взаимное недоверие. А вслед за созданием этого комитета, как полагали в руководстве КНДР, можно было бы провести общекорейские выборы и осуществить мирное объединение. Однако, учитывая, что Южная Корея не готова была принять даже конфедеративную систему, Северная Корея предложила третий вариант - создание Экономического комитета из представителей деловых кругов Северной и Южной Кореи, который занимался бы организацией обмена товарами между Югом и Севером, налаживанием взаимного сотрудничества и помощи в хозяйственном строительстве. Северная Корея была готова на время отложить обсуждение политических проблем. Ведь в первую очередь, согласно позиции Пхеньяна, необходимо было спасать южнокорейский народ от голода и нищеты, активно развивать культурный обмен параллельно с экономическим ради свободного многостороннего обмена и объединения в будущем [Центральный ежегодник Кореи, 1960, с. 101-102].
      Таким образом, в новом предложении Северной Кореи об объединении страны относительно гибко были представлены варианты, учитывавшие реальную политическую обстановку и реальные возможности налаживания диалога и обмена в непростых условиях начала 1960-х гг. В отличие от ситуации в Германии раскол страны был закреплен жестокой трехлетней войной, вследствие чего между двумя Кореями существовало глубокое недоверие. Поэтому в таких условиях были необходимы осторожные, переходные меры для восстановления доверия.
      На предложение КНДР о создании конфедерации оказали влияние не только изменение политической ситуации на Юге после Апрельской революции, но и рекомендации Советского Союза. Для того чтобы убедиться в этом, необходимо рассмотреть позицию СССР в отношении объединительной политики Северной Кореи с конца 1950-х гг.
      Руководство СССР через своего посла в КНДР А.М. Пузанова неоднократно советовало властям Северной Кореи пересмотреть курс на объединение посредством проведения свободных общекорейских выборов и подумать о новых подходах, которые больше соответствовали бы реальному положению. Оно считало, что для проведения свободных общекорейских выборов не имелось возможности. На территории Кореи в течение нескольких лет существовали два самостоятельных государства с различными экономическими и политическими системами; при такой ситуации вряд ли возможно, что обе Кореи согласятся на проведение выборов во взаимно согласованный срок. Очевидно, что КНДР хотела бы провести всеобщие выборы только тогда, когда будет уверена в победе на выборах, правительство Ли Сын Мана также хотело бы провести их, если будет уверено в своей победе [АВПРФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 80-81]. Поэтому СССР хотел, чтобы Северная Корея признала существование двух государств на полуострове с различным общественным, экономическим и политическим строем [АВПРФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41] и избрала другой вариант решения вопроса о мирном объединении страны [АВП РФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 81].
      Такие советы СССР в конце 1950-х гг. исходили из его курса на мирное сосуществование. Как известно, на основе этого курса 27 июля 1957 г. председатель Совета министров ГДР О. Гротеволь выдвинул предложение об объединении Германии через конфедерацию [Известия, 28.07.1957]. СССР считал, что для Кореи также больше подходит конфедерация. Хотя СССР прямо еще не рекомендовал этого руководству Северной Кореи, он советовал предусмотреть более реальный вариант объединения вместо проведения общекорейских выборов, ожидая, что оно само придет к варианту объединения посредством конфедерации4.
      СССР считал, что для создания конфедерации прежде всего необходимо, чтобы Северная Корея признала существование двух государств на полуострове, как это сделала ГДР относительно Германии. Поэтому СССР был намерен в официальных публикациях подчеркивать наличие двух государств на Корейском полуострове. Впервые он сделал это в Заявлении правительства СССР в связи с заявлениями правительства КНДР от 5 февраля и правительства КНР от 7 февраля 1958 г. о выводе китайских войск из Северной Кореи. В тексте Заявления советского правительства употреблялось в отношении Южной и Северной Кореи выражение “оба корейских государства” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41]. Однако после предварительного ознакомления с этим текстом Ким Ир Сен просил советского посла А.М. Пузанова “в предложении ... оба корейских государства слово - государства заменить словом - правительства, или же сказать - обе части Кореи - Южная и Северная” [АВПРФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 45]. В конце концов, в опубликованном тексте Заявления слова “оба корейских государства” были заменены словами “оба правительства” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 45].
      Расхождение позиций СССР и КНДР проявилось во время беседы министра иностранных дел КНДР Нам Ира с советским послом А.М. Пузановым 20 февраля 1958 г. Когда Нам Ир обратил внимание на слова “оба корейских государства” в указанном выше тексте Заявления, Пузанов пояснил, что “на территории Кореи фактически существуют два государства с различным общественным, экономическим и политическим строем”, и напомнил, что и “руководство КНДР в известной степени признало это в Положении о выборах в Верховное Народное Собрание, производя выборы делегатов на территории, где распространяется власть КНДР”. Отвечая на это, Нам Ир признал, что “действительно, на территории Кореи существуют два государства. Руководство партии и правительство понимают это правильно”. Однако он беспокоился, будет ли это “правильно понято населением Кореи” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41]. Из слов Нам Ира следовало, что руководство Северной Кореи признавало, что на Корейском полуострове существуют два государства, но опасалось, что, если правительство официально признает этот факт, может возникнуть непонимание этого со стороны общественного мнения КНДР. Тем более что после раскола Кореи Ким Ир Сен неоднократно резко критиковал людей, которые настаивали на том, что на корейской территории существуют два государства [Ким Ир Сен, 1956, с. 356]. При такой ситуации, если руководство Северной Кореи вдруг официально признает “оба корейских государства”, как советовал СССР, это будет противоречить позиции, которую оно отстаивало до тех пор. Кроме того, именно в конце 1950-х гг. начиналась советско-китайская конфронтация. Северная Корея, которая была против курса СССР на мирное сосуществование, быстро сближалась на этой почве с Китаем. Рекомендации Советского Союза признать существование двух государств на территории Кореи как раз и проистекали из его курса на мирное сосуществование.
      Разногласия между КНДР и СССР в отношении существования в Корее двух государств продолжались. Несмотря на то что в СССР знали, что Северная Корея против признания существования в Корее двух государств, 4 ноября 1958 г. в Первом комитете XIII сессии ГА ООН представитель СССР в ООН В.А. Зорин выступил с речью, в которой упомянул, что на Корейском полуострове существуют два государства [Сборник..., 1958, с. 85]. В 1959 г. СССР прямо советовал руководству КНДР выдвинуть новое предложение о мирном объединении по примеру ГДР. Об этом свидетельствует запись беседы Нам Ира с А.М. Пузановым от 27 апреля 1959 г. Подчеркивая нереальность проведения всеобщих выборов на Юге и Севере, Пузанов отметил: “.В связи с этим, не целесообразно ли подумать о других вариантах решения вопроса о мирном объединении страны? Почему бы по примеру ГДР не выступить с предложениями о создании Всекорейского комитета или комиссии, или под другим названием органа, который бы постепенно подготавливал условия для объединения страны?” [АВПРФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 81]. Таким образом, СССР неоднократно советовал руководству Севера рассмотреть новый вариант объединения через создание конфедерации с Югом. Однако Северная Корея по-прежнему поддерживала идею проведения всеобщих выборов.
      Резкое изменение политической ситуации на Юге после Апрельской революции потребовало от руководства Северной Кореи пересмотреть подход к объединению страны. Ким Ир Сен неофициально посетил Москву 13-18 июня 1960 г. 15 июня в беседе с заведующим Дальневосточным отделом МИД СССР И.И. Тугариновым Ким Ир Сен еще стоял за проведение всеобщих выборов [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 6]. Через день после этого, 17 июня, Ким Ир Сен имел более чем пятичасовую беседу с Н.С. Хрущёвым. Из материалов АВП РФ ясно, что 17 июня 1960 г. днем состоялась беседа Ким Ир Сена с Н.С. Хрущёвым, но о ее содержании ничего не говорится [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 9].
      Однако, по моему мнению, именно эта встреча повлияла на то, что Ким Ир Сен все же согласился на конфедерацию как новый вариант объединения. Так, после возвращения из Москвы в беседе с А.М. Пузановым 24 июля 1960 г. Ким Ир Сен изложил свой план создания конфедерации, подготовленный им для доклада, посвященного 15-й годовщине освобождения Кореи [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 22]. После выступления Ким Ир Сена с предложением о конфедерации посол ГДР в КНДР Курт Шнейдевинд в беседе с Пузановым 25 августа 1960 г. отметил, что “в последнем докладе Ким Ир Сена о 15-й годовщине освобождения Кореи довольно четко изложена программа объединения страны, чего до этого не было. Видимо, заметил посол, в выступлении Ким Ир Сена учтены советы руководства СССР... (выделено мною. - Авт.)”. В ответ Пузанов сказал, что “действительно вопрос о создании конфедерации Севера и Юга Кореи был предметом обсуждения между товарищем Н.С. Хрущевым и тов. Ким Ир Сеном во время их встречи в июне с.г. в Москве” [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 79-80]. Таким образом, можно сделать вывод, что Ким Ир Сен решил выдвинуть предложение о создании конфедерации после возвращения из Москвы и что именно беседа с Н.С. Хрущёвым в Москве оказала влияние на это решение.
      СССР определенно повлиял на то, что руководство КНДР пришло к идее о создании в Корее конфедерации. Однако содержание предложения об этом, выдвинутое Ким Ир Сеном 14 августа 1960 г., отличалось от позиции СССР. С конца 1950-х гг. СССР предполагал, что эта конфедерация примет форму объединения двух государств. Однако конфедерация, предложенная Ким Ир Сеном в августе 1960 г., мыслилась только как временное, промежуточное государственное формирование, необходимое для облегчения совместной с Югом подготовки всеобщих выборов, считавшихся по-прежнему наиболее приемлемым для всех средством объединения Кореи [Ванин, 2002, с. 319-320]. Эта конфедерация также отличалась от той, о которой говорил Ким Ир Сен в 1980 г.5
      Почему в 1960 г. Ким Ир Сен предложил конфедерацию, которая имела бы лишь временный и промежуточный характер? Если бы он предлагал создать реальную конфедерацию, это означало бы, что он согласился с существованием в Корее двух государств. Однако, как уже отмечалось, если бы руководство Северной Кореи признало существование двух государств, это противоречило бы его позиции, которой оно придерживалось до сих пор. Более того, это означало бы, что Северная Корея поддерживает курс Советского Союза на мирное сосуществование. Поэтому руководство Северной Кореи приняло идею временной и промежуточной конфедерации, что не противоречило его прежней позиции по объединению и одновременно как бы следовало советам СССР.
      Советский Союз официально заявил о поддержке новых предложений КНДР, т.е. конфедерации, на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Говоря о “мирном сосуществовании - единственно разумном пути развития международных отношений в наше время”, в своем выступлении 23 сентября 1960 г. Хрущёв заявил: “Подобно тому, как разумно предложение правительства Германской Демократической Республики о создании конфедерации двух германских государств, разумно предложение правительства КНДР о создании конфедерации Северной и Южной Кореи. Это - единственный путь для того, чтобы положить доброе начало мирного объединения этих государств” [Известия, 14.09.1960]. Таким образом, правительство СССР официально поддержало предложение Северной Кореи о создании конфедерации. Однако, как представляется, СССР не разделял полностью точки зрения КНДР. Так, в Заявлении советского правительства от 7 декабря 1960 г. хотя и говорилось о “полной поддержке новых предложений КНДР” [Известия, 14.09.1960], однако вместе с этим отмечалось: “Если исходить из трезвой оценки положения, то нельзя не считаться с тем, что на Корейском полуострове сложились по существу два государства с различным политическим и экономическим строем” [Известия, 14.09.1960]. Из Заявления явствует, что СССР по-прежнему считал, что на Корейском полуострове существуют два государства. По моему мнению, хотя правительство Советского Союза не в полной мере согласилось с предложением КНДР, оно официально поддержало его, чтобы продемонстрировать солидарность социалистического лагеря, а также для того, чтобы удержать Северную Корею, которая постепенно переходила на китайскую сторону в тогдашней сложной политической ситуации, вызванной конфронтацией между СССР и КНР.
      ПОЛИТИКА КНДР И СССР В ОТНОШЕНИИ АКТИВИЗАЦИИ НА ЮГЕ. ОБСУЖДЕНИЯ ВОПРОСОВ ОБЪЕДИНЕНИЯ СТРАНЫ
      Благодаря Апрельской революции южнокорейское общество сделало шаг в сторону демократизации и отмены доктрины вооруженного “похода на Север”. Постепенно активизировалось обсуждение вопросов мирного объединения страны. Однако после раздела полуострова большое влияние на южнокорейское общество оказывал так называемый красный комплекс, т.е. широко распространенные в обществе антикоммунистические настроения. Поэтому до выборов 29 июля 1960 г. вопросы мирного объединения обсуждались не так активно.
      Озвучивание в СМИ идеи объединения Кореи путем нейтрализации, на которой настаивали Ким Ён Чжун6 и Ким Сам Гю7, сыграло большую роль в активизации движения за объединение в Южной Корее. Их идея состояла в том, чтобы окружавшие Корею державы заключили между собой договор, согласно которому Корея не должна быть втянута ни в какие военные конфликты. Таким образом, согласно этой идее объединение Кореи могло быть достигнуто при урегулировании интересов окружающих держав. Кроме того, предложение сенатора США Д. Мэнсфилда решить проблему единства корейской нации путем ее нейтрализации по примеру Австрии (октябрь 1960 г.) также оказало влияние на дискуссию по вопросам объединения. Эта идея стала пользоваться все большей популярностью. В результате все партии прогрессивного направления, за исключением Социалистической, в конце 1960 г. присоединились к этому плану объединения страны. Значительная часть интеллигенции поддержала эту идею.
      Активизация в Южной Корее обсуждения проблем объединения на базе идеи ней­трализации сыграла существенную роль в переориентации борьбы студенчества за объединение страны. Если в первой половине 1960 г. студенческое движение - ударная сила Апрельской революции - обращало внимание преимущественно на свержение диктатуры Ли Сын Мана и борьбу с коррупцией его сторонников, то во второй половине 1960 г. и в начале 1961 г. оно сосредоточилось на борьбе за объединение страны. Поворотным моментом стала организация Лиги национального единства (ЛНЕ) при Сеульском национальном университете 1 ноября 1960 г. ЛНЕ предложила провести встречу премьер-министра Чан Мёна с лидерами США и СССР для обсуждения вопросов объединения Кореи и начать немедленные переговоры между Югом и Севером. Это предложение вызвало большой резонанс в Южной Корее. Вслед за созданием ЛНЕ стало появляться все больше различных организаций, групп и движений, выступавших за объединение. Большой отклик в южнокорейском обществе вызвало предложение о проведении переговоров студентов Юга и Севера в Пханмунджоме8, выдвинутое Лигой национального единства 3 мая 1961 г. Реакция различных слоев южнокорейского общества на предложение студентов была различной: студенты и Центральный комитет по самостоятельному объединению нации9 поддержали это предложение, а правые и консерваторы резко раскритиковали его. Правительство Чан Мёна пригрозило даже наказать студентов.
      Призыв провести переговоры представителей студентов Юга и Севера в Пханмунджоме вызвал большой резонанс не только на Юге, но и на Севере. КНДР немедленно отреагировала на это предложение. 4 мая 1961 г. представители партий Северной Кореи опубликовали решение о всестороннем содействии переговорам студентов Юга и Севера, а министр внутренних дел КНДР пообещал обеспечить безопасность студентов, если такая встреча состоится [Нодон синмун, 05.05.1961]. В Университете им. Ким Ир Сена 6 мая 1961 г. был создан подготовительный комитет по организации межкорейских студенческих переговоров, в состав которого вошли около 500 представителей Комитета корейских студентов, Демократического союза молодежи Кореи и различных вузов КНДР, и началась конкретная работа по подготовке этой встречи. Таким образом, Северная Корея приветствовала это предложение южнокорейских студентов и восприняла его не только как первый шаг к объединению страны, но и как возможность усиления своего влияния на Юге.
      Среди ответных мер Северной Кореи в отношении предложения южнокорейских студентов следует особо упомянуть образование Комитета по мирному объединению родины. Он был учрежден 13 мая 1961 г. в присутствии представителей политических партий и общественных организаций КНДР [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 165]. В руководство этого комитета вошли выходцы из Южной Кореи - известные политики и общественные деятели. Комитет был создан в первую очередь для того, чтобы максимально оказать влияние на Юг, где в то время движение за объединение страны и за сближение с Севером достигло наивысшего подъема. Председатель этого комитета Хон Мён Хи был одним из самых известных писателей Кореи и борцом за независимость во время японской колонизации. Как представляется, руководство Северной Кореи рассчитывало на то, что назначение такого уважаемого всеми корейцами деятеля, как Хон Мён Хи, на пост председателя комитета поможет завоевать симпатию и доверие южнокорейского населения. Заместителем председателя комитета был избран видный ученый-историк Пэк Нам Ун, ранее занимавший пост председателя Новой народной партии и заместителя председателя Партии трудового народа в Южной Корее10. В Пхеньяне, кроме того, планировали использовать Комитет для расширения сотрудничества с Югом. Однако через три дня после создания Комитета, 16 мая 1961 г., в Южной Корее произошел военный переворот, и политическая ситуация резко ухудшилась. По этой причине Комитет сосредоточился лишь на поиске диалога с Югом.
      Руководители КНДР считали, что население Юга станет положительно оценивать строй на Севере, если Пхеньян окажет мощную и всестороннюю экономическую помощь Сеулу [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 129]. Именно поэтому активизация на Юге обсуждения проблем объединения страны побудила Пхеньян уделить еще более серьезное внимание развитию своего народного хозяйства. Такую точку зрения руководства КНДР хорошо иллюстрируют “Предложения относительно реализации экономико-культурного сотрудничества между Югом и Севером и самостоятельного развития народного хозяйства в Южной Корее”, которые были приняты на VIII сессии Верховного Народного Собрания КНДР второго созыва в ноябре 1960 г. Согласно этим “Предложениям” Северная Корея дала понять, что, если Южная Корея пожелает, Северная Корея будет готова построить на Юге ряд заводов и гидроэлектростанцию. Несмотря на то что в названии значилось “сотрудничество между Югом и Севером”, на самом деле все содержание “Предложений” делало упор на односторонней помощи Северной Кореи Южной [Хон Сок Рюл, 2000, с. 128].
      Усиление прогрессивных тенденций в Южной Корее после Апрельской революции давало возможность Советскому Союзу изменить политику в отношении Юга. Руководство Советского Союза в своих оценках основывалось на анализе руководством КНДР причин и характера Апрельской революции и исходило из того, что достижения СССР, КНДР и других социалистических стран оказывали благотворное влияние на южнокорейское население, особенно на молодежь [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 11]. Когда советский посол в КНДР А.М. Пузанов беседовал с Ким Ир Сеном 4 января 1961 г., он спросил его, не следует ли советским представителям в международных организациях оказывать необходимое воздействие на представителей Южной Кореи в этих организациях? Ким Ир Сен ответил, что политику бойкота в отношении представителей Южной Кореи необходимо продолжать еще некоторое время. Он считал, что в Южной Корее возникло течение за установление отношений с СССР, через год или полгода эта тенденция проявится более отчетливо. Поэтому Ким Ир Сен рекомендовал советскому послу, чтобы СССР стал проводить иную политику по отношению к представителям Южной Кореи в международных организациях, когда это течение окрепнет [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 11]. Возможно, что если бы в Южной Корее не был бы совершен военный переворот, то уже в первой половине 1960-х гг. политика Советского Союза в отношении Южной Кореи изменилась.
      ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ 1961 г. В ЮЖНОЙ КОРЕЕ И СПАД ОБСУЖДЕНИЯ ПРОБЛЕМ ОБЪЕДИНЕНИЯ СТРАНЫ
      В течение семи месяцев правления премьер-министра Чан Мёна11 усилилось недовольство из-за нерешенных экономических проблем, постепенно обострялась и напряженность между прогрессивными и консервативными силами, особенно из-за диаметрально противоположных взглядов на проблему объединения. Умело использовав нестабильную ситуацию в стране, группа военных во главе с Пак Чон Хи 16 мая 1961 г. взяла власть в свои руки. Новое военное руководство отрицательно относилось к студенческому движению, поддерживавшему сближение с Северной Кореей. Эта позиция совпадала с мнением южнокорейских консерваторов и Вашингтона.
      17 мая 1961 г. Пак Чон Хи отдал приказ выявлять сторонников коммунистов. Объявив их “северокорейскими шпионами”, новый лидер страны назвал даже срок их “полного разгрома”. Военное руководство стало проводить широкомасштабные аресты деятелей прогрессивного направления12. В результате южнокорейское движение за мирное объединение страны было парализовано. Многие из прогрессивных деятелей были арестованы, другим же пришлось продолжать борьбу за объединение подпольно. Таким образом, приход Пак Чон Хи и его группировки к власти подорвал демократическое движение в Южной Корее и сорвал сближение двух частей Корейского полуострова. Из-за военного переворота попытки студентов найти взаимоприемлемое решение проблемы объединения были подавлены. Пак Чон Хи отложил вопрос объединения полуострова и полностью сосредоточился на решении экономических проблем. Именно по этой причине движение за объединение стало все больше сталкиваться с трудностями.
      В сложившейся обстановке руководство Северной Кореи приняло меры по усилению обороноспособности страны. Для этого пришлось часть средств, предназначенных для экономического развития, направить на оборону и укрепление безопасности [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 178]. Поэтому после военного переворота на Юге руководство Севера начало корректировать Первый семилетний план развития народного хозяйства КНДР (1961-1967). Таким образом, военный переворот оказал сильное давление на Северную Корею, заставил ее изменить свою политику как в отношении объединения страны, так и в области экономики и сыграл решающую роль в усилении напряженности на Корейском полуострове.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Во время японской оккупации Хо Чон активно помогал Ли Сын Ману, находившемуся в то время в Америке. После создания Республики Корея Хо Чон, занимая важные государственные посты (министр путей сообщения, мэр Сеула и др.), поддерживал Ли Сын Мана.
      2. Центральный комитет Трудовой партии Кореи.
      3. Косвенным подтверждением наличия контактов северян с этой партией может служить высказывание Ким Ир Сена по поводу казни Чо Бон Ама, сделанное им в дни Апрельской революции 1960 г.: “Мы также допустили здесь ошибку, надо было удерживать Чо Бон Ама” [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 158 (21 апреля 1960 г.)]. Документов, проливающих свет на контакты КНДР с Демократической партией, у нас нет. Но, вероятнее всего, у Пхеньяна и не могло быть с ней никаких связей.
      4. Такой подход Советского Союза виден из документа “Корейский вопрос (справка)”, подготовленного 2 января 1959 г. заведующим Дальневосточным отделом МИД СССР М.В. Зимяниным. Об этом подробно см.: [АВП РФ, оп. 15, п. 82, д. 14, л. 5].
      5. Конфедерация в 1980 г. предлагалась как форма действительного объединения Севера и Юга, их сосуществования в рамках единого государства, как важнейший этап на пути к их полному слиянию [Ванин, 2002, с. 320].
      6. Ким Ён Чжун уехал в США в 1917 г. и там активно участвовал в движении за независимость Кореи. Он занимал посты исполнительного члена и председателя иностранного отдела Объединенного собрания американских корейцев. После раскола Кореи выступал с идеей объединения Кореи путем ее нейтрализации.
      7. Во время японской колонизации Ким Сам Гю участвовал в социалистическом движении, после создания Кореи работал главным редактором газеты “Тона ильбо”. После установления Республики Кореи он неоднократно публиковал статьи по вопросам объединения страны, однако был вынужден эмигрировать в Японию под давлением режима Ли Сын Мана. В Японии он продолжал выступать за объединение Кореи путем нейтрализации.
      8. Пханмунджом - пункт, где велись переговоры участников Соглашения о перемирии в Корее.
      9. Центральный комитет по самостоятельному объединению нации был образован в сентябре 1960 г. для координации этого движения. В него входили представители различных партий и общественных организаций прогрессивного направления.
      10. Кроме них в руководство Комитета мирного объединения родины входили другие выходцы из Южной Кореи, например Ли Гык Но, Ли Ман Гю, Пак Си Хён и др.
      11. Правительство Чан Мёна, сформированное 1 октября 1960 г., просуществовало до 16 мая 1961 г.
      12. Со ссылкой на Центральное телеграфное агентство Кореи и на сообщения из Сеула газета “Известия” информировала, что “за 6 дней (до 21 мая) новые южнокорейские власти арестовали 18 930 человек и передали их дела на рассмотрение военных трибуналов” [Известия, 24.05.1961].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 0102.
      Ванин Ю.В. Корея на трудном пути к воссоединению // Корея на рубеже веков. М., 2002.
      Известия. М.
      Ким Ир Сен. За послевоенное восстановление народного хозяйства. Пхеньян, 1956 (на корейск. яз.). Нодон синмун. Пхеньян.
      Правда. М.
      Сборник основных документов и материалов по Корее за 1958 г. М.: МИД СССР, 1958.
      Со Чжун Сок. Новейшая история Кореи (на корейск. яз.). Сеул, 2005.
      Хан Моника. Северокорейский анализ в отношении южнокорейской политики в период Апрельского массового волнения (1960 г.) и изменение политики объединения // 19 апреля и отношения между Южной и Северной Кореей (на корейск. яз.). Сеул, 2001.
      Хон Сок Рюл. Предложения Северной Кореи в адрес Южной Кореи во время Апрельской революции и экономическое сотрудничество между Югом и Севером // Логика эпохи объединения. 2000. Весна.
      Хон Сок Рюл. Проблема объединения и социально-политический конфликт. 1953-1961 (на корейск. яз.). Сеул, 2001.
      Центральный ежегодник Кореи (на корейск. яз.). Пхеньян, 1960.
      Ю Ен Гу. Люди, ходившие на Юг и на Север (на корейск. яз.). Сеул, 1993.
    • Benjamin Franklin. Franklin`s Autobiography
      Автор: Saygo
      Электронное издание Forgotten Books по исходнику:
      Benjamin Franklin. Franklin`s Autobiography / Edited by O. Leon Reid. - New York, Cincinnati, Chicago: American Book Company, 1896 and 1910.
    • Benjamin Franklin. Franklin`s Autobiography
      Автор: Saygo
      Просмотреть файл Benjamin Franklin. Franklin`s Autobiography
      Электронное издание Forgotten Books по исходнику:
      Benjamin Franklin. Franklin`s Autobiography / Edited by O. Leon Reid. - New York, Cincinnati, Chicago: American Book Company, 1896 and 1910.
      Автор Saygo Добавлен 11.04.2015 Категория Америка