Абрамсон М. Л. Сицилийское королевство как особый вариант государственной структуры в Западной Европе

   (0 отзывов)

Saygo

Основанное Рожером II в 1130 г. Сицилийское королевство (Южная Италия и Сицилия) получило свое дальнейшее развитие и оформление при Фридрихе II Гогенштауфене. Попытаемся рассмотреть это своеобразное государство авторитарного типа в его завершенном виде, т. е. в 1220-1250 гг., акцентируя свое внимание лишь на отдельных важных, в основном недостаточно исследованных в данном аспекте до настоящего времени чертах.

Scribes_01_Kingdom_of_Sicily_Petrus_de_Ebulo.PNG
Разнообразие народов Сицилийского королевства. Liber ad honorem Augusti of Peter of Eboli, 1196 год
Frederick_II_and_eagle.jpg
Фридрих II Гогенштауфен с соколом. Миниатюра XIII века
Castello_di_melfi1.JPG
Мельфи, место подписания Мельфийских конституций 1231 г.

 

Утвердив после длительного сопротивления местного населения свою власть, Рожер II был вынужден принять во внимание его необычайную этническую пестроту (италийцы, еще не слившиеся с ними лангобарды, византийцы, арабы, евреи, к которым прибавились так называемые франки, главным образом нормандцы), соответственно бытование в нем разнообразных обычаев, разный характер социальной структуры и экономики Южной Италии и Сицилии, обусловленный историческими судьбами этих регионов, религиозные различия, наконец, множество культурных течений. Таким образом, перед Рожером стояла непростая задача не только подчинить себе эти гетерогенные элементы, но и включить их в новый политический организм. В Арианских ассизах 1140 г. он сохранил в силе в некоторых сферах гражданского права те обычаи лангобардов и франков, которые не противоречили новым законам1. Перед составлением Мельфийских конституций 1231 г. - свода законов, составившего каркас государства Фридриха II, по его приказу из всех областей были созваны старейшие жители, которые знали “ассизы короля Рожера, нашего деда, а также обычаи времен Рожера и Вильгельма второго”2. Итак, Арианские ассизы, некоторые законы Вильгельма II, в меньшей степени локальные обычаи, как и, разумеется, собственные более ранние законы и распоряжения (в первую очередь Капуанские ассизы 1220 г.) также были включены в Мельфийские конституции, которые позднее дополнялись новыми законами.

 

Заимствовав у Юстиниана представление о неограниченной власти государя, Фридрих говорит о своей непогрешимости: ему надо быть “отцом и сыном правосудия”3. Вслед за Рожером он утверждает: “Является святотатством судить о его [короля] решениях, предписаниях, помыслах и советах”4. Ересь рассматривается как “преступление оскорбления нашего величества” (crimen lese majestatis nostre)” (1,1), и первыми подверглись сожжению в следующем году не еретики, а вожди мессинских повстанцев5.

 

В то же время Фридрих исходит из реальных социальных, экономических и политических условий существования королевства. Большое место занимали в Конституциях законы, оформлявшие созданную Рожером вассальноленную иерархию, которая накладывалась на формировавшийся сеньориальный строй. Титул Арианских ассиз6, вновь повторяющийся в своде 1231 г., признает рыцарское достоинство лишь за лицами, унаследовавшими его (III, 59,1). И все же пришлось признать это звание за теми, кто приобрел его со времен Рожера, но с весьма типичной для ментальности Фридриха оговоркой: “в том случае, если они ведут рыцарский образ жизни” (III, 60). Одним из основных аспектов этого самого детального и совершенного для Европы XIII в. свода законов является санкционирование привилегированного положения дворянства (milites, nobiles) как в целом, так и в градуированном виде (графы, бароны, рыцари)7. Право фиксировало ту же непреодолимую пропасть между феодалами и горожанами, которая существовала, к примеру, во Франции. В то же время в основе ряда законов, касающихся дворян, лежит принцип максимальной концентрации власти в руках короля: провозглашается контроль за заключением браков дворянами более широкого круга, чем вассалы первой руки (III, 23), запрещается ношение оружия, за исключением поездок по делам (1, 10) и т. п. Единственным вынужденным отступлением был суд графов, баронов и рыцарей равными им, т. е. пэрами, “дабы в неприкосновенности сохранялась у всех благородных [лиц] нашего королевства должная честь” (1,47).

 

За церковью признается лишь ограниченное право суда над клириками; измена и другие преступления против государства находятся в сфере королевской юрисдикции (III. 45, король Вильгельм). Фактически духовенство попало в полную зависимость от короля.

 

Города были окончательно лишены вольностей. Все должностные лица должны назначаться королем; если же городская община осмелится избрать таковых, она “будет разрушена, и все люди этого города навеки превратятся в крепостных” (I. 50). И в самом деле, при подавлении восставших в 1232 г. сицилийских городов Фридрих, расправившись с жителями четырех крупных, полностью разрушил мелкие: Ченторби, Трайну и Монте Албано, “так, что и память о них не сохранилась”8. В 1239 г. он одобряет расправу с жителями Сан Анджело юстициария Абруцц, уничтожившего стены и дома города и казнившего часть жителей. “Мы хотим, чтобы место это навеки опустело”, - добавляет он9. Уцелевшие жители были расселены по трем деревням10. В следующем году, во время осады Беневента, этой, по выражению Фридриха, “скалы раздоров”, он требует, чтобы жители “дотоле иссушались муками голода, пока не подчинятся нашим приказам”. После взятия города его стены и башни были срыты11.

 

Ряд законов 1231 г. посвящен производственной деятельности ремесленников и торговцев. Об объединении их в цехи и гильдии или же регулировании этой деятельности городскими властями не могло быть и речи. За качеством изделий золотых и серебряных дел мастеров, кузнецов и слесарей, седельщиков, щитовиков и лучников, свечников и других ремесленников надзирали лица, назначенные из их среды местными чиновниками. О недобросовестности ремесленников следовало извещать королевскую курию (III. 49). Детально рассматривались случаи обмана покупателя купцами. Если нарушивший закон ремесленник или торговец не может уплатить штрафа размером в 1 фунт золота, его подвергают, “в назидание другим”, публичному бичеванию (торговца - с фальшивым грузом на шее), во второй раз ему отрубают руку, в третий - вешают (III. 49). Эти законы, как и другие, наиболее важные, вскоре были опубликованы в отдельных центрах королевства. Хроника нотария Риккарда де Сан Джермано, написанная в этом центре обширных владений Монте Кассино, не только содержит, в числе других данных, законы (так, Капуанские ассизы 1220 г. сохранились только в его передаче), но и позволяет проследить, каким путем их пытались выполнять на местах. По его сообщению, их публикация в Сан Джермано в 1232 г. сопровождалась предписанием должностным лицам избрать в каждом месте двух “достойных доверия” лиц, которые после клятвы на Евангелии усердно надзирали бы за ремесленниками и торговцами и передавали виновных великой курии или юстициарию данной провинции12.

 

Включение в Мельфийские конституции четырех глав, посвященных ремесленникам и купцам (III. 49,50,51,52), означало не только вмешательство во все сферы хозяйственной жизни, столь типичное для политики Фридриха. В них отчетливо прослеживается пренебрежительное отношение к горожанам. “Непомерно оскорбительной явилась для нашего Величества недавняя весть, - пишет он в 1239 г. одному из юстициариев, - что в нашем городе Салерно ты допустил избрание на должность судьи Маттео Куриале, человека невежественного, купца... Мы не желаем, чтобы законы... стали предметом торговли кем-либо из купцов, чьи руки неизменно проворно тянутся к наживе”. Купца следует отстранить, продолжает Фридрих, а на его место поставить человека достойного, верного и образованного13. Столь же традиционалистским было запрещение заниматься кредитными операциями, полностью соответствовавшее постановлениям церковных соборов. В законе подданным предлагается публично заявлять о “бесстыдстве ростовщиков” (usurariorum nequitia), а у последних конфискуется все движимое и недвижимое имущество (I. 6).

 

В этих законах проявилось полное непонимание роли городов, отличавшее Фридриха от французских и английских королей. А главное - его политика вообще не имела своей целью развитие местного производства и вывоз ремесленных изделий из страны. Как известно, Фридрих поощрял (из фискальных соображений) ввоз в страну северо- и среднеитальянских товаров и экспорт сельскохозяйственных продуктов. Не менее сокрушающим образом действовал на экономику страны все более усиливавшийся фискальный гнет (прямые и косвенные налоги, всевозможные пошлины и поборы, государственные монополии на изготовление шелковых тканей, торговля солью, железом и пр.). Приведем лишь одно свидетельство - письмо Фридриху юстициария Томмазо де Гаэта: “Дайте изнуренному королевству... возможность оправиться от тягот; пусть высохнут слезы и прекратятся страдания народов. Обращайтесь милосерднее с населением... дабы утешились души всех, кто уязвлен бременем бесчисленных налогов и поборов”14.

 

Если надзор за ремесленниками и торговцами не представлял, по-видимому, особых трудностей, то сложнее определить, насколько успешным было вмешательство государственной власти в сферу межфеодальных отношений, тем более, что многое зависело от резко менявшейся в разные периоды царствования Фридриха конкретной обстановки. О том, что такие законы во всяком случае в известной мере претворялись в жизнь, можно судить по его приказам и посланиям. Значительная часть сохранившегося за 1239-1240 гг. регистра - копий всех писем и предписаний королевской курии посвящена делам, связанным с ленным правом. Высочайшему контролю подвергалась передача после смерти владельцев феодов (подчас даже мелких) либо владений нефеодального типа - burgensatica, клятва верности “людей” новому сеньору и уплата последним вассального платежа королю15. Дети умерших ленников попадали под опеку лиц, представляющих короля, на которых возлагалась обязанность обеспечить сирот приличным, но все же умеренным содержанием, - чтобы не вводить в расходы казну16. Феодалам, а в отдельных случаях - даже простым горожанам давались разрешения на брак. При этом юстициарий должен был тщательно расследовать, являются ли будущие супруги “верными” и происходят ли из “верного рода”17. За женитьбу без согласия короля, которая затрагивала бы интересы курии, виновный заключался под стражу с конфискацией имущества, “чтобы другие не дерзали [совершать] подобное”18. У феодалов, которые предаются роскоши, отбирают лен, давая взамен определенное содержание19. Это объясняется как заинтересованностью в сохранении ленов в прежнем объеме, так и типично средневековым осуждением роскоши (которое Фридрих, разумеется, не относил к себе).

 

Таким образом, не довольствуясь законами, определявшими место и права той или иной группы в социальном организме, Фридрих предписывает правила поведения отдельных лиц. При этом он не ограничивается вмешательством в дела феодалов. Законами и письменными распоряжениями регулируется частная жизнь всех подданных. Риккард де Сан Джермано приводит обнародованные в 1220 г. Мессинские ассизы, в которых впервые упоминается “любимая многими” игра в кости. Правда, король еще не запрещает игру, замечая, что она является для ее участников развлечением, но сурово карает тех, кто во время этой азартной игры богохульствует20. Однако уже в 1224 г., когда проводятся очередные расследования среди населения с целью обнаружить нарушителей законов, к последним относят и игроков в кости (и “носящих оружие”)21. В 1226 г. в Сан Джермано (как, конечно, и в других городах) великий юстициарий Генрих де Морра доводит до сведения жителей законы, направленные против игроков и трактирщиков. Последним предписывается закрывать свои таверны по второму удару колокола к вечерне. Более того, после третьего удара колокола, “в ночные часы”, запрещается ходить (очевидно - всем жителям) по улицам. На специальных присяжных возлагается обязанность выявлять нарушителей (а следовательно - и игроков в кости) и карать их22. Наконец, один из законов свода 1231 г. упоминает конкретно те права, которых лишаются игроки в кости, а также те, “кто считает трактир своим домом”: им грозит “бесчестие” - infamia и пр. Особо оговаривается, что действие закона распространяется на предающихся этим порокам судей и нотариев, которые будут отстранены от должности, а также рыцарей, “позорящих свое достоинство такой постыдной жизнью” (III. 90). В июле того же года, во время очередных расследований на территории, подвластной Монте Кассино, к разыскиваемым преступникам (убийцам, прелюбодеям и пр.) были причислены также игроки, трактирщики и люди, “ведущие расточительный образ жизни”23. И в 40-е годы, по сообщению Риккарда, по всему королевству, наряду с государственными изменниками и людьми, поставленными вне закона, искали также игроков24. Согласно новому закону игроков, пьяниц, драчунов и “других людей, приверженных дурной жизни”, стали посылать на публичные работы25.

 

Таким образом, азартные игры и пьянство рассматривались как серьезные преступления и преследовались на протяжении всего царствования Фридриха II. Неуклонный и суровый надзор зa поведением подданных был, с его точки зрения, оправдан полученным государем свыше правом вмешиваться в их повседневный быт.

 

Следует отметить еще одну важную черту, свидетельствующую о круге представлений Фридриха и облике его государства. В Мессинские ассизы 1221 г. был включен закон, дающий разрешение каждому человеку по его усмотрению безнаказанно карать богохульствующих странствующих певцов и музыкантов (ioculatores)26. По сути своей отношение к ним Фридриха не отличается от отношения к игрокам: заранее предполагается, что и они предаются богохульству. Все, что находилось за рамками официальной, придворной культуры, вызывало у него подозрение и неприятие.

 

Политика поселения в государстве иностранцев зависела от сложившейся в то или иное время ситуации. В 1231 г. в особом законе речь идет о том, что желательно приглашать чужеземцев вместе с их семьями и предоставлять им льготы, ибо тем самым увеличится население страны27. Два года спустя в указе говорится прямо противоположное: нравы населения королевства достойны похвалы, но их чистота замутняется в результате браков с чужаками, приводящими к смешению разных народностей. Постепенно растет ненадежность и порочность народов, и посему для браков с иностранцами необходима королевская санкция28. И в дальнейшем в каждом отдельном случае для натурализации в Сицилийском королевстве чужеземцев действительно требовалось специальное разрешение Фридриха. Оно давалось лишь человеку, жившему в стране в течение долгого времени, проявившему свою преданность Фридриху, поклявшемуся, что он никогда не покинет королевства, и сверх того имевшему намерение жениться на местной жительнице, не владеющей феодом29. В одном из писем Фридриха говорится об общем приказе (не дошедшем до нас), запрещающем давать иноземцам публичные должности. В письме делается исключение для профессора гражданского права Маттео из Пизы, который уже семь лет живет в стране и в выполнении своих обязанностей выказал верность королю. И все же ему разрешается стать адвокатом лишь при условии, что он представит поручителей30. Кроме того, как видно из двух писем 1235 г., лица, прибывшие из других стран и осевшие на землях церковных и светских сеньоров, подлежали тому же принудительному переселению на домен, как и (по закону III. 6) зависимые люди; это входило в компетенцию так называемых revocatores hominum31.

 

Для того, чтобы обеспечить свой аппарат управления кадрами образованных и преданных ему чиновников, Фридрих основывает в Неаполе первый в Европе государственный университет (1224 г.). Отныне жители королевства обучаются на юге Италии, а не в высших школах североитальянских коммун (прежде всего Болонской школе права), где они могли бы проникнуться столь опасными, сеточки зрения Фридриха, идеями “ненавистной свободы”32. Центральное место в Неаполитанском университете занимало преподавание права: из 21 известного нам преподавателя 13 являлись юристами, знатоками главным образом гражданского права33. “Постоянная забота побуждает нас, - пишет он, - стремиться к тому, чтобы верноподданные жители нашего королевства находили [в нем] плоды знаний... не будучи вынужденными выпрашивать чужую помощь”34. Настоятельно приглашаются “ученые мужи”, которым он обещает обилие плодов земных и морских и другие блага, а школярам, вдобавок, книги взаймы35. Важно отметить две особенности этих писем. Фридрих намерен сам назначать преподавателей (а в дальнейшем - контролировать занятия). Еще существеннее следующее заявление: “Пусть под страхом наказания... ни один из школяров не осмеливается покинуть королевство с целью обучения [в другом месте]”. Даже в самой стране запрещается преподавать или учиться где-либо кроме Неаполя. Родителям же преписывается под угрозой той же кары вернуть до дня св. Михаила своих детей, получающих образование за пределами государства36. Таким образом, налицо политика монополизации высшего образования. Более того, в 1226 г., после повторного создания Ломбардской лиги городов, направленной против Фридриха, он предпринял безуспешную попытку закрыть школу в Болонье вместе с другими университетами коммун - членов лиги: в акте, объявляющем эти города вне закона, в частности, провозглашается: “Приказываем навеки удалить из этих городов школы”37.

 

Университет, прекративший свое существование в 1229 г., во время нападения папских войск на Южную Италию, был вновь открыт 5 лет спустя. Фридрих обращается к “докторам теологии, профессорам обоего права и магистрам свободных искусств”, приглашая их в Неаполь. Вновь повторяется клише относительно изобилия, которым славится город. Преподавателям и студентам будут предоставлены королевская защита и некоторые привилегии38. О значении, которое король придавал возвышению университета, свидетельствуют новые обращения в 1239 г. к жителям королевства и иностранцам (за исключением тех, кто происходит из мятежных городов). Речь идет здесь о расцвете наук на пользу учащимся, магистрам и во славу государя и о защите чиновниками дарованных студентам привилегий39. Однако университет так и не смог занять видного положения и стать соперником Болонской школы, в значительной мере - из-за обременительной опеки, тяготевшей над профессорами и студентами, - связанной с общим духовным климатом, господствовавшим в королевстве, который препятствовал свободному развитию культуры.

 

Двоякое значение имело требование обязательных испытаний, проводимых самим королем или заменяющим его лицом, всех судей, прежде чем они будут допущены к государственной должности (1.79): с одной стороны, оно гарантировало достаточно высокую их квалификацию, но с другой - означало, что ни один юрист не мог выполнять свои обязанности без санкции главы государства. Впрочем, нам не известно, удалось ли этот закон реализовать на практике.

 

Весьма характерна для Фридриха противоречивая политика в отношении сарацин и евреев. Как тем, так и другим Мельфийскими конституциями гарантируется безопасность: “Мы никоим образом не можем лишать иудеев, а также сарацин нашей могущественной защиты, ибо различие религий возбуждает к ним вражду и лишает всякой другой помощи” (I. 27). В 1223 г., когда после длительной партизанской борьбы в горах Сицилии часть сарацин прекратила сопротивление, Фридрих поместил сдавшихся (очевидно, около 16 тыс. чел) в давно опустевший город в Апулии Лючеру, превращенный им в военную колонию40. Обрабатывая окрестные земли за оброк, сарацины в случае необходимости привлекались в войско в качестве пехоты и легко вооруженной конницы. В городе были построены мечети и минареты; исповедание ислама разрешалось, но мусульмане платили за это особый подушный налог - джизию.

 

Однако закон ставит сарацин и евреев в приниженное положение: если после убийства христианина не удается обнаружить виновного, местные жители платят 100 августалов, при убийстве иудея или сарацина - 50 (I. 28).

 

Если в 1230 г. Фридрих предоставляет сарацинам Лючеры право беспошлинно заниматься торговлей во всех провинциях Юга, то уже в следующем году по таможенному тарифу Сипонто и Неаполя купцов-сарацин обязывают платить при вывозе товаров из страны пошлину, более чем в три раза превышающую ту, которую платят христиане41. В конце 1239 г., когда общая обстановка в связи с новым отлучением Фридриха обострилась, он запрещает всем сарацинам свободное передвижение по стране. В послании, направленном должностным лицам Южной Италии, говорится: “заставьте всех сарацин, которые находятся на территории вашей юрисдикции, отправиться в Лючеру и [постоянно] пребывать там”42.

 

В отношении евреев Фридрих проявляет ту же веротерпимость. Прибывшим из Северной Африки в Палермо евреям он предлагает дать пустующую синагогу. Они получают в аренду рощу финиковых пальм под городом, плантации сахарного тростника (а специалистам поручается изготовлять сахар), возможность сеять коноплю, индиго и другие растения, до тех пор не выращивавшиеся на острове43. И вместе с тем парадоксальным образом Фридриха сближает с папством и духом церковных канонов отношение к евреям как к неполноценной расе. Согласно Мессинским ассизам 1221 г. евреям предписывалось носить на платье голубую нашивку, чтобы можно было отличать их от христиан. У нарушителей конфисковывалось имущество, а не владевшим им следовало выжигать на лбу клеймо раскаленным железом44.

 

Фридрих общается с живущими при дворе арабскими и еврейскими учеными, но сарацины и евреи считаются “рабами курии”. Пренебрежительное отношение средневекового европейца к тем и другим сочетается в нем с широтой взглядов в интеллектуальной сфере. Вольномыслие Фридриха кончается там, где возникает угроза противодействия ему сицилийских арабов или же где появляется возможность широкого и жесткого использования иноверцев в интересах фиска (по этой причине производство и окраска шелка, монополия на которые принадлежала короне, были переданы евреям)45.

 

Первоочередной задачей Фридриха являлось создание такого бюрократического аппарата, который являлся бы эффективным орудием его политики.

 

Кодексом 1231 г. был сформирован разветвленный аппарат - от великого юстициария и других членов королевской курии через среднее звено - юсгициариев, стоявших во главе провинции, и камерариев - к баюлам, судьям, нотариям и, наконец, кастелланам, сборщикам налогов и пошлин и пр. Связь бюрократии с ленной системой была полностью порвана: должностными лицами являлись не вассалы короля, а чиновники на жаловании.

 

В центральном органе - верховной курии не существовало разграничения функций между ее членами (за исключением великого юстициария), хотя в Мельфийских конституциях и идет речь о необходимости избежать “опасного смешения должностей” (1.60). Обязанности адмирала, логотета и других высших чиновников определялись самим королем и постоянно менялись, что было естественным следствием их полной зависимости от государя. В 1240-1244 гг., “извлекая новые законы из собственного лона и измышляя новые лекарства против новых злоупотреблений”, Фридрих еще более расширил круг обязанностей великого юстициария. Отныне он вершит верховный суд, наказывает юстициариев и судей за злоупотребление властью, рассматривает петиции, освобождает незаконно заключенных и т. д. (I. 38; I. 39; I. 42). Провинциальные юстициарии, назначившиеся самим королем, кроме высшей юрисдикции, административной и военной власти, надзирали во время постоянных объездов своей территории за деятельностью всех остальных должностных лиц и за жителями провинции, чтобы “исправлять наглость злодеев”46. Они имели право производить домашние обыски, аресты и конфискации имущества. Камерарии и баюлы совмещали фискальные функции с судом по гражданским делам (I. 66). С 40-х годов камерарии наблюдают за тем, как баюлы и судьи выполняют свои обязанности, и наказывают виновных (I. 62,2; I. 74). Должность баюлов подчас отдавалась на откуп, что могло служить источником злоупотреблений, и хотя позднее это было запрещено, растущая нужда в деньгах побуждала продолжать подобную практику47.

 

Чиновники имели повышенный правовой статус, ибо “они представляют личность короля” (III. 40). Совершенные против них преступления карались вдвойне (I. 30). Судью или публичного нотария запрещалось назначать из крестьян, детей клириков или бастардов (III. 59, 60). В 1248 г. Фридрих с негодованием пишет, что некий Маттео, незаконного происхождения, “безрассудно осмелился занять должность публичного нотария”, и приказывает сместить его48.

 

Содержавшиеся уже в Мельфийских конституциях меры по контролю над должностными лицами всех рангов в дальнейшем все более ужесточаются. Непременным условием их назначения было происхождение из другой местности - чтобы они не имели в данном округе ни родственников, ни владений (1.70). Взяточничество чиновников объявлялось публичным преступлением (II. 50, 3). За получение денег, лошадей, оружия или других ценностей от местных жителей они не только лишались должностей, но и платили фиску штраф, в четыре раза превышавший размеры подношения (I. 54). Подкуп баюла или судьи рассматривался особо: если он, получив взятку, произносил незаконный приговор, ему отрубалась рука (I. 74), если приговорил к смерти - подлежал казни (I. 50). Той же каре подвергался чиновник, виновный в присвоении государственных средств - “если король не смилостивится” (I. 36). Юстициарии, а позднее и специальные magistri rationales контролировали деятельность, доходы и расходы чиновников. В 1240 г. Фридрих потребовал вернуть задолженность у всех лиц, занимавших какие-либо должности в королевстве за последние двадцать лет49. Сборщикам прямого налога - коллекты предписывалось никому не давать отсрочки, не страшась даже могущественных и знатных особ50. Это не давало положительных результатов: об “эксцессах” сборщиков говорится в ряде распоряжений.

 

Чиновники отвечали за недостачу собственным имуществом; если они умирали, ущерб должны были возместить их дети, вдовы или другие ближайшие родственники51. Все это лишь подталкивало должностных лиц на вымогательства. В 1241 г. Фридрих II заявляет, что, страшась ареста, королевство покинуло много лиц, управлявших некогда государственным имуществом. Опасаясь, что королевство лишится жителей, он приказывает юстициарию разрешить им возвратиться и, если они не будут уличены в серьезном преступлении, вернуть им их собственность52. Ненадежными считались также кастелланы, ведавшие военными крепостями, и члены их гарнизонов; поэтому особо назначенным лицам предписывалось являться в крепости для ревизии еженедельно, причем неожиданно - чтобы застать их врасплох53.

 

Страна была опутана сетью осведомителей. Они, наряду с чиновниками, надзирали как за повседневной жизнью людей любого статуса, так и за должностными лицами (которые, таким образом, находились под двойным контролем). Деятельность осведомителей (denunciatores) всячески поощрялась: в случае обоснованности обвинения они получали часть имущества, конфискованного по суду у виновного. Рассказывая о проведенном в 1232 г. в области Сан Джермано розыске лиц, пользующихся дурной славой, Риккард сообщает, что сведения о них, равно как имена доносчиков, заносились в специальные книжечки (libelli); это вызвало, замечает хронист, немалые раздоры54. Со временем подозрительность по отношению к частным лицам и чиновникам еще более усиливалась55. Росли преследования тех, кого с основанием или без основания сочли виновным в деяниях или даже помыслах, опасных для короля.

 

Как отмечалось выше, одной из основ создаваемого государства было положение о неограниченной власти его главы. В связи с этим рассмотрим характер и место в королевстве созывавшихся Фридрихом время от времени общих курий, или ассамблей (curie generales, colloqia). На собраниях 1220 и 1221 гг. были обнародованы Капуанские и соответственно Мессинские ассизы. Курия 1225 г. в Фодже имела своей целью “позаботиться о мирном состоянии королевства и общем спокойствии”, а также “выявить тяготы, возлагаемые на подданных должностными лицами”. Состав этих собраний неясен. На “общую курию” в Мельфи в июле 1231 г. были вызваны, кроме прелатов и светских знатных лиц, “многие горожане королевства” - для того, чтобы выслушать приказ о сборе некоторых торговых поборов и сообщение о Мельфийских конституциях56. Судя по этим сведениям, роль собранных лиц была совершенно пассивной. В следующем году, после того как в городах Сицилии начались беспорядки, Фридрих рассылает из Фоджи по всему королевству распоряжение о том, чтобы из каждого города к нему явилось двое “из лучших людей [для обсуждения вопроса] о пользе королевства и общем благе”57. Об ассамблее в Мессине (1234 г.) сохранилось больше данных. Король возвестил, что отныне, заботясь о спокойствии подданных, он намерен устраивать дважды в год, в твердо установленный срок и в установленных местах (в пяти центрах королевства) “торжественные курии” с участием не только прелатов, графов и баронов, но и представителей “верных и добропорядочных” городов - по четыре от крупных и по два от мелких. На этих собраниях каждый сможет обратиться с жалобой на любое должностное лицо, повинное в нанесенных ему притеснениях, а представитель короля передаст эти жалобы в великую курию58. Наконец, весной 1240 г. имперская канцелярия рассылает юстициариям провинций и отдельно - “баюлам, судьям и всему народу” приказы отправить на ассамблею в Фоджу по два посланца от каждого большого города и по одному - от малого, чтобы узнать там о королевской воле и сообщить о ней всем подданным59.

 

Итак, горожанам давалась возможность проявить лишь весьма ограниченную активность - обсудить меры, которые пошли бы на пользу государству и обращаться с жалобами на чиновников любого ранга; главной же целью созыва было объявление о воле государя. По-видимому, представители городов привлекались на генеральные ассамблеи только с 1231 гг. Провинциальные курии, скорее всего, ни разу не собирались, а генеральные - спорадически. Собрания представителей социальных групп, особенно - горожан вообще не вписывались в основное направление политики Фридриха. По всей вероятности, эта мера была вынужденной и, прибегая к ней, он рассчитывал таким путем несколько упрочить свое положение в стране. В целом же ни общая расстановка в королевстве, ни позиция, твердо занятая Фридрихом по отношению к жителям городов, не сулили каких-либо реальных последствий от их участия в этих собраниях. Подобные ассамблеи не имели ничего общего с органами сословного представительства Англии или Франции, ибо никаких предпосылок для складывания хотя бы в зачаточной форме сословной монархии в Сицилийском королевстве не появилось. К тому же на ассамблеи посланцы городов не выбирались, а назначались из людей “почтенных, доброй славы”, а главное - “верных”, т. е. таких, кто не пытался бы возражать Фридриху. Казалось бы, некоторое влияние на ход государственных дел могли оказать те горожане (в основном патриции), которые занимали отдельные высокие места в бюрократической пирамиде. Однако они являлись только послушными исполнителями воли короля (а иногда кончали тем, что принимали участие в заговоре против него).

 

Фридрих нередко обращается к своим сицилийским подданным с уверениями, что они являются избранным народом, пишет о своем единодушии с ними. Впрочем, такие заверения нередко заканчиваются словами, что он отягощает их поборами “не без большого сострадания”, призывом, чтобы они “радостно поспешили” заплатить очередной налог60. И все же в этих посланиях нетрудно заметить, если обратиться к кругу представлений Фридриха II, его искреннюю приверженность к королевству, ибо он уверовал в возможность пользоваться в нем всей полнотой власти. Недаром он называет Сицилийскую монархию “нормой королевств” (1.95), а комментатор Мельфийских конституций Андреа де Изерния - “матерью тиранов”61. “Справедливо считается свободным тот, кто... принадлежит императорскому высочеству и королевской власти” - гласит один из законов (III. 4).

 

Стремясь создать культ императора, стать на недосягаемую высоту над всеми, Фридрих окружает себя пышностью, поражающей современников. По примеру византийских императоров он приказывает называть себя василевсом, вводит торжественный придворный церемониал; публично вместо него обычно говорит логотет. Из его канцелярии исходят восхваления, в которых византийский придворный слог и античные реминисценции сочетаются с библейскими образами.

 

Подведем краткие итоги. Привнесенные отчасти из Нормандии особенности ленной системы и государственного устройства были дополнены заимствованными в Византии и у арабов приемами фискального и административного управления. Таким образом, норманны заложили в ХII в. основы феодального государства с сильной центральной властью. Но Фридрих II не был простым продолжателем норманской традиции; значительные изменения в государственной структуре были связаны с появлением нового фактора - подчинения Сицилийского королевства, его хозяйства и фискальных ресурсов имперской идее. Эта заранее обреченная на неудачу политика требовала огромных средств, источником которых являлось королевство вообще и города, роли которых он не смог оценить, в частности. Подобная политика не могла вызвать стремления к сближению с королевской властью ни у рыцарей (пытавшихся в своем большинстве, особенно в последний период его правления, уклониться от несения службы в войске), ни у горожан. Оставался бюрократический аппарат, состоявший из лиц различного происхождения: рыцарей, купцов и финансистов, лишь в незначительном числе - клириков, которые назначались по принципу образованности и личной преданности королю. Однако этот аппарат разъедала коррупция, с которой Фридрих был бессилен бороться, так как по мере его расширения контроль над чиновниками становился все менее эффективным. Растущее недовольство широких социальных групп побудило к строительству крепостей и увеличению войска, что еще более, наряду с внешними войнами, усилило налоговое бремя. Создавался порочный круг, из которого не было выхода. Чем полнее было подавление всех общественных сил, которые потенциально могли бы быть политически активными, тем более, особенно в 40-е годы, усиливалось скрытое и явное сопротивление как целых групп, так и отдельных приближенных (восстание в 1240 г. Беневента, заговор в 1246 г. ряда влиятельных должностных лиц, мятеж в том же году сарацин на острове, предполагаемая измена три года спустя Петра Винейского - ближайшего помощника Фридриха, покончившего с собой в заключении). Размывание того сравнительно узкого слоя, которому мог доверять Фридрих, шло параллельно с процессом подрыва хозяйственных основ и политическим ослаблением королевства. Можно с полным основанием считать одним из факторов, определивших характер и облик Сицилийского королевства, возведенные в систему крайнюю подозрительность по отношению ко всем, всемерное поощрение слежки и доносов, вмешательство в частную жизнь подданных, огосударствление культуры, террор, особенно усилившийся к концу правления Фридриха. “Королевство, в котором никто не осмеливается пошевелить рукой или ногой без твоего приказа”, - писал Фридриху папа62. Все это было вызвано не только суровыми условиями борьбы с городами Северной и Средней Италии и папством, но и стилем мышления Фридриха II, его представлением о деспотическом государстве как об оптимальной форме правленния. “О, счастливая Азия, о счастливые властители Востока, которые не страшатся оружия своих подданных”, - пишет он в 1248 г. византийскому императору Иоанну Ватацу63. Замысел Фридриха построить государство, используя людей как кирпичики для возводимого им здания, не мог увенчаться успехом. Созданное им государство продержалось лишь сравнительно короткое время - до смерти Фридриха, хотя отдельные его особенности сохранились на Юге Италии на протяжении столетий.

 

Примечания

 

1. Brandileone Fr. II diritto romano nelle leggi noimanne e sveve dei regno di Sicilia. Roma, 1854. App.: Codice Vaticano. TiL 1. (Далее: Cod. Vatie.).
2. Winkelmann Ed. Acta imperii inedita saeculi XlII / Innsbruck, 1880. Bd. 1, N 761 (1230). (Далее: W. Acta.).
3. Huillard-Briholles J. L. A. Historia diplomatica Friderici secundi. P., 1854. T. IV. Ps 1,1, 31. (Далее: H-B). Ссылки на отдельные законы в дальнейшем включены в текст, причем римской цифрой указывается книга (свод делится на три книги), а арабской - глава.
4. Cod. Vatie. Tit XVII; Const 1,4.
5. H-B IV. Ps 1. P. 445.
6. Cod. Vatie. Tit XIX.
7. См.: Абрамсон М. Л. Законодательство Фридриха II и социальная практика в Сицилийском королевстве // Проблемы итальянской истории. 1987. С. 195-197.
8. Chronicon Siculum breve // Н-В I. Р. 905.
9. Н-В V. 2. Р. 827 (1240).
10. Н-В V. 2. Р. 827 (1240).
11. Н-В V. 2. Р. 689 (1240); Ryccardi de Sancto Germano Chronica / A cura di C.A. Garufi // Muratori L. A. Rerum italicarum scriptores. 1937. Nuova serie. T. 7. Ps 2. P. 208 (Далее: Ryccardi Chronica).
12. Ryccardi Chronica P. 177-180
13. Н-В V. 1.Р. 491-^92.
14. Цит. по: Kehr Р. Das Brieibuch des Thomas von Gaeta Justitiars Friedrichs II. Roma, 1905. S. 53-55.
15. W. Acta. N 885 (1242); Н-В V. 2. Р. 680-681 (1240).
16. W. Acta. N 885 (1242), 888 (1242), 894 (1242).
17. Ibid. N 871 (1241), 890 (1242), 906 (1242).
18. Н-В V. 2. Р. 835-836 (1240).
19. W. Acta. N 927 (1248).
20. Ryccardi Chronica. Р. 94-95.
21. Ibid. Р. 113.
22. Ibid. Р. 141.
23. Ibid. Р. 171.
24. Ibid. Р. 213-214.
25. Novae const. I. 53.
26. Ryccardi Crtionica. P. 97.
27. Novae const. § 14; W. Acta, N 799.
28. H-B IV. 1. P. 458-459.
29. W. Acta. N 869 (1241), 902 (1242).
30. Ibid.N 855 (1241).
31. Ibid.N 806 (1235), 807 (1235).
32. Н-В IV. 2. Р. 873.
33. Э. Канторович приводит перечень всех преподавателей и их специальностей: Kantorowicz E. Kaiser Friedrich der Zweite. Erganzungsband: Quellennachweise und Exkurse. B., 1931. IV Exkurs. S. 270-273.
34. Н-В II. 1. P. 447 sq. (1224).
35. Ryccardi Chronica P. 114-116.
36. Ibid. P. 114-115.
37. Constutiones et acta publiea regum et imperatorum. T. II // MGH. Legum sectio IV / Ed. L. Weiland. Hannover, 1896. N. 107. P. 139.
38. H-B IV. 1. P. 496-498.
39. H-B v. 1. P. 493-496; W. Acta. N 842.
40. Ryccardi Chronica. P. 109; H-B II. P. 393.
41. W. Acta. N736 (1230), 790 (1231).
42. Н-В V. 1. Р. 626-627.
43. Ibid. Р. 572-574 (1239).
44. Ryccardi Chronica. Р. 96.
45. W. Acta. N 785 (1231), 796 (1231).
46. Н-В V. 1. Р. 563 (1239).
47. Н-В V. 1. Р. 570 (1239). Р. 596 (1239); Н-В. V. 2. Р. 823. (1240), 824 (1240), 984 (1240).
48. W. Acta. N 934.
49. Н-В V. 2. Р. 961-969, 1001.
50. Н-В V. I. P. 415 (1239).
51. Н-В V. 2. Р. 959 (1240); W. Acta. N 889 (1242), 900 (1242), 903 (1242).
52. W. Acta. N 854.
53. Н-В V. 1. Р. 412 (1239); W. Acta. N 840 (1240); Ryccardi Chronica. Р. 204.
54. Ryccardi Chronica. P. 177.
55. См., например: Н-В V. 1. P. 731-732 (1240) - приказ рассмотреть дело о подозрительных лицах (suspecti) в Абруццах. О доносах, поступавших в генеральную курию, и расследованиях обвинений, содержавшихся в этих доносах, см.: Н-В V. 2. Р. 889, 898-899, 899-900,914-916 (1240).
56. W. Acta. N 787; Н-В IV. 1. Р. 1.
57. Ryccardi Chronica. Р. 183.
58. Н-В IV. 1. Р. 460-462; Ryccardi Chronica. Р. 187-188.
59. Н-В V. 2. Р. 794-795, 795-796, 796-798; Ryccardi Chronica. Р. 205.
60. W. Аса. N 811 (1238), 856 (1241); Н-В V. 1. Р. 273-274 (1238).
61. Н-В IV. 1.Р. 253.
62. Epistolae saeculi XIII ex regestis pontificum romanorum selectae / Ed. G. H. Pertz. B., 1883. N 703. P. 602.
63. H-B VI. I. P. 686 (1248).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • "Священный брак" вавилонских блудниц
      Автор: Неметон
      Известно, что в старовавилонское время жрицы разделялись на несколько категорий и мыслились и как жены и наложницы бога, и как служанки его божественной супруги. В главных храмах разыгрывался ритуал священного брака, в котором царь или жрец (либо верховная жрица) исполняли, иногда в соответствующих масках, роли бога и богини. В малых храмах роль божества символически возлагалась на чужеземца или иного стороннего человека, которому жрица должна была жертвовать своей плотью на алтаре. Смысл данного ритуального акта состоял в магическом воспроизведении акта первичного создания всего живого и обеспечения дальнейшего продолжения жизни на земле. Все эти жрицы выполняли необходимую для общества функцию и не подвергались моральному осуждению не смотря на суровые патриархальные порядки семейного уклада Двуречья. Даже Инана-Иштар выполняла функцию «небесной блудницы» в сонме месопотамских богов. В раннединастический период царь Ура Месанепада подверждал свое право на власть указанием в титулатуре, что он «муж небесной блудницы».

      Ниже всех в иерархии жриц стояли просто блудницы, также находившиеся под защитой Инаны-Иштар. Вероятно, они имели свои собственные оберегавшие и освящавшие их ремесло ритуалы и молитвы. Разница между просто блудницей и жрицей, в определенной ситуации приносившей в жертву свое тело, заключалось в необходимости давать за жрицу приданое, которое не всякой семье было по силам. Интересные свидетельства о социальном статусе жриц разных категорий (энтум, надитум, шугетум) и их имущественных правах мы находим в Законах Хамураппи.

      –        если отец оставил дочери сад и поле без права продажи, то после его смерти ее часть наследства могли забрать ее братья, обеспечив ей соответсвующее содержание  зерном, маслом и шерстью, исходя из размера ее доли наследства. Однако, в случае недовольства размером содержания, жрица могла отдать свою долю сада и поля в аренду выбранному ею землепашцу, который обеспечит ей необходимое содержание. Но она не могда продать свою долю и после смерти она переходила ее братьям. (п. 178 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ, в документе, который он ей написал, не написал ей, чтобы после ее смерти отдавать туда, где для нее приятно, и не дал ей обрести желаемое, то после того, как отец умрет, ее поле и ее сад могут забрать ее братья и по размеру ее доли они должны давать ей выдачи зерном, маслом и шерстью и удовлетворить ее сердце. Если ее братья не дали ей выдачи зерном, маслом и шерстью по размеру ее доли и не удовлетворили ее сердце, то она может отдать свое поле и свой сад землепашцу, который для нее приятен, и ее землепашец будет ее содержать полем, садом и всем, что отец дал ей, она может пользоваться, пока жива, но она не может продать это за серебро и оплатить этим другого: ее наследство принадлежит только братьям).
      –        В другом случае, если отец отдельно указал ее право распоряжения своей долей наследства, то после его смерти она вольна распоряжаться ей, как ей будет угодно. И братья не могут подать против нее иск. (п. 179 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ с печатью, в написанном для нее документе записал ей, чтобы после ее смерти отдавать что останется туда, где для нее приятно, и дал ей обрести желаемое, то, после того, как отец умрет, она может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно; ее братья не могут подавать против нее иска).
      –        Надитум-затворница или посвященная богу, даже в случае отсутствия приданого, могла получить свою долю в имуществе (или 1/3), но после ее смерти ее доля переходила ее братьям. (п. 180 Если отец не дал приданого своей дочери — живущей в затворничестве надитум или зикрум, то после того, как отец умрет, она должна получить свою долю в имуществе, что в доме ее отца, как один наследник и может пользоваться ею, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям; п. 181 Если отец посвятил богу надитум...и не дал ей приданого, то после того, как отец умрет, она должна получить из имущества...1/3 своей наследственной доли и может ею пользоваться, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям).
      –        Особый статус имела надитум главного храма Мардука. Даже в случае, когда официально наследства ей не оставлено, треть от доли, положенной братьям, она могла использовать по своему усмотрению. Видимо, это было вызвано тем, что потенциаотным адресатом посмертного владения ее долей являлся сам храм Мардука. (п. 182 Если отец не дал приданого своей дочери — надитум бога Мардука Вавилонского и документа с печатью не написал ей, то после того, как отец умрет, она может получить вместе со своими братьями 1/3 своей наследственной доли, а ильк она не обязана носить; надитум бога Мардука может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно).
      –        Замужние жрицы-шугетум при наличии приданого и замужества, не могли претендовать на долю в наследстве, но заботу о незамужних шугетум на себя брали ее братья, которые после смерти отца должны были дать ей приданое соразмерно с размером наследованного имущества и выдать замуж. (п. 183 Если отец дал приданое своей дочери — шугетум, выдал ее замуж и написал ей документ с печатью, то после того, как отец умрет, она не должна принять участие в разделе имущества, что в доме ее отца;п. 184 Если человек не дал приданого своей дочери — шугетум и не выдал ее замуж, то после того, как отец умрет, ее братья должны дать ей приданое соразмерно с достоянием, что в доме отца, и выдать замуж).
      Таким образом, блудницы не являлись обычными «уличными девками» в современном понимании. Известны случаи, когда длительная связь с мужчинами перерастала в полноценные браки. Законы царя Иссина Лилит-Эштара обязывали мужчину давать блуднице, родившей ему детей, обычное содержание хлебом, маслом и одеждой. Во времена царства Ларсы положение блудниц было скорее аналогично статусу древнегреческих гетер. Простая блудница называлась по-шумерски kar-kid - “шляющаяся по рынку», или, по-аккадски harimtum - “скрываемая». Наименования и функции различались в зависимости от города и храма. Можно выделить 4-5 наименований, хотя они не везде означали одно и тоже.

      1.     En (шум.)  или Entum (аккад.) – высший чин жрицы в культах мужских божеств, равный рангу верховного жреца в культе Инаны в Уруке, уступавший только царскому званию. Так именовались жрицы-супруги бога Луны Нанны (Сина) в Уре. Некоторые являлись царевнами. Как считал крупнейший шумеролог А. Фалькенштейн, в последней четверти  III тысячелетия до н.э  Entum могли иметь детей от «священного брака».
      2.     Nindingir (шум.) или Entum (аккад.) - жрицы других важных богов.
      3.     Nindingir (шум.) или ukbabtum (kubabatum) (аккад.).  Kubabatum, видимо, наименование связанное с именем древнейшего дошумерского божества Кубабы (известной римлянам, как Кибелы). Функции и статус жриц ukbabtum, видимо, различались от города к городу. В ассирийском Ашшуре главный бог Ашшур имел несколько ukbabtum , т.е такая жрица была скорее наложницей бога, а не его женой. Но нет сведений о том, что в культе ашшуре существовала какая-либо высокая по рангу жрица.
      4.     Naditum (“брошенная, лежащая в бесплодии») - жрицы, существовавшие не во всех городах. В Сиппаре они были служанками супруги бога Шамаша, богини Ани, и являлись затворницами, которые жили в обители. В Вавилоне, в храме Мардука, они выполняли какие-то обязанности в отношении божества и могли выходить замуж, но, по-видимому, им не разрешалось иметь детей.

      (Слово Naditum передается шумерской идеограммой Lukur, но шумерская  Lukur III тысячелетия до н.э представляла собой, видимо, нечто иное. В Уре при III династии существовала категория lukur-kaskal-la -”походный  lukur”, которая была наложницей царя-божества. С прекращением обожествления царей эта категория жриц исчезла и не была возобновлена при обожествлении РимСина I.)

      Возможное объяснение этих функций мы можем найти у Геродота, который писал о том, что в храме Бела в Вавилоне « ...на последней башне есть большой храм, а в храме стоит большое, прекрасно убранное ложе и перед ним золотой стол. Провести ночь в храме никому не позволяется, за исключением одной туземки, которую выбирает божество из числа всех женщин». Далее «отец истории» проводит аналогию с обычаем, имевшем место в египетских Фивах, особо отмечая, что ни вавилонянка, ни фиванка не имеют вовсе сношений с мужчинами. И далее: «У вавилонян есть, однако, следующий отвратительный обычай: каждая туземная женщина обязана один раз в жизни иметь сообщение с иноземцем в храме Афродиты...После... выполнения сявщенного долга относительно богини женщина возвращается домой, и с этого времени нельзя иметь ее ни за какие деньги». Женщины возвращались домой только после того, как имели контакт с чужеземцем и, поэтому, вавилонянки, не блиставшие красотой, могли проводить в храме в ожидании возможности исполнить долг перед богиней довольно длительно время.

      5.     Nu-gig (шум.) или qadistum («посвященная») или kezertum («носящая косу») (аккад.). Видимо, именно эти жрицы должны были отдаваться в виде жертвы божеству (жрецу или иностранцу). Эти жрицы существовали не только в культе Иштар, но и иных сходных культах. Однако, только одна ступень отделяла Nu-gig от простой блудницы harimtum.
      И. Ренгер считал обряд «священного брака» всего лишь частью коронационного обряда. Однако, по мнению Дьяконова, он не учел два важных обстоятельства:
      - титул En носили верховные жрецы в случае, когда главному общинному божеству приписывался женский пол (Урук, богиня Иннана) и, жрицы, если мужской (Ур, Нанна-Син). Это объясняется тем, что En был/была супругом/супругой божества в обряде «священного брака» и, таким образом, священный брак не принадлежал только к ритуалу интронизации общего царя Шумера и Аккада, но и к общинной обрядовой системе Ура.
      –        Жрица  En и Nindingir  - равноценные звания, а именно Entum и, таким образом, культовая функция  Entum как супруги бога в священном обряде была свойственной не только государственным, но и другим культам Месопотамии.
      Объяснение этой системы месопотамских жриц заключалась в связи любой женщины, игравшей жреческую роль, с обрядами культа плодородия. У старовавилонскому периоду большинство богинь утратило свой отдельный культ, оставаясь лишь супругами божественных мужей. Их жрицы играли ту же роль, что служанки земных замужних женщин, т.е могди исполнять роль наложниц хозяина дома. Самостоятельный культ сохранился лишь у некоторых богинь, например, у Инаны-Иштар в Уруке, но в нем играл главную роль жрец-мужчина в качестве земного супруга богини.

    • Юровский В. Е. Министр финансов Е. Ф. Канкрин
      Автор: Saygo
      Юровский В. Е. Министр финансов Е. Ф. Канкрин // Вопросы истории. - 2000. - № 1. - С. 140-145.
      Егор Францевич Канкрин был одним из наиболее видных государственных деятелей России первой половины XIX века. Уроженец Германии, он еще в молодости покинул родину, долго терпел нужду и лишения, однако благодаря своим зданиям, организаторским способностям и неподкупности сумел стать сначала главным интендантом русской армии во время войн 1812-1815 гг., а затем министром, восстановившим разрушенную финансовую систему России.
      Канкрин родился в г. Ганау 16 ноября 1774 года. Отец его уехал в Россию раньше его. Он был талантливым специалистом в области строительной техники и горного дела. Не способный на компромиссы, он не смог удержаться на службе у мелких германских князей и в 1783 г. покинул Германию. В России его знания были оценены, он получил высокий оклад и долгое время занимал пост директора солеваренных заводов, а позже был членом горной коллегии.
      Канкрин-сын с успехом окончил Марбургский университет, но найти работу в Германии ему не удавалось. Отец звал его в Россию, куда он приехал в 1798 году. Однако, по-видимому, конфликт с отцом, возникший из-за неуступчивости характеров обоих, оставил его без средств к существованию. Не зная русского языка, без связей, он пробовал учительствовать, был комиссионером, работал бухгалтером у богатого откупщика; почти три года он прожил в глубокой бедности, часто голодая. Наконец, в 1800 г. случай ему улыбнулся: он составил записку об улучшении овцеводства в России, которая понравилась вице-канцлеру графу И. А. Остерману. Благодаря его покровительству он был назначен сначала помощником к своему отцу на солеваренные заводы, а в 1803 г. переведен в министерство внутренних дел в экспедицию государственных имуществ.
      В министерстве Канкрин выполнял разнообразные поручения, во многом связанные с разъездами по стране: занимался лесным хозяйством, соляным делом, помощью голодающим. Знания и деловая хватка заставляли всех относиться к нему с уважением несмотря на суровость его нрава и резкость в обхождении с людьми. Он стал получать награды и уже через шесть лет заслужил чин статского советника. Быстрая чиновничья карьера Канкрина была тем более примечательна, что он никогда не проявлял низкопоклонства перед начальством. Характерным в этом отношении является следующий эпизод: как-то его вызвал к себе граф А. А. Аракчеев и, обратившись к нему на "ты", предложил решить ряд вопросов по лесоустройству в своем имении. Канкрин выслушал его, ничего не сказал, повернулся к нему спиной и ушел. Тогда Аракчеев потребовал, чтобы министр внутренних дел прикомандировал к нему Канкрина официально, но на этот раз, заинтересованный в наведении порядка в своем лесном хозяйстве, обращался с Канкриным любезно и предупредительно.


      Екатерина Захаровна Канкрина, урожденная Муравьева

      Граф Е. Ф. Канкрин за работой
      Новый этап в жизни Канкрина наступил в 1809 г., когда он опубликовал труд, озаглавленный "Заметки о военном искусстве с точки зрения военной философии". В этой работе Канкрин высказывал мысль, что во время войны государство должно использовать как свое преимущество географические факторы: обширность территории, протяженность коммуникаций, суровость климата. Работа вызвала большой интерес в военных кругах, где в этот период оживленно дебатировался вопрос, какой должна быть возможная война с Наполеоном - наступательной или оборонительной. Труд Канкрина привлек внимание военного министра М. Б. Барклая де Толли и известного военного теоретика генерала К. Л. Пфуля, близкого к Александру I. Император заинтересовался личностью Канкрина и потребовал справку о нем. Ему доложили, что Канкрин "знающий и способный человек, но с плохим характером".
      Пфуль привлек Канкрина к разработке планов будущей войны, в которых вопросы снабжения играли большую роль. В 1811 г. Канкрина назначают помощником генерал-провиантмейстера с чином действительного статского советника, а в самом начале войны он становится генерал-интендантом западной армии и вскоре - всех действующих войск.
      Способность быстро находить решения в сложной обстановке, энергия и бескорыстие позволили Канкрину блестяще справиться со своими задачами. По свидетельству многих очевидцев, русская армия в ходе всех военных действий была хорошо материально обеспечена, и в этом отношении война 1812-1815 гг. выгодно отличалась от последующих - Крымской и особенно турецкой, когда из-за казнокрадства и злоупотреблений солдаты часто оставались без хлеба и в гнилых сапогах. При этом расходы на содержание войск, произведенные Канкриным, были относительно небольшими. Так, за три года казна истратила 157 млн руб., что меньше расходов, например, только за первый год Крымской войны. Немалую роль в этом сыграла и безупречная честность самого Канкрина. Человек небогатый и в то же время бесконтрольный хозяин армейских денег, он мог бы, например, получить миллионные взятки при расчете с союзными правительствами; вместо этого он проделал колоссальную работу по проверке счетов и уплатил по ним только одну шестую часть, доказав, что остальные претензии незаконны.
      М. И. Кутузов высоко ценил способности Канкрина, пользовался его советами и обычно поддерживал его предложения. Приведем два эпизода, в которых личность Канкрина проявилась наиболее ярко. Когда в мае 1813 г., в дни тяжелейшего сражения при Бауцене в Саксонии на узком участке фронта сосредоточилось более 180 тыс. русских и союзных войск, Александр I вызвал к себе Канкрина и просил его решить труднейшую в этих условиях задачу снабжения, пообещав за это щедрую награду; Канкрин сумел выполнить приказ - и снабжение частей было обеспечено.
      Второй случай едва не закончился отставкой Канкрина: он заступился за жителей небольшого немецкого городка, страдавших от бесчинств войск, чем навлек на себя гнев великого князя Константина. Инцидент уладит Кутузов, заявивший великому князю: "Если вы будете устранять людей, мне крайне нужных, таких, которых нельзя приобрести и за миллионы, то я сам не могу оставаться в должности"1.
      По окончанию войны Канкрин был забыт; он был теперь не нужен и остался лишь членом военного совета без определенных обязанностей. Но он был человеком, который не мог сидеть без дела; в этот период он написал труд по экономике "Мировое богатство, национальное богатство и государственное хозяйство", изданный в Мюнхене в 1821 году. В 1816 г. Канкрин женился на Е. З. Муравьевой, двоюродной сестре будущего декабриста Сергея Муравьева-Апостола, с которой он познакомился на офицерском балу при штабе Барклая-де-Толли.
      Император вспомнил о Канкрине в 1821 г. и взял его с собой на конгресс в Лейбах (Любляны), где обсуждался вопрос о возможном участии русских войск в подавлении революционного движения в Неаполитанском королевстве. Вскоре Канкрин был назначен членом Государственного совета, а в 1823 г.- министром финансов. Недаром еще за десять лет до этого, в 1813 г., М. М. Сперанский говорил: "Нет у нас во всем государстве человека, способнее Канкрина быть министром финансов".
      Назначение Канкрина было встречено светским обществом с недоумением, а многими враждебно: трудно было представить себе неотесанного немца на месте его предшественника, графа Д. А. Гурьева, человека любезного, салон которого был всегда открыт для знатных просителей денег. Бывший гвардейский офицер, тесть министра иностранных дел К. В. Нессельроде, Гурьев мало понимал в финансах; он увлекался кулинарией, и всем была хорошо известна изобретенная им "гурьевская каша". Он охотно раздавал казенные деньги влиятельным лицам, и в конце-концов, когда он отказался за неимением средств выдать деньги в помощь голодающим белорусским крестьянам и в то же время предложил выделить 700 тыс. рыб. на покупку казною разоренного имения одного вельможи, император решил его снять.
      Финансы России были в катастрофическом состоянии: К концу царствования Павла I общий долг государства составлял 408 млн. рублей. Это финансовое наследие XVIII в. по сумме превышало четырехлетний доход государственного бюджета того времени2. Впрочем, в тот период твердого бюджета не было, деньги часто расходовались по указанию монарха или фаворитов, хотя назначаемый с 1796 г. государственный казначей обязан был вести отчетность.
      Неустойчивость финансовой системы была во многом связана с находившимися в обращении бумажными деньгами- ассигнациями. Они были введены в 1768 г. Екатериной II для частичной замены обесценившейся медной монеты, и их появление в тот период было оправданным. Однако выпуск все новых и новых ассигнаций стал легким способом покрытия любых государственных расходов, и число их в обращении быстро росло, а стоимость стремительно падала, приводя к дороговизне всех предметов потребления3.
      Когда Канкрин занял пост министра, положение в области финансов было тяжелым. У Канкрина были свои взгляды на пути преодоления кризиса. Он не считал нужным выкупать ассигнации, заключая займы или экономя средства из бюджета. По его мнению, изъятие ассигнаций нужно было отложить на длительное время - до тех пор, пока не будет накоплен достаточный фонд серебряных монет. До этого же следовало прекратить новые выпуски, закрепив тем самым стоимость уже циркулирующих бумажных денег. Этот план Канкрин выполнил с удивительным умением: за все его управление не было выпущено ни одного ассигнационного рубля, стоимость же бумажного рубля держалась в пределах 25-27 коп. серебром4.
      Основные усилия Канкрин направил на борьбу с дефицитом бюджета и на создание денежных запасов. Он писал: "Должно быть главным правилом, чтобы дефициты были отвращаемы сокращением расходов, а к умножению налогов приступать по одной крайности". По его мнению, "в государстве, как и в частном быту, необходимо помнить, что разориться можно не столько от капитальных расходов, как от ежедневных мелочных издержек. Первые делаются не вдруг, по зрелому размышлению, а на последние не обращают внимания, между тем как копейки растут в рубли"5.
      Канкрин с неослабевающей стойкостью и умением отражал все покушения на казенное добро, он работал по 15 часов в сутки, сам проверял множество документов, выявлял и беспощадно отдавал под суд казнокрадов, обычно умел доказать, что то или иное дело требует меньших затрат, чем запрашивают. В результате он сократил бюджет военного министерства более чем на 20 млн руб., бюджет министерства финансов - на 24 млн руб. и т. п.6. В целом он сумел за четыре года управления сократить расходы на 1/7 и скопить капитал в 160 млн руб. ассигнациями7.
      Стремясь выполнить бюджет без дефицита и создать денежные запасы, Канкрин применял некоторые экономические меры, которые и сам в принципе не одобрял. Так, в 1827 г. он ввел откупную систему в винную торговлю, взамен казенного управления, сопровождавшегося большими расходами казны и злоупотреблениями чиновников. За поступление доходов от продажи вина отвечали вице-губернаторы, что открывало им широкие возможности для казнокрадства. Недаром, когда однажды в Петербург на совещание съехались многие губернаторы, один шутник на вопрос "Зачем они приехали?" отвечал: "Хотят просить императора, чтобы он перевел их в вице-губернаторы". Введя откупы, Канкрин не ошибся: доходы от продажи вина возросли с 79 до 110 млн рублей8. Правда, при этом он говорил: "Тяжело заведовать финансами, пока они основаны на доходах от пьянства".
      Другой мерой, осуществленной при непосредственном участии Канкрина в 1822 г., было повышение сниженных за три года перед этим ввозных таможенных пошлин, в результате чего доходы казны возросли с 31 до 81 млн рублей. Рост доходов был главной, но не единственной, целью: увеличивая пошлины, Канкрин понимал, что протекционизм в данный период полезен для развития слабой отечественной промышленности, хотя и сознавал, что в дальнейшем отсутствие иностранной конкуренции принесет вред. Учитывал Канкрин и то, что среди ввозимых товаров значительное место занимают предметы роскоши, и поэтому повышение пошлин, сопровождаемое ростом цен на предметы ввоза, явится своеобразным налогом на богатых.
      Большое внимание Канкрин уделял горнодобывающей промышленности, доходы которой увеличились с 8 до 19 млн руб., а добыча золота возросла с 25 до 1 тыс. пудов9.
      Годы, когда Канкрин управлял финансами, были отягощены многими чрезвычайными расходами. Так, в 1827-1829 гг. требовались расходы на персидскую и турецкую войны, в 1830 г. - для подавления восстания в Польше; в 1830 г. в стране свирепствовала холера, в 1833 г.- вызванный неурожаем голод. Особенно тяготили Канкрина военные расходы. Он как-то сказал: "Мои труды пропадут, все мною накопленное поглотят казармы, крепости и пр.". Действительно, даже в "мирном" 1838 году на армию и флот ушло 45% бюджета10.
      Во время Канкрина большое внимание привлекало явление, получившее название "простонародный лаж". Оно нарушало нормальную устойчивую экономическую жизнь страны. Лаж (расхождение между биржевым курсом ассигнаций и реальным) возникал из-за того, что на свободном рынке ассигнации обменивались на серебро в отношении, превышающем их покупательную способность, причем, это соотношение было неустойчивым и самопроизвольно менялось по законам спроса-предложения. Причина заключалась в "преимуществе", которое ассигнации имели перед серебром: их принимали в уплату податей и казенных сборов. Средством борьбы с лажем явились изданные в 1831-1833 гг. указы, разрешающие частично рассчитываться с казной металлической монетой.
      Наконец настало время, когда Канкрин нашел возможным приступить к денежной реформе. В июне 1839 г. был обнародован указ, в котором говорилось: "Серебряная монета впредь будет считаться главной монетой обращения. Ассигнации будут считаться впредь второстепенными знаками ценностей и их курс против серебряной звонкой монеты один раз навсегда остается неизменным, считая рубль серебра в 3 р. 50 к. ассигнациями". Хотя казной к этому времени уже было накоплено значительное количество серебра, Канкрин счел, что лучше иметь больший запас, и открыл специальную кассу, которая выдавала желающим депозитные билеты взамен звонкой монеты, с обязательством по первому требованию вернуть внесенные серебряные деньги. Этот депозитный фонд пользовался полным доверием у населения, он быстро рос и, когда достиг суммы в 100 млн руб., был торжественно перевезен в Петропавловскую крепость и проверен в присутствии сановников и депутатов от дворянства и купечества. Этой торжественной процедурой Канкрин хотел убедить весь мир, что Россия покончила с бумажно-денежным обращением и установила серебряный монометаллизм. Такой возможности способствовало и то, что Россия сохраняла в течение нескольких лет положительный внешнеторговый баланс, и приток серебра из-за рубежа был достаточно велик. В 1843г. был провозглашен манифест об уничтожении ассигнаций и замене их кредитными билетами, которые по предъявлению разменивались на монету: 596 млн руб. ассигнациями были обменены на 170 млн руб. кредитными билетами11.
      Все важные предложения по экономике и финансам до их осуществления полагалось обсуждать в комитете финансов, состоявшем из десяти членов государственного совета, среди которых было много идейных противников Канкрина (Н. С. Мордвинов, П. Д. Киселев, К. Ф. Друцкий-Любецкий и др.). Канкрину обычно удавалось проводить свои решения благодаря поддержке Николая I. Как известно, Николай I требовал от своих министров не самостоятельных действий, а строгого исполнения его приказаний. Канкрин представлял собой исключение: император допускал с его стороны даже возражения и слушал его внимательно, понимая, что другого такого министра финансов ему не найти. Требовавший безукоризненного соблюдения всех правил ношения военной формы, Николай I прощал Канкрину его неопрятную шинель, панталоны, заправленные в голенища сапог, шерстяной шарф, обвязанный вокруг шеи. Как-то он сделал ему замечание, на что Канкрин ответил: "Ваше Величество не желает, конечно, чтобы я простудился и слег в постель; кто же тогда будет работать за меня?". Император не только махнул рукой на его одежду, но, сам не терпя курение, разрешал Канкрину на докладах курить трубку, набитую дешевым табаком.
      В 1829 г. Канкрин был возведен в графское достоинство; он неоднократно получал значительные денежные награды, но в быту был исключительно скромен, довольствовался самым дешевым, и когда его упрекали в скупости, он отвечал: "Да, я скряга на все, что не нужно". Он был остроумным человеком, и его высказывания, правда, часто довольно грубые, передавались из уст в уста. Так, его спросили, почему он никогда не бывает на похоронах. Он ответил: "Человек обязан быть на похоронах только один раз - на своих собственных". Однажды, когда кто-то с гордостью рассказывал про свой честный поступок, Канкрин сказал: "Он мог бы с таким же основанием хвалиться, что не родился женщиной".
      Канкрин старался не бывать на официальных приемах, избегал празднества, балы, но был страстным любителем поэзии, музыки, архитектуры, сам играл на скрипке. Кроме написанного в юности романа "Дагобер", его перу принадлежит трактат об архитектуре "Элементы прекрасного в зодчестве", сборник рассказов "Фантазии слепого"; он оставил в своих дневниках много интересных замечаний о музыке и изобразительном искусстве.
      Большое внимание Канкрин уделял развитию отечественной промышленности и подготовке для нее кадров. Им был основан Петербургский практический технологический институт, он много сделал для расширения Лесного института, созданного еще Петром I. По его инициативе появился Горный институт, коммерческое училище, рисовальная школа при Академии художеств с одним из первых в Европе гальванопластическим отделением, школы торгового мореходства, школы в горнозаводских округах и др. Канкрин основал "Коммерческую газету", "Горный журнал", под его руководством издавалась "Земледельческая газета", редактором которой был назначен бывший директор царскосельского лицея Е. А. Энгельгард, хорошо знакомый с вопросами сельского хозяйства; для того чтобы эта газета была общедоступна, Канкрин выделил на нее пособие из казны, так что годовая подписка обходилась менее рубля. В газете была напечатана его статья о разделении России на пояса по климату, обратившая на себя внимание ученых Европы.
      Канкрин понимал, что развитие промышленности зависит от успехов науки, и сумел убедить Николая I пригласить в Россию знаменитого путешественника, ученого-натуралиста А. фон Гумбольдта. Гумбольдт прославился своими исследованиями в Центральной и Южной Америке, он прошел через Кордильеры, проплыл до истоков Ориноко, установив, что эта река сообщается с Амазонкой. Первоначально Канкрин вступил с ним в переписку по поводу найденной в Южной Америке платины и возможности изготовления монет из этого металла. В 1829 г. Гумбольдт приехал в Россию. Канкрин позаботился о том, чтобы на его путешествие были ассигнованы значительные суммы денег, на каждой почтовой станции его ожидала смена лошадей, а там, где этого требовали условия безопасности, сопровождал военный конвой. Гумболдт проехал почти 15 тыс. верст, обследовал различные районы Урала, Рудного Алтая и Каспийского моря, а результаты обобщил в исследовании "Центральная Азия", явившемся крупным вкладом в науку XIX века.
      Характеристика Канкрина будет неполной, если не рассказать об его отношении к крепостному праву. Свои взгляды он изложил в частной записке, поданной Александру I в 1818 г. в связи с голодом в Белоруссии и озаглавленной "Исследование о происхождении и отмене крепостного права". Канкрин писал в ней: "Земледелие нигде не делает у нас настоящих успехов, потому что до сих пор все усилия сельских хозяев были обращены не столько на улучшение быта крестьян, сколько к их угнетению. Увеличить поборы с земледельца - единственная цель помещика". Анализируя положение в Европе, он приходит к выводу, что освобождение крестьян без земли или освобождение от власти помещика с прикреплением к земле не разрешают проблемы. Канкрин предлагает план постепенного выкупа крестьян с землей за счет средств специального заемного банка, причем единицей, наделяемой землей, должен стать двор, а подушную подать следует заменить подворной. Так же, как и при денежной реформе, Канкрин считал быстрые перемены нежелательными; свой план он разбил на этапы, рассчитывая выполнить его полностью через 30 лет. В правительственных кругах предложение Канкрина было оставлено без внимания.
      Канкрин оставил пост министра в начале 1844 г. будучи уже тяжело больным человеком. Последние годы жизни он посвятил окончанию своего объемного труда "Экономика человеческого общества и наука о финансах". Он умер в Павловске 9 сентября 1845 года.
      Созданная Канкриным финансовая система - серебряный монометаллизм - просуществовала около 15 лет. Затем она была разрушена громадными расходами Крымской войны. В последующие десятилетия возникла тенденция критически оценивать деятельность Канкрина. Сторонники свободной торговли ставили ему в упрек протеционизм, борцы за нравственность - введение винных откупов, пропагандисты технического прогресса - сопротивление строительству железных дорог, на которые он действительно не хотел давать денег, опасаясь, что новые непомерные расходы вредно отзовутся на финансах страны. Распространялось мнение, что он был талантливым практиком, но человеком, мало знакомым с достижениями современной науки. Его обвиняли в том, что во время денежной реформы он не обменял ассигнации на серебро рубль за рубль, чем подорвал доверие к обязательствам государства. Ему ставили в вину, что для пополнения бюджета он временно брал в государственном банке некоторые суммы из частных вкладов, что он недостаточно боролся с "простонародным лажем" и т. д.12.
      Время показало, что эти упреки ни в коей мере не умаляют достижений Канкрина: главным делом, которому он посвятил свою жизнь, было восстановление нормального денежного обращения в России, и эту задачу, несмотря на многочисленные препятствия он успешно решил. Реформаторы российских финансов более поздних периодов - С. Ю. Витте и Л. Н. Юровский - высоко оценивали деятельность Канкрина и, возможно, частично использовали его опыт13. В истории отечественной экономики Канкрину, безусловно, принадлежит почетное место.
      Примечания
      1. Русский архив, М.,1874, вып. 11, с. 735; СЕМЕНТКОВСКИЙ Р. И. Е. Ф. Канкрин, его жизнь и государственная деятельность. СПб., 1893, с. 21; БОЖЕРЯНОВ И. Н. Граф Е. Ф. Канкрин, его жизнь, литературные труды и двадцатилетняя деятельность управления Министерством финансов. СПб. 1897.
      2. БЛИОХ И. О. Финансы России в XIX в. СПб. 1882, с. 59, 85.
      3. БРЖЕСКИЙ Н. К. Государственные долги России. СПб. 1884, табл. В государственный долг включены находившиеся в обращении ассигнации; данные ориентировочные, так как точного финансового учета в конце XVIII в. не было.
      4. ВИТТЕ С. Ю. Конспккт лекций о народном и государственном хозяйстве. М. 1997, с. 287- 289.
      5. КАНКРИН Е. Ф. Краткое обозрение российских финансов. В кн.: Сборник Русского исторического общества. Т. 31. СПб. 1880.
      6. СЕМЕНТКОВСКИЙ Р. И. Ук. соч., с. 36, 37.
      7. СКАЛЬСКОВСКИЙ К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб. 1891, с. 444.
      8. КАНКРИН Е. Ф. Ук. соч., с. 30.
      9. СЕМЕНТКОВСКИЙ Р. И. Ук. соч., с. 37, 77.
      10. КАНКРИН Е. Ф. Ук. соч., с. 64.
      11. ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч., с. 288.
      12. СКАЛЬКОВСКИЙ К. А. Ук. соч., с. 438, 439.
      13. ЮРОВСКИЙ Л. Н. Денежная политика советской власти. М. 1996, с. 32.
    • Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте
      Автор: Saygo
      Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте // Вопросы истории. - 1990. - № 8. - С. 32-53.
      Едва ли есть в российской истории XIX - начала XX в. еще один государственный деятель, личность которого вызвала столько противоречивых суждений и оценок, как это произошло с С. Ю. Витте, министром путей сообщения в 1892 г., финансов в 1892 - 1903 гг., председателем Комитета министров в 1903 - 1905 и реформированного Совета министров в 1905 - 1906 годах. Витте, как никто другой, с величайшим усердием всеми средствами насаждал собственные версии и трактовки важнейших событий времени своего пребывания у власти и написал мемуары, полностью подчиненные этой цели. Немалым числом брошюр и статей представлена также литература, направленная против Витте. С полным основанием в нем видели и видят одного из крупнейших преобразователей в истории России.
      Сергей Юльевич Витте родился в Тифлисе 17 июня 1849 г. и воспитывался в семье своего деда А. М. Фадеева, тайного советника, бывшего в 1841 - 1846 гг. саратовским губернатором, а затем членом совета управления Кавказского наместника и управляющим экспедицией государственных имуществ Закавказского края. Если обратиться к воспоминаниям Витте, то привлекает внимание одна деталь: рассказывая о своей родословной и детстве, он всего в нескольких строках говорит об отце и ничего не пишет о его родственниках. Сказано лишь, что Юлий Федорович Витте, директор департамента государственных имуществ на Кавказе, был дворянином Псковской губернии, лютеранином, принявшим православие, а предки его, выходцы из Голландии, приехали в "балтийские губернии", когда те еще принадлежали шведам. Умолчав о предках со стороны отца, Витте многие страницы воспоминаний посвятил семье Фадеевых: своей бабке Елене Павловне Долгорукой, ее дальнему предку Михаилу Черниговскому, замученному в татарской Орде и причисленному к лику святых, наконец, своему дяде - известному генералу и публицисту Ростиславу Андреевичу Фадееву. "Вся моя семья, - подчеркивал Витте, - была в высокой степени монархической семьей, и эта сторона характера осталась и у меня по наследству"1.
      Когда Витте за три-четыре года до смерти писал воспоминания, в его распоряжении был обширный домашний архив, содержавший и личные документы отца. При желании мемуарист мог сообщить читателю, что дед его со стороны отца Иоганн-Фридрих-Вильгельм Витте, именовавшийся в официальных русских документах "Фридрих Федоров Витте", в 1804 г. начал службу лесным землемером в Лифляндской губернии, дослужился до титулярного советника и в 1844 г. за 35-летнюю службу в офицерских чинах был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. Фридрих Витте умер в 1846 г., а лет десять спустя его сыновья получили потомственное дворянство за заслуги отца. Родители С. Ю. Витте венчались 7 января 1844 г., а почти через двенадцать лет псковское дворянское депутатское собрание слушало дело о причислении Христофа-Генриха-Георга Юлиуса Витте с женой Екатериной Андреевной и сыновьями Александром, Борисом и Сергеем к дворянскому сословию2.
      Однако Витте-мемуарист, когда его государственная карьера была уже позади и политическое влияние упало до самой низкой черты, хотел убедить потомков, что происходил не из малоизвестных обрусевших немцев, а родился в семье дворянина, к моменту его рождения принявшего православие и с годами под влиянием семьи Фадеевых сделавшегося "и по духу... вполне православным"3. Витте позаботился, чтобы эти сведения о его родословной попали в солидные справочные издания. В результате в 1911 г. в словаре Гранат появилась статья П. Н. Милюкова о Витте, написанная по материалам, предоставленным им автору. В словаре Брокгауза и Ефрона статью о Витте написал один из давних его сотрудников, Н. Н. Кутлер. Естественно, что обе статьи не расходятся с соответствующими разделами "Воспоминаний". По-видимому, не без участия Витте в том же томе была напечатана краткая, но курьезная для энциклопедии такого ранга статья: "Витте - старинные курляндские дворяне, предки которых первоначально жили в Чехии, Пруссии, Голландии. Потомки их, переселившись в Россию, утверждены почти все по личным заслугам"4. Столь ревнивое отношение Витте к своему дворянскому происхождению и преданность православию, очевидно, легко понять, зная атмосферу духовной жизни воспитывавшей его семьи Фадеевых, в которой вечной занозой сидели и лютеранское прошлое, и родословная его отца.

      Молодой Витте


      Витте - министр финансов

      Графиня М. И. Витте


      Русская делегация в Портсмуте


      Витте, Рузвельт и Комура

      Витте и барон Розен в Портсмуте




      Похороны Витте
      Ранние годы Витте прошли в Тифлисе и Одессе, где в 1870 г. он кончил курс наук в Новороссийском университете по математическому факультету со степенью кандидата, написав диссертацию "О бесконечно малых величинах". Молодой математик помышлял остаться при университете для подготовки к профессорскому званию. Но юношеское увлечение актрисой Соколовой отвлекло его от научных занятий и подготовки очередной диссертации по астрономии. К тому же против ученой карьеры Витте восстали его мать и дядя, заявив, что "это не дворянское дело"5.
      1 июля 1871 г. Витте был причислен чиновником к канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, а через два года назначен столоначальником. В управлении Одесской железной дороги, куда его определил на службу дядя, он на практике изучил железнодорожное дело, начав с самых низших ступеней, побывав в роли конторщика грузовой службы и даже помощника машиниста, но скоро, заняв должность начальника движения, превратился в крупного железнодорожного предпринимателя. В 1874 г. с упразднением Новороссийского и Бессарабского генерал-губернаторства Витте был "оставлен за штатом на общем основании", после чего состоял при Департаменте общих дел Министерства путей сообщения и в 1875 г. был произведен в титулярные советники. Однако в апреле 1877 г. он подал прошение об увольнении с государственной службы6.
      После окончания русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. принадлежавшая казне Одесская дорога влилась в частное Общество Юго-Западных железных дорог, возглавлявшееся известным банкиром и железнодорожным дельцом И. С. Блиохом. Там Витте получил место начальника эксплуатационного отдела. Новое назначение потребовало переезда в Петербург. В столице он прожил около двух лет. События 1 марта 1881 г., оставившие заметный след в биографии Витте, застали его уже в Киеве.
      Духовный мир молодого человека складывался под влиянием его дяди. Генерал, участник покорения Кавказа, военный публицист, Р. А. Фадеев с начала 1860-х годов верно служил своим пером наместнику Кавказа А. И. Барятинскому и его группе, пользовавшейся сочувствием наследника престола великого князя Александра Александровича, будущего Александра III. Вдохновляемые князем Барятинским и шефом жандармов графом П. А. Шуваловым, Фадеев и его единомышленники в середине 1870-х годов выступили с программой преобразований, направленных против либеральных реформ 1860-х годов. Эту программу Фадеев развивал в книге "Русское общество в настоящем и будущем. Чем нам быть?" (СПб. 1874). Он обвинял Петра І в заимствовании западных идей, не прижившихся на русской почве. В русском дворянстве автор видел единственную силу ("культурный слой"), способную противостоять наступлению нигилизма. Дворянство должно было стать полным хозяином и в системе местного управления, возглавив всесословную волость и взяв целиком в свои руки земство7. Находя, что реформы Александра II способствовали возрождению общественной жизни, Фадеев, однако, видел их недостаток в отходе от принципа строго сословной политики.
      Несмотря на славянофильские симпатии автора, книга встретила резкие возражения со стороны славянофилов. С ними, в частности с И. С. Аксаковым, Фадеева примирила новая программа государственного переустройства, подготовленная им совместно с генерал-адъютантом И. И. Воронцовым-Дашковым и опубликованная в виде книги "Письма о современном состоянии России" (1881 г.). Эта программа предусматривала развитие земства, тесно связанного с правительством. Фадеев рассуждал о "живом народном самодержавии" и "земском царе", призывал к восстановлению допетровских государственных форм и земских соборов. Воцарение Александра III открыло дорогу к власти силам, давно ждавшим своего часа. Группируясь вокруг наследника престола, они составляли оппозицию Александру II как "западнику". На короткое время взошла и звезда Фадеева. Его "Письма" стали своеобразной политической программой нового царствования и выдержали в 1881 - 1882 гг. четыре издания.
      Участвовал ли Витте в политических дискуссиях середины 1870-х годов - неизвестно. Сохранились только сведения более позднего характера о его безусловном сочувствии программным сочинениям Фадеева. Нуждаются в проверке данные о том, что в те годы Витте выступал как публицист, печатая свои фельетоны в одесских газетах "Правда" и "Новороссийский телеграф" под псевдонимом "Зеленый попугай". Так или иначе, но Витте оказался под влиянием славянофильских идей, увлекался богословскими сочинениями А. С. Хомякова. Деятельность в Одесском славянском благотворительном обществе сблизила его с руководителями "славянского движения", в частности с М. Н. Катковым.
      После 1 марта Витте живо включился в большую политическую игру, затеянную Фадеевым и его единомышленниками. Как только до Киева дошла весть о покушении на Александра II, Витте написал в столицу Фадееву и подал идею о создании дворянской конспиративной организации для охраны императора и борьбы с революционерами их же методами. Фадеев подхватил эту идею в Петербурге и с помощью Воронцова-Дашкова создал пресловутую "Святую дружину". В середине марта 1881 г. в Петербурге, на Фонтанке, в особняке графа П. П. Шувалова, состоялось посвящение Витте в ее члены. Он был назначен главным правителем "Дружины" в киевском районе.
      Сохранились донесения Витте Воронцову-Дашкову о положении в Киеве и на юге, свидетельствующие о том, что Витте ревностно относился к исполнению возложенных на него "Дружиной" обязанностей. По ее распоряжению он был направлен в Париж для организации покушения на известного революционера-народника Л. Н. Гартмана, участвовал в литературных предприятиях "Дружины" провокационного характера, в частности в составлении брошюры, изданной (Киев. 1882) под псевдонимом "Свободный мыслитель", содержавшей критику программы и деятельности "Народной воли" и предрекавшей ее гибель, а также в издании на деньги "Дружины" газеты "Вольное слово". (Женева, 1881 - 1883). На страницах этого называвшего себя либеральным органа печатались статьи, пропагандировавшие политическую программу Фадеева. Она, очевидно, должна была стать идейной платформой "дружинников". Однако звезда Фадеева закатилась так же скоро, как и взошла. Его идея созыва земского собора оказалась слишком радикальной.
      Уже в конце апреля 1881 г. Александр III встал на сторону врагов каких бы то ни было перемен в системе государственного управления, таких, как М. Н. Катков и К. П. Победоносцев. Последовало смещение покровительствовавшего "Дружине" министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева. К весне 1882 г. Фадеев утратил свое влияние, а вскоре была ликвидирована и "Дружина". Покинутый бывшими единомышленниками, в том числе Воронцовым-Дашковым, он скончался в Одессе в конце 1883 года. Несмотря на политический крах своего кумира, Витте сохранил верность его идеалам, по крайней мере до начала 1890-х годов. В 1886 г., следуя славянофильским традициям, он в N 3 аксаковской "Руси" в статье "Мануфактурное крепостничество" заявил себя ярым противником развития капитализма в России и превращения русского крестьянина в частичного рабочего, раба капитала и машины. Очевидна известная близость Витте к И. С. Аксакову в эти годы. "Вы представляете для меня, - писал Аксаков Витте 18 сентября 1884 г., - редкое утешительное явление: самостоятельного (вне всяких влияний) последователя того направления, которому служу". "Нигилизм, - наставлял патриарх славянофильства своего молодого поклонника, - ...по содержанию своему чисто западное явление: то же презрение к народу, к тому, что свято народу, та же отрешенность от русской народности. Русского в нем - рационализм, удаль, беззаветность, самоотвержение. "Демократ-революционер", "социал-демократ", "анархист", "террорист" и пр. Какая же тут любовь к русскому народу, собственно которого они как национальную личность и знать не хотят? Но что они логический продукт исторического отступничества от народности - это верно. Но это уже патологическое определение"8. А Витте в письмах Аксакову и издателю "Нового времени" А. С. Суворину представлял себя как бы душеприказчиком Фадеева, а своего дядю - борцом за русскую идею, последователем А. С. Пушкина и Ф. М. Достоевского.
      В сентябре 1884 г. Витте напомнил о себе министру двора Воронцову-Дашкову письмом сугубо личного характера. "После смерти Ростислава Андреевича, - писал Витте, - у его сестер и нас, его племянников и племянниц, явилось желание, основанное на родственном, а вместе с тем на русском чувстве, чтобы к немецкой фамилии нашей Витте, - было разрешено присоединить русскую фамилию Фадеевых, то есть, чтобы наша фамилия Витте была переименована в фамилию Витте-Фадеевы. Желание это было желанием Ростислава Андреевича - но он не успел осуществить его"9. Ожидалось, разумеется, что об этом национальном порыве будет доложено императору. Однако пыл Витте поостыл, когда он получил холодный казенный ответ, предлагавший просителю обращаться на высочайшее имя в установленном порядке.
      Витте был человеком практического ума, и хотя политическая программа Фадеева запала ему глубоко в душу, это не помешало ему во второй половине 1880-х годов сблизиться с контролировавшей идеологию группой Каткова, Победоносцева, Толстого, тем более что это не потребовало от Витте значительной внутренней перестройки. С Катковым его сблизила начатая редактором "Московских ведомостей" кампания против Н. Х. Бунге. Катков добивался замены немцев, министра финансов Бунге и министра иностранных дел Н. К. Гирса, своими, "русскими" ставленниками - И. А. Вышнеградским и И. А. Зиновьевым. Катков умер в июле 1887 г., успев исполнить свой замысел только наполовину: в январе Бунге был назначен председателем Комитета министров, и министром финансов стал Вышнеградский, профессор механики, директор Петербургского технологического института, известный в предпринимательском мире как один из главных деятелей Петербургского водопроводного общества и фактический председатель правления Общества Юго-Западных железных дорог.
      Витте, служивший в 1887 г. управляющим Юго-Западными железными дорогами, безоговорочно поддержал кампанию Каткова против Бунге в печати юга, выступив на стороне Вышнеградского. Победа Вышнеградского открыла путь на государственную службу и для Витте. В 1889 г. при поддержке "Московских ведомостей" он получил должность директора Департамента железных дорог в Министерстве финансов. Пришлось отказаться от вознаграждения в 50 тыс. рублей ежегодно, которое Витте получал на частной службе, и перейти на казенное жалованье в 16 тыс., из которых половину Александр III согласился "платить из своего кошелька"10, принимая во внимание заслуги Витте в железнодорожном деле. Расставшись с доходным местом и положением преуспевающего дельца ради манившей его государственной карьеры, Витте со свойственной ему энергией начал завоевывать Петербург. В начале 1892 г. он уже министр путей сообщения. Дальнейшее продвижение по служебной лестнице ему осложнил новый брак после смерти первой жены. Его вторая жена Матильда Ивановна Витте (Нурок, по первому браку Лисаневич) была разведенной и еврейкой. Несмотря на все старания Витте, ее не приняли при дворе, а дворцовые сплетни и интриги временами служили эффективным оружием в руках его врагов. Впрочем, брак состоялся с согласия Александра III. В августе 1892 г. в связи с болезнью Вышнеградского Витте сделался его преемником на посту министра финансов.
      Заняв кресло одного из самых влиятельных министров, Витте показал себя реальным политиком. Вчерашний славянофил, убежденный сторонник самобытного пути развития России в короткий срок превратился в индустриализатора европейского образца, заявившего о своей готовности в течение двух пятилетий вывести Россию в разряд передовых промышленных держав. И все же от груза идейного багажа своих наставников Аксакова, Фадеева и Каткова Витте освободился не сразу, не говоря уже о том, что созданная им экономическая система находилась в зависимости от политической доктрины Александра III, сформулированной усилиями Каткова и Победоносцева. В 1891 г. Витте с похвалой отзывался о националистической агитации "Московских ведомостей" в финляндском вопросе, отстаивал на ее страницах идею сохранения дворянства как "передового служилого сословия". И в момент вступления в должность министра финансов он поддерживал тесные отношения с газетой, продолжавшей линию Каткова. В начале 1890-х годов он еще не изменил общинным идеалам, считал русское крестьянство консервативной силой и "главной опорой порядка"11. Видя в общине оплот против социализма, он сочувственно относился к законодательным мерам конца 1880-х - начала 1890-х годов, направленным на ее укрепление.
      Витте не был посвящен Вышнеградским в тайны подготовлявшейся уже много лет денежной реформы и едва не начал свою деятельность во главе министерства инфляционной кампанией, специальным выпуском "сибирских" бумажных рублей для покрытия расходов на постройку Великого Сибирского пути. Однако именно Витте в 1894 - 1895 гг. добился стабилизации рубля, а в 1897 г. сделал то, что не удавалось его предшественникам, - ввел золотое денежное обращение, обеспечив стране твердую валюту вплоть до первой мировой войны и приток иностранных капиталов. При этом резко увеличилось налогообложение, особенно косвенное. Одним из самых эффективных средств выкачивания денег из народного кармана стала введенная Витте государственная монополия на продажу спирта, вина и водочных изделий. (Идея введения табачной и винной монополии принадлежала Каткову.)
      На рубеже XX в. экономическая платформа Витте приняла вполне определенный и целенаправленный характер: в течение примерно десяти лет догнать в промышленном отношении более развитые страны Европы, занять прочные позиции на рынках Ближнего, Среднего и Дальнего Востока. Ускоренное промышленное развитие обеспечивалось путем привлечения иностранных капиталов, накопления внутренних ресурсов с помощью казенной винной монополии и усиления косвенного обложения, таможенной защиты промышленности от западных конкурентов и поощрения вывоза. Иностранным капиталам в этой программе отводилась особая роль. Еще в 1893 г. Витте говорил о них с осторожностью. Однако в конце 1890-х годов он выступил за неограниченное привлечение их в русскую промышленность и железнодорожное дело, называя эти средства лекарством против бедности и ссылаясь при этом на примеры из истории США и Германии.
      Особенность проводимого Витте курса состояла в том, что он, как ни один из царских министров финансов, широко использовал исключительную экономическую силу власти, существовавшую в России. Орудиями государственного вмешательства служили Государственный банк и учреждения Министерства финансов, контролировавшие деятельность акционерных коммерческих банков. В конце 1890-х годов под эгидой Министерства финансов были учреждены Русско-Китайский, Русско-Корейский банки и Учетно-ссудный банк Персии для проведения политики экономического проникновения на рынки Китая, Монголии, Кореи и Персии12.
      В условиях подъема 1890-х годов система Витте способствовала развитию промышленности и железнодорожного строительства. С 1895 по 1899 г. в стране было сооружено рекордное количество новых железнодорожных линий, в среднем строилось свыше 3 тыс. км путей в год. К 1900 г. Россия вышла на первое место в мире по добыче нефти. Казавшийся стабильным политический режим и развивавшаяся экономика завораживали мелкого европейского держателя, охотно покупавшего высокопроцентные облигации русских государственных займов (во Франции) и железнодорожных обществ (в Германии). Современники шутили, что русская железнодорожная сеть строилась на деньги берлинских кухарок. В 1890-е годы резко возросло влияние Министерства финансов, а сам Витте на какое-то время выдвинулся на первое место в бюрократическом аппарате империи.
      Министр финансов России сделался популярной фигурой и объектом внимания западной печати. Витте не скупился на расходы, рекламируя в европейских газетах и журналах финансовое положение России, свой экономический курс и собственную персону. Западные журналисты вроде известного английского публициста Э. Диллона рисовали своему читателю заказанный Министерством финансов "правдивый" портрет этого удивительного государственного мужа, "голландца по происхождению", считавшегося "самым мужественным политическим деятелем в Европе", человека "грубого, неповоротливого, угловатого, медленного в речи", но "быстрого в действиях", лишенного внешней привлекательности, но под "суровыми чертами которого скрыты искры Прометеева огня", человека, исполняющего "Геркулесову работу" и не имеющего себе равных "на всем пространстве Русской империи"13. Таким хотелось ему выглядеть в глазах западных предпринимателей или держателей русских ценных бумаг.
      Заказные статьи должны были служить и средством защиты от нападок на него в отечественной и заграничной печати. За отступничество от катковской экономической программы министра резко критиковали его бывшие единомышленники, в частности известный ученый и публицист, "крестник" Каткова И. Ф. Цион, обвинявший Витте в насаждении в русской экономике порядков "государственного социализма"14. За неограниченное использование государственного вмешательства Витте подвергался критике и со стороны приверженцев реформ 1860-х годов, считавших, что индустриализация возможна только через перемены в государственной системе - создание настоящего ("объединенного") правительства и введение представительного учреждения. В либеральных кругах "система" Витте была воспринята как "грандиозная экономическая диверсия самодержавия", отвлекавшая внимание населения от социально-экономических и культурно-политических реформ15.
      В конце 1890-х годов казалось, что Витте доказал своей политикой невероятное: жизнеспособность феодальной по своей природе власти в условиях индустриализации, возможность успешно развивать экономику, ничего не меняя в системе государственного управления. Окрыленный успехами государственного железнодорожного хозяйства, эксплуатировавшего свыше 30 тыс. верст железных дорог, и водочной монополии, Витте считал возможным распространить в отдаленном будущем опыт своей экономической реформы на систему местного управления, усовершенствовав его за счет создания хорошо организованной провинциальной администрации, с последующим упразднением земства. Былые увлечения славянофильскими теориями не помешали ему в 1899 г. провалить земскую реформу И. Л. Горемыкина и сорвать введение земств в Западном крае.
      Однако честолюбивым замыслам Витте не суждено было осуществиться. Первый удар по ним нанес мировой экономический кризис, резко затормозивший развитие промышленности; сократился приток иностранных капиталов, нарушилось бюджетное равновесие. Экономическая экспансия на Дальнем и Среднем Востоке, сама по себе связанная с большими расходами, еще и обострила русско-английские противоречия и приблизила войну с Японией. С началом же военных действий ни о какой последовательной экономической программе не могло уже быть речи. Едва ли, однако, правильно было бы утверждать, что экономическую систему Витте погубили экономический кризис и русско-японская война. Ускоренная индустриализация России не могла быть успешной при сохранении традиционной системы власти и существовавших экономических отношений в деревне, и Витте скоро начал отдавать себе в этом отчет. "Когда меня назначили министром финансов, - вспоминал он, - я был знаком с крестьянским вопросом крайне поверхностно... В первые годы я блуждал и имел некоторое влечение к общине по чувству, сродному с чувством славянофилов... Но, сделавшись механиком сложной машины, именуемой финансами Российской империи, нужно было быть дураком, чтобы не понять, что машина без топлива не пойдет... Топливо это - экономическое состояние России, а так как главная часть населения - это крестьянство, то нужно было вникнуть в эту область"16.
      Не желая "быть дураком", Витте в 1896 г., следуя настоятельным советам Бунге, отказался от поддержки общинного землевладения. В 1898 г. он сделал первую попытку добиться в Комитете министров пересмотра аграрного курса, сорванную, однако, В. К. Плеве, К. П. Победоносцевым и П. Н. Дурново. К 1899 г. при участии Витте были разработаны и приняты законы об отмене круговой поруки. Но общинное землевладение оказалось твердым орешком. В январе 1902 г. Витте возглавил Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, тем самым взяв, казалось бы, к себе в Министерство финансов общую разработку крестьянского вопроса. Однако на пути Витте встал его давний противник Плеве, назначенный министром внутренних дел (после Д. С. Сипягина, убитого эсером С. В. Балмашовым). Уже в июне 1902 г. Плеве в противовес Особому совещанию создал при своем министерстве аналогичную комиссию - еще один центр разработки аграрной политики, которая стала поприщем соперничества двух министров.
      Объединенными усилиями противники Витте при очевидном сочувствии императора начали оттеснять министра финансов и от рычагов управления дальневосточной политикой, находившихся до того в его почти исключительном ведении. Каковы бы ни были в совокупности причины увольнения Витте с должности министра, отставка в августе 1903 г. нанесла ему удар: пост председателя Комитета министров, который он получил, был несоизмеримо менее влиятелен. Сам Витте поэтому сравнивал свое пребывание на этом посту с тюремным заключением.
      Летом 1904 г., после убийства Е. С. Созоновым министра внутренних дел Плеве, к Витте вернулось деятельное состояние. Вопреки своим утверждениям, что полицейская карьера его не прельщала, он пытался занять освободившееся место, что засвидетельствовал близко стоявший к нему журналист: "Убили Плеве. Я никогда не видал Вас счастливее, - писал И. И. Колышко (Баян), взбешенный бесцеремонным сообщением о себе в мемуарах Витте (впрочем, обращаясь к уже покойному автору). - Торжество так и лучилось из Вас. Вы решили сами стать министром внутренних дел. Помните мучительную майскую неделю (на самом деле это было в июле - августе 1904 г. - Авт.), когда Вы метались от Мещерского к Сольскому, от Шервашидзе к Оболенскому, подстегивая всех работать на Вас. Работали. Но Мещерский тут впервые Вам изменил, а в министры попал кн. Мирский. Затаив злобу, Вы тотчас же приспособились..."17. Тогда же, после убийства Плеве, Витте высказался за создание "объединенного" правительства с ним самим в качестве премьера и даже засел за изучение государственного права, чтобы постичь основы конституционного строя18.
      На протяжении осени 1904 г., получившей в политической истории России парадоксальное название "весна Святополк-Мирского" (по имени нового министра внутренних дел, который призывал доверять общественным силам и стремился разрядить сгущавшуюся политическую атмосферу), Витте принял в этих действиях живое и хлопотливое участие. Он демонстративно поддерживал П. Д. Святополк-Мирского и окружал его, по свидетельству В. Н. Коковцова, "льстивыми, подчас совершенно ненужными проявлениями покровительства в заседаниях Комитета министров". Так Витте создал Мирскому репутацию своего "ставленника", а затем "все стали говорить, что фактически министром является теперь не кто другой, как тот же С. Ю. Витте"19.
      Острые дискуссии на совещаниях у царя вызвал вопрос о привлечении в какой-либо форме к участию в законодательстве выборных от населения. Тут-то Витте и использовал двойственность своей позиции по вопросу о представительстве, чтобы, как выразилась в своем дневнике жена Святополк-Мирского, взять подготовку царского указа с программой преобразований в свои руки20. На заключительном заседании царь вслед за великим князем Владимиром Александровичем встал, было, на реформаторскую точку зрения, и виттевский проект указа с пунктом о созыве представительства как будто прошел. Но через два дня, когда царь заявил, что пункт о представительстве его смущает, Витте и великий князь Сергей Александрович, решительный противник преобразований, предложили его исключить, и он тут же был вычеркнут царем.
      Появившийся 12 декабря 1904 г. указ о преобразованиях Витте попытался обернуть себе на пользу, добившись того, чтобы разработка намеченных в нем мероприятий была поручена Комитету министров с ним во главе. Он сейчас же сосредоточил все усилия на расширении компетенции Комитета, уже 14 декабря объявившего своей обязанностью "установить направление предстоящих работ", беря на себя рассмотрение и тех вопросов, которые могли решаться лишь в законодательном порядке21. В Петербурге заговорили о "Сергее-премьере" или "диктатуре двух Сергеев", имея в виду Витте и великого князя. Между тем в ответ на предложения уходившего со своего поста Мирского назначить Витте министром внутренних дел царь твердил, что Витте - масон.
      События "Кровавого воскресенья" 9 января 1905 г. Витте также сумел использовать. Накануне, в 7 час. вечера, редактор газеты "Право" И. В. Гессен, к юридической помощи которого Витте иногда прибегал, побывал у него и получил резкий отказ в ответ на просьбу о вмешательстве для предотвращения подготовлявшейся расправы с рабочими. Тем не менее поздно вечером депутация представителей интеллигенции (среди них был и Гессен), потерпев решительную неудачу у генерала К. Н. Рыдзевского, товарища министра внутренних дел, который принял депутацию вместо поехавшего к царю Мирского, явилась к Витте. Витте снова заявил, что в его компетенцию дело не входит, но, предвидя, что оно может принять трагический оборот, решил назвать ответственных лиц - Коковцова, Мирского и самого царя, который "должен быть осведомлен о положении и намерениях рабочих".
      Сейчас же после "Кровавого воскресенья" Витте принялся доказывать, что если бы царь прислушался к его мнению, а Комитет министров под его председательством был наделен реальной властью, дело обошлось бы чуть ли не ко всеобщему удовольствию. Появилось пространное заявление "бывшего министра", в котором нельзя было не узнать Витте. Упомянув, что ни Совета, ни Комитета министров накануне 9 января не собирали, он обвинял царя (избегая прямо его называть) в том, что рабочих "принялись дико, нелепо расстреливать", что если уж сам царь не хотел к ним выйти, он мог послать кого-нибудь вместо себя. "Только авантюрист или дурак" может решиться теперь стать министром внутренних дел, заявлял "бывший министр". Ему было, конечно, совершенно точно известно, что "не соглашается принять этот пост и Витте, если только ему вместе с титулом канцлера не предоставят полной свободы применять свою программу"22.
      17 января 1905 г. Николай II, обращавшийся за советом не только к Витте, но и к другим министрам, приказал ему составить из них совещание по "мерам, необходимым для успокоения страны", и о возможных реформах сверх предусмотренных указом от 12 декабря 1904 года. На трех заседаниях Совета министров, проведенных царем в феврале, Витте пугал его то революционной угрозой, то опасностями, связанными с созывом представительства. В итоге, однако, ему вместе с другими министрами пришлось настаивать на созыве представительства. Он, впрочем, высказал мысль о возможности назначить представителей вместо их избрания. Одновременно с рескриптом 18 февраля царь поручил председательствование в Совете министров в свое отсутствие Сольскому, а не Витте, хотя тот в совещании министров, рассматривая возможность создания "объединенного" правительства, специально оговорил желательность того, чтобы в отсутствие царя председательствование поручалось одному из постоянных членов Совета.
      В обсуждавшемся проекте подчеркивалось, что "кабинета в западноевропейском значении этого слова" создавать не предполагается и никто из членов Совета не получит "преобладающего над сотоварищами его положения, ненужного у нас при непосредственном руководстве монарха в делах правительственных"23. Слова о "руководстве монарха" Витте, впрочем, зачеркнул: было очевидно, что проект при всех оговорках лишает Николая II возможности предотвращать объединение министров, которого он, как и его отец и дед, стремился не допускать даже под собственным председательством. Витте не мог не понимать этого, но остановиться не хотел, да и нужда в объединении министров в условиях "переживаемой годины", когда рост рабочего и студенческого движения требовал "единства в действиях правительства", стала действительно насущной. Для единства недостаточно "запрячь в карету рысака и осла и дать вожжи самому опытному кучеру", рассуждал он.
      Препятствие к достижению "твердого единения" он видел в "самом неудовлетворительном составе министров по их убеждениям и знаниям"24. Это был камень в огород царя: ведь право назначать министров при всех условиях оставалось его исключительной прерогативой. Вместе с тем когда Витте выдвигал возражения против народного представительства, что грозило бы превращением "объединенного" правительства в кабинет европейского типа, он хотел, вероятно, несколько ослабить сопротивление царя своим проектам. Впрочем, ему и самому "визират", как выражались во времена М. Т. Лорис-Меликова, импонировал гораздо больше, чем амплуа главы кабинета европейского типа. Логика преобразовательного процесса брала, однако, свое. "В последнее время, - писал Коковцов, - в строе нашего государственного управления намечаются такие изменения в виде, например, привлечения к участию в обсуждении законодательных вопросов выборных от населения, которые могут существенно изменить и нынешнее положение в этом строе министров. И весьма вероятно, что последним в зависимости от указанных изменений придется образовать если не кабинет в западноевропейском смысле, то во всяком случае более сплоченное, чем ныне, единство, при котором и мнение большинства должно приобрести несколько больший вес"25. Царь не мог не подумать, что стоило согласиться на созыв представительства, как министры уже готовы составить кабинет, да еще во главе с Витте, о котором справа царю втолковывали, что он хочет стать на японский манер сегуном, превратив царя в микадо.
      21 марта Совет министров, собравшись под председательством Сольского, не без строгости осудил указ от 18 февраля 1905 г., которым были разрешены петиции. Царя как бы обвинили в либерализме. Активное участие Витте в том заседании не осталось без последствий. 30 марта царь закрыл возглавлявшееся Витте с 1902 г. сельскохозяйственное совещание, а 16 апреля - совещание министров под его же председательством, созданное 17 января 1905 г., которое по поводу "объединенного" правительства успело собраться всего два раза. Можно предположить, что одна из причин новой царской немилости заключалась еще и в том, что Витте опубликовал как результат работы сельскохозяйственного совещания свою антиобщинную платформу. Рост эффективности сельскохозяйственного производства при низких ценах на его продукцию был важной составной частью виттевской программы индустриализации. Он видел в этом средство и для высвобождения в деревне рабочих рук, которые использовались бы в промышленности, и для удешевления оплаты труда промышленного пролетариата26. Тут-то главным тормозом и оказывалась община, приверженцем которой он был в молодости.
      К постепенному переходу на позиции противника общины Витте подтолкнул один из его предшественников на посту министра финансов, Бунге, деятельный участник подготовки отмены крепостного права, ученый-экономист, советы и предсказания которого повлияли на формирование правительственной доктрины. Витте тоже стал видеть в общине причину крестьянского оскудения и предмет поклонения как крайних консерваторов, интриговавших против него у царя, так и социалистов, учения которых были враждебны всему тому, что он отстаивал. Он требовал сделать из крестьянина "персону" путем уравнения крестьян в правах с другими сословиями. Речь шла при этом обо всех правах, в том числе и имущественных, иными словами - о выходе из общины, с выделом земли. "Общинное владение, - писал Витте в мемуарах, - есть стадия только известного момента жития народов, с развитием культуры и государственности оно неизбежно должно переходить в индивидуализм - в индивидуальную собственность; если же этот процесс задерживается, и в особенности искусственно, как это было у нас, то народ и государство хиреют"27.
      В общине Витте видел не только препятствие к развитию сельскохозяйственного производства, но и одну из форм революционной угрозы, поскольку она воспитывала пренебрежение к праву собственности. Он утверждал в мемуарах, что видел суть крестьянского вопроса именно в замене общинной собственности на землю - индивидуальной, а не в недостатке земли, а стало быть, и не в том, чтобы провести принудительное отчуждение помещичьих владений28. Однако все это, по крайней мере по отношению ко времени пребывания Витте в Министерстве финансов, было до некоторой степени запоздалым остроумием. Кроме отмены в 1903 г. круговой поруки за внесение прямых налогов, Витте - он сам это признавал - мало что сделал на министерском посту против общины.
      Но в Совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности под председательством Витте общине был нанесен сильный удар, впрочем, чисто теоретический. Комитеты, созданные в качестве местных органов совещания, также представили столь резкие и откровенные суждения, что Плеве даже применял репрессивные меры против их членов. Совещание высказалось за предпочтение индивидуального землевладения общинному, в чем, по словам Витте, "Министерство внутренних дел и вообще реакционное дворянство не могли не усмотреть значительного либерализма, если не революционизма". "Гражданин" и "Московские ведомости" утверждали, что "Совещание хочет нарушить "устои"29.
      В декабре 1904 г. Витте издал под своим именем основанную на трудах Совещания "Записку по крестьянскому делу"30. Она была напечатана в типографии товарищества "Общественная польза" большим по тем временам для изданий такого рода тиражом (2 тыс. экз.). Здесь взгляды Витте на общину и индивидуальное крестьянское хозяйство были вполне ясно выражены и доведены до всеобщего сведения. "Местные комитеты настойчиво утверждают, - говорилось в "Записке", - что временность владения является неодолимым препятствием для улучшения земельной культуры,.. воспитывает самые хищнические приемы эксплуатации земли: все сводится к тому, чтобы "спахать побольше, хотя и как-нибудь"; нерасчетливой распашкой уничтожаются кормовые угодья, а те, что остаются, лишены всякого ухода, и необходимое для успешного хозяйства соотношение площади кормовой и пахотной нарушается в угрожающей прогрессии. В результате хищнических приемов хозяйства в составе надела с каждым годом увеличивается пространство неудобных земель в виде заболоченных или заиленных лугов, истощенных и обратившихся в пустыри пашен, разъеденных оврагами склонов, балок, обнаженных пахотой песков, заросших порослью и мхом сенокосов и пастбищ и т. д."31.
      По мнению Витте, для крестьян община была "не источником выгод, а источником споров, розни и экономической неурядицы". Вывод, к которому пришли комитеты, в частности, гласил: "Этот порядок землепользования убивает основной стимул всякой материальной культуры - сознание и уверенность, что результатом работы воспользуется сам трудившийся или близкие ему по крови и привязанностям лица; такой уверенности не может быть у общинников, вследствие временности владения... хозяйственный расчет, предприимчивость и энергия отдельных лиц бесцельны и в большинстве случаев даже неприложимы. Эти главнейшие двигатели всякой материальной культуры встречают непреодолимое препятствие в условиях общинного строя"32. Переделы общинной земли рассматривались при этом как мера, выгодная "тем, которые запустили хозяйство по неумению и нерадению... или являются послушным орудием в руках кулаков", стремятся "поживиться за счет более хозяйственных, пустив их наемные полосы в передел". А это, в свою очередь, вело к тому, что вообще "в крестьянской среде развивается апатичное и небрежное отношение к своему хозяйству".
      Общность средств производства, указывал Витте вслед за Б. Н. Чичериным, давала общине сторонников из числа приверженцев "теоретических построений социализма и коммунизма". Но они были для Витте совершенно неприемлемы. "По моему убеждению, общественное устройство, проповедуемое этими учениями, совершенно несовместимо с гражданской и экономической свободой и убило бы всякую хозяйственную самодеятельность и предприимчивость", - писал он. Решительно отвергал Витте взгляд на общину как на образование, прокладывающее путь к кооперации. "Кооперативные союзы возможны только на почве твердого личного права собственности и развитой гражданственности"33.
      Отрицал он и то "указываемое теорией" преимущество общины, что она якобы способствует сохранению земли в руках мелких собственников и предотвращает образование латифундий. "Наоборот, - писал он, - по свидетельству местных комитетов, в общинной среде происходит дифференциация: большинство беднеет, а самая незначительная часть богатеет путем хищнической эксплуатации земли и своих однообщественников и сосредоточивает в одних руках значительную и лучшую часть надела"34. Подворное же крестьянское владение в западных губерниях, "где капиталистическая энергия значительно выше", не имеет тенденции к неустойчивости и сосредоточению земли в одних руках. Мало того, успешно охранять мелкую крестьянскую собственность, рассуждал Витте, можно путем запрета как продажи земли за долги, так и покупки ее лицами из некрестьянских сословий, установлением предельной нормы сосредоточения земли в одних руках, организацией льготного сельскохозяйственного кредита.
      В то же время, сокрушив аргументами уравнительное землепользование, он допускал, что община может быть и выгодна для крестьян - "при неистощенной почве, примитивной культуре и дешевизне сельскохозяйственных продуктов". И поэтому он предлагал предоставить право судить об этом самим крестьянам, которых "нельзя насильственно удерживать в условиях общинного землепользования". Им следовало предоставить право свободного выхода из общины с отводом надела в подворное пользование. Витте требовал, чтобы община была частноправовым союзом, утверждая, что "при современном положении она имеет многие черты публично-правовой организации, невольно напоминающие о военных поселениях"35. Соответственно этому Витте и его Совещание настаивали на правовом уравнении крестьян с другими сословиями.
      Появление этой программы в печати использовали противники Витте. 15 февраля 1905 г. А. В. Кривошеин составил записку "Земельная политика и крестьянский вопрос", в которой высказался за ликвидацию не только общинного, но и подворного землепользования и замену их личным хуторским землевладением, однако признавал это "задачей нескольких поколений"36. 30 марта 1905 г. Совещание, как уже говорилось, было закрыто царем: по обыкновению, это было сделано совершенно неожиданно для его председателя. Витте считал, что это произошло вследствие интриг Горемыкина, Кривошеина и Трепова, изображавших Совещание "как революционный клуб". "Между тем если бы Совещанию дали окончить работу, то многое, что потом произошло, было бы устранено, - писал Витте в мемуарах. - Крестьянство, вероятно, не было бы так взбаламучено революцией, как оно оказалось. Были бы устранены многие иллюминации (поджоги помещичьих имений. - Авт.) и спасена жизнь многих людей"37.
      На сей раз Витте пробыл в тени недолго. После Цусимы поиски путей прекращения войны с Японией, необходимость чего окончательно выяснилась на военном совещании у царя 24 мая 1905 г., снова вывели полуопального сановника на передний план. Вечером этого дня на "совещании при Совете министров" Витте, задав отрицательный тон обсуждению возможности созыва Земского собора для решения вопроса о мире, заявил, что "дипломатическая партия проиграна" и неизвестно, какой мирный договор удастся заключить министру иностранных дел. А через месяц вести переговоры о мире было поручено ему самому. Это решение, надо думать, нелегко далось царю, учитывая ту позицию в вопросе об ответственности за войну, которую Витте занимал и отстаивал. К тому же справа царю внушали, что Витте мечтает стать президентом Российской республики.
      Недюжинная одаренность, государственная опытность, широта взглядов и умение ориентироваться в чуждых российскому бюрократу американских политических нравах помогли Витте в переговорах о мире с Японией. Еще по дороге в США он расположил к себе журналистов. Приехав, продолжал активно действовать в том же направлении, устанавливая отношения с различными американскими кругами, еврейской общественностью, банковским миром, что способствовало успешному ходу переговоров38. 15 сентября 1905 г. Витте вернулся в Петербург. Он получил за Портсмутский мир графский титул ("граф Полусахалинский" - издевательски называли его противники справа, обвиняя в уступке Японии южной части Сахалина), и в бюрократических кругах считали, что он возобновит борьбу за пост премьера в будущем кабинете39.
      В это время проекты дальнейших государственных преобразований разрабатывались Особым совещанием Сольского. Ему-то Витте и нанес первый визит, а затем принял в работе совещания деятельное участие. По мере нарастания осенних революционных событий поведение Витте приобретало все более ультимативный характер. Уже 21 сентября он заявил в Совещании, что "враги правительства сплочены и организованы, дело революции быстро подвигается", пугал "самозванными правительствами", одно из которых в Москве, а других - "большое число по всей России", причем "все это подвигается быстро вперед, не встречая сколько-нибудь организованного со стороны правительства отпора". Спасение он видел в создании кабинета министров, назначаемых царем по рекомендации председателя, или первого министра.
      Поддержанный руководителем карательной политики генералом Д. Ф. Треповым ("нас ожидает, несомненно, кровопролитный переворот, которому одни полицейские силы, конечно, не могут противостоять"), Витте продолжал запугивать синклит высших сановников. "Студенческие сходки и рабочие стачки ничтожны сравнительно с надвигающеюся на нас крестьянскою пугачевщиною", - заявлял он, предлагая "для предотвращения ее" передать крестьянский вопрос будущей Думе с материалами его, Витте, сельскохозяйственного Совещания, закрытого царем.
      На революционные события первых дней октября 1905 г. Витте отозвался речью о том, что "нужно сильное правительство, чтобы бороться с анархией", и запиской царю с программой либеральных реформ. Наступили критические для самодержавия дни середины октября, когда всеобщая стачка парализовала железнодорожную сеть и министрам приходилось добираться к царю в Петергоф на канонерке (чуть не вплавь, как выражался Витте). Забастовали служащие Государственного банка и рабочие типографии, размножавшей государственные бумаги, так что их приходилось рассылать сановникам в машинописном виде. Треповский приказ "патронов не жалеть" некоторое время казался нелепостью.
      Витте, почти ежедневно наведывавшийся в Петергоф, усвоил по отношению к Николаю II и Александре Федоровне, участвовавшей в важнейших решениях тех дней, строгий и решительный образ действий. Он предлагал им на выбор либо учредить диктатуру, либо - свое премьерство на основе ряда либеральных шагов навстречу обществу в конституционном направлении. Игра его была почти беспроигрышной: он хорошо знал, что военной диктатуры царь остерегался, видя в ней умаление самодержавной власти, к тому же те два кандидата в диктаторы, которых Витте назвал, никак не подходили на эту роль. И после нескольких дней тяжких колебаний царь согласился издать составленный под руководством Витте документ, получивший известность как манифест 17 октября. Российским подданным этим манифестом предоставлялись гражданские свободы, а будущая Государственная дума, созыв которой был провозглашен еще 6 августа, наделялась законодательными правами вместо законосовещательных, обещанных 6 августа. Добился Витте и опубликования наряду с манифестом своего всеподданнейшего доклада с программой реформ.
      При всех разногласиях между историками и правоведами относительно оценки манифеста 17 октября именно с этим актом традиционно связывается переход от самодержавной формы правления в России к конституционной монархии, а также либерализация политического режима и всего уклада жизни в стране. К заслугам Витте перед старой Россией, выразившимся в экономических преобразованиях и только что заключенном мире с Японией, добавился теперь и манифест 17 октября, вызвавший надежды на политическое обновление государства и общества. 19 октября появился указ о реформировании Совета министров, во главе которого и был поставлен Витте.
      Права председателя Совета министров были невелики, особенно для человека с таким активным и властным характером. Как и обещал Витте царю, добиваясь создания "объединенного" правительства, Совет отнюдь не стал кабинетом в европейском смысле. Он был ответствен не перед Думой (Витте, впрочем, был смещен до ее открытия), а перед царем. И министров назначал царь, хотя Витте и позволил себе здесь противостоять царской воле. "Я этого нахальства никогда не забуду", - написал Николай II в октябре 1905 г. на докладе о том, что Витте, уже добившийся удаления Коковцова с поста министра финансов, категорически требует и полного отстранения его от государственной деятельности40. Во всех делах, которые Совет рассматривал, за царем оставалось последнее слово.
      Будучи министром финансов, Витте имел большую власть и пользовался большим влиянием, чем как глава правительства. Не только ограниченность компетенции Совета министров играла здесь роль, но и совершенно различный характер отношений Витте с Александром III и Николаем II. Первый во всем доверял Витте, а второй считал его чуть ли не злым гением своего царствования. Сейчас же после своего назначения Витте вступил в переговоры с представителями либеральной общественности об их вхождении в правительство. Переговоры ничем не закончились, оказавшись политическим маневром царизма, несколько раз повторенным впоследствии преемниками Витте. В состав возглавленного им первого "объединенного" правительства, хотя Витте и стремился к известному единомыслию, вошли такие разные по политическим устремлениям лица, как министр внутренних дел П. Н. Дурново (вместе с которым, ввиду его очень уж "яркой" репутации, не пожелали войти в кабинет "общественники") и граф И. И. Толстой, убежденный либерал, сменивший на посту министра народного просвещения генерала В. Г. Глазова.
      Из своего особняка на Каменноостровском проспекте Витте переехал в одно из запасных помещений Зимнего дворца на Дворцовой набережной. Сюда по вечерам съезжались министры на заседания Совета (вместе с председателем Государственного совета их было 14 человек; иногда заседания происходили в Мариинском дворце). Результаты рассмотрения того или иного вопроса на заседаниях Совета облекались в форму представляемых царю меморий или всеподданнейших докладов председателя. Иногда по важнейшим вопросам, чаще всего связанным с подавлением революционного движения, Витте составлял доклады в обход Совета министров, писал их от руки, не только не соблюдая установленной формы, но и без обращения. Бумаги эти с царскими резолюциями наиболее одиозного содержания Витте собрал у себя и пытался сохранить, однако после его отставки царь потребовал их вернуть. Оба они не только соперничали между собой в жестокости карательных распоряжений, но и готовы были обвинять друг друга то в попустительстве революционерам, то в опасных политических последствиях карательных действий. Витте при этом старался выступать (а также задним числом представлять себя), смотря по обстоятельствам, то безжалостным и твердым охранителем, то искусным миротворцем, умевшим обходиться без применения силы. Чтобы не брать на себя всего одиума репрессий, он не стал брать в свои руки Министерство внутренних дел.
      Витте, Дурново и генерал Трепов (который после воссоздания Совета министров лишился влиятельного положения петербургского генерал-губернатора с особыми полномочиями, товарища министра внутренних дел, заведующего полицией и командующего отдельным корпусом жандармов, но получил также весьма влиятельный благодаря близости к царю пост дворцового коменданта) составили своеобразный треугольник сил в борьбе влияний вокруг трона. Яблоком раздора послужила оценка роли и заслуг каждого в борьбе с революционным движением. Витте утверждал в своих мемуарах, что ему вредил у царя Трепов. Такое мнение было весьма распространено. Однако генерал А. В. Герасимов, возглавлявший тогда Петербургское охранное отделение, утверждал, что Витте и Трепов с осени 1905 г., после возвращения Витте из Портсмута, действовали рука об руку, а в назначении Витте председателем Совета министров сыграла роль рекомендация Трепова. Но к началу 1906 г., когда влияние Трепова еще более возросло, его отношения с Витте испортились; а в это время и Дурново одержал над Витте верх у царя, и весной 1906 г., как писал Герасимов, известный деятель политического сыска П. И. Рачковский, один из инициаторов смены премьера, провел по поручению Трепова переговоры с Горемыкиным, кандидатура которого и была представлена царю41.
      Впрочем, конфликты Витте с царем нарастали без чьих бы то ни было вмешательств, и причиной их были отнюдь не только приемы борьбы с революцией. Как писал Витте, царь "желал действовать в нужных случаях с каждым министром в отдельности и стремился, чтобы министры не были в особом согласии с премьером"42. Конфликт обострился в первой половине февраля 1906 г., когда Витте, чтобы обойти нормы закона, по которым ни он, ни Совет министров как коллегия не пользовались правом участия в назначении министров, собрал их всех на частное совещание и, заявив о намерении уйти в отставку, добился единогласного решения, что царские кандидаты не отвечают требованию однородности состава правительства. Этому предшествовал конфликт из-за петиции киевских правых, приписывавших виттевской политике в аграрном вопросе "затаенную цель - не удавшуюся среди городских и рабочих классов революцию перенести в села и деревни, дабы всеобщим народным взрывом вызвать тот политический переворот, которого столь настойчиво добиваются крайние революционные партии". "Осерчал граф", - написал Николай II на гневном письме Витте, в котором инициатива петиции приписывалась "черной сотне Государственного совета"43.
      Став председателем Совета министров, Витте не потерял интереса к переустройству крестьянского землевладения, хотя центральным становился теперь вопрос о принудительном отчуждении в пользу крестьян части казенных и помещичьих земель. Временами, в моменты подъема крестьянского движения, даже в самых консервативных помещичьих кругах готовы были пойти и на это; 3 ноября царским манифестом были отменены выкупные платежи. Однако как только карательная политика приносила успех, аграрное реформаторство встречало сопротивление. Витте, несомненно, поддерживал вначале аграрный законопроект Н. Н. Кутлера, возглавлявшего в его кабинете ведомство землеустройства и земледелия. В случае принятия этого проекта принудительному отчуждению подлежало 25 млн. десятин, причем запланированные суммы, которые крестьяне должны были уплатить помещикам, значительно превышали выкупные платежи по реформе 1861 года.
      Сходство этого проекта с кадетской аграрной программой, сопротивление помещичьей верхушки, естественно, вредили и Кутлеру и Витте в глазах царя; к тому же было подавлено Декабрьское восстание и уже наступил зимний спад крестьянского движения. И на полях всеподданнейшего доклада Витте 10 января 1906 г. по поводу кутлеровских предложений появились резолюции царя: "Не одобряю"; "Частная собственность должна оставаться неприкосновенной". Витте пришлось пожертвовать своим единомышленником (автор проекта "несколько сбился с панталыку", говорится в записке, поданной им царю), предательски сняв с себя ответственность за кутлеровский проект. Но ту часть доклада Витте, где речь шла о том, чтобы в связи со сложением выкупных платежей признать надельные земли собственностью владельцев и установить порядок выхода крестьян из общины, Николай II одобрил как меру, обещавшую смягчить крестьянский натиск на землевладение помещиков, не затрагивая их интересов. Вопрос о переходе к индивидуальной крестьянской собственности был включен в программу занятий Думы, разработанную виттевским кабинетом.
      За полгода председательствования Витте Совет министров рассматривал вопросы различного характера и значения - от подготовки к созыву Думы, работу которой Витте предлагал сразу же "направить к определенным хотя бы и широким, но трезвым и деловым задачам", чтобы предотвратить развитие ее оппозиционности, до пенсионных прав врачей больницы Покровского монастыря. Правительство Витте занималось введением исключительного положения в различных местностях, расширением правительственной пропаганды как "средства успокоения населения и утверждения в нем правильных политических понятий", применением военно-полевых судов, смертной казни, репрессий против государственных служащих за участие в революционном движении. Порой Совету министров приходилось отмечать и даже пресекать карательные излишества, выражать неодобрение черносотенным выступлениям, приравненным по наказуемости к революционным, вырабатывать меры по предотвращению погромов. Действия против революции Витте делил на карательные - "так сказать, меры отрицательного свойства", дающие "только наружное временное успокоение", и меры "органического характера". Эти последние заключались в уступках тем или иным социальным группам для их умиротворения и, в сущности, составляли элементы внутренней политики правительства.
      Хотя важнейшие вопросы окончательно рассматривались на особых заседаниях у царя, Витте руководил их предварительным рассмотрением в Совете министров. Проект Основных законов он подверг правке, исходя из стремления сократить права Думы и Государственного совета по пересмотру их собственных статутов, лишить их возможности проявлять инициативу в расширении своей компетенции. Позаботился он и о том, чтобы установить ответственность правительства не перед Думой, а перед царем. Совет министров предложил царю издать срочно новые Основные законы, чтобы поставить Думу перед свершившимся фактом, и включить в них все, что возможно, в свою пользу и, главное, указать, что инициатива их пересмотра остается прерогативой царя. Впоследствии Витте на этом основании изображал себя единственным спасителем самодержавия.
      В полугодичной деятельности его кабинета большое место отводилось преобразованиям, связанным с осуществлением провозглашенных 17 октября гражданских свобод, - законам об обществах и союзах, о собраниях и печати. Витте сознавал неизбежность этих реформ, в частности решительно отстаивал необходимость ликвидации гражданского бесправия крестьян. Политические партии, считало правительство, "являются совершенно необходимым последствием допущения, в той или иной форме, населения к участию в управлении". Элементы правового порядка Витте хотел использовать для развития нового строя, противоречивый характер которого современники выражали парадоксальной формулой: "конституционная империя с самодержавным царем". Он и сам готов был в случае тактической необходимости следовать этой формуле. В середине февраля 1906 г. он стал перед царем и сановниками в позу сторонника неограниченной царской власти и принялся доказывать, что манифест 17 октября не только не означал конституции, но и может быть "ежечасно" отменен. "Говорить, что Вы не дали конституции, значит куртизанить. Вы дали конституцию и должны ее сохранить", - заявил царю граф К. Н. Пален, возражая Витте44.
      В целом же Витте старался вести дело по-западному, изучая печать как выразительницу общественного мнения и воздействуя на него с ее помощью. "Мои ежедневные доклады у графа бывали по вечерам, после обеда, - писал состоявший при Витте в роли секретаря А. А. Спасский-Одынец. - Сергей Юльевич засиживался до двух часов утра. Его последней работой был просмотр большой объемистой папки газетных вырезок за каждый день... Конечно, особенным вниманием графа отмечались все критические статьи по адресу правительства. Редкие газеты его не критиковали и, пользуясь тогдашней свободой печати, откровенно бранили. Одни фельетоны почтенного Дорошевича в московском "Русском слове" чего стоили. Все это нервировало графа. Однако три газеты были в особенном положении. Это "Новое время", "Свет" В. В. Комарова и, как это ни покажется удивительным, газета "Русские ведомости": эти три газеты читал государь. Об остальных он отзывался: "паршивцы", "дрянь" и еще крепче... Их кто-то для его величества прочитывал, - вероятнее всего, генерал Трепов. Об этом можно судить по тем отметкам на страницах, которые посылались председателю Совета министров, как например: "Сергей Юльевич! Неужели мое правительство так беспомощно, что не имеет законных средств посадить на скамью подсудимых эту революционную с...?" - особенно четко выписывалось последнее слово. Все это послужило основанием для выпуска газеты "Русское государство" как вечернего приложения к "Правительственному вестнику"... Это была четвертая газета, которую внимательно читал государь.
      Кроме этих папок вырезок из русских газет, я представлял два обзора в неделю европейской и американской прессы. Это была работа состоявшего при мне моего частного секретаря-переводчика, некоего Казакевича. Представляя эти обзоры графу, я в некоторых, особо важных случаях тут же представлял проект тех "инспираций", которые были чрезвычайно нужны в те недели и месяцы, когда Коковцовым, при непосредственном руководстве Витте, велись в Париже переговоры о миллиардном займе. Делалось это в форме заготовленной статьи на двух, французском и английском, языках за исключением господина Диллона, корреспондента английской "Дейли телеграф", - которому, и именно ему наиболее часто, - на русском языке, так как он неплохо им владел. Все эти правительству нужные корреспонденты, кроме оплаты, так сказать "поштучно", т. е. за напечатание нужного правительству текста, получали ежемесячное пособие, достаточное для оплаты пребывания в гостинице с полным содержанием. Конечно, это касалось только больших европейских газет"45.
      В конце апреля 1906 г. перед открытием Думы Витте вышел в отставку. Он считал, что обеспечил политическую устойчивость режима, исполнив две свои главные задачи: возвращение войск с Дальнего Востока в Европейскую Россию и получение большого займа в Европе.
      К действиям правительства Горемыкина, ставшего его преемником, Витте отнесся весьма критически. Однако приход на пост председателя Совета министров в июле 1906 г. П. А. Столыпина вызвал у него одобрение и надежды на успех переговоров о вхождении представителей либеральной оппозиции в кабинет. 19 июля 1906 г., после роспуска I Думы, Витте писал К. Д. Набокову: "Происходящее в России очень печально. Была большая ошибка после того как я ушел из-за Дурново - сформировать кабинет из явных и тупых реакционеров. Кабинет этот вел себя в отношении Думы, с одной стороны лакейски, а с другой - нахально (свойство лакеев). Для чего, когда я ушел, сменили всех министров? Например, Владимира Николаевича (Ламздорфа. - Авт.)? Да еще в такое трудное в международном отношении время. Я лично Столыпина не знаю, но по его деятельности хорошего о нем мнения. Думаю, что покуда не удастся сформировать министерства из общественных (но соответствующих) деятелей, поручение министерства Столыпину решение правильное... Неужели все... и нереволюционные партии в России не понимают, что если они все не объединятся, то в конце концов одолеет стихийная сила разрушения - грубая революция. Будет уничтожена вся культура, как материальная, так и духовная. Теперь самая организованная мирная и нереволюционная партия есть партия кадетов. Чтобы спасти положение, ей следовало бы окончательно отряхнуться от революционеров и тогда к ней постепенно пристанут все элементы, желающие мирного обновления и установления конституционных порядков. Кадеты грешат тем, что желают балансировать между двумя несовместимыми течениями"46.
      Прогнозы Витте о создании кабинета с участием общественных деятелей не оправдались, а его отношение к Столыпину вскоре резко изменилось и стало враждебным. Витте обвинял Столыпина в покровительстве черносотенным организациям, которые вели травлю опального премьера. В 1907 г. Союз русского народа устроил (неудавшееся, впрочем) покушение на Витте и его семью, опустив в дымоход особняка на Каменноостровском проспекте адские машины.
      Отставка с поста председателя Совета министров стала для Витте концом политической карьеры. Однако сидеть сложа руки он не собирался и не терял надежды вернуться к власти. Оставались еще такие средства политической борьбы, как трибуна Государственного совета и печать. С присущей ему энергией Витте использовал их для того чтобы снять с себя ответственность за происхождение русско-японской войны и революции и вообще представить свою государственную деятельность в выгодном свете. За время службы в Министерстве финансов, Комитете и Совете министров Витте собрал в своем домашнем архиве значительную коллекцию документов. Она послужила основой для большой литературной работы, начатой Витте после падения его правительства.
      В течение зимы 1906 - 1907 гг. под руководством Витте и с помощью его литературных сотрудников была подготовлена рукопись "Возникновение русско-японской войны", имевшая "характер как бы личных мемуаров графа по делам, относящимся к Дальнему Востоку". Дальневосточная эпопея была описана в книге с начала 1890-х годов и до 1903 года. Витте представлен в книге миротворцем, инициатором строительства Сибирской магистрали и мирного экономического проникновения на Дальний Восток и в Маньчжурию. Вся ответственность за происхождение войны возлагалась в книге на Безобразова и компанию, а также на Плеве. Весной 1907 г. за границей Витте приступил к работе над "рукописными заметками", названными им "воспоминаниями", уже без всяких оговорок. Описание событий Витте начал с осени 1903 г., и дальневосточная тема получила в них свое продолжение. Зимой 1910 - 1911 гг., находясь в Петербурге, Витте диктовал "стенографические рассказы" о своей жизни начиная с детских лет и довел их до конца 1911 года. К осени 1912 г. были подготовлены основные мемуарные труды Витте, состоявшие из трех частей: истории возникновения русско-японской войны, рукописных заметок и стенографических диктовок. Все эти три части Витте хранил за границей вместе с некоторыми наиболее важными бумагами своего архива и завещал каждую отдельно издать после его смерти.
      Однако едва закончив работу над воспоминаниями, Витте начал публиковать части или отрывки в виде отдельных книг, журнальных и газетных статей, интервью. Некоторые из них в зависимости от обстоятельств появлялись под именами литературных сотрудников, привлеченных Витте к этой работе. В 1914 г. в 12 номерах журнала "Исторический вестник" Витте напечатал "Возникновение русско-японской войны" под названием "Пролог русско-японской войны". В качестве автора назван редактор "Исторического вестника" Б. Б. Глинский. В том же году "Возникновение" вышло в свет в Лейпциге в виде отдельной книги на французском языке. Автором ее значился уже Пьер Марк47.
      В конце 1913 г. Витте принял самое живое участие в начатой правыми кампании против председателя Совета министров и министра финансов Коковцова. Витте инспирировал серию критических статей, дискредитировавших экономическую политику Коковцова, а 10 (23) января 1914 г. выступил в Государственном совете, обвинив Коковцова в использовании винной монополии для "выкачивания из народа... денег в казну". Витте утверждал, что "питейный доход" государства за десять лет (с 1903 по 1913 г.) вырос на 500 млн. рублей, то есть на сумму, в три с лишним раза превышавшую бюджет Министерства народного просвещения48.
      Ведя войну против Столыпина, а затем Коковцова, Витте рассчитывал, что уход с государственной сцены его влиятельных противников позволит ему вернуться к политической деятельности. Он не терял этой надежды до последнего дня своей жизни. В начале первой мировой войны, предсказывая, что она кончится крахом для самодержавия, Витте заявил о готовности взять на себя миротворческую миссию и попытаться вступить в переговоры с немцами49. Но он уже был смертельно болен и скончался 28 февраля 1915 года. Несмотря на то, что внимание печати было приковано к событиям на фронтах, имя бывшего премьера в течение нескольких дней не сходило со страниц газет. Слишком многое в истории страны последних двух десятилетий было связано с этой личностью. "Одним вредным человеком в России стало меньше", - с торжеством сообщали крайне правые газеты.
      Царская чета встретила известие о смерти Витте как подарок судьбы. На этот раз в реакции Николая II не было и тени свойственного ему в подобных случаях глубокого безразличия, проявленного в дни гибели таких верных ему слуг, как Сипягин, Плеве или Столыпин. Витте был единственным из министров Николая II, не просто усердно работавшим в тени императорской власти, но вышедшим из этой тени, непомерно возвысившимся в дни своего короткого премьерства. Что бы он ни писал и ни печатал о русско-японской войне и революции, доказывая свою непричастность к их происхождению, выставляя себя спасителем царской власти, для Николая II события ненавистной ему революции были прежде всего связаны с именем Витте. Царь не мог простить ему унижений, пережитых в трудные дни осени 1905 г., когда Витте вынудил его сделать то, чего он не хотел и что противоречило прочно сложившимся в его сознании представлениям о самодержавной власти.
      Среди государственных деятелей последних лет существования Российской империи Витте выделялся необычным прагматизмом, граничившим с политиканством. Славянофильское воспитание не помешало ему в 1890-е годы проводить программу ускоренного промышленного развития России с привлечением иностранных капиталов. Из убежденных сторонников общины он перешел в лагерь ее непримиримых противников. Вступив на пост министра финансов с намерением начать инфляционную политику, Витте исполнил то, что не удавалось его предшественникам: стабилизировал денежное обращение и ввел золотую валюту. Провалив в 1899 г. попытку Горемыкина учредить земство в Западном крае и обвинив его чуть ли не в конституционализме, Витте подготовил манифест 17 октября - акт гораздо более значительный по своим политическим последствиям. Прагматизм Витте был не только отражением свойств его личности, но и явлением времени. Витте показал себя выдающимся мастером латать расползавшийся политический режим, ограждая его от радикального обновления. Он многое сделал для того чтобы продлить век старой власти, однако был не в силах приспособить отжившую свое систему государственного управления к новым отношениям и институтам и противостоять естественному ходу вещей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М. 1960, с. 13, 49.
      2. Центральный государственный Исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 1343, оп. 18, д. 2687, лл. 2, 4.
      3. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 13.
      4. См. также: Любимов С. В. С. Ю. Витте. - Русский евгенический журнал, 1928, т. 6, вып. 2.
      5. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 84.
      6. ЦГИА СССР, ф. 1162, оп. 6, д. 86, лл. 76 - 96.
      7. См.: Исследования по социально-политической истории России. Л. 1971, с. 300 - 301; Чернуха В. Г. Борьба в верхах по вопросам внутренней политики царизма (середина 70-х годов XIX в.). - Исторические записки. Т. 116.
      8. ЦГИА СССР, ф. 1622, оп. 1, д. 394, лл. 1 - 3.
      9. Там же, ф. 472, оп. 38, д. 53, лл. 103 - 104.
      10. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 208.
      11. См. Чернышев И. В. Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. Пг. 1918, с. 237, 253, 256.
      12. Казенный характер этих учреждений и имперскую природу внешнеэкономической политики Витте впервые раскрыл Б. А. Романов (Романов Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928; его же. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955).
      13. ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 26, д. 281, лл. 54 - 57 (текст статьи Э. Диллона с собственноручными исправлениями Витте).
      14. См. Cyon E. M. de. Witte et les Finances Russes. P. 1895, p. 224. Несмотря на то, что золотой стандарт к концу 1890-х годов уже был введен в большинстве развитых стран мира, Цион, а также другой последователь Каткова, консервативный журналист С. Ф. Шарапов, осуждали Витте за проведение денежной реформы и привлечение иностранных капиталов. Экономические идеи Витте натолкнулись, по его словам, на "узко национальную точку зрения "Гостиного ряда" (Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2. М. 1960, с. 108), пользовавшуюся покровительством великого князя Александра Михайловича и встречавшую сочувствие со стороны самого Николая II. Впрочем, подобные отзывы о "золотой валюте" Витте можно встретить и в современной советской публицистике (см., напр., Бородай Ю. М. Кому быть владельцем земли? - Наш современник, 1990, N 3, с. 108).
      15. Освобождение, 1903, N 2, с. 24.
      16. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 498 - 499.
      17. Баян. Ложь графа Витте. "Ящик Пандоры". Берлин. Б. г., с. 17. Князь В. П. Мещерский, редактор-издатель газеты "Гражданин", пользовался значительным влиянием у царя. Граф Д. М. Сольский, статс-секретарь, председатель Департамента экономии Государственного совета. Князь Г. Д. Шервашидзе - обер-гофмейстер, состоявший при императрице Марии Федоровне. Князь Н. Д. Оболенский - управляющий кабинетом царя. Кстати, Колышко имел свой взгляд и на конфликт между Витте и Плеве, связанный с борьбой вокруг "полицейского социализма". Он утверждал, что Витте изменил свою позицию в пользу "зубатовщины". Традиционная точка зрения на этот вопрос такова, что "зубатовщина" - порождение Министерства внутренних дел, а Министерство финансов с подчиненной ему фабричной инспекцией всегда против нее боролось. Так изложен этот вопрос и в мемуарах Витте. В них, впрочем, фигурирует рассказ о визите Зубатова к Витте в июле 1903 г., за полтора месяца до отставки Витте, причем Зубатов жаловался на то, что Плеве взял "чисто полицейский курс". Витте утверждал, что никакой поддержки Зубатову не оказал (Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 218). Колышко же писал: "А когда Плеве хотел Вас скушать, не Вы ли, бывший граф, благословили зубатовщину?" (Баян. Ук. соч., с. 17).
      18. Гессен И. В. В двух веках. В кн.: Архив русской революции. Т. 22. Берлин. 1937, с. 177 - 179.
      19. Гурко В. И. Что есть и чего нет в "Воспоминаниях графа С. Ю. Витте". - Русская летопись. Париж. 1922, кн. 2, с. 94 - 95, 99; Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. Париж. 1933, с. 48.
      20. Исторические записки. Т. 77, с. 261 - 262.
      21. Журнал Комитета министров по исполнению указа 12 декабря 1904 г. СПб. 1905, с. 9 - 10.
      22. Освобождение, 1905, N 65, с. 243.
      23. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 1, д. 1, л. 10.
      24. Там же, лл. 5 - 7.
      25. Там же, лл. 244 - 245.
      26. Гурко В. И. Ук. соч., с. 75.
      27. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 492.
      28. Там же, с. 506.
      29. Там же, с. 535, 536.
      30. Список книг, вышедших в 1904 году. На титульном листе указан 1905 год.
      31. Витте С. Ю. Записка по крестьянскому делу. СПб. 1905, с. 106 - 107.
      32. Там же, с. 112 - 113.
      33. Там же, с. 109, 110.
      34. Там же, с. 111.
      35. Там же, с. 115.
      36. ЦГИА СССР, ф. 1571, оп. 1, д. 45, лл. 15 - 16.
      37. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2, с. 537.
      38. См. Романов Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны.
      39. Красный архив, 1923, т. 4, с. 64, дневник А. А. Половцова, запись 19.IX.1905.
      40. Шебалов А. В. Граф С. Ю. Витте и Николай II в октябре 1905 г. - Былое, 1925, N 4(32), с. 107.
      41. Gerassimoff A. Der Kampf gegen die erste Russische Revolution. Frauenfeld. 1934, S. 55 - 61.
      42. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. 1960, с. 113.
      43. Красный архив, 1925, т. 4 - 5, с. 157.
      44. Кризис самодержавия в России. Л. 1984, с. 280.
      45. Воспоминания А. А. Спасского-Одынца. Хранятся в Бахметевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.
      46. Цит. по: Шаховская З., Герра Р., Терновский Е. Русский альманах. Париж. 1981, с. 414 - 415.
      47. Подробнее об этом см.: Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М. - Л. 1963, с. 317 - 319.
      48. Государственный совет. Стеногр. отч. Сессия девятая. Спб. 1914, стб. 342 - 343.
      49. Проблемы истории международных отношений. Л. 1972, с. 126 - 155.
    • Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности
      Автор: Saygo
      Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности // Уральский исторический вестник. - 2012. - №3 (36). - С. 31-41.
      Среди правительственных деятелей России XVIII в., с их неординарными карьерами и яркими судьбами особое место занимает П. И. Ягужинский. Худородный выходец из Немецкой слободы, достигший высших государственных должностей и графского титула, первый генерал-прокурор России Павел Иванович Ягужинский стал впоследствии одним из символов государственных преобразований Петра I.
      Насколько удалось установить, первым к биографии П. И. Ягужинского обратился немецкий дипломат Г.-А. Гельбиг. В своей книге «Русские избранники», анонимно изданной в 1809 г. в Тюбингене, Георг-Адольф Гельбиг поместил отдельный, хотя и вполне поверхностный, очерк о Павле Ягужинском. Четыре года спустя несравненно более подробная и содержательная статья о П. И. Ягужинском вышла в составе «Деяний полководцев и министров Петра Великого» Д. Н. Бантыш-Каменского1.
      Впоследствии к жизни и деятельности П. И. Ягужинского обращались либо исследователи истории российской прокуратуры, либо авторы, писавшие статьи-персоналии для фундаментальных биографических словарей.
      Крупнейшей работой подобного рода следует признать статью А. А. Гоздаво-Голомбиевского 1901 г. Многолетний сотрудник и знаток фондов Московского архива Министерства юстиции, Алексей Гоздаво-Голомбиевский создал академически точную (хотя местами и спорную в интерпретации событий) и вместе с тем увлекательную по стилю биографию первого генерал-прокурора России2.
      Однако, несмотря на очевидные достижения предшественников, обстоятельства жизни и деятельности П. И. Ягужинского прояснены к настоящему времени отнюдь не систематически. Настоящая статья являет собой попытку представить более целостное и достоверное изложение обстоятельств служебной карьеры и событий частной жизни П. И. Ягужинского как до занятия им должности генерал-прокурора, так и в период руководства российской прокуратурой (до 1726 г.). Источниковой основой статьи послужили главным образом документы, отложившиеся к настоящему времени в Российском государственном архиве древних актов (преимущественно в фондах «Кабинет Петра I» и «Сенат»).

      Павел Иванович Ягужинский

      Ассамблея Петра I

      Авраам Веселовский
      О раннем периоде жизни Павла Ягужинского на сегодня известно немного. С легкой руки Д. Н. Бантыш-Каменского, принято считать, что будущий генерал-прокурор родился в 1683 г. в семье музыканта в Польше, а в 1687 г. был привезен в Россию3.
      Между тем в выявленном автором военно-учетном документе 1720 г. родной брат П. И. Ягужинского Иван наименован «иноземцем стараго выезду»4, как тогда обозначались иностранцы, либо родившиеся в Москве, либо являвшиеся потомками лиц, уже состоявших на русской службе. О рождении Павла Ягужинского в Москве упоминали также его современник датский посланник Ю. Юль и Г.-А. Гельбиг5. В то же время много знающий П. В. Долгоруков отмечал, что отец Павла Ивановича был лифляндец6.
      Таким образом, вопрос о месте рождения П. И. Ягужинского (равно как о его этническом происхождении и о времени переселения его семьи в Москву) необходимо признать открытым. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что отец Павла Ивановича Иоганн Евгузинский (Johan Ewguzinsky) прибыл в Москву в качестве органиста лютеранской церкви. Поселившееся в Немецкой слободе семейство Евгузинских-Ягужинских успешно адаптировалось на новом месте. Игру на органе Иоганн Евгузинский совмещал с руководством детским хором и преподаванием в протестантской школе. Благодаря хлопотам именно Ягужинского-старшего, в 1692 г. в слободской кирхе установили закупленный в Слуцке новый орган7.
      Примечательно, что даже написание фамилии будущего генерал-прокурора установилось далеко не сразу. В первой трети XVIII в. фамилия Павла Ивановича имела несколько вариантов написания. В документах 1700-х — начала 1720-х гг. он фигурировал как«Егузинской», «Ягузинской», «Ягушинской» или — реже — как «Евгушинской». В выявленных автором многочисленных документах, подписанных Павлом Ивановичем в 1710-х — первой половине 1720-х гг., сам он именовал себя неизменно «Ягушинской». Павел Иванович поименован «Ягушинским» и в указе от 18 января 1722 г. о назначении его генерал-прокурором (в собственноручно же написанном Петром I черновом варианте указа — «Ягузинским»)8.
      Примечательно, что и первые биографы П. И. Ягужинского Г.-А. Гельбиг и Д. Н. Бантыш-Каменский называли его «Ягушинским» («Jaguschinski»). Отчего к ХХ в. написание фамилии первого генерал-прокурора России закрепилось как «Ягужинский», совершенно неясно.
      Достоверно известно, что П. И. Ягужинский имел упомянутого уже брата Ивана, сведений о котором сохранилось, впрочем, совсем немного. К настоящему времени удалось лишь установить, что в 1713 г. И. И. Ягужинский, состоявший на тот момент в чине майора в Сибирском пехотном полку, был отпущен из полка «за ранами» в Санкт-Петербург9 (вероятнее всего, к брату Павлу). Скончался Иван Ягужинский (будучи уже полковником) в июле 1722 г.10
      Что же касается будущего генерал-прокурора, то по молодости он вроде бы состоял пажом у боярина и посольского президента Ф. А. Головина11, затем попал в услужение к Петру I. Не получив, судя по всему, никакого систематического образования, Павел Иванович впоследствии, по крайней мере, свободно изъяснялся на немецком12 и на редкость грамотно писал по-русски13.
      Первый документ, проливающий некоторый свет на обстоятельства начальной карьеры генерал-прокурора, относится к 1706 г. Согласно «данной» от 9 июня 1706 г., царь Петр Алексеевич пожаловал во владение «иноземцу Павлу Евгушинскому, которой живет при дворе его, великого государя, за ево верную службу» остров на реке Яузе напротив Немецкой слободы14. Какие-либо подробности «верной службы» в документе, впрочем, не приводились15.
      Насколько можно понять, в первом десятилетии XVIII в. П. И. Ягужинский состоял при непрерывно перемещавшемся и непритязательном в быту Петре I в качестве полупридворного, полуслуги (осведомленный Юст Юль упомянул в 1710 г. о Павле Ивановиче как о «царском камердинере»16). Судя по всему, обладая живым умом, сообразительностью и расторопностью, Павел Ягужинский отличался к тому же компанейским нравом, коммуникабельностью и неотразимым обаянием. Неслучайно Ф.-В. Берхгольц позже упомянул об «императорском фаворите Ягужинском, которого русские обыкновенно называют “Павлом Ивановичем”»17.
      В силу этих своих качеств Павел Ягужинский оказался, вероятно, способен как обеспечивать царю эмоциональный комфорт, так и успешно выполнять разнообразные высочайшие поручения бытового свойства. В итоге Павел Иванович вошел в узкий круг ближайших помощников Петра I, получив возможность, по его собственным словам, пребывать «в постоянном неотлучении от царского величества»18.
      С формальной стороны в положении П. И. Ягужинского в этот период имелась одна странность. Дело в том, что малолюдный, военно-походный по организации и личному составу двор Петра I 1700-х гг. составляли едва не поголовно гвардейцы, а вот Павел Иванович в гвардейских рядах до поры до времени не числился. Данную ситуацию будущий император разрешил, в конце концов, радикальным образом: 26 ноября 1708 г. ни дня не служивший в армии П. И. Ягужинский был произведен сразу в капитаны Преображенского полка19.
      Таких чинопроизводственных щедрот не удостаивался, пожалуй, ни один «птенец гнезда Петрова». Виднейший царский фаворит «первого призыва» — А. Д. Меншиков — и тот многие годы номинально провел в «солдатстве», прежде чем достиг в 1701 г. звания поручика гвардии.
      В качестве помощника Петра I П. И. Ягужинскому довелось принять участие в драматическом Прутском походе, когда вместе со всей армией он оказался в «прутском котле». Однако Павел Ягужинский не ограничился пребыванием близ царя в осажденном русском лагере, а выполнил ряд поручений, связанных с начавшимися 10 июля 1711 г. переговорами с турками. Именно Павла Ивановича («под образом присланного от господина генерала-фелтмаршала графа Шереметева офицера») Петр I направил утром 12 июля 1711 г. в турецкий лагерь с адресованной руководителю российской делегации П. П. Шафирову полномочной грамотой о заключении мира. В тот же день будущий генерал-прокурор (на этот раз вместе с будущим генерал-полицмейстером А. Э. Девиером) был вторично послан к Петру Шафирову с устным распоряжением царя, «чтоб оной договор [о мире] скоряе окончать и розменятца»20. В тогдашней весьма шаткой обстановке эти поездки в глубь расположения турецких войск легко могли обернуться для Павла Ягужинского пленением, а то и гибелью.
      Участие П. И. Ягужинского в событиях на Пруте было по достоинству оценено Петром I. 3 августа 1711 г., вскоре после выхода русской армии из окружения, Павел Ягужинский (одновременно с А. Э. Девиером) получил нововведенный чин генерал-адъютанта21. А незадолго до отправления в Прутский поход произошла и перемена в частной жизни Павла Ивановича: 1 февраля 1711 г. он вступил в брак с А. Ф. Хитрово. Свадьбу — при участии Петра I — отпраздновали в Москве, в хоромах М. П. Гагарина22.
      Ставшая женой П. И. Ягужинского Анна Хитрово происходила из возвысившегося во второй половине XVII в. старинного дворянского рода. Она приходилась внучкой окольничему А. С. Хитрово и троюродной правнучкой боярину Б. М. Хитрово. За супругой Павел Ягужинский получил обширные поместья, располагавшиеся в 12 уездах трех губерний.
      В истории с женитьбой П. И. Ягужинского, думается, проявилась своеобразная линия кадровой политики Петра I — стремление породнить выдвинувшихся на русской службе иностранцев с представительницами старомосковских фамилий. В этом смысле брак Павла Ивановича «предвозвестил» брак А. И. Остермана, которого царь в феврале 1721 г. женил на Марфе Стрешневой, двоюродной правнучке царицы Евдокии Лукьяновны. Правда, в отличие от оказавшегося весьма прочным семейного союза Андрея Ивановича и Марфы Ивановны23, брак П. И. Ягужинского и Анны Хитрово сложился неудачно, завершившись в августе 1723 г. крайне редким для тех времен разводом (с последующим помещением бывшей жены в монастырь).
      Обстоятельствам этого развода оказались специально посвящены целых три статьи — Н. И. Барсова, А. А. Гоздаво-Голомбиевского и А. И. Свирелина24.
      Первые двое авторов — профессиональные историки, признанные знатоки эпохи — сочли, что развод явился со стороны Павла Ягужинского вынужденным шагом, связанным с многообразно неблаговидным поведением супруги. В самом деле, со страниц введенного в научный оборот Николаем Барсовым бракоразводного дела Анна Федоровна представала психически неполноценной, развратной и буйной особой. Полностью приняв (вслед за синодальными чиновниками 1720-х гг.) версию инициатора развода П. И. Ягужинского, Н. И. Барсов и А. А. Гоздаво-Голомбиевский странным образом упустили из виду то обстоятельство, что все без исключения свидетельства о «зазорных» поступках Анны Ягужинской исходили от лиц, непосредственно зависящих от ее мужа, — холопов, крепостных и священнослужителей домовой церкви. В подобных (заведомо односторонних) свидетельствах усомнился лишь провинциальный краевед Алексей Свирелин. Критически рассмотрев представленные Павлом Ягужинским в Синод доказательства «мерзостей» Анны Федоровны, он пришел к убедительному выводу об их глубокой сомнительности.
      Дошедшие до наших дней письма Анны Ягужинской к жене А. Д. Меншикова Дарье Михайловне начала 1720-х гг. сохранили и другие подробности семейной драмы. Умоляя Дарью Меншикову о заступничестве, Анна Федоровна сообщала и о насильственном разлучении ее с детьми, и о запрете распоряжаться собственным имуществом, и о бытовых лишениях25. Тем временем поиски Павлом Ягужинским улик для бракоразводного процесса приняли зловещие формы. По распоряжению известного своим обаянием и легкостью нрава генерал-прокурора, подвергли пыткам служившего у него управляющим дворянина Богдана Тыркова. Истязания имели целью склонить управляющего дать ложные показания об интимной связи с А. Ф. Ягужинской.
      Ситуация получила, однако, непредвиденную огласку, и генерал-рекетмейстер В. К. Павлов попытался добиться рассмотрения челобитной об истязаниях Богдана Тыркова в Правительствующем Сенате. В итоге Павел Иванович разволновался до такой степени, что принялся прямо на заседании Сената 20 декабря 1723 г. вырывать из рук генерал-рекетмейстера неприятный документ («ту челобитную из рук у него отъимал много»), утверждая в свое оправдание, «что де тот Тырков пожалован ему имянным указом, нет де ему, генералу-рекетмейстеру, дела»26.
      Остается добавить, что П. И. Ягужинский пробыл разведенным совсем недолго, уже в ноябре 1723 г. вступив в брак с дочерью канцлера Г. И. Головкина Анной.
      Возвращаясь к обстоятельствам служебной карьеры будущего генерал-прокурора, следует заметить, что в 1710-е гг. П. И. Ягужинский начал все чаще получать от царя задания государственного характера. Первое задание такого рода оказалось дипломатическим: в конце 1713 г. Павел Ягужинский выехал со специальной миссией в Копенгаген. Вместе с послом В. Л. Долгоруковым он должен был добиться заключения российско-датской военной конвенции о совместных действиях против Швеции. Проходившие весьма напряженно переговоры завершились в итоге подписанием 6 марта 1714 г. такой конвенции (не претворенной, правда, в жизнь)27.
      В 1713 г. царь пожаловал Павлу Ягужинскому 33 крестьянских двора (а также земли еще на 50 дворов) в Копорском уезде28.
      В 1716–1717 гг. Павел Иванович сопровождал Петра I и Екатерину Алексеевну в длительной поездке по Западной Европе. Совместное путешествие с царем повлияло на служебный статус Павла Ягужинского самым благоприятным образом: в октябре 1717 г., сразу по возвращении в Россию, он был произведен в генерал-майоры.
      Далее последовало новое высочайшее поручение. 2 июня 1718 г. Петр I возложил на Павла Ивановича контроль за созданием учреждений нового типа — коллегий29. Павлу Ягужинскому предстояло выступить в роли отчасти «понудителя», отчасти — уже тогда — «государева ока». Согласно указу от 2 июня 1718 г., коллежские президенты ставились под надзор П. И. Ягужинского, перед которым они обязывались ежемесячно отчитываться о ходе формирования своих ведомств.
      Не вызывает сомнений, что для выполнения этого поручения при П. И. Ягужинском была сформирована временная канцелярия, хотя, вероятно, с совсем небольшим штатом. По крайней мере, секретарь Юстиц-коллегии Г. С. Колхацкий указал в послужном списке 1737 г., что в 1718 г. он был прикомандирован к Павлу Ягужинскому «и был у дел, бывших тогда в ведомстве ево о учреждении колегиев, и у репортов, подаваемых от него… о том учреждении его императорскому величеству»30.
      Трудно сказать, насколько удалось П. И. Ягужинскому ускорить отечественное государственное строительство конца 1710-х гг. Учитывая дальнейшую карьеру Павла Ивановича, следует полагать, что поручение контролировать создание коллегий он, по крайней мере, не провалил. Как бы то ни было, в 1719 г. П. И. Ягужинского ожидало возвращение на дипломатическое поприще: в мае этого года Петр I направил генерал-майора вторым министром на Аландский конгресс.
      На конгрессе, начавшемся на острове Аланд в Балтийском море в мае 1718 г., велись секретные российско-шведские мирные переговоры. Россию представляли Я. В. Брюс и А. И. Остерман. Завязавшиеся вполне динамично аландские переговоры начали вскоре затягиваться шведской стороной. Особенно ситуация ухудшилась после отъезда в августе 1718 г. одного из шведских уполномоченных — Георга Герца, инициатора конгресса и сторонника скорейшего заключения мира, — а также после последовавшей в ноябре 1718 г. гибели Карла ХII.
      В подобных условиях весной 1719 г. Петр I решил, не прерывая Аландского конгресса, послать Андрея Остермана в Стокгольм для предложения компромиссных условий мира непосредственно королеве Ульрике-Элеоноре31. Для укрепления же российской делегации на конгрессе царь назначил Павла Ягужинского32.
      Прибыв на Аланд только 7 июля 1719 г., Павел Иванович объективно не имел возможности что-либо изменить на безнадежно затухавших переговорах. Ставший очевидным в начале августа 1719 г. неуспех миссии А. И. Остермана окончательно предопределил судьбу Аландского конгресса. 15 сентября 1719 г. российские уполномоченные покинули остров. Вопросами российско-шведских отношений снова занялись военные, обрушившие на Швецию осенью 1719 — весной 1720 гг. череду опустошительных десантов.
      Однако в то время, когда русские отряды громили шведские местечки на побережье Ботнического залива, П. И. Ягужинский оказался далеко от театра военных действий, в мирной Вене33. В столице Австрийской империи Павел Иванович появился в последних числах апреля 1720 г. в ранге чрезвычайного посланника. Продлившееся чуть менее года пребывание Павла Ягужинского в Вене не имело особенного успеха, так и не приведя к предполагавшемуся заключению российско-австрийского союзного договора. Между тем, наряду с исполнением официальных, протокольных обязанностей, посланнику П. И. Ягужинскому довелось руководить одной из крупнейших тайных операций России XVIII в. В преддверии назначения генерал-прокурором перед Павлом Ягужинским была поставлена задача доставить в Россию бывшего резидента в Австрии А. П. Веселовского.
      Не вдаваясь на этих страницах в подробности биографии Авраама Веселовского34, следует лишь отметить, что в мае 1715 г. он возглавил посольство в Вене. В феврале 1719 г. в ответ на высылку из России австрийского резидента Отто Плеера имперские власти обязали А. П. Веселовского в течение восьми суток выехать из Вены. Оставшись без должности, Авраам Веселовский сначала был назначен резидентом ко двору ландграфа гессен-кассельского35. Но очень скоро в Петербурге передумали. Рескриптом от 3 апреля 1719 г. Аврааму Павловичу было предписано возвращаться в Россию. В дороге Авраам Веселовский исчез.
      В марте 1720 г., по указанию царя, канцлер Г. И. Головкин секретно уведомил всех российских послов о бегстве Авраама Веселовского, распорядившись арестовать его при первой возможности «яко изменника». Послам также надлежало сменить употреблявшиеся в переписке с бывшим резидентом шифры36.
      Между тем, резонно не полагаясь в таком деле на дипломатов (равно как не рассчитывая добиться выдачи А. П. Веселовского официальным путем), Петр I запланировал и другие меры. Судя по всему, именно по инициативе и при решающем участии царя была разработана, выражаясь современным языком, специальная операция, имевшая целью принудительно доставить Авраама Веселовского в Россию. Проблема заключалась в том, что требовалось не только установить местонахождение А. П. Веселовского, но и нелегально задержать его, а затем (также нелегально) провезти через несколько государственных границ. Все это грозило как столкновениями с национальными правоохранительными и судебными органами, так и международными осложнениями.
      Таким образом, операция нуждалась, с одной стороны, в надежном дипломатическом прикрытии, с другой — в эффективном руководстве на месте. В итоге задача вернуть беглого резидента образовала негласную часть венской программы П. И. Ягужинского. Выработанный, очевидно, в марте 1720 г. сценарий тайной операции в дальнейшем, естественно, не раз корректировался. Так, 4 апреля 1720 г. Петр I дополнительно предписал еще не доехавшему до места назначения Павлу Ягужинскому попытаться блокировать счет А. П. Веселовского в венском банке. В письме от 13 июня 1720 г. царь указал П. И. Ягужинскому обещать за содействие в поимке Авраама Павловича внушительную премию в двадцать тысяч ефимков37.
      Для непосредственного же проведения розыскных и силовых мероприятий Петр I командировал в распоряжение Павла Ивановича майора Ю. И. Гагарина (получившего на время операции псевдоним Вольский). Под началом майора была сформирована группа, состоявшая, по меньшей мере, из трех человек.
      Уже в конце июня 1720 г. П. И. Ягужинскому удалось получить сведения о том, что беглый резидент пребывает в окрестностях Франкфурта-на-Майне. Не теряя времени, Павел Иванович направил туда Ю. И. Гагарина с его группой. Вероятно, щедро оплаченная из секретных сумм российского посольства информация оказалась верной.
      В середине июля 1720 г. в указанном районе один из членов группы полковник Энслин (псевдоним Бердышевский) вышел на след Авраама Веселовского. В окончательной идентификации А. П. Веселовского, укрывшегося под вымышленным именем, Энслину помог встреченный им на постоялом дворе некий майор Шенк, служивший когда-то в российской армии. В шифрованном донесении Павлу Ягужинскому от 28 июля 1720 г. полковник сообщил, что в проезжем «кавалере Фрелихе» Шенк уверенно опознал «безделного крещеного жида», который «в его время был секретарем у князя Меншикова»38.
      Энслин установил маршрут «кавалера Фрелиха» до местечка Бирген. Оттуда Авраам Павлович переместился в Гессен-Кассель. Кольцо вокруг беглеца сжималось. В августе 1720 г. царские агенты вели за ним уже постоянное наблюдение. Со дня на день капкан должен был захлопнуться. П. И. Ягужинский успел даже санкционировать раздачу участникам захвата бывшего резидента части имевшихся при нем денег39.
      И все-таки Аврааму Веселовскому сопутствовала удача. Предупрежденный кем-то в последний момент о западне, он спешно выехал в Гамбург, где сумел скрыться от преследователей. Тайная операция провалилась. Сложившаяся неудачно не только в секретной части, но и (как уже говорилось) в официальной, венская миссия оказалась последним дипломатическим опытом Павла Ягужинского допрокурорского периода. Вернувшись в Россию в апреле 1721 г., Павел Иванович не получал никакого назначения вплоть до 18 января 1722 г., когда Петр I собственноручно начертал: «В генералы-прокуроры Павла Ягузинского…»40
      22 января 1722 г. П. И. Ягужинский был произведен в генерал-лейтенанты. Бывший царский камердинер окончательно вошел в ряды высшей бюрократии Российской империи.
      Как же складывалась деятельность Павла Ягужинского в должности генерал-прокурора Сената, во главе новоучрежденной прокуратуры России? Осветить этот сюжет с исчерпывающей полнотой на сегодня не представляется возможным по причине утраты основного комплекса документов канцелярии генерал-прокуратуры за 1722–1727 гг. Однако, благодаря образцово сохранившемуся протокольному и указному делопроизводству Правительствующего Сената за 1722–1727 гг., имеется возможность установить все случаи, когда Сенат выносил решения как по представлению непосредственно генерал-прокурора, так и по представлениям прокуроров коллегий и надворных судов. Именно сенатская документация позволила с надлежащей достоверностью и отчетливостью реконструировать направления деятельности генерал-прокуратуры России в первое пятилетие ее существования.
      Не останавливаясь на общей характеристике компетенции генерал-прокуратуры (что было предпринято в рамках иной работы)41, коснемся тех полномочий, в рамках которых наиболее отчетливо проявилась деятельность П. И. Ягужинского. Первой линией компетенции явилось оглашение Павлом Ягужинским Сенату высочайших указов и повелений. Не предусмотренная в законодательстве, эта линия компетенции превращала генерал-прокурора, образно говоря, не только в «око» самодержца, но и в его «уста».
      Согласно указным книгам и протоколам Сената, в 1722 — январе 1725 гг. Павел Ягужинский огласил шесть адресованных сенаторам указов и повелений Петра I: четыре — в 1722 г., и два — в 1723 г.42 В 1724 г. ни один случай оглашения Павлом Ивановичем именных указов и повелений в сенатском делопроизводстве зафиксирован не был. Примечательно, что направленные в Сенат через генерал-прокурора высочайшие повеления носили по содержанию преимущественно узкораспорядительный характер.
      Так, оглашенное П. И. Ягужинским 21 июня 1723 г. императорское указание касалось покупки и последующей реставрации доставленной из Швеции некогда трофейной русской пушки времен Ивана Грозного; оглашенное 22 сентября 1723 г. — покупки таких же привозных мортир литья 1654 г. Уместно заметить, что в первой половине 1720-х гг. зачитывание высочайших указов и повелений отнюдь не являлось исключительной прерогативой Павла Ягужинского. Этим в указанное время занимались и другие лица (наиболее часто А. В. Макаров, А. Д. Меншиков, П. А. Толстой).
      Еще одну линию компетенции генерал-прокуратуры (закрепленную в ст. 10 закона «Должность генерала-прокурора» от 27 апреля 1722 г.43 право законодательной инициативы по вопросам совершенствования устройства и функционирования государственного аппарата и по социально-экономической тематике) П. И. Ягужинский воплотил на практике при жизни Петра I всего дважды. В августе 1722 г. генерал- и обер-прокуроры выступили с идеей осуществить масштабную проверку за истекшее трехлетие финансовой деятельности подьячих, ответственных за различные сборы. Наконец, в октябре 1724 г. П. И. Ягужинский и обер-прокурор И. И. Бибиков подали обширный проект о реорганизации сенатской канцелярии44.
      Нельзя не отметить, что после кончины Петра I Павел Иванович стал использовать право выдвижения инициатив значительно чаще45. Так, в октябре 1725 г., по инициативе Павла Ягужинского, Сенат подал императрице обширный доклад о необходимости снижения налогового бремени на крестьян46. В наибольшей же мере позиция первого генерал-прокурора по вопросам государственного строительства и социально-экономической политики отразилась в представленной им Екатерине I в 1726 г. «Записке о состоянии России», в которой предлагался комплекс мер по улучшению внутреннего положения страны47.
      Значительно чаще, нежели выдвижением предложений по совершенствованию государственного аппарата и улучшению социально-экономической ситуации, П. И. Ягужинский в первой четверти XVIII в. занимался представлением Сенату доношений нижестоящих прокуроров. В сенатской документации 1722–1724 гг. удалось выявить 13 эпизодов, когда сенаторы принимали связанные с такими представлениями решения48. Кроме того, по меньшей мере, в одном случае, когда генерал-прокуратура представила в Сенат доношение нижестоящей прокуратуры, никакого решения по нему принято не было49 (вероятнее всего, таких эпизодов было больше).
      Весьма примечательно, что Павел Ягужинский целенаправленно пытался уклониться от участия в следственных мероприятиях в период осуществления генерал-прокуратурой предварительного расследования «дела фискалов»50. Не испытывавший, по всей вероятности, ни малейшей склонности к судебно-следственной деятельности, Павел Иванович сумел для начала добиться фактической передачи расследования прокурору Военной коллегии Е. И. Пашкову, а затем поспособствовал передаче дела из генерал-прокуратуры в производство Розыскной конторы Вышнего суда.
      Не менее примечательно, что надзорная линия деятельности генерал-прокуратуры — базисная в ее компетенции — проявлялась на практике в 1722–1725 гг. весьма слабо. В сенатской документации того времени отразилось всего два эпизода, когда руководители прокуратуры протестовали по поводу решений Сената. Оба эпизода имели место в 1722 г., и оба были связаны с обер-прокурором Г. Г. Скорняковым-Писаревым51. Что же касается протестов генерал-прокуратуры на решения Сената, выносимых на рассмотрение императора (что предусматривалось в ст. 2 закона «Должности генерала-прокурора»), то нам не удалось выявить ни одного.
      Отсутствие в сенатском делопроизводстве ноября 1722 — декабря 1725 гг. каких-либо следов «протестаций» генерал-прокуратуры затруднительно интерпретировать с полной определенностью. Нельзя исключить, что после 1722 г. во взаимоотношениях с Сенатом генерал-прокуратура просто сменила тактику. «Обжегшись» на примере Г. Г. Скорнякова-Писарева, угодившего под суд за нарушение порядка на заседаниях Сената, Павел Ягужинский вместе с новым обер-прокурором И. И. Бибиковым сумели выработать эффективный механизм разрешения спорных вопросов еще на стадии подготовки сенатских решений, что и позволило в дальнейшем избегать громогласных формальных протестов.
      Однако более вероятным представляется, что Павел Ягужинский изначально занял в отношении Сената позицию целенаправленной бесконфликтности. В обстановке первой половины 1720-х гг., когда вознесенный на один из высших постов империи П. И. Ягужинский оставался явным «чужаком» в среде правящей элиты, а здоровье Петра I год от года ухудшалось, портить отношения с входившими в состав Сената влиятельнейшими сановниками означало готовить крушение своей карьеры. Вот почему П. И. Ягужинский, исправно передавая на рассмотрение Сената доношения нижестоящих прокуроров, ни разу не взялся обозначить собственную позицию, в чем-либо перечить сенаторам.
      Что хотелось бы сказать в заключение? История возвышения Павла Ягужинского являет собой уникальный для Петровских времен случай, когда вхождение лица в круг высшей бюрократии оказалось обусловлено не его военными, дипломатическими или административными заслугами, не его знатностью или родственными связями, не выдающейся ученостью, а просто его длительным пребыванием в непосредственном окружении главы государства. В этом отношении Павла Ягужинского следует признать первым в обширной череде классических «фаворитов» XVIII в.
      Вместе с тем П. И. Ягужинский не был ни бездарностью, ни ординарной личностью, ни безликим статистом. Неоспоримо то, что Павел Иванович обладал и разносторонним умом, и приемлемой для того времени образованностью, и способностью к государственному мышлению. Немаловажно и то, что он, в отличие от многих иных «птенцов гнезда Петрова», ни разу не обвинялся в преступлениях против интересов службы, никогда не подвергался уголовному преследованию52.
      Разумеется, Павел Ягужинский являлся малоподходящей кандидатурой для должности генерал-прокурора в строгом понимании ее смысла. Не имевший ни юридической подготовки, ни опыта административно-судебной деятельности, совершенно несведущий в практическом законоведении, П. И. Ягужинский заведомо не был способен осуществлять полноценный надзор за законностью ни в стенах Правительствующего Сената, ни тем более во всем государственном аппарате. Однако, будучи облечен неограниченным доверием Петра I, досконально зная его требования к чиновникам и его представления о «государственной пользе», Павел Ягужинский был, несомненно, способен исполнять в Сенате роль «ока государева» в узком смысле, т. е. осуществлять повседневный контроль за работой сенаторов.
      В этом отношении определение П. И. Ягужинского на должность генерал-прокурора можно трактовать как типичное «политическое назначение», когда соответствующему должностному лицу совсем не обязательно обладать специальными знаниями или профильным опытом в порученной ему области деятельности. Что же касается весьма осторожного поведения Павла Ягужинского в Сенате, то оно, вероятнее всего, устраивало Петра I. Как представляется, император направил его в Сенат именно как человека, с одной стороны, лишенного авторитарных наклонностей, а с другой — органически чужеродного для сенаторского круга.
      Что бы там ни было, именно под руководством Павла Ягужинского произошло становление прокуратуры России, превращение ее во влиятельное ведомство. И совсем не случайно в ноябре 1724 г., на самом исходе жизни, Петр I вписал упоминание о прокурорах начальной строкой в свой распорядок занятий государственными делами: «Дни прокурором: поутру пред назначенным днем езды в Сенат зимою, а летом воскресные утра о делах, которые время терпят. А которые не терпят, всегда время»53.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: [Helbig G.-A., von.] Russische Günstlinge. Tübingen, 1809. S. 85–92; Бантыш-Каменский Д. Н. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя императора Петра Великого. М., 1813. Ч. 2. С. 143–170.
      2. См.: Иванов П. И. Опыт биографий генерал-прокуроров и министров юстиции. СПб., 1863. С. 1–12; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Граф Павел Иванович Ягужинский // Сборник биографий кавалергардов. 1724–1762. СПб., 1901. С. 1–21 (То же // Русский архив. 1903. Т. 2. №7. С. 371–405); Фурсенко В. В. Ягужинский Павел Иванович // Русский биографический словарь. М., 1913. Т. 25. С. 8–28; Веретенников В. И. Очерки истории генерал-прокуратуры России доекатерининского времени. Харьков, 1915. С. 51–80; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево: российские прокуроры. XVIII век. М., 1994.
      3. См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 143.
      4. РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 2.
      5. См.: Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711): пер. с дат. М., 1899. С. 210; [Helbig G.-A., von.] Op. cit. S. 85.
      6. См.: Долгоруков П. В. Записки: пер. с фр. СПб., 2007. С. 238.
      7. См.: Ковригина В. А. Немецкая слобода Москвы и ее жители в конце XVII — первой четверти XVIII вв. М., 1998. С. 303, 304. Вероятно, в русле семейных традиций П. И. Ягужинский впоследствии также не чуждался музыкальных занятий. Согласно относящемуся к 1722 г. свидетельству Ф.-В. Берхгольца, генерал-прокурор неплохо играл на клавесине (Берхгольц Ф.-В. Дневник. 1721–1725: пер. с нем. М., 1902. Ч. 2. С. 202).
      8. Законодательные акты Петра I / сост. Н. А. Воскресенский. М.; Л., 1945. Т. 1. С. 248.
      9. РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 12.
      10. Берхгольц Ф.-В. Указ. соч. Ч. 2. С. 260.
      11. Что касается занятий П. И. Ягужинского до поступления на частную службу к Ф. А. Головину, то этот вопрос затронул, кажется, единственно К. Валишевский. Не приводя ссылок на источник, он упомянул, что будущий генерал-прокурор начал свою карьеру «с должности чистильщика сапог» (Валишевский К. Петр Великий // Собрание сочинений. М., 1993. Т. 2. С. 204, 205).
      12. Знание П. И. Ягужинским немецкого языка можно признать косвенным признаком того, что его семья происходила из Балтии. Показательно, что доныне не удалось встретить сведений о том, что Павел Ягужинский владел польским языком.
      13. Стоит отметить удивительную четкость, а также выраженную в слитном написании букв устойчивую «скорописность» почерка П. И. Ягужинского. Среди высших должностных лиц России конца 1710-х — начала 1720-х гг. подобным «скорописным» почерком (отражавшим привычку автора к регулярному собственноручному писанию) обладали еще только П. А. Толстой и П. П. Шафиров (причем у последнего почерк отличался малоразборчивостью).
      14. РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 38. Л. 2об., 3.
      15. С долей неуверенности можно предположить, что поводом к пожалованию острова явился несомненно имевший место в 1700-е гг. переход П. И. Ягужинского из лютеранства в православие.
      16. Юль Ю. Указ. соч. С. 210.
      17. Берхгольц Ф.-В. Указ. соч. М., 1903. Ч. 3. С. 175.
      18. РГАДА. Ф. 198. Д. 1073. Л. 5.
      19. РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Д. 47. Л. 8об. С легкой руки все того же Д. Н. Бантыш-Каменского считалось, что П. И. Ягужинский поступил в гвардию еще в 1701 г. и дослуживался до офицерства постепенно. В действительности, как явствует из материалов архива Преображенского полка, на военную службу вообще и в названный полк в частности Павел Иванович попал одновременно с получением капитанского чина (см.: Там же. №84. Л. 6). Что характерно, по Преображенскому полку Павел Ягужинский в звании более не повышался. В течение всего периода номинального пребывания в рядах преображенцев П. И. Ягужинский числился «сверх комплекта» в 7-й роте полка.
      20. РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1711 г. Д. 7а. Л. 10, 13об. Публикацию фрагмента документа см.: Письма и бумаги императора Петра Великого. М., 1962. Т. 11, вып. 1. С. 580, 581.
      21. Письма и бумаги... М., 1964. Т. 11, вып. 2. С. 74.
      22. Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. С. 3.
      23. Подробнее об этом см.: Каратыгин П. П. Семейные отношения графа А. И. Остермана // Ист. вестн. 1884. Т. 17, №9. С. 603–606.
      24. См.: Барсов Н. И. Анна Федоровна Ягужинская, жена первого генерал-прокурора Павла Ягужинского. 1722–1725 гг. // Русская старина. 1877. Т. 18. С. 713–722; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Первая жена графа П. И. Ягужинского // Русский архив. 1903. Т. 2, №7. С. 406–415; Свирелин А. И. Надгробная надпись на могиле А. Ягужинской (Исторический экскурс по поводу ее) // Тр. Владимир. учен. арх. комис. Владимир, 1902. Кн. 4. С. 29–35. Детальное изложение материалов бракоразводного процесса П. И. Ягужинского см.: Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода. СПб., 1878. Т. 2. Ч. 2. Стб. 248–263.
      25. См., в первую очередь: РГАДА. Ф. 198. Д. 1177. Л. 109, 109 об. См. также не менее отчаянное послание Анны Федоровны того же времени, адресованное А. Д. Меншикову: Там же. Д. 1073. Л. 18, 18 об. Никаких следов психической неполноценности А. Ф. Ягужинской ни в содержании, ни в стилистике писем не усматривается.
      26. РГАДА. Ф. 248. Кн. 8155. Л. 154об., 155. В литературе об этом эпизоде см.: Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер и его контора в царствование Петра Великого // Русский архив. 1916. №5–6. С. 220. Для полноты картины стоит добавить, что, говоря о передаче ему Б. Тыркова в зависимость, П. И. Ягужинский изрядно лукавил. По именному указу от 20 января 1716 г., дворянин Богдан Тырков (вместе с Назарием Елагиным) был назначен (и то временно) лишь «для надсмотру» петербургского дома и деревень Павла Ягужинского (РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 50).
      27. См.: Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России (по1800 год). М., 1894. Ч. 1. С. 252–254.
      28. РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 48. Л. 477.
      29. Законодательные акты Петра I. С. 225.
      30. РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 449, 449 об.
      31. См.: Фейгина С. А. Миссия А. И. Остермана в Швецию в 1719 г. // Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX веков. М., 1969. С. 290–299.
      32. См.: Фейгина С. А. Аландский конгресс: внешняя политика России в конце Северной войны. М., 1959. С. 451, 452, 458, 467.
      33. Наиболее подробно о дипломатических аспектах пребывания П. И. Ягужинского в Австрии см.: Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны: Ништадтский мир. М., 1959. С. 214–250.
      34. Об А. П. Веселовском см.: Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 134–149.
      35. РГАДА. Ф. 55. Оп. 1. №55. Л. 2.
      36. Архив князя Ф. А. Куракина. СПб., 1891. Кн. 2. С. 410.
      37. РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 8, 26.
      38. РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 64–65 об. При А. Д. Меншикове Авраам Веселовский состоял в1710–1714 гг.
      39. Там же. Л. 87.
      40. Законодательные акты Петра I. С. 248.
      41. См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725 гг.): историко-правовой очерк. Новосибирск, 2002. С. 103, 104.
      42. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 428 об, 465, 682 об., 715 об.; Кн. 1915. Л. 94; Кн. 1918. Л. 58.
      43. Cм.: Законодательные акты Петра I. С. 308–311.
      44. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 479, 647; Кн. 1932. Л. 43–44. Изложение последнего предложения П. И. Ягужинского см.: Петровский С. А. О Сенате в царствование Петра Великого: историко-юридическое исследование. М., 1875. С. 172, 173.
      45. Об этой стороне деятельности Павла Ягужинского наиболее подробно см.: Веретенников В. И. Указ. соч. С. 96–103.
      46. См.: «О содержании в нынешнее мирное время армии, и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть». 1725 г. // ЧОИДР. 1897. Кн. 2. Смесь. С. 29–32.
      47. См.: Ягужинский П. И. Записка о состоянии России // ЧОИДР. 1860. Кн. 4. Смесь. С. 269–273. Рассмотрение финансового раздела Записки см.: Троицкий С. М. Финансовая политика русского абсолютизма в XVIII веке. М., 1966. С. 38, 39.
      48. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 345 об., 386об., 688; Кн. 1915. Л. 39, 39об.; Кн. 1916. Л. 62, 62 об., 63; Кн. 1920. Л. 11–12 об., 13, 13 об.; Кн. 1923. Л. 112, 113 об.; Кн. 1934. Л. 9–13; Кн. 1935. Л. 143.
      49. Там же. Кн. 50. Л. 757–758 об.
      50. О «деле фискалов» см.: Серов Д. О. Фискалы на эшафоте // Родина. 2007. №11. С. 75–79.
      51. См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 105–107.
      52. Подробнее об этом см.: Серов Д. О. Высшие администраторы под судом Петра I. Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. // Изв. Урал. гос. ун-та. 2005. №39. С. 47–63.
      53. Законодательные акты Петра I. С. 265.
    • Крестьянников Е. А. Н. В. Муравьев и судебная реформа 1864 г. в Сибири
      Автор: Saygo
      Крестьянников Е. А. Н. В. Муравьев и судебная реформа 1864 г. в Сибири // Вопросы истории. - 2011. - № 12. - C. 149-153.
      Деятельность знаменитого дореволюционного юриста Николая Валериановича Муравьёва получила весьма неоднозначную оценку. "Талантливейший из прокуроров", блестящий оратор, поднявший обвинительную речь в суде на уровень искусства, тот человек, который "правды свет зажег над миром" и "зло открыто обличал"1, в качестве министра юстиции и генерал-прокурора в широких кругах имел репутацию мракобеса, чуждого либерализму.
      Карьерный "прыжок" будущего министра был неразрывно связан с его участием в качестве обвинителя в процессе над убийцами Александра II, а вершиной карьеры стало назначение Муравьёва на высший министерский пост в 1894 году. Горячий защитник Судебных уставов на словах, он стал инициатором создания при Министерстве юстиции специальной комиссии, которая вошла в историю под названием "муравьёвской". Она была призвана пересмотреть положения о судоустройстве и судопроизводстве. Пятилетний труд комиссии (1894 - 1899 гг.) не привел к изданию соответствующих законов. Тем не менее, ее работа являлась основным направлением деятельности министерства Муравьёва.
      Другая важная задача, которую предстояло решить в "эпоху муравьёвской юстиции" (наименование, данное депутатом III Государственной думы Р. Вейсманом2), состояла в осуществлении преобразований юстиции на окраинах Российской империи, где по-прежнему действовало старинное, доставшееся в наследство от предшествующих веков, судебное законодательство. Большое значение придавалось реформе сибирского суда. О его бедственном положении Муравьёв был хорошо осведомлен. Министр отмечал основные негативные явления, свойственные работе системы правосудия региона: "Медленность, волокита, формализм, недостаток личных и материальных средств, бледная, часто вовсе безуспешная деятельность, упущения, беспорядки, иногда даже злоупотребления, крайняя отдаленность и недоступность суда, низкий уровень плохо обставленного личного состава и в результате полное недоверие обывателей к правосудию и закону - таковы характеристические черты сибирской юстиции"3. Особой критике Муравьёв подверг качество досудебных следствий в Сибири, указывая в докладе императору: "Важнейшие преступления остаются зачастую безнаказанными, так как дела о них или вовсе не доходят до суда, или если доходят, то столь плохо расследованные, что постановление правильного по ним приговора представляется для суда невозможным"4.
      Министр сознавал, что с помощью отдельных исправлений в сибирском судоустройстве и судопроизводстве нельзя добиться положительных результатов. Он считал реформу 1885 г. (внесшую элементы гласности, состязательности в архаичный судебный процесс, установившую институты судебных следователей и товарищей прокурора), а также изменения штата тех или иных судебных учреждений незначительными, так как они не устраняли "многих, главнейших недостатков" системы правосудия Сибири5. Требовалась коренная реформа суда.
      Понимание всей плачевности состояния сибирского правосудия вынудило министра "дать особое направление" вопросу о его преобразовании, не дожидаясь результатов работы "муравьевской" комиссии6, поскольку медлить с реформой, объяснял он царю, было недопустимо7.
      Осенью 1894 г. Муравьёв создал при Министерстве юстиции специальную комиссию для разработки проекта судебного преобразования в Сибири. Ее возглавил товарищ министра юстиции П. М. Бутовский, лично проводивший ревизию органов суда западносибирского края в 1892 году. На основе обширного материала были составлены "Объяснительная записка к проекту Временных правил об устройстве судебной части в Сибири" и "Объяснительная записка к проекту штатов судебных установлений в Сибири", которые обсуждались комиссией на нескольких заседаниях в течение 1895 года. 11 октября 1895 г. Муравьёв запросил разрешение на проведение судебной реформы у императора. Тот, дав согласие, написал в высочайшем соизволении: "Дай бог, чтобы Сибирь через два года получила столь необходимое ей правосудие наравне с остальной Россией"8. 1 марта 1896 г. министр представил в Государственный совет проект реформы, который 13 мая того же года был утвержден Николаем II в виде "Временных правил о применении Судебных уставов к губерниям и областям Сибири"9. Новые суды начали действовать в крае 2 июля 1897 года.
      Первой судебной инстанцией становились мировые суды, в которых судьи единолично рассматривали незначительные уголовные и гражданские дела, второй - коллегиальные окружные суды, учреждаемые по одному в губернии. Иерархию сибирских судебных учреждений возглавляли учрежденные в 1897 г. Иркутская, и двумя годами позже - Омская судебные палаты. Преобразовывались системы прокурорского надзора и судебных следователей, для защиты подсудимых и оказания населению юридической помощи вводились институты присяжных поверенных, их помощников и частных поверенных.
      Между тем, новая сибирская юстиция имела ряд существенных особенностей. Не устанавливались либеральный институт присяжных заседателей, съезды мировых судей (их функции возлагались на коронные окружные суды, что лишало мировой суд независимости), советы присяжных поверенных (этим ограничивалась самостоятельность адвокатуры). Мировые судьи наделялись обязанностями судебных следователей, а в некоторых местностях и нотариусов. Они не выбирались, как предусматривалось Судебными уставами, а назначались.
      Такие отступления от положений Уставов 1864 г. стали плодом реализации идей Муравьёва, который сформулировал основные задачи пересмотра судебных законов: приблизить суд к населению, "упростить правосудие" и "удешевить" его "для населения без лишнего отягощения казны"10. Министр намеревался завершить приспособление судебной организации к существовавшемуся абсолютистскому политическому режиму, доведя процесс судебных контрреформ до логического конца. "Суд должен быть, прежде всего, верным и верноподданным проводником и исполнителем воли монарха"11, - заявлял он, считая, что на первый план нужно выдвинуть "свойственный суду государственный характер, в силу коего все судебное ведомство должно быть глубоко проникнуто безличным правительственным началом", предлагая установить порядок, при котором "все без изъятия должностные лица судебного ведомства назначались от правительства и находились под бдительным и строгим его воздействием"12.

      Муравьёв сделал карьеру на прокурорском поприще (как, впрочем, и остальные разработчики проекта сибирской судебной реформы). Роль прокурора-обвинителя в уголовном судопроизводстве состояла в обеспечении государственных интересов уголовного преследования. Место прокурорского ведомства дореволюционный процессуалист И. Я. Фойницкий определял так: "на рубеже между властями правительственной и судебной"13. Муравьёв, бывший кроме прочего крупнейшим теоретиком основ устройства и деятельности прокуратуры, называл ее "полуадминистративным" учреждением, "как бы враждебным суду органом"14.
      В силу своего особого положения, система прокурорского надзора более чем иные органы юстиции отличалась восприимчивостью к изменениям в политической конъюнктуре страны. Лица прокурорского надзора, естественно, не могли быть горячими сторонниками суда присяжных, хорошо устроенной адвокатуры, принципов независимости суда и несменяемости судей. Беспристрастность присяжных заседателей, умелая защита на нашумевших процессах 1870-х - 1880-х гг. и, как следствие, оправдание подсудимых, явно не относились к заслугам прокуроров. Положения судебной реформы в Сибири показывают, что "перекройка" Судебных уставов была выгодна прокурорской корпорации. Прокуратура получила возможность контролировать деятельность мировых судей в качестве следователей, министр юстиции как генерал-прокурор мог назначать, перемещать и увольнять чиновников мировой юстиции, суд присяжных вовсе не вводился, подсудимые по существу лишались качественной защиты.
      Между тем глубокие искажения судебного законодательства при осуществлении реформы в сибирском крае не представлялись Муравьёву значительными. Похоже, министр был искренне убежден, что в крае действительно вводились Уставы 1864 г. во всей их полноте. Так, на собрании высших судебных чиновников и мировых судей округа Московской судебной палаты в мае 1896 г., посвященном тридцатилетию мировых учреждений России, он заявил: "Я счастлив поделиться с вами общей радостью: состоялось Высочайшее повеление о распространении действий Судебных уставов императора Александра II в полном их объеме вместе с мировыми учреждениями на всю Сибирь"15.
      В целом же российская, в частности, сибирская общественность, судебные деятели выражали самое негативное отношение к замышляемым лично Муравьёвым, и уже отчасти реализованным в связи с судебной реформой в Сибири планам (по подобию сибирского суда в "муравьёвской" комиссии рассчитывали преобразовать систему правосудия всей империи). Вносимые министром изменения в судопроизводство и судоустройство принесли ему славу отъявленного реакционера. Называя его "идеологом реакции", Н. Н. Розин16 указывал: "Все эти печальные отступления (проектируемые Министерством юстиции - Е. К.) диктовались особыми политическими воззрениями того времени и особой идеологией стоящих у власти людей, которым были не только чужды, но и невыносимы принципы, заложенные в основание судебной реформы 1864 года"17.
      Муравьёву не удалось убедить общественность в том, что в Сибири вводились действительно Судебные уставы. Даже если это были они, то не иначе, как писал Вейсман, "в изуродованном виде"18. "Нам дали Судебные уставы, - говорил позже в Государственной думе депутат от Сибири, кадет В. А. Караулов, но дали в виде испорченном и укороченном"19.
      Ведущее место в "новаторстве" Муравьёва занимало его стремление "уценить" правосудие, хотя в одной из своих многочисленных речей он сказал, что "Суд дешевый, - синоним суда плохого"20. Но во время сибирской судебной реформы мнение министра было другим. Его можно причислить к представителям тех общественных сил, для которых не было сомнений в том, что "один Невский проспект в пять раз ценнее всей Сибири"21. В результате, как отмечал Вейсман, "Временные правила" от 13 мая 1896 г. ввели в крае "правосудие на дешевых началах"22.
      Сэкономить казенные средства удавалось (с удовлетворением министр рапортовал императору о том, что сибирский судебный округ будет обходиться на триста тысяч рублей дешевле любого другого23), главным образом, за счет учреждения судебных органов в заведомо малом составе. Муравьёв говорил в Государственном совете: штат устанавливаемой юстиции "минимален"24. Вместе с тем, министр, движимый стремлением приблизить судебные органы к населению и уменьшить издержки на их содержание, являлся последовательным приверженцем возложения следовательских обязанностей на мировых судей. Его не останавливали никакие доводы против данного порядка. "Совмещение в одном лице судьи и следователя вовсе не грозит в Сибири теми теоретическими трудностями, которые, не вдаваясь в глубь вопроса, обыкновенно выставляют против такого совместительства", - заявлял он25.
      Не соглашались с Муравьёвым многие общественные и судебные деятели. Возражения против идей министра высказывали и известные правоведы-теоретики. Например, профессор Томского университета, ученик Б. Н. Чичерина И. В. Михайловский, подвергнув всесторонней критике предлагаемый порядок, пришел к заключению, что "более ненормального соединения при нынешних условиях нашей жизни и правового строя трудно придумать"26.
      Совмещение функций судьи и следователя, а в некоторых районах и нотариуса, превращало мировой суд в Сибири в весьма специфичный институт, резко отличавшийся от подобного учреждения, построенного на основании Судебных уставов. Подчеркивал это и Муравьёв. Выступая в Государственном совете, он говорил, что сибирские "судьи-следователи названы мировыми для того, чтобы не менять без особой надобности уже существующее на окраинах и привычное уху наименование"27.
      Сразу после введения новых судов в Сибири вскрылись глубокие недостатки в их устройстве и деятельности. Последствия быстро обнаружившегося штатного дефицита и совмещения судебно-следовательских функций стали самыми негативными: мировые судьи не успевали справляться со всем объемом взваленной на них работы разного характера. По количеству "залежавшихся" дел сибирская юстиция (и мировой суд, и окружные суды) прочно удерживала одно из первых мест в империи.
      Ощущалась острая нехватка средств на канцелярские нужды, на нормальное обеспечение жизни и деятельности судей, которым зачастую приходилось тратить собственные деньги на служебные нужды28.
      В особенно тяжелом положении оказались сибирские мировые судьи. Правда, к этому их и готовил Муравьёв. В речи 2 июля 1897 г. в Иркутске, посвященной открытию новых судов в Сибири, он заявлял: "Правительство твердо надеется, что сибирские мировые судьи окажутся на высоте этого исключительного призвания, и будут творить царское правосудие с честью, с усердием, скажу больше - с благоговением. В глуши, в одиночестве, среди суровой природы и чуждых людей это будет своего рода подвигом, но пусть даже и так - сознательный подвиг и бескорыстная жертва возвышает и облагораживает того, кто способен на них. В подобном служении ярко засветится искра Божия, озаряющая темноту, и если с течением времени цепь мирового судьи сделается в Сибири живым символом закона и правды, то новые судьи сослужат великую, незабвенную службу Царю и Отечеству"29.
      По замыслу Муравьёва, привлечь мировых судей на службу в Сибирь должно было "идеальное стремление посильно поработать на симпатичной, вновь пролагаемой дороге к правде и законности, желанием побороться, во имя света и добра, против зла и мрака"30. Но желающих пойти на это со временем становилось все меньше. Судьи увольнялись со службы31, искали себе применение в адвокатуре32. Министерство юстиции было вынуждено назначать мировыми судьями лиц некомпетентных, низко квалифицированных, с несоответствующими призванию судьи нравственными качествами. Сибирский мировой судья, а затем адвокат В. Анучин рассказывал о ставшей обычной практике пополнения штата местных судов крестьянскими начальниками, врачами, судебными секретарями33. О замещении должностей мировых судей лицами с низким уровнем образования писал судебный деятель М. Войтенков34. На общую "слабость подготовки лиц", назначаемых на должности в мировую юстицию, указывал старший председатель Омской судебной палаты В. В. Едличко35.
      Мировой суд в Сибири не только не приблизился к населению, как задумывал Муравьев, но и не стал для него доступным. Сибирякам было трудно, а порой невозможно, найти мирового судью, разъезжающего в качестве следователя по своему участку. Так, крестьяне с. Братского Иркутской губернии жаловались в редакцию популярного журнала "Русское богатство": "В Сибири институт мировых судей введен уже около года, однако наше село еще не видало ни разу своего судьи в камере... Говорят, что местный судья все свое время посвящает обязанности следователя. Район, подлежащий ведению нашего судьи так велик..., что, по-видимому, мы нескоро дождемся мирового суда"36.
      Несмотря на то, что недостатки устройства мирового института выявились очень скоро после проведения реформы юстиции, Муравьёв ревностно отстаивал свою идею о совмещении судебных и следовательских функций в руках сибирских мировых судей. Характерную историю рассказывал В. Анучин. Когда какой-нибудь мировой судья из Сибири желал обратиться к министру с некой просьбой, то его заранее предупреждали: "Если Муравьёв вас спросит, удобно ли соединение обязанностей судьи и следователя, вы не выдумайте сказать, что неудобно, - поставите себе крест; он не выносит такого мнения"37.
      Искажения судебного законодательства при проведении сибирской судебной реформы 1897 г. являлись следствием неуемной экспериментаторской активности Муравьёва, не всегда ясно видевшего последствия своих опытов над системой правосудия. В результате появилась сибирская разновидность юстиции, находившаяся в перманентном кризисе. Лишь с уходом Муравьёва и назначением министром И. Г. Щегловитова стали осуществляться преобразования, действительно улучшившие дело правосудия в Сибири.
      Примечания
      Статья подготовлена в рамках реализации ФЦП "Научные и научно-педагогические кадры инновационной России" на 2009 - 2013 гг., контракт NП661 от 10.08.2009.
      1. ЗВЯГИНЦЕВ А. Г., ОРЛОВ Ю. Г. Российские прокуроры. М. 1999; БАРАНЦЕВИЧ Е. М. На смерть Николая Валериановича Муравьёва (скончался 1 декабря 1908 г.). Томск. 1908, с. 1.
      2. ВЕЙСМАН Р. Л. Правовые запросы Сибири. СПб. 1909, с. 21.
      3. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете 6 апреля 1896 года. МУРАВЬЁВ Н. В. Из прошлой деятельности. Т. 2. СПб. 1900, с. 389 - 390.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 2 об. -3.
      5. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената за царствование императора Александра III. СПб. 1901, с. 9; Судебная реформа в Сибири. СПб. 1896, с. 5; РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 1об.
      6. Государственное учреждение Тюменской области Государственный архив в г. Тобольске (ГУТО ГАТ), ф. 152, оп. 37, д. 875, л. Зоб.
      7. РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 4.
      8. Там же, л. 1.
      9. Полное собрание законов Российской империи. Собр. III, т. 16, N12932.
      10. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената..., с. 32 - 33.
      11. Цит. по: ЧУБИНСКИЙ М. П. Судьба судебной реформы в последней трети XIX века. История России в XIX веке. Т. 9. СПб. 1909, с. 242.
      12. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената..., с. 33.
      13. ФОЙНИЦКИЙ И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. СПб. 1996, с. 539.
      14. МУРАВЬЁВ Н. В. Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности. Т. 1. М. 1889, с. 27 - 28.
      15. Сибирский вестник. 2.VI.1896.
      16. Розин Николай Николаевич - профессор по кафедре уголовного права и уголовного судопроизводства, а затем декан юридического факультета Томского университета, проректор, депутат II Думы от кадетов, профессор Томского университета. Биографический словарь. 1888 - 1917. Томск. 1996, с. 212 - 215.
      17. РОЗИН Н. Н. Уголовное судопроизводство. Пг. 1916, с. 71.
      18. ВЕЙСМАН Р. Л. Ук. соч., с: 25.
      19. Речи сибирских депутатов в Государственной думе. - Сибирские вопросы. 1909, N48, с. 46.
      20. МУРАВЬЕВ Н. В. Пересмотр Судебных уставов. Последние речи. 1900 - 1902 годы. СПб. 1903, с. 106.
      21. Цит. по: АЛЬТШУЛЛЕР М. И. Земство в Сибири. Томск. 1916, с. 73.
      22. ВЕЙСМАН Р. Л. Яркие недостатки сибирского суда. - Сибирские вопросы. 1908, N3 - 4, с. 73.
      23. РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 10.
      24. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете..., с. 403.
      25. Там же, с. 399 - 401.
      26. МИХАЙЛОВСКИЙ И. В. К вопросу об уголовном судье. По поводу предстоящей судебной реформы. Нежин. 1899, с. 88.
      27. Отчет по делопроизводству Государственного совета за сессию 1895 - 1896 годов. СПб. 1896, с. 505.
      28. Государственный архив Томской области (ГАТО), ф. Ф-10, оп. 1, д. 8, л. 11 - 12; д. 186, л. 433об., 461об. -462; д. 139. л. 1 - 23; РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 254, л. 115.
      29. МУРАВЬЁВ Н. В. Речь при открытии новых судебных установлений в Иркутске 2 июля 1897 года. МУРАВЬЁВ Н. В. Из прошлой деятельности. Т. 2. СПб. 1900, с. 415 - 416.
      30. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете..., с. 405.
      31. Русское богатство. 1898, N8, с. 170.
      32. ВЕЙСМАН Р. Л. Яркие недостатки..., с. 41.
      33. АНУЧИН В. Пасынки Фемиды. - Сибирские вопросы. 1909, N51 - 52, с. 61.
      34. ВОЙТЕНКОВ М. Мировой судья в Сибири и Забайкалье. - Право. 30.I.1911.
      35. Государственный архив Омской области (ГАОО), ф. 25, оп. 1, д. 350, л. 3.
      36. Русское богатство. 1898, N8, с. 170.
      37. АНУЧИН В. Ук. соч., N46 - 47, с. 36 - 37.