Абрамсон М. Л. Сицилийское королевство как особый вариант государственной структуры в Западной Европе

   (0 отзывов)

Saygo

Основанное Рожером II в 1130 г. Сицилийское королевство (Южная Италия и Сицилия) получило свое дальнейшее развитие и оформление при Фридрихе II Гогенштауфене. Попытаемся рассмотреть это своеобразное государство авторитарного типа в его завершенном виде, т. е. в 1220-1250 гг., акцентируя свое внимание лишь на отдельных важных, в основном недостаточно исследованных в данном аспекте до настоящего времени чертах.

Scribes_01_Kingdom_of_Sicily_Petrus_de_Ebulo.PNG
Разнообразие народов Сицилийского королевства. Liber ad honorem Augusti of Peter of Eboli, 1196 год
Frederick_II_and_eagle.jpg
Фридрих II Гогенштауфен с соколом. Миниатюра XIII века
Castello_di_melfi1.JPG
Мельфи, место подписания Мельфийских конституций 1231 г.

 

Утвердив после длительного сопротивления местного населения свою власть, Рожер II был вынужден принять во внимание его необычайную этническую пестроту (италийцы, еще не слившиеся с ними лангобарды, византийцы, арабы, евреи, к которым прибавились так называемые франки, главным образом нормандцы), соответственно бытование в нем разнообразных обычаев, разный характер социальной структуры и экономики Южной Италии и Сицилии, обусловленный историческими судьбами этих регионов, религиозные различия, наконец, множество культурных течений. Таким образом, перед Рожером стояла непростая задача не только подчинить себе эти гетерогенные элементы, но и включить их в новый политический организм. В Арианских ассизах 1140 г. он сохранил в силе в некоторых сферах гражданского права те обычаи лангобардов и франков, которые не противоречили новым законам1. Перед составлением Мельфийских конституций 1231 г. - свода законов, составившего каркас государства Фридриха II, по его приказу из всех областей были созваны старейшие жители, которые знали “ассизы короля Рожера, нашего деда, а также обычаи времен Рожера и Вильгельма второго”2. Итак, Арианские ассизы, некоторые законы Вильгельма II, в меньшей степени локальные обычаи, как и, разумеется, собственные более ранние законы и распоряжения (в первую очередь Капуанские ассизы 1220 г.) также были включены в Мельфийские конституции, которые позднее дополнялись новыми законами.

 

Заимствовав у Юстиниана представление о неограниченной власти государя, Фридрих говорит о своей непогрешимости: ему надо быть “отцом и сыном правосудия”3. Вслед за Рожером он утверждает: “Является святотатством судить о его [короля] решениях, предписаниях, помыслах и советах”4. Ересь рассматривается как “преступление оскорбления нашего величества” (crimen lese majestatis nostre)” (1,1), и первыми подверглись сожжению в следующем году не еретики, а вожди мессинских повстанцев5.

 

В то же время Фридрих исходит из реальных социальных, экономических и политических условий существования королевства. Большое место занимали в Конституциях законы, оформлявшие созданную Рожером вассальноленную иерархию, которая накладывалась на формировавшийся сеньориальный строй. Титул Арианских ассиз6, вновь повторяющийся в своде 1231 г., признает рыцарское достоинство лишь за лицами, унаследовавшими его (III, 59,1). И все же пришлось признать это звание за теми, кто приобрел его со времен Рожера, но с весьма типичной для ментальности Фридриха оговоркой: “в том случае, если они ведут рыцарский образ жизни” (III, 60). Одним из основных аспектов этого самого детального и совершенного для Европы XIII в. свода законов является санкционирование привилегированного положения дворянства (milites, nobiles) как в целом, так и в градуированном виде (графы, бароны, рыцари)7. Право фиксировало ту же непреодолимую пропасть между феодалами и горожанами, которая существовала, к примеру, во Франции. В то же время в основе ряда законов, касающихся дворян, лежит принцип максимальной концентрации власти в руках короля: провозглашается контроль за заключением браков дворянами более широкого круга, чем вассалы первой руки (III, 23), запрещается ношение оружия, за исключением поездок по делам (1, 10) и т. п. Единственным вынужденным отступлением был суд графов, баронов и рыцарей равными им, т. е. пэрами, “дабы в неприкосновенности сохранялась у всех благородных [лиц] нашего королевства должная честь” (1,47).

 

За церковью признается лишь ограниченное право суда над клириками; измена и другие преступления против государства находятся в сфере королевской юрисдикции (III. 45, король Вильгельм). Фактически духовенство попало в полную зависимость от короля.

 

Города были окончательно лишены вольностей. Все должностные лица должны назначаться королем; если же городская община осмелится избрать таковых, она “будет разрушена, и все люди этого города навеки превратятся в крепостных” (I. 50). И в самом деле, при подавлении восставших в 1232 г. сицилийских городов Фридрих, расправившись с жителями четырех крупных, полностью разрушил мелкие: Ченторби, Трайну и Монте Албано, “так, что и память о них не сохранилась”8. В 1239 г. он одобряет расправу с жителями Сан Анджело юстициария Абруцц, уничтожившего стены и дома города и казнившего часть жителей. “Мы хотим, чтобы место это навеки опустело”, - добавляет он9. Уцелевшие жители были расселены по трем деревням10. В следующем году, во время осады Беневента, этой, по выражению Фридриха, “скалы раздоров”, он требует, чтобы жители “дотоле иссушались муками голода, пока не подчинятся нашим приказам”. После взятия города его стены и башни были срыты11.

 

Ряд законов 1231 г. посвящен производственной деятельности ремесленников и торговцев. Об объединении их в цехи и гильдии или же регулировании этой деятельности городскими властями не могло быть и речи. За качеством изделий золотых и серебряных дел мастеров, кузнецов и слесарей, седельщиков, щитовиков и лучников, свечников и других ремесленников надзирали лица, назначенные из их среды местными чиновниками. О недобросовестности ремесленников следовало извещать королевскую курию (III. 49). Детально рассматривались случаи обмана покупателя купцами. Если нарушивший закон ремесленник или торговец не может уплатить штрафа размером в 1 фунт золота, его подвергают, “в назидание другим”, публичному бичеванию (торговца - с фальшивым грузом на шее), во второй раз ему отрубают руку, в третий - вешают (III. 49). Эти законы, как и другие, наиболее важные, вскоре были опубликованы в отдельных центрах королевства. Хроника нотария Риккарда де Сан Джермано, написанная в этом центре обширных владений Монте Кассино, не только содержит, в числе других данных, законы (так, Капуанские ассизы 1220 г. сохранились только в его передаче), но и позволяет проследить, каким путем их пытались выполнять на местах. По его сообщению, их публикация в Сан Джермано в 1232 г. сопровождалась предписанием должностным лицам избрать в каждом месте двух “достойных доверия” лиц, которые после клятвы на Евангелии усердно надзирали бы за ремесленниками и торговцами и передавали виновных великой курии или юстициарию данной провинции12.

 

Включение в Мельфийские конституции четырех глав, посвященных ремесленникам и купцам (III. 49,50,51,52), означало не только вмешательство во все сферы хозяйственной жизни, столь типичное для политики Фридриха. В них отчетливо прослеживается пренебрежительное отношение к горожанам. “Непомерно оскорбительной явилась для нашего Величества недавняя весть, - пишет он в 1239 г. одному из юстициариев, - что в нашем городе Салерно ты допустил избрание на должность судьи Маттео Куриале, человека невежественного, купца... Мы не желаем, чтобы законы... стали предметом торговли кем-либо из купцов, чьи руки неизменно проворно тянутся к наживе”. Купца следует отстранить, продолжает Фридрих, а на его место поставить человека достойного, верного и образованного13. Столь же традиционалистским было запрещение заниматься кредитными операциями, полностью соответствовавшее постановлениям церковных соборов. В законе подданным предлагается публично заявлять о “бесстыдстве ростовщиков” (usurariorum nequitia), а у последних конфискуется все движимое и недвижимое имущество (I. 6).

 

В этих законах проявилось полное непонимание роли городов, отличавшее Фридриха от французских и английских королей. А главное - его политика вообще не имела своей целью развитие местного производства и вывоз ремесленных изделий из страны. Как известно, Фридрих поощрял (из фискальных соображений) ввоз в страну северо- и среднеитальянских товаров и экспорт сельскохозяйственных продуктов. Не менее сокрушающим образом действовал на экономику страны все более усиливавшийся фискальный гнет (прямые и косвенные налоги, всевозможные пошлины и поборы, государственные монополии на изготовление шелковых тканей, торговля солью, железом и пр.). Приведем лишь одно свидетельство - письмо Фридриху юстициария Томмазо де Гаэта: “Дайте изнуренному королевству... возможность оправиться от тягот; пусть высохнут слезы и прекратятся страдания народов. Обращайтесь милосерднее с населением... дабы утешились души всех, кто уязвлен бременем бесчисленных налогов и поборов”14.

 

Если надзор за ремесленниками и торговцами не представлял, по-видимому, особых трудностей, то сложнее определить, насколько успешным было вмешательство государственной власти в сферу межфеодальных отношений, тем более, что многое зависело от резко менявшейся в разные периоды царствования Фридриха конкретной обстановки. О том, что такие законы во всяком случае в известной мере претворялись в жизнь, можно судить по его приказам и посланиям. Значительная часть сохранившегося за 1239-1240 гг. регистра - копий всех писем и предписаний королевской курии посвящена делам, связанным с ленным правом. Высочайшему контролю подвергалась передача после смерти владельцев феодов (подчас даже мелких) либо владений нефеодального типа - burgensatica, клятва верности “людей” новому сеньору и уплата последним вассального платежа королю15. Дети умерших ленников попадали под опеку лиц, представляющих короля, на которых возлагалась обязанность обеспечить сирот приличным, но все же умеренным содержанием, - чтобы не вводить в расходы казну16. Феодалам, а в отдельных случаях - даже простым горожанам давались разрешения на брак. При этом юстициарий должен был тщательно расследовать, являются ли будущие супруги “верными” и происходят ли из “верного рода”17. За женитьбу без согласия короля, которая затрагивала бы интересы курии, виновный заключался под стражу с конфискацией имущества, “чтобы другие не дерзали [совершать] подобное”18. У феодалов, которые предаются роскоши, отбирают лен, давая взамен определенное содержание19. Это объясняется как заинтересованностью в сохранении ленов в прежнем объеме, так и типично средневековым осуждением роскоши (которое Фридрих, разумеется, не относил к себе).

 

Таким образом, не довольствуясь законами, определявшими место и права той или иной группы в социальном организме, Фридрих предписывает правила поведения отдельных лиц. При этом он не ограничивается вмешательством в дела феодалов. Законами и письменными распоряжениями регулируется частная жизнь всех подданных. Риккард де Сан Джермано приводит обнародованные в 1220 г. Мессинские ассизы, в которых впервые упоминается “любимая многими” игра в кости. Правда, король еще не запрещает игру, замечая, что она является для ее участников развлечением, но сурово карает тех, кто во время этой азартной игры богохульствует20. Однако уже в 1224 г., когда проводятся очередные расследования среди населения с целью обнаружить нарушителей законов, к последним относят и игроков в кости (и “носящих оружие”)21. В 1226 г. в Сан Джермано (как, конечно, и в других городах) великий юстициарий Генрих де Морра доводит до сведения жителей законы, направленные против игроков и трактирщиков. Последним предписывается закрывать свои таверны по второму удару колокола к вечерне. Более того, после третьего удара колокола, “в ночные часы”, запрещается ходить (очевидно - всем жителям) по улицам. На специальных присяжных возлагается обязанность выявлять нарушителей (а следовательно - и игроков в кости) и карать их22. Наконец, один из законов свода 1231 г. упоминает конкретно те права, которых лишаются игроки в кости, а также те, “кто считает трактир своим домом”: им грозит “бесчестие” - infamia и пр. Особо оговаривается, что действие закона распространяется на предающихся этим порокам судей и нотариев, которые будут отстранены от должности, а также рыцарей, “позорящих свое достоинство такой постыдной жизнью” (III. 90). В июле того же года, во время очередных расследований на территории, подвластной Монте Кассино, к разыскиваемым преступникам (убийцам, прелюбодеям и пр.) были причислены также игроки, трактирщики и люди, “ведущие расточительный образ жизни”23. И в 40-е годы, по сообщению Риккарда, по всему королевству, наряду с государственными изменниками и людьми, поставленными вне закона, искали также игроков24. Согласно новому закону игроков, пьяниц, драчунов и “других людей, приверженных дурной жизни”, стали посылать на публичные работы25.

 

Таким образом, азартные игры и пьянство рассматривались как серьезные преступления и преследовались на протяжении всего царствования Фридриха II. Неуклонный и суровый надзор зa поведением подданных был, с его точки зрения, оправдан полученным государем свыше правом вмешиваться в их повседневный быт.

 

Следует отметить еще одну важную черту, свидетельствующую о круге представлений Фридриха и облике его государства. В Мессинские ассизы 1221 г. был включен закон, дающий разрешение каждому человеку по его усмотрению безнаказанно карать богохульствующих странствующих певцов и музыкантов (ioculatores)26. По сути своей отношение к ним Фридриха не отличается от отношения к игрокам: заранее предполагается, что и они предаются богохульству. Все, что находилось за рамками официальной, придворной культуры, вызывало у него подозрение и неприятие.

 

Политика поселения в государстве иностранцев зависела от сложившейся в то или иное время ситуации. В 1231 г. в особом законе речь идет о том, что желательно приглашать чужеземцев вместе с их семьями и предоставлять им льготы, ибо тем самым увеличится население страны27. Два года спустя в указе говорится прямо противоположное: нравы населения королевства достойны похвалы, но их чистота замутняется в результате браков с чужаками, приводящими к смешению разных народностей. Постепенно растет ненадежность и порочность народов, и посему для браков с иностранцами необходима королевская санкция28. И в дальнейшем в каждом отдельном случае для натурализации в Сицилийском королевстве чужеземцев действительно требовалось специальное разрешение Фридриха. Оно давалось лишь человеку, жившему в стране в течение долгого времени, проявившему свою преданность Фридриху, поклявшемуся, что он никогда не покинет королевства, и сверх того имевшему намерение жениться на местной жительнице, не владеющей феодом29. В одном из писем Фридриха говорится об общем приказе (не дошедшем до нас), запрещающем давать иноземцам публичные должности. В письме делается исключение для профессора гражданского права Маттео из Пизы, который уже семь лет живет в стране и в выполнении своих обязанностей выказал верность королю. И все же ему разрешается стать адвокатом лишь при условии, что он представит поручителей30. Кроме того, как видно из двух писем 1235 г., лица, прибывшие из других стран и осевшие на землях церковных и светских сеньоров, подлежали тому же принудительному переселению на домен, как и (по закону III. 6) зависимые люди; это входило в компетенцию так называемых revocatores hominum31.

 

Для того, чтобы обеспечить свой аппарат управления кадрами образованных и преданных ему чиновников, Фридрих основывает в Неаполе первый в Европе государственный университет (1224 г.). Отныне жители королевства обучаются на юге Италии, а не в высших школах североитальянских коммун (прежде всего Болонской школе права), где они могли бы проникнуться столь опасными, сеточки зрения Фридриха, идеями “ненавистной свободы”32. Центральное место в Неаполитанском университете занимало преподавание права: из 21 известного нам преподавателя 13 являлись юристами, знатоками главным образом гражданского права33. “Постоянная забота побуждает нас, - пишет он, - стремиться к тому, чтобы верноподданные жители нашего королевства находили [в нем] плоды знаний... не будучи вынужденными выпрашивать чужую помощь”34. Настоятельно приглашаются “ученые мужи”, которым он обещает обилие плодов земных и морских и другие блага, а школярам, вдобавок, книги взаймы35. Важно отметить две особенности этих писем. Фридрих намерен сам назначать преподавателей (а в дальнейшем - контролировать занятия). Еще существеннее следующее заявление: “Пусть под страхом наказания... ни один из школяров не осмеливается покинуть королевство с целью обучения [в другом месте]”. Даже в самой стране запрещается преподавать или учиться где-либо кроме Неаполя. Родителям же преписывается под угрозой той же кары вернуть до дня св. Михаила своих детей, получающих образование за пределами государства36. Таким образом, налицо политика монополизации высшего образования. Более того, в 1226 г., после повторного создания Ломбардской лиги городов, направленной против Фридриха, он предпринял безуспешную попытку закрыть школу в Болонье вместе с другими университетами коммун - членов лиги: в акте, объявляющем эти города вне закона, в частности, провозглашается: “Приказываем навеки удалить из этих городов школы”37.

 

Университет, прекративший свое существование в 1229 г., во время нападения папских войск на Южную Италию, был вновь открыт 5 лет спустя. Фридрих обращается к “докторам теологии, профессорам обоего права и магистрам свободных искусств”, приглашая их в Неаполь. Вновь повторяется клише относительно изобилия, которым славится город. Преподавателям и студентам будут предоставлены королевская защита и некоторые привилегии38. О значении, которое король придавал возвышению университета, свидетельствуют новые обращения в 1239 г. к жителям королевства и иностранцам (за исключением тех, кто происходит из мятежных городов). Речь идет здесь о расцвете наук на пользу учащимся, магистрам и во славу государя и о защите чиновниками дарованных студентам привилегий39. Однако университет так и не смог занять видного положения и стать соперником Болонской школы, в значительной мере - из-за обременительной опеки, тяготевшей над профессорами и студентами, - связанной с общим духовным климатом, господствовавшим в королевстве, который препятствовал свободному развитию культуры.

 

Двоякое значение имело требование обязательных испытаний, проводимых самим королем или заменяющим его лицом, всех судей, прежде чем они будут допущены к государственной должности (1.79): с одной стороны, оно гарантировало достаточно высокую их квалификацию, но с другой - означало, что ни один юрист не мог выполнять свои обязанности без санкции главы государства. Впрочем, нам не известно, удалось ли этот закон реализовать на практике.

 

Весьма характерна для Фридриха противоречивая политика в отношении сарацин и евреев. Как тем, так и другим Мельфийскими конституциями гарантируется безопасность: “Мы никоим образом не можем лишать иудеев, а также сарацин нашей могущественной защиты, ибо различие религий возбуждает к ним вражду и лишает всякой другой помощи” (I. 27). В 1223 г., когда после длительной партизанской борьбы в горах Сицилии часть сарацин прекратила сопротивление, Фридрих поместил сдавшихся (очевидно, около 16 тыс. чел) в давно опустевший город в Апулии Лючеру, превращенный им в военную колонию40. Обрабатывая окрестные земли за оброк, сарацины в случае необходимости привлекались в войско в качестве пехоты и легко вооруженной конницы. В городе были построены мечети и минареты; исповедание ислама разрешалось, но мусульмане платили за это особый подушный налог - джизию.

 

Однако закон ставит сарацин и евреев в приниженное положение: если после убийства христианина не удается обнаружить виновного, местные жители платят 100 августалов, при убийстве иудея или сарацина - 50 (I. 28).

 

Если в 1230 г. Фридрих предоставляет сарацинам Лючеры право беспошлинно заниматься торговлей во всех провинциях Юга, то уже в следующем году по таможенному тарифу Сипонто и Неаполя купцов-сарацин обязывают платить при вывозе товаров из страны пошлину, более чем в три раза превышающую ту, которую платят христиане41. В конце 1239 г., когда общая обстановка в связи с новым отлучением Фридриха обострилась, он запрещает всем сарацинам свободное передвижение по стране. В послании, направленном должностным лицам Южной Италии, говорится: “заставьте всех сарацин, которые находятся на территории вашей юрисдикции, отправиться в Лючеру и [постоянно] пребывать там”42.

 

В отношении евреев Фридрих проявляет ту же веротерпимость. Прибывшим из Северной Африки в Палермо евреям он предлагает дать пустующую синагогу. Они получают в аренду рощу финиковых пальм под городом, плантации сахарного тростника (а специалистам поручается изготовлять сахар), возможность сеять коноплю, индиго и другие растения, до тех пор не выращивавшиеся на острове43. И вместе с тем парадоксальным образом Фридриха сближает с папством и духом церковных канонов отношение к евреям как к неполноценной расе. Согласно Мессинским ассизам 1221 г. евреям предписывалось носить на платье голубую нашивку, чтобы можно было отличать их от христиан. У нарушителей конфисковывалось имущество, а не владевшим им следовало выжигать на лбу клеймо раскаленным железом44.

 

Фридрих общается с живущими при дворе арабскими и еврейскими учеными, но сарацины и евреи считаются “рабами курии”. Пренебрежительное отношение средневекового европейца к тем и другим сочетается в нем с широтой взглядов в интеллектуальной сфере. Вольномыслие Фридриха кончается там, где возникает угроза противодействия ему сицилийских арабов или же где появляется возможность широкого и жесткого использования иноверцев в интересах фиска (по этой причине производство и окраска шелка, монополия на которые принадлежала короне, были переданы евреям)45.

 

Первоочередной задачей Фридриха являлось создание такого бюрократического аппарата, который являлся бы эффективным орудием его политики.

 

Кодексом 1231 г. был сформирован разветвленный аппарат - от великого юстициария и других членов королевской курии через среднее звено - юсгициариев, стоявших во главе провинции, и камерариев - к баюлам, судьям, нотариям и, наконец, кастелланам, сборщикам налогов и пошлин и пр. Связь бюрократии с ленной системой была полностью порвана: должностными лицами являлись не вассалы короля, а чиновники на жаловании.

 

В центральном органе - верховной курии не существовало разграничения функций между ее членами (за исключением великого юстициария), хотя в Мельфийских конституциях и идет речь о необходимости избежать “опасного смешения должностей” (1.60). Обязанности адмирала, логотета и других высших чиновников определялись самим королем и постоянно менялись, что было естественным следствием их полной зависимости от государя. В 1240-1244 гг., “извлекая новые законы из собственного лона и измышляя новые лекарства против новых злоупотреблений”, Фридрих еще более расширил круг обязанностей великого юстициария. Отныне он вершит верховный суд, наказывает юстициариев и судей за злоупотребление властью, рассматривает петиции, освобождает незаконно заключенных и т. д. (I. 38; I. 39; I. 42). Провинциальные юстициарии, назначившиеся самим королем, кроме высшей юрисдикции, административной и военной власти, надзирали во время постоянных объездов своей территории за деятельностью всех остальных должностных лиц и за жителями провинции, чтобы “исправлять наглость злодеев”46. Они имели право производить домашние обыски, аресты и конфискации имущества. Камерарии и баюлы совмещали фискальные функции с судом по гражданским делам (I. 66). С 40-х годов камерарии наблюдают за тем, как баюлы и судьи выполняют свои обязанности, и наказывают виновных (I. 62,2; I. 74). Должность баюлов подчас отдавалась на откуп, что могло служить источником злоупотреблений, и хотя позднее это было запрещено, растущая нужда в деньгах побуждала продолжать подобную практику47.

 

Чиновники имели повышенный правовой статус, ибо “они представляют личность короля” (III. 40). Совершенные против них преступления карались вдвойне (I. 30). Судью или публичного нотария запрещалось назначать из крестьян, детей клириков или бастардов (III. 59, 60). В 1248 г. Фридрих с негодованием пишет, что некий Маттео, незаконного происхождения, “безрассудно осмелился занять должность публичного нотария”, и приказывает сместить его48.

 

Содержавшиеся уже в Мельфийских конституциях меры по контролю над должностными лицами всех рангов в дальнейшем все более ужесточаются. Непременным условием их назначения было происхождение из другой местности - чтобы они не имели в данном округе ни родственников, ни владений (1.70). Взяточничество чиновников объявлялось публичным преступлением (II. 50, 3). За получение денег, лошадей, оружия или других ценностей от местных жителей они не только лишались должностей, но и платили фиску штраф, в четыре раза превышавший размеры подношения (I. 54). Подкуп баюла или судьи рассматривался особо: если он, получив взятку, произносил незаконный приговор, ему отрубалась рука (I. 74), если приговорил к смерти - подлежал казни (I. 50). Той же каре подвергался чиновник, виновный в присвоении государственных средств - “если король не смилостивится” (I. 36). Юстициарии, а позднее и специальные magistri rationales контролировали деятельность, доходы и расходы чиновников. В 1240 г. Фридрих потребовал вернуть задолженность у всех лиц, занимавших какие-либо должности в королевстве за последние двадцать лет49. Сборщикам прямого налога - коллекты предписывалось никому не давать отсрочки, не страшась даже могущественных и знатных особ50. Это не давало положительных результатов: об “эксцессах” сборщиков говорится в ряде распоряжений.

 

Чиновники отвечали за недостачу собственным имуществом; если они умирали, ущерб должны были возместить их дети, вдовы или другие ближайшие родственники51. Все это лишь подталкивало должностных лиц на вымогательства. В 1241 г. Фридрих II заявляет, что, страшась ареста, королевство покинуло много лиц, управлявших некогда государственным имуществом. Опасаясь, что королевство лишится жителей, он приказывает юстициарию разрешить им возвратиться и, если они не будут уличены в серьезном преступлении, вернуть им их собственность52. Ненадежными считались также кастелланы, ведавшие военными крепостями, и члены их гарнизонов; поэтому особо назначенным лицам предписывалось являться в крепости для ревизии еженедельно, причем неожиданно - чтобы застать их врасплох53.

 

Страна была опутана сетью осведомителей. Они, наряду с чиновниками, надзирали как за повседневной жизнью людей любого статуса, так и за должностными лицами (которые, таким образом, находились под двойным контролем). Деятельность осведомителей (denunciatores) всячески поощрялась: в случае обоснованности обвинения они получали часть имущества, конфискованного по суду у виновного. Рассказывая о проведенном в 1232 г. в области Сан Джермано розыске лиц, пользующихся дурной славой, Риккард сообщает, что сведения о них, равно как имена доносчиков, заносились в специальные книжечки (libelli); это вызвало, замечает хронист, немалые раздоры54. Со временем подозрительность по отношению к частным лицам и чиновникам еще более усиливалась55. Росли преследования тех, кого с основанием или без основания сочли виновным в деяниях или даже помыслах, опасных для короля.

 

Как отмечалось выше, одной из основ создаваемого государства было положение о неограниченной власти его главы. В связи с этим рассмотрим характер и место в королевстве созывавшихся Фридрихом время от времени общих курий, или ассамблей (curie generales, colloqia). На собраниях 1220 и 1221 гг. были обнародованы Капуанские и соответственно Мессинские ассизы. Курия 1225 г. в Фодже имела своей целью “позаботиться о мирном состоянии королевства и общем спокойствии”, а также “выявить тяготы, возлагаемые на подданных должностными лицами”. Состав этих собраний неясен. На “общую курию” в Мельфи в июле 1231 г. были вызваны, кроме прелатов и светских знатных лиц, “многие горожане королевства” - для того, чтобы выслушать приказ о сборе некоторых торговых поборов и сообщение о Мельфийских конституциях56. Судя по этим сведениям, роль собранных лиц была совершенно пассивной. В следующем году, после того как в городах Сицилии начались беспорядки, Фридрих рассылает из Фоджи по всему королевству распоряжение о том, чтобы из каждого города к нему явилось двое “из лучших людей [для обсуждения вопроса] о пользе королевства и общем благе”57. Об ассамблее в Мессине (1234 г.) сохранилось больше данных. Король возвестил, что отныне, заботясь о спокойствии подданных, он намерен устраивать дважды в год, в твердо установленный срок и в установленных местах (в пяти центрах королевства) “торжественные курии” с участием не только прелатов, графов и баронов, но и представителей “верных и добропорядочных” городов - по четыре от крупных и по два от мелких. На этих собраниях каждый сможет обратиться с жалобой на любое должностное лицо, повинное в нанесенных ему притеснениях, а представитель короля передаст эти жалобы в великую курию58. Наконец, весной 1240 г. имперская канцелярия рассылает юстициариям провинций и отдельно - “баюлам, судьям и всему народу” приказы отправить на ассамблею в Фоджу по два посланца от каждого большого города и по одному - от малого, чтобы узнать там о королевской воле и сообщить о ней всем подданным59.

 

Итак, горожанам давалась возможность проявить лишь весьма ограниченную активность - обсудить меры, которые пошли бы на пользу государству и обращаться с жалобами на чиновников любого ранга; главной же целью созыва было объявление о воле государя. По-видимому, представители городов привлекались на генеральные ассамблеи только с 1231 гг. Провинциальные курии, скорее всего, ни разу не собирались, а генеральные - спорадически. Собрания представителей социальных групп, особенно - горожан вообще не вписывались в основное направление политики Фридриха. По всей вероятности, эта мера была вынужденной и, прибегая к ней, он рассчитывал таким путем несколько упрочить свое положение в стране. В целом же ни общая расстановка в королевстве, ни позиция, твердо занятая Фридрихом по отношению к жителям городов, не сулили каких-либо реальных последствий от их участия в этих собраниях. Подобные ассамблеи не имели ничего общего с органами сословного представительства Англии или Франции, ибо никаких предпосылок для складывания хотя бы в зачаточной форме сословной монархии в Сицилийском королевстве не появилось. К тому же на ассамблеи посланцы городов не выбирались, а назначались из людей “почтенных, доброй славы”, а главное - “верных”, т. е. таких, кто не пытался бы возражать Фридриху. Казалось бы, некоторое влияние на ход государственных дел могли оказать те горожане (в основном патриции), которые занимали отдельные высокие места в бюрократической пирамиде. Однако они являлись только послушными исполнителями воли короля (а иногда кончали тем, что принимали участие в заговоре против него).

 

Фридрих нередко обращается к своим сицилийским подданным с уверениями, что они являются избранным народом, пишет о своем единодушии с ними. Впрочем, такие заверения нередко заканчиваются словами, что он отягощает их поборами “не без большого сострадания”, призывом, чтобы они “радостно поспешили” заплатить очередной налог60. И все же в этих посланиях нетрудно заметить, если обратиться к кругу представлений Фридриха II, его искреннюю приверженность к королевству, ибо он уверовал в возможность пользоваться в нем всей полнотой власти. Недаром он называет Сицилийскую монархию “нормой королевств” (1.95), а комментатор Мельфийских конституций Андреа де Изерния - “матерью тиранов”61. “Справедливо считается свободным тот, кто... принадлежит императорскому высочеству и королевской власти” - гласит один из законов (III. 4).

 

Стремясь создать культ императора, стать на недосягаемую высоту над всеми, Фридрих окружает себя пышностью, поражающей современников. По примеру византийских императоров он приказывает называть себя василевсом, вводит торжественный придворный церемониал; публично вместо него обычно говорит логотет. Из его канцелярии исходят восхваления, в которых византийский придворный слог и античные реминисценции сочетаются с библейскими образами.

 

Подведем краткие итоги. Привнесенные отчасти из Нормандии особенности ленной системы и государственного устройства были дополнены заимствованными в Византии и у арабов приемами фискального и административного управления. Таким образом, норманны заложили в ХII в. основы феодального государства с сильной центральной властью. Но Фридрих II не был простым продолжателем норманской традиции; значительные изменения в государственной структуре были связаны с появлением нового фактора - подчинения Сицилийского королевства, его хозяйства и фискальных ресурсов имперской идее. Эта заранее обреченная на неудачу политика требовала огромных средств, источником которых являлось королевство вообще и города, роли которых он не смог оценить, в частности. Подобная политика не могла вызвать стремления к сближению с королевской властью ни у рыцарей (пытавшихся в своем большинстве, особенно в последний период его правления, уклониться от несения службы в войске), ни у горожан. Оставался бюрократический аппарат, состоявший из лиц различного происхождения: рыцарей, купцов и финансистов, лишь в незначительном числе - клириков, которые назначались по принципу образованности и личной преданности королю. Однако этот аппарат разъедала коррупция, с которой Фридрих был бессилен бороться, так как по мере его расширения контроль над чиновниками становился все менее эффективным. Растущее недовольство широких социальных групп побудило к строительству крепостей и увеличению войска, что еще более, наряду с внешними войнами, усилило налоговое бремя. Создавался порочный круг, из которого не было выхода. Чем полнее было подавление всех общественных сил, которые потенциально могли бы быть политически активными, тем более, особенно в 40-е годы, усиливалось скрытое и явное сопротивление как целых групп, так и отдельных приближенных (восстание в 1240 г. Беневента, заговор в 1246 г. ряда влиятельных должностных лиц, мятеж в том же году сарацин на острове, предполагаемая измена три года спустя Петра Винейского - ближайшего помощника Фридриха, покончившего с собой в заключении). Размывание того сравнительно узкого слоя, которому мог доверять Фридрих, шло параллельно с процессом подрыва хозяйственных основ и политическим ослаблением королевства. Можно с полным основанием считать одним из факторов, определивших характер и облик Сицилийского королевства, возведенные в систему крайнюю подозрительность по отношению ко всем, всемерное поощрение слежки и доносов, вмешательство в частную жизнь подданных, огосударствление культуры, террор, особенно усилившийся к концу правления Фридриха. “Королевство, в котором никто не осмеливается пошевелить рукой или ногой без твоего приказа”, - писал Фридриху папа62. Все это было вызвано не только суровыми условиями борьбы с городами Северной и Средней Италии и папством, но и стилем мышления Фридриха II, его представлением о деспотическом государстве как об оптимальной форме правленния. “О, счастливая Азия, о счастливые властители Востока, которые не страшатся оружия своих подданных”, - пишет он в 1248 г. византийскому императору Иоанну Ватацу63. Замысел Фридриха построить государство, используя людей как кирпичики для возводимого им здания, не мог увенчаться успехом. Созданное им государство продержалось лишь сравнительно короткое время - до смерти Фридриха, хотя отдельные его особенности сохранились на Юге Италии на протяжении столетий.

 

Примечания

 

1. Brandileone Fr. II diritto romano nelle leggi noimanne e sveve dei regno di Sicilia. Roma, 1854. App.: Codice Vaticano. TiL 1. (Далее: Cod. Vatie.).
2. Winkelmann Ed. Acta imperii inedita saeculi XlII / Innsbruck, 1880. Bd. 1, N 761 (1230). (Далее: W. Acta.).
3. Huillard-Briholles J. L. A. Historia diplomatica Friderici secundi. P., 1854. T. IV. Ps 1,1, 31. (Далее: H-B). Ссылки на отдельные законы в дальнейшем включены в текст, причем римской цифрой указывается книга (свод делится на три книги), а арабской - глава.
4. Cod. Vatie. Tit XVII; Const 1,4.
5. H-B IV. Ps 1. P. 445.
6. Cod. Vatie. Tit XIX.
7. См.: Абрамсон М. Л. Законодательство Фридриха II и социальная практика в Сицилийском королевстве // Проблемы итальянской истории. 1987. С. 195-197.
8. Chronicon Siculum breve // Н-В I. Р. 905.
9. Н-В V. 2. Р. 827 (1240).
10. Н-В V. 2. Р. 827 (1240).
11. Н-В V. 2. Р. 689 (1240); Ryccardi de Sancto Germano Chronica / A cura di C.A. Garufi // Muratori L. A. Rerum italicarum scriptores. 1937. Nuova serie. T. 7. Ps 2. P. 208 (Далее: Ryccardi Chronica).
12. Ryccardi Chronica P. 177-180
13. Н-В V. 1.Р. 491-^92.
14. Цит. по: Kehr Р. Das Brieibuch des Thomas von Gaeta Justitiars Friedrichs II. Roma, 1905. S. 53-55.
15. W. Acta. N 885 (1242); Н-В V. 2. Р. 680-681 (1240).
16. W. Acta. N 885 (1242), 888 (1242), 894 (1242).
17. Ibid. N 871 (1241), 890 (1242), 906 (1242).
18. Н-В V. 2. Р. 835-836 (1240).
19. W. Acta. N 927 (1248).
20. Ryccardi Chronica. Р. 94-95.
21. Ibid. Р. 113.
22. Ibid. Р. 141.
23. Ibid. Р. 171.
24. Ibid. Р. 213-214.
25. Novae const. I. 53.
26. Ryccardi Crtionica. P. 97.
27. Novae const. § 14; W. Acta, N 799.
28. H-B IV. 1. P. 458-459.
29. W. Acta. N 869 (1241), 902 (1242).
30. Ibid.N 855 (1241).
31. Ibid.N 806 (1235), 807 (1235).
32. Н-В IV. 2. Р. 873.
33. Э. Канторович приводит перечень всех преподавателей и их специальностей: Kantorowicz E. Kaiser Friedrich der Zweite. Erganzungsband: Quellennachweise und Exkurse. B., 1931. IV Exkurs. S. 270-273.
34. Н-В II. 1. P. 447 sq. (1224).
35. Ryccardi Chronica P. 114-116.
36. Ibid. P. 114-115.
37. Constutiones et acta publiea regum et imperatorum. T. II // MGH. Legum sectio IV / Ed. L. Weiland. Hannover, 1896. N. 107. P. 139.
38. H-B IV. 1. P. 496-498.
39. H-B v. 1. P. 493-496; W. Acta. N 842.
40. Ryccardi Chronica. P. 109; H-B II. P. 393.
41. W. Acta. N736 (1230), 790 (1231).
42. Н-В V. 1. Р. 626-627.
43. Ibid. Р. 572-574 (1239).
44. Ryccardi Chronica. Р. 96.
45. W. Acta. N 785 (1231), 796 (1231).
46. Н-В V. 1. Р. 563 (1239).
47. Н-В V. 1. Р. 570 (1239). Р. 596 (1239); Н-В. V. 2. Р. 823. (1240), 824 (1240), 984 (1240).
48. W. Acta. N 934.
49. Н-В V. 2. Р. 961-969, 1001.
50. Н-В V. I. P. 415 (1239).
51. Н-В V. 2. Р. 959 (1240); W. Acta. N 889 (1242), 900 (1242), 903 (1242).
52. W. Acta. N 854.
53. Н-В V. 1. Р. 412 (1239); W. Acta. N 840 (1240); Ryccardi Chronica. Р. 204.
54. Ryccardi Chronica. P. 177.
55. См., например: Н-В V. 1. P. 731-732 (1240) - приказ рассмотреть дело о подозрительных лицах (suspecti) в Абруццах. О доносах, поступавших в генеральную курию, и расследованиях обвинений, содержавшихся в этих доносах, см.: Н-В V. 2. Р. 889, 898-899, 899-900,914-916 (1240).
56. W. Acta. N 787; Н-В IV. 1. Р. 1.
57. Ryccardi Chronica. Р. 183.
58. Н-В IV. 1. Р. 460-462; Ryccardi Chronica. Р. 187-188.
59. Н-В V. 2. Р. 794-795, 795-796, 796-798; Ryccardi Chronica. Р. 205.
60. W. Аса. N 811 (1238), 856 (1241); Н-В V. 1. Р. 273-274 (1238).
61. Н-В IV. 1.Р. 253.
62. Epistolae saeculi XIII ex regestis pontificum romanorum selectae / Ed. G. H. Pertz. B., 1883. N 703. P. 602.
63. H-B VI. I. P. 686 (1248).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Упругость клинка длинноклинкового оружия
      Да сильно и неважно - указанное сочинение его относится к описанию метательных машин. Belopoeica (βελοποιικά) – on artillery Т.е. там не про секреты ковки клинков, а про катапульты. И перевод его на читаемый язык мне неизвестен. Профессионалы, конечно, для этого и греческий изучают, но это не мое. 
    • Упругость клинка длинноклинкового оружия
      Сегодня говорил с одним коллекционером шашек, который провоевал во всех кавказских войнах 1990-2000-х. У него реально большая коллекция. Он, кстати, много материала для книги Б.Е. Фролова дал. Он послушал про наш междусобойчик, посмеялся и сказал, что нафиг это шашке не надо - быть такой гибкой. И что он только из всяких "древних народных преданий", родившихся во второй половине ХХ в. о "шашках-поясах" слыхал (как пример привел книгу "Страшен путь на Ошхамахо", 1979, где главный герой носил вместо пояса вывезенную из Египта шашку - сказал, что он не уверен, что тот прошел с таким девайсом только одно обрезание). По его словам, многие пытались шашки гнуть вокруг пояса (в т.ч. и коллекционеры). Обычный исход - или сломан клинок, или клинок потерял форму и не восстановил ее, или упругая сталь вырвалась из ручонок и нанесла тяжелые травмы - пальцы отхватила, вспорола ногу или бок и т.п. Правда, он сказал, что читал, что хорошие клинки типа Андреа Феррара иногда (!) продавали таким образом - в мастерской их выгибали до состояния кольца, что было очень сложно, но можно, закрепляли проволокой и укладывали в сито. Когда местный абрек хотел купить такой клинок, то проволоку перекусывали и клинок распрямлялся. Но это было крайне редко (а как по мне - так больше байка, т.к. металл получает ненужные напряжения, долго пребывая в неестественном состоянии). Но вот что самое смешное - он рассказал о 2 случаях, которые он знает, как достоверные, что шашку можно согнуть вдвое - оба предмета в его коллекции. Перед одной из операций он находился в Осетии и там купил 2 шашки. Пришел в номер, где оставались 2 спецназовца и нашел их в оглушительно пьяном состоянии. Парни начитались всякой фигни о гибких шашках и упражнялись на его покупке. Он сильно испугался, что они или испортят предметы, или шашки их покалечат, но обошлось - согнуть они их согнули без вреда для себя, т.к. были физически ОЧЕНЬ крепкие ребята (он это подчеркнул). Но больше достоверных случаев с реальным оружием он не знает, а остальное считает байками. Ось така фигня, малята! Ось як бобро перемагае зло! (не пытайтесь повторить - он умоляет всех не пытаться согнуть клинок самостоятельно, т.к., по его словам, последствия при малейшей оплошности катастрофичны или для предмета, или для експериментатора, а пополам согнуть, кроме как в тех двух случаях, все равно не получается). 
    • Упругость клинка длинноклинкового оружия
      Странно. Везде видел только 3-й век BC. Кстати - к вопросу "гнучести". Полибий хвалит "испанский меч" словом "μόνιμον" - "стабильный, несгибаемый, занимающий одно место/положение/форму". В английском переводе совершенно не зря стоит "unbending" - "несгибаемый". Также клинок "ἰσχυρὸν" - "сильный, мощный". Как-то не особо похоже на нечто, что можно "бантиком завязать". Не говоря о том, как штуковиной, которая руками гнется едва не в кольцо, колоть. Ладно - человеческое тело можно палкой проткнуть. Но минимальную защиту, к примеру? Оно же гнуться будет и отклоняться. 0_о?
    • Упругость клинка длинноклинкового оружия
      У Филона дают большой разброс по датам жизни - от III в. до н.э. до III в. н.э. Поэтому надо абсолютно точно иметь перед глазами хотя бы перевод соответствующего пассажа на какой-либо читаемый язык с указанием данных, откуда взято (издание, год, место, страница).
    • Упругость клинка длинноклинкового оружия
      Иберийскую фалькату римляне не заимствовали и, в общем, не использовали. Это оружие с ятаганной заточкой. Римляне использовали прямые клинки, об этом и Полибий пишет (Всеобщая история, VI.23), что не мешает ему называть такой меч "махайрой". =) А так да - ссылки нужны. У Диодора про испытание сгибанием как-то ничего не вспоминается, только про закапывание железа в землю. Но тут меня может и память подвести. А по сообщению Филона нужна точная ссылка, на греческом он издавался. Так-то Филон Византийский жил и работал в 3 веке до н.э., поэтому сообщать об способах испытания мечей во 2 веке до н.э. не мог физически.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.)
      Автор: bachman
      Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.) // Parabellum novum. - № 7 (40). - СПб., 2017. - С. 55-69.
      Важным аспектом истории Причерноморья были отношения Золотой Орды с жителями Крыма. Отношения генуэзской Каффы* с Золотой Ордой исследованы в студиях О. Гайворонского, В. Гулевича, О. Мавриной, А. Григорьева, В. Григосьева1. Вопрос отношений Феодоро с татарами рассматривают В. Мыц, А. Герцен и Х.Ф. Байер2. Задачей данной работы является выяснение времени отделения Феодоро от владений Джучидов, анализ главных тенденций взаимоотношений татар с итальянскими торговыми республиками и пересмотр устоявшихся стереотипов относительно некоторых частных вопросов.
      В 1342 г. наступил кризис в отношениях между венецианцами и генуэзцами. Но это некоторое время не влияло на отношения с Золотой Ордой. Джанибек 30 сентября 1342 г. был лояльным к венецианцам. За них хлопотали эмиры Нангудай, Али, Могулбуга, Ахмат, Беклемиш, Куртка-бахши, Кутлуг-Тимур, Ай-Тимур3. К конфликту Золотой Орды с Венецией привели действия венецианцев. В 1343 г. произошло обострение отношений. В августе или сентябре случился инцидент между Андреоло Чиврано и Ходжой Омером, в результате которого татарин погиб. В отместку, много генуэзцев, венецианцев, флорентийцев и других европейцев было убито и ограблено татарами. Венецианцы в ноябре 1343 г. отправили следственную комиссию в Тану-Азак и арестовали Чиврано. В 1343 г. войско Джанибека подошло к Каффе и взяло город а осаду. Она продолжалась до февраля 1344 г. В ходе осады татары потеряли 15 тыс. человек к были вынуждены отойти, уничтожив осадные машины. Такие потери явно были вызваны эпидемией, а не военными действиями, которые в то время были значительно скромнее. Стоит помнить, что в 40-х гг. XIV в. Золотую Орду поразила эпидемия чумы, известная как «чёрная смерть». Андреа Дандоло отправил в Азак миссию Николетто Райнерио и Дзанакки Барбафела, После нахождения в Азаке они направились в ставку Джанибека. 28 апреля 1344 г. дож получил информацию от послов о переговорах. Татары ждали большого венецианского посольства. В июне 1344 г. Марко Лоредан и Коррадо Цигала вели переговоры о возмещении убытков. Венецианцы договорились с генуэзцами об общем посольстве, но генуэзцы не выполнили свои обещания и вели сепаратные переговоры. Генуэзцы уже в 1344 г. торговали с татарами. Венецианцы запротестовали, и генуэзский дож был вынужден уверять их в том, что нарушители будут наказаны. Венецианцы же наладили контакты с Азаком-Таной и восстановили венецианское поселение в городе. Тем временем генуэзцы начали проводить политику, которую никак не назовёшь мирной торговлей. В 1344-1345 гг. генуэзцы взяли Чембало в Крыму. Ситуация 40-х гг. XIV в. характеризировалась конфликтом с Джанибеком. Правители общин Готии находились под властью Золотой Орды, как и Судак. Эти земли также платили дань и подчинялись Трапезундской Империи. Продвижение генуэзцев на эти территории было равноценно провозглашению войны. Татары ответили на это походом. В 1345 г. войско Могул-Буги взяло в осаду Каффу. Венецианцы Азака и генуэзцы Каффы в том году платили контрибуцию татарам. Габриэль де Мусси указывал, что в то время владения татар были поражены чумой, и перед осадой Каффы прекратило существование поселение в Тане, а её население бежало в кораблях в Каффу. Во время осады татары, используя катапульты, забрасывали в город трупы своих умерших, вследствие чего болезнь поразила и итальянцев. Те выдержали осаду, но, прибыв в Венецию и Геную, способствовали распространению чумы. В 1346-1347 гг. генуэзцы и венецианцы не оставляли попыток договориться с Джанибеком о возмещении убытков, понесённых в 1343 г. В декабре 1347 г. венецианцы получили от татар согласие на восстановление фактории в Азаке и позволение разместить свои представительства в разных городах, в частности в Керчи-Воспоро. За венецианцев хлопотали эмиры Могул-Буга, Ягалтай и Кутлуг-Буга. В 1348 г. в Тану был назначен консул Филиппо Микьель. События около Азака и Каффы получили широкий резонанс. О них сообщал Иоанн Кантакузин. По его данным, было столкновение в Азаке, и иноземцы на протяжении нескольких годов не могли плавать по Танаису. Венецианцы пробовали восстановить торговлю, а татары на протяжении двух лет безуспешно воевали против жителей Каффы. То, что татары не смогли взять Каффу, было обусловлено не только эпидемией, но также и тем, что город был хорошо укреплён в эпоху правления в Золотой Орде хана Узбека. Генуэзцы сделали надлежащие выводы из событий 1347 г., когда им пришлось бежать из Каффы на судах от войск Токты4.
      В 1355 г. венецианцы и генуэзцы отправили посольства в Золотую Орду. Венецианское посольство, которое возглавлял Андре Венерио, прибыло осенью 1355 г. Татары играли на противоречиях между итальянскими республиками. Переговоры велись через наместника Крымского улуса Зайн ад-Дина Рамадано (Рамазана). Этот эмир отправил послание венецианскому дожу Джованни Градениго, где указывал на предоставление новых торговых возможностей. Письмо было написано 4 марта 1356 г. в Гюлистане. Письмо наместника улуса было подготовлено в ставке хана, с позволения Джанибека. Тем самым днём было датировано сообщение Зайн ад-Дина Рамадана венецианским купцам, что они должны платить налог в 3%, а также и иные налоги. Но также планировалось и ослабить фискальное давление. В 1356 г. татары позволили венецианцам обустроить порт в бухте Провато5.

      Рис. 1. Карта средневекового Крыма
      Смерть хана Джанибека внесла свои коррективы в политику итальянцев. Им снова нужно было отправлять послов, чтобы на этот раз договориться уже с Бердибеком. Послами были Джованни Квирини и Франческо Бон. Они получили от дожа приказ добиться восстановления венецианского квартала в Азаке и прежних гарантий для купцов. В конце мая 1358 г. посольство было уже в Азаке, а 20 июня венецианский сенат приказал направить в Азак консула Пьетро Каравелло. В 1358 г. наместник Солхата Кутлуг-Тимур позволил им, кроме Провато, использовать ещё гавани Калиеры и Судова для основания торговых факторий. Венецианцам приказывали строго придерживаться закона и платить налоги. Бердибек предостерег венецианцев от неподобающих действий, чтобы инцидент 1343 г. никогда не повторился. Ярлык был выдан венецианцам 13 сентября 1358 г., и за венецианцев хлопотали Хусейн-Суфи, Могул-Буга, Сарай-Тимур, Ягалтай, Кутлуг-Буга6.
      В тот самый день было написано уведомление Бердибека Кутлуг-Тимуру. В ярлыке Бердибека и уведомления Кутлуг-Тимура сказано, что венецианцы получали ряд льгот на торговлю в Судаке, Янгишехре и Калиере. 20 сентября 1358 г. было подготовлено сообщение венецианцам от Кутлуг-Тимура. С 24 по 26 сентября все три документа в оригиналах были вручены венецианским послам Джованни Квирини и Франческо Бону. В сообщении Бердибека Кутлуг-Тимуру указывалось, что между татарскими и венецианскими купцами произошёл инцидент в Константинополе. Двое татар было убито, а двух других два года держали в тюрьме. Венецианцы ограбили татар на сумму в 2330 сомов серебром. Зайн ад-Дин Рамадан получил приказ добиться от венецианцев возмещения убытков. Наместник Крыма отправил посла к венецианцам, но так ничего и не получил.Также сообщалось, что галлеи венецианцев напали на купца Бачмана и ограбили его товары на сумму в 500 сомов. Кутлуг-Тимуру и Черкес-беку приказывалось обратиться к венецианскому консулу за возмещением убытков. Этот документ подписали Могул-Буга, Кутлуг-Тимур, Тимур, Кораган, Черкес-ходжа. Бердибек требовал вернуть до 300 тыс. дирхемов или около 50 тыс. динаров. Лично Бачману требовали возместить убытки на сумму в 10 263 динара или 60 тыс. дирхемов. Требовала возмещения убытков и Тайдула-хатун. В её письме венецианцам, которое датировано 4 марта 1359 г., упомянуты те же самые случаи, что и в письме Бердибека Кутлуг-Тимуру. Тайдула-хатун желала облегчить фискальное давление для венецианцев Азака и ограничила сумму иска 550 сомами (102,96 кг серебра). Джованни Квирин и Франческо Бон выступили против таких действий Тайдулы. Но хатун проигнорировала отказ послов, и возмещение убытков татарским купцам произошло 4 марта 1359 г. в Гюлистанском дворце. В тот же день Тайдула-хатун отправила платёжную ведомость венецианскому дожу с перечислением персон, которым необходимо возместить убытки. В этот список попали и татарские эмиры, которые хлопотали в этом деле и представляли интересы купцов. Таким образом, венецианцы были вынуждены платить и за услуги посредников при составлении документов7. Однако свои коррективы внесла Великая Смута (Замятня) в Золотой Орде.
      Интересен аспект с образованием Княжества Феодоро. Теодоро Спандуджино описывал конфликт Андроника Палеолога со князем Готии. Х.-Ф. Байер считает, что королем Готии был князь Молдавии, а В. Мыц полагал, что против ромеев воевал Добруджанский деспотат. Много ученных в XVIII-XIX в. (И. Тунманн, П. Кеппен, А. Шлецер) предполагали в Дмитрие-солтане белорусско-литовских летописей правителя Феодоро (Готии). Н. Малицкий, А. Васильев, В. Залесская видели Дмитрия в тумархе Хутайни одной из мангупских написей. Ф. Брун считал Дмитрия правителем Феодоро, думая, что только у правителя Феодоро могло быть такое имя. А. Герцен и М. Крамаровский видят в Дмитрии правителя города Мангуп. А. Анбабин считает, что монгупский князь зависел от татар во время битвы на Синих Водах. В. Мыц полагает, что Дмитро-солтан — это татарский эмир Темир (Темирез), который воевал с литовцами в 1374 г. В персонах Хутайни и Чичикее часто видели первых правителей Феодоро, но такие догадки беспочвенны. Хутайни отстроил Мангуп и Пойку. Х-Ф. Байер относил надпись с упоминанием Хутайни к 1301 г. Он в ней назван всадником. Необходимо упомянуть и о военачальнике Тзитсе, который, вероятно, был татарином. Временем его деятельности считали период власти Токтамыша в Улусе Джучи. Вышеупомянутые сотники были наёмниками из кавказцев-лазов. В 60-70-х гг. XIV в. ещё нельзя говорить об оформлении княжества Феодоро. По мнению Д. Мыца, существовали общины в Готии со своей аристократией в виде сотников. Х.-Ф. Байер считает их просто военными предводителями. Ни о каком княжестве Феодоро при правлении Токтамыша не может идти речи8.
      Когда в Золотой Орде начался династический кризис, итальянцы уже не считали себя чем-то обязанными татарам. Генуэзцы повели наступление на татарские зоны влияния. Защищаться пришлось даже татарам. Около города Солхат в 1362-1365 гг. были сооружены земляные валы. Крымским Улусом в 1362-1365 гг. правил Кутлуг-Буга. В 1361-1362 гг. началась постройка стен Мангупа. М. Крамаровский считал, что сооружение валов в 1363 г. было связано с литовской угрозой. По сведениям армянского сборника, который в 1363 г. подготовил Степанос сын Натера в Солхате, правитель города приказал выкопать ров около города и много домов уничтожил. В 1364 г. при неизвестных обстоятельствах погибли жители с. Лаки — Чупан и Алексей. В 1365 г. между Кутлуг-Бугой и Мамаем назревал конфликт. Мамай был кыйатом и родственником Тюлек-Тимура и Али-бея, а Кутлуг-Буга был найманом. В армянской рукописи указано, что в Солхате собрались беженцы со всего Крыма от Кеча (Керчи) до Сарукермана (Херсонеса). По сведениям источника, Мамай находился в дне пути от Солхата в Карасу (Карасубазар). По данным армянского летописца Аветиса, 23 августа 1365 г. Кутлуг-Буга бежал из Солхата. В 1368 г. в Солхате от голода погибло много горожан. Положение Крымского улуса было тяжёлым — Мамай переформатировал местную элиту, проведя чистки и, в ответ на экспансионизм генуэзцев, в 1375 г. приступил к сооружению стен из камня. Их строительство продолжалось до 1380 г. Относить же осаду Феодоро-Мангупа Мамаем к 1373-1380 гг., как это считает Х.-Ф. Байер вряд ли возможно. Во-первых, в Готии не было достаточно сил и ресурсов, чтобы противостоять татарам. Во-вторых, на эллинизированное население Крыма давили генуэзцы. Нужно отметить, что Херсонес и Готия пострадали от вторжения 1365 г. Был опустошён Херсонес. Также можно констатировать прекращение жизни на Баклы и Тепе-Кермене, были опустошены Гурзуф и Алушта. Предполагается опустошение Ламбата и исчезновение Ялты как поселения. Солхат же не особо пострадал от Мамая. При нём Солхатом правил Хаджи-Байрам-ходжа, Хаджи-Мухаммед, Сариги. Предполагается и правление наместника Шейх-Хассана9.

      Рис. 2. Осада монголами города. Миниатюра из «Собрания летописей» Рашид ад-Дина (начало XIV в.)
      Пользуясь анархией в Золотой Орде, генуэзцы захватили ряд татарских владений. В 1365 г. генуэзцы заняли 18 поселений от Qosio до Osdafum (Qosio — с. Солнечная Долина (Козы)), Sancti Joannis (Солнечногорское, Куру-Узень), Tarataxii (долина Ай-Ван), de lo Sille (Громовка, Шелен), Vorin (Ворон), Osdafum (урочище Сотера вблизи Алушты), de la Canechna (курорт Луч), de Carpati (Зеленогорье, Арпат), de lo Scuto (Приветное, Ускут), de Bazalega (Малореченское, Кучук-Узень), de Buzult (Рыбачье, Туак), de Cara ihoclac (Веселое, Кутлак), de lo Diauollo (Копсель), de lo Carlo (Морское, Капсхор), Sancti Erigni (Генеральское, Уоу-Узень), Saragaihi (упрочите Карагач), Paradixii (Богатовка, Токлук), с. Междуречье, de lo Cheder (Ай-Серес)) и город Судак. Эти земли вошли в Солдайское консульство. Поселения Орталан, Сартан и Отайя остались в составе Золотой Орды10. Территории около Каффы принадлежали Каффинской кампании. Присутствие генуэзских консулов в Алуште, Партените, Гурзуфе, Ялте в 1374 г. засвидетельствовано книгой массариев Каффы. В Готию прибыла миссия Антонио де Акурсу и Джиованни де Бургаро. Завоевание этих территорий генуэзцами можно датировать 60-70-ми гг. XIV в., то есть временем Великой Смуты (Замятни)11.
      Летом 1365 г. Мамай блокировал Каффу с суши. В ответ, 19 июля, генуэзцы взяли Судак. Об этих событиях сообщал Карапет из Каффы в памятной записи от 15 августа 1365 г. Он писал, что пришли тяжелые времена, и что Нер (он же Чалипег) исмаильтянин (мусульманин) убил многих христиан. Нарсес же убил многих мусульман и иудеев в Судаке. Под контроль генуэзцев попал не только Судак, но и его сельская округа. Отузская долина, которая ранее принадлежала татарам, также стала генуэзской. Отузы в 1366 г. вошли в церковный округ Каффы, который в церковном отношении подчинялся Константинополю. Важно указать, что греческие поселения края от 1204 г. до 1364 г. включительно находились под протекторатом Трапезундской империи. Еще в 1364 г. Заморье (Ператеа) упоминалось в титуле императора Алексея III. В надписи в церкви Св. Троицы в с. Лаки упомянуто о Чупане сыне Янаки и сыне Чупана Алексее, которые жили во время Темира (Кутлуг-Тимура). Генуэзское завоевание региона Крыма, населенного эллинизированным населением, которое находилось под властью Трапезундской империи и Золотой Орды, обозначило конец эпохи кондомината. В 1375 г. Мамаю удалось вернуть татарам контроль над Готией и сельской округой (18 поселений) Судака, но генуэзцы сохранили контроль над Судаком. Генуэзцы много раз отправляли посольства к Мамаю, желая урегулировать с татарами отношения. Консул Джулиано де Кастро отправлял посольства к Мамаю, Ага-Мухаммеду, неназванному императору татар (так обычно называли правителя Солхата) и к Ак-Буге. Мамай и Ага-Мухаммед требовали возвращения под контроль татар сёл между Каффой и Судаком. Требования татар были исполнены, и управление над селами было передано наместнику Солхата. В русских летописях указано, что после поражения в Куликовской битве Мамай бежал к генуэзцам в Каффу, где его и убили, однако в тюркских источниках упомянуто о гибели Мамая от рук сторонника Токтамыша. По гипотезе Р. Почекаева, Мамай действительно мог бежать в Крым и искать помощи у генуэзцев, но не был убит ими. Если эффективно противостоять Мамаю не могли даже генуэзцы, то что же говорить об общинах Готии.
      Администрация же Токтамыша в Крыму проводила отличную от Мамая политику. Целью татар было оживить торговлю с итальянцами. В 1380 г. наместник Солхата Яркасс (Черкес), представитель Конак-бега, подписал с генуэзцами новый договор, по которому возвращались завоевания 1365 г. В договоре от 23 февраля 1381 г. Джанноне де Боско и Ильяс сын Кутлуг-Буги подтверждали контроль Генуи над Готией и Судаком. Генуэзцам возвращались земли приморской части Готии и поселения Солдайского консульства. Консульства Гурзуфа, Ялты, Партенита и Алушты сначала были организованы в викариат Готии. В 1387 г. он был реорганизирован в Капитанство Готии, которое простерлось от Алушты до Чембело. По мнению А. Бертье-Делагарда, границы генуэзской Готии простирались от Туака до Фороса. Воюя с генуэзцами, феодоритский князь Алексей в 1У23 и 1433 гг. дважды захватывал Чембало, но оба раза был выбит оттуда генуэзцами. В Каффе был утвержден новый таможенник и чиновник для контроля над татарами Каффы. В 1382-1383 гг. между татарами и генуэзцами были подписаны дополнительные договора. В Каффе появился татарский тудун (наместник) , который контролировал татарское население города. Но даже эти шаги не привели к примирению между татарами и генуэзцами. В 1383-1385 гг. генуэзцы построили вторую линию фортификаций Каффы. В 1385-1386 гг. между татарами и генуэзцами происходил конфликт, известный под названием «Солхатская война». Генуэзцы занимали южное побережье Крыма. В 1358 г. они не допустили закрепления в гавани Калиеры венецианцев. В 1365 г. генуэзцы заняли территорию около гавани, а в последней четверти XIV в. соорудили там крепость12.
      По данным генуэзских документов, в 1380-1381 гг. общины Готии были переданы Ильясом сыном Кутлуг-Буги из владений Империи Татар (Золотой Орды) под протекторат генуэзцев. Население Готии принимало участие в «Солхатской войне» на стороне татар, и генуэзцам даже пришлось направить галеру из метрополии, чтобы подавить восстание. Начало строительства в Мангупе под руководством Чичикея нужно датировать 1386-1387 гг., поскольку в тексте есть указание, что эти события произошли при правлении Токтамыша13. В другой мангупской надписи упомянут тумарх (сотник) Хутайни. В надписи также упомянута местность Пойка. В. Мыц считает, что Пойка — это духовный и культурный центр Феодоро.
      По мнению С. Бочарова, Провато в 1382 г. контролировали татары, поскольку венецианцам была позволена остановка в этой гавани. Исследователь считает, что регион между Каффой и Судаком в 1382-1386 гг. снова контролировался татарами. В 1383 г. Бек-Булат ударил по Каффе. «Солхатскую войну» с генуэзцами начал Тука-Тимурид Бек-Булат, который требовал от генуэзцев признать его, как императора татар. В 1386 г. он провозгласил себя ханом в Крыму. Генуэзцы отказались признавать его власть, и в июне 1386 г. началась война. Тогда татарскими войсками руководил некто Саисале, которым Бек-Булат заменил Кутлу-Бугу. Об этом эмире было сообщение у армянского писаря. Сообщалось, что тот разорил передовой аванпост и много церквей и храмов вне Каффы. Села Йычал и Кыпчак были опустошены татарами. В мае 1387 г. гарнизон Каффы отбил нападение татар. Флот генуэзцев блокировал Керченский пролив и пути в Азак-Тану. 17 июня 1387 г. генуэзцы Каффы стреляли фейерверками в честь победы в Солхатской войне. Регион от Каффы до Судака снова стал генуэзским владением. Однако Крымская Готия осталась в составе Улуса Джучи. О Солхатской войне сообщалось и в надписи на армянском Евангелии. Автор надписи Саргис сообщал, что когда Полат-хан воевал с Каффой, при отступлении татар это поселение было захвачено генуэзцами. Татары были вынуждены подписать мирный договор с генуэзцами14.
      Войны Токтамыша с Тимуром не имели прямого влияния ка Крым. Эмиры Тимура опустошили татарские улусы на Днепровском Левобережье, но тимуридские хроники на фарси ничего не сообщали о пребывании Тимура или его полководцев в Крыму. Войска Тимура дошли только до реки Узи (Днепр). Арабские же хронисты сообщали об опустошении Крыма и содействовали появлению такого исторического фантома, как поход Тимура в Крым. Ибн Дукмак говорит, что Тимур овладел Крымом, 18 дней держал в осаде Каффу и захватил город. Практически то же пишет и ибн ал-Форат. Ал-Макризи просто сообщал, что Тимур занял Крым и взял Каффу. Ибн Шохба Ал-Асади говорит, что Тимур занял Крым. Ибн Хаджар ал-Аскалани писал, что в 1394-1395 гг. Тимур 18 дней держал в осаде Каффу, взял и опустошил её. Через два года после описываемых событий сообщалось, что Токтамыш воевал против генуэзских франков. Тимуридский хронист Муинн ад-Дин Натанзи просто указывал, что владения Токтамыша простиралась до Каффы. Османский историк XVII в. Ибрахим Печеви писал, что Тимур два или три раза лично вторгся в Крым. Но сведения османской хроники не находят подтверждения даже в арабских хрониках, не говоря уже о тимуридских. Тимуридские хронисты Низам ад-Дин Шами и Шараф ад-Дин Йазди сообщали о продвижении войск Тамерлана до Азака и Узи, но не Крыма. Действия войск Тамерлана затронули только Тану в Азаке. Поэтому закономерен вывод В. Гулевича о том, что арабские писатели искажают события в Крыму. Там действовал не Тимур, а Идигей. Он в 1397 г. должен был воевать у Каффы и Мангупа15.
      Однако влияние сведений арабских хронистов обозначилось на историографии вопроса. Предположение о вторжении Тамерлана в Крым высказали еще В. Смирнов, Ф. Брун и Н. Малицкий. Следуя за этой исторической традиции, А. Якобсон, А. Герцен и М. Крамаровский также не сомневались в том, что Тамерлан взял Каффу и опустошил Крым. Археологические исследования не подтверждают гипотезы этих учёных. Ни генуэзские, ни армянские крымские источники не зафиксировали пребывание врага около стен крымских городов. Единственным аргументом за, казалось бы, являются сведения иеромонаха Матфея о опустошении города Феодоро, но врагами названы «агаряне», которыми могли быть кто угодно из татар. Поскольку феодориты дружили с татарами Токтамыша, то их врагами могли быть лишь татары Тимур-Кутлуга и Идегея, а также иных противников Токтамыша. При этом Идегей лишь иногда мог отвлекаться на крымские дела, поскольку у него были куда более опасные враги — Токтамыш и Тамерлан16.
      Отдельно необходимо обратить внимание на мифический поход Витовта в Крым. На протяжении долгого времени учёные соглашались со сведениями Яна Длугоша о походе Витовта на Нижний Дон. Этом у верили М. Грушевский и Ф. Шабульдо. Сведения письменных источников критически проанализировал Я. Дашкевич. По сведениям Иохана Посильге, тевтонцы и литовцы пребывали в устье Днепра. Продолжатель Дитмара Любекского в хронике города Любек указывал, что литовцы под Каффой победили татар и покорили их себе. В другой хронике города Любека, которую написал Руфус, сообщалось, что Витовт, помогая Мосатану, собрал большое войско из ливов, русинов и верных царю (хану) татар, ворвался в край по направлению к Каффе, опустошил край и покорил его себе. Каффа в немецких хрониках была обозначением Крыма. Я. Дашкевич предположил, что литовцы со своими союзниками воевали в землях по направлению к Крыму на территории нижнего течения Днепра. Вполне вероятно, что Мосатан — это Токтамыш17.
      А. Якобсон считал, что в Крым вторглись войска Идегея. Гипотезы о крымском походе Тамерлана придерживали М. Сафаргалиев, А. Романчук и А. Герцен. В. Мыц считает, что археологический материал, собранный А. Романчук и А. Герценом, не подтверждает гипотез об опустошении Херсона и Мангупа. Вторжение войск Тамерлана в Крым В. Мыц считает историографическим мифом. В поэме иеромонаха Матфея сообщается о девяти годах вражды жителей города Феодоро с агарянами (мусульманами). Поскольку край входил в состав владений Золотой Орды, то собственно поход 1394-1395 гг. Тимура против Золотой орды привёл к обособлению княжества Феодоро, так как общины Готии ранее были лояльны хану Токтамышу. Конечно, татары этого не простили местному эллинизированному населению и опустошили Мангуп-Феодоро. Жителям пришлось заново отстраивать город18.
      «Агаряне» Матфея — это татары. Н. Малицкий считал их воинами Идегея. По данным одной из надписей, татары совершили набег и захватили два воза. Когда феодориты усышали об этом, то сразу отправили конницу для преследования татар. Они преследовали и убивали их до поселения Зазале. Феодоритские всадники, возглавленные таинственным человеком из Пойки, преследовали татар до реки Бельбек. Эти события предшествовали опустошению Феодоро. Понятно, что феодориты могли нанести татарам лишь локальные поражения во время небольших набегов, когда же татары собирали сильное войско, то феодориты были бессильны против них. Нужно сказать, что первыми датирующими время существования Феодоро источниками были надписи от 1425 и 1427 гг., где была указана дата 1403 г. А в 1411 г. генуэзцы сделали подарок Алексею, дуке (князю) Теодоро. В 1422 г. генуэзцы уже выделили деньги на охрану Чембало от Алексея, государя Теодоро. В конце XIV — начале XV в. происходило становление княжества Феодоро. Разрозненные общины аланов и готов в Крымской Готии объединились в единое государство, чтобы противостоять генуэзцам и татарам19.
      Действия феодоритов против агарян были связаны с внутренним противостоянием Идегея и Токтамыша. В мае 1396 г. Токтамыш вернулся из Литвы в Крым и провозгласил себя ханом этой территории. Осенью 1396 г. или зимой 1396-1397 гг. Тимур-Кутлуг и Идегей объединили свои силы против Токтамыша. Уже весной 1397 г. Тимур-Кутлуг изгнал Токтамыша из Крыма и предоставил тарханный ярлык Мухаммеду (сыну Хаджи Байрама)20. Но Токтамыш вернулся в Крым, а могущественный клан Ширин признавал его, как легитимного правителя Золотой Орды21.
      Поражение Токтамыша и Витовта в битве на Ворскле должно было содействовать восстановлению в Крыму власти Идегея. Принимая во внимание сведения иеромонаха Матфея, можно утверждать, что феодориты вернулись под власть Идегея только в 1404 г., когда была написана поэма иеромонаха Матфея. Заниматься одними только феодоритами Идегею мешала активность Токтамыша в разных улусах Золотой Орды, кроме того, в конце своей жизни Токтамыш достиг взаимопонимания с Тамерланом, и ожидался их общий поход против Идегея. Однако этому помешали почти синхронные смерти Токтамыша и Тамерлана. В последующие годы литовский князь Витовт, пользуясь войсками Токтамышевичей, беспокоил пограничье Золотой Орды. Разные огланы совершали походы на территорию, подконтрольную Идегею. В 1407-1419 гг. Идегей боролся за власть с Токтамышевичами, а также с рядом ханов, которых он сам ранее поставил. Вот, например, Шадибек захотел сместить Идегея, но это не удалось, и он вынужден был искать укрытия от эмира у ширваншаха Шейх-Ибрагима, которого поддерживали Тимуриды. Вместо него ханом был сделан Пулад. Его ставлеником в Крыму был правитель Алушты Ак-Берди-бей, которому Каффа заплатила деньги в 1410 г. В 1411 г. силы ставленника Идегея были выбиты из Крыма Джелал ад-Дином сыном Токтамыша. Летом и осенью 1411 г. в Крыму были упомянуты беи Черкес и Мухаммед, Джелал-ходжа и Балче. Армянский источник из Крыма под 1412 г. упоминал правление Джелал ад-Дина. В том году Джелал ад-Дин погиб в сражении со своим братом Керим-Берди. Новая креатура Идегея, Тимур, владел более восточными землями. Более того, он начал войну с Идегеем и вытеснил его в Хорезм. В Крыму же некто Кавка в 1413 г. взял в осаду Каффу. О том, кому он подчинялся, и подчинялся ли он кому-то вообще, неизвестно. В 1416 г. в Литву бежали Джабар-берди и Кепек, спасаясь от войск Идегея и его ставленника, хана Дервиша. На протяжении нескольких лет Идегей поддерживал свою власть в Крыму. В 1419-1420 гг. на золотоордынских монетах чеканились имена Бек-Суфи, Дервиша и Девлет-Берди. После смерти Идегея в 1419 г., в Крыму получил власть Бек-Суфи. Ему служили Ак-Берди и Исмаил, которые ранее подчинялись Идегею. Бек-Суфи служил Тенгри-Берди. В 1420 г. в Крым вторгся Улуг-Мухаммед и выдал ярлык на правление Керчью Туглу-бею. Там он сражался с Бек-Суфи, который удерживал власть еще в 1421 г. Потом борьба за трон развернулась между Девлет- Берди и Улуг-Мухаммедом. Девлет-Берди правил Крымом в 1421-1423, 1424, 1426-1428 гг. В 1421 г. каффинцы заплатили Девлет-Берди значительную сумму. В 1423 г. они сделали очередное подношение этому хану. При Девлет-Берди в Солхате правил Татол-бей, а после не го Кутлуг-Пулат. В 1424 г. больших успехов достиг Улуг-Мухаммед. Его ставленником в Солхате был Саид-Исмаил. В развернувшейся в этом году борьбе за Крым между Девлет-Берди и Улуг-Мухаммедом первый бежал из региона уже в июне. Трем сановникам Улуг-Мухаммеда каффинцы заплатили значительную сумму. На протяжении конца 1424-1425 гг. Улуг-Мухуммед отсиживался у Витовта, поскольку его изгнал Девлет-Берди. Генуэзцы финансировали последнего, пока тот удерживал Крым. Это было связано с тем, что каффинцы желали избежать татарских набегов. Зимой 1425-1426 гг. Улуг-Мухаммед находился в низовьях Днепра. Весной 1426 г. он завладел Крымом, но ненадолго. Вмешавшись в конфликт Барака с его противником (Улуг-Мухаммед был противником Барака и, помогая его врагам, ограничивал возросшую власть царевича из восточной части Дешт-и Кыпчак), он утратил контроль из-за вторжения Девлет-Берди. В 1426 г. армянин Ованес в письме Витовту от имени хана Девлет-Берди заверил великого князя, что хан никогда не был врагом Литвы. В 1427 г. контакты с Витовтом наладили беи из рода Ширинов. Представители этого рода не утрачивали возможности беспокоить Каффу. Первое своё письмо османскому султану Улуг-Мухаммед отправил в 1428 г. Осенью 1427 г. Улуг-Мухаммед владел Крымом и Нижним Поволжьем с Сараем. В 1428 г. татары разоряли монастыри в генуэзской части Крыма22.
      Поражения от Тимура, а также внутренние усобицы отвлекали внимание татар от Крыма и сделали возможным обособление Феодоро из состава Золотой Орды. Первым по-настоящему известным и достоверно установленным правителем Феодоро был Алексей I. Начало его правления относится к июлю 1411 г., когда генуэзские документы впервые зафиксировали Алексея. Имя Алексей (Кириалеси, Алеси) зафиксировал генуэзский нотарий Джиованни Лабаино, который находился при консуле и вёл переговоры с правителями греческих государств. В мае 1411 г. магистрат Каффы отправил к татарам дипломатическую миссию Джорджо Торселло. Неизвестно, к кому и с какой целью было отправлено посольство. Поскольку Феодоро оставалось независимым, то, скорее всего, разговор шёл о торговых делах генуэзцев. Необходимо отметить, что хан Пулад в 1410 г. опустошил поселение Тана в Азаке. К хану Тимуру посольство было отправлено скорее всего с целью добиться возмещения убытков и обговорить условия торговли, которые со времен Токтамыша не менялись. После визита к татарам Джорджо Торселло находился с дипломатической миссией в Готии (то есть Феодоро). 24 октября 1411 г. в Каффу прибыл Кеасий из Феодоро. Возможно, таким образом Феодоро и Генуя установили дипломатические отношения. В 1420 г. в Каффу снова прибыл посол феодориоов. Каффинцы договорились с ним о поставках продовольствия в Каффу23.
      Проведя исследование, мы пришли к таким выводам: отношения Джучидов с итальянцами и эллинизированным населением Крыма можно разделить на несколько периодов. В период 1342-1410 гг. нарастает напряжение в отношениях между татарами и итальянцами. В 1343 г. татары разгромили венецианскую Тану, и на протяжении 40-х гг. XIV в. Джанибек два раза воевал против Каффы и потепел в этих войнах поражение. Во время Великой Смуты (Замятни) в 1365 г. генуэзцы заняли земли, ранее бывшие кондоминатом Трапезундской Империи и Улуса Джучи, кроме Готии и Херсона. В 1375 г. беклярбек Мамай смог вернуть контроль над частью утраченных владений, кроме Чембало, Судака, Ялты, Алушты. В 1381 г. Токтамыш признал за генуэзцами завоевания 1365 г. Отношения Токтамыша с генуэзцами были сложными и сменялись с дружественных на враждебные. В 1386-1387 гг. генуэзцы выиграли Солхатскую войну против татар. В 1395 — 1396 гг. Каффа и генуэзские колонии Крыма не пострадали от войск Тамерлана. Вторжение чагатаев только затронуло венецианскую Тану в Азаке. Противостояние Идегея и Токтамыша обусловило выделение из состава Улуса Джучи княжества Феодоро. Общины аланов и готов консолидировались в княжество для того, чтобы противостоять генуэзцам и татарам. Идегей мог лишь иногда уделять внимание Крыму, поскольку был занят противостоянием с Токтамышем и Тимуром, а также их сыновьями.
      Комментарии
      * Топоним Каффа с двумя ф — калька с итальянского Caffa — как называли генуэзцы свою колонию, существовавшую на территории современной Феодосии с последней трети XIII в. по 1475 г., когда захватившие оную турки переименовали её в Кефе. Термин Каффа широко используется в нынешней украинской литературе (напр.: Феодосия, путеводитель. Симферополь, б. д. С. 7-8), тогда как в российской (до 1917 г., советской, включая украинскую, и постсоветской) научной и прочей литературе для обоих периодов, генуэзского и турецкого, принят топоним Кафа, с одним ф (см., напр.: Всемирная история. Т III. М., 1957. С. 788-789; Історія міст і сіл української РСР. Кримська область. Київ, 1974. С. 15, 624, 625); тем более, что поселение Кафа (греч. Кафас) в данном месте упоминается византийским императором Константином Багрянородным уже в Х веке (Константин Багрянородный. Об управлении империей / Пер. Г. Г. Литаврина. М., 1989. С. 255, 257 (гл. 53)). Г. Г. Литаврин в примечании уточняет, что «переименование Феодосии Кафой обычно относят ко времени после IV в.» (Там же. С. 454, прим. 24). Получается, что генуэзцы, равно как и турки, просто переиначили уже существовавшее название на свой лад. Под таким именем город был известен вплоть до 1784 г., когда, после вхождения Крыма в состав России, ему вернули изначальный древнегреческий топоним Феодосия (Богом данная). (прим. Д. А. Скобелева)
      Примечания
      1. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции: Источниковедческое исследование. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. 276 с.; Гулевич B. П. Северное Причерноморье в 1400-1442 гг. и возникновение Крымского ханства // Золотоордынское обозрение. № 1. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2013. С. 110-146; Гайворонский Л. Повелители двух материков. Т І: Крымские ханы XV- XVI столетий и борьба за наследство Великой Орды. К.: Майстерня книги; Бахчисарай: Бахчисарайський музей-заповедник, 2010. 400 с.; Мавріна О. С. Виникнення Кримського ханства в контексті політичної ситуації у Східній Європі кінця XIV — початку XV ст. // Сходознавство. № 25-26. К.: Інститут сходознавства ім. А. Кримського., 2004. C. 57-77; Маврина О. С. Некоторые аспекты генуэзско-татарских отношения в XIV веке // Там же. 2005. № 29-30. С. 89-99; Мавріна О.С. Від улусу Золотої Орди до Кримського ханства: особливості політичної еволюції // Там же. 2006. № 33-34. С. 108-119; Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша та зміна політичної ситуації на півдні Східної Європи наприкінці XIV ст. // Там же. 2006. № 35-36. С. 66-76; Мавріна О. Кримське ханство як спадкоємець Золотої Орди // Україна-Монголія: 800 років у контексті історії. К.: Національна бібліотека України імені В. І. Вернадського НАН України, 2008. С. 27-34.
      2. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро в XV в.: Контакты и конфликты. Симферополь: Универсум, 2009. 528 с.; Герцен А.Г. Описание Мангупа-Феодоро в поэме Иеромонаха Матфея // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Вып. Х. Симферополь: Крымское отделение Института востоковедения им. А. Е. Крымского, 2003. С. 562-589; Байер Х.-Ф. История крымских готов как интерпретация Сказания Матфея о городе Феодоро. Екитеринбург: Издательство Уральского университета, 2001. 477 с.
      3. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 10-1р, 14, 26, 43-44, 74.
      4. Типаков В. А. Общины Готии и капитанство Готии в уставе 1449 г. // Культура народов Причерноморья. № 6. Симферополь: Межвузовский центр Крым, 95X599. С. 218-224; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 79-86, П8-121 ; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... (2. 6; Кантарузин Иоанн. Истории / Пер. Е. 13. Хвальков. 2011; Р. Империя Степей: Аттила, Чингисхан, Тамерлан // История Казахстана в западных источнииах. Т II. Анматы: Санат, 2005. C. 154; Wheelis M. Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa; Ciociltan V. The Mongols and Black Sea Trade in Thirteenth and Fourteenth Centuries. Leiden: Brill, 2012. P. 204-212.
      5. Бочаров С. Г. Отуз и Калиера // Золотиордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды, посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань , 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани; ООО Фолиант, 2011. С. 255; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция. C. 122, 169, 171-172, 178-179.
      6. Григорьев А. П, Григорьев В. П. Коллекция.... C. 123, 130, 148, 157-159, 163—164, 166.
      7. Там же. C. 185, 187-189, 192-194.
      8. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 14-15, 18-19, 23, 30-34, 54—55; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 178-193.
      9. Крамаровский М. Г. Человек средневековой улицы: Золотая Орда, Византия, Италия. СПб., Евразия, 2012. С. 220-227; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 41-42; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 196; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди і західні землі улусу Джучі в кінці ХIIІ-XIV ст. // Спеціальні історичні дисципліни: питання теорії та методики. Число 22-23. К.: Інститут історії України, 2013. С. 153-155.
      10. Бочаров С. Г. Заметки по исторической географии генуэзской Газарии XIV-XV веков: Консульство Солдайское // Античная древность и Средние века. Вып. 36. Екатеринбург: Изд-во УрФУ им. Б. Н. Ельцина, 2005. С. 282-285, 289-292.
      11. Типаков В. А. Общины Готии... (2. 218-224.
      12. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 94-96; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 39; Пономарев А. Л. «Солхатская война» и «император» Бек Булат // Золотоордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды», посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань, 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани, ООО Фолиант, 2011. С. 18-21; Бочаров С. Г. Отуз и Калиера. С. 254-255, 260-261; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. СПб.: Евразия, 2010. C. 232-233; Типаков В. А. Общины Готии. С. 218-224; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 194—195.
      13. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 28-30; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 184—191.
      14. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 96; Пономарев А. Л. «Солхатская война». С. 18-21; Бочаров С. Г Отуз и Калиера. С. 254-255; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 7, 33; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 195; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      15. Золотая Орда в источниках. Т 1: Арабские и персидские сочинения / Составление, вводная статья и комментарии Р. П. Храпачевского. М.: ЦИВОИ, 2003. C. 154, 168, 197, 201, 204, 315; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 45-47, 57-63; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Издание мордовского университета, 1960. С. 168; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      16. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 45-63.
      17. Там же. C. 16-18; Дашкевич Я. Р. Литовські походи на золотоординський Крим в кінці XIV ст.: між історією та фікцією // VIII сходознавчі читання А. Кримського. Тези міжнародної наукової конференції. м. Київ, 2-3 червня. К.: Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України, 2004. С. 133-135; Гулевич В.П. Тука-Тимуриди... С 160.
      18. Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша... (2. 72-73; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... C. 580-587; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 46-55, 57-61; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. С. 168.
      19. Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 577; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 31; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 205-206.
      20. Мавріна О. Кримське ханство... С. 30; Мавріна О. С. Від улусу... С. 112-113; Заплотинський Г. Емір Едігей: оснолвні віхи державницької політики // Український історичний збірник. К.: Інститут історії України, 2005. Вип. 8. C. 40.
      21. Шабульдо Ф. М. Витовт и Тимур: противники или стратегические партнері. // Lietuva ir jos koimynai. Nuo normanu iki Napoleono. Вильнюс: Вага, 2001. С. 95-106.
      22. Чоркас Б. Степовий щит Литви: Українське військо Гедиміновичів (XIV—XVI ст.): науково. популярне видання. К.: Темпора, 2011. C. 50; Заки Валиди Тоган. Восточно-европейская политика Тимура // Зооотоордынская цивилизация. Вып. 3. Казань: Изд-во «Фэн» АН РТ, 2010. С. 214; Zdan M. Sitosunki litewsko-tatarskie za czasow Witolda, w. Ks. Litwy // Ateneum Wileńskie: Czasopismo naukowe poswiecone badaniom prieszlosci ziem Wielkiego X. Litewskiego. Rocznik VII. Zeszyt 3-4. Wilno, 1930. S. 564-569; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро. С. 576-578; Гулевич В. П. Северное Причерноморье. С. 111-112, 114-115, 118—121;Гулевич В. П. Крым и императоры Солхата в 1400-1430 гг: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. № 4 (6). Казань, 2014. С. 166-181.
      23. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 69-71; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 206.
    • "Сей есть дворец, который я построил в Сузах"
      Автор: Неметон
      Дворец в Сузах был возведен царем Дарием I около 500 г. до н.э., однако сильно пострадал при пожаре в 440 г. до н.э. и был восстановлен Артаксерксом II в 404-349 гг. до н.э.

      Исследователи отмечают его отличие по планировке от дворцов Пасаргадах и Персеполе и сходство с дворцом Навуходоносора в Вавилоне.

      Тем более, как видим из свидетельства самого Дария, большую часть работ по его возведению была выполнена вавилонянами:
      «Все работы по рытью земли, по засыпке гравия, по ломке кирпича выполнил народ вавилонский».
      Мощная гравийная платформа, для создания которой использовался кирпич эламских построек, с учетом того, что 1 локоть = 38-46 см, варьировалась от 9,2 до 18,4 м.
      «Земля была вырыта в глубину, пока достигли каменистого грунта. Когда [место для фундамента] было вырыто, то был насыпан гравий, в одних [местах] в 40 локтей вышиной, в других — в 20 локтей вышиной. На этом гравии я возвел дворец».
      Возведение дворца в Сузах потребовало мобилизации ресурсов всей огромной Персидской империи. Царь отмечал, что «Украшения для него были доставлены издалека».

       
      Дерево для строительства (кедр и тик) было доставлено из Ливана и Южного Ирана:
      «Кедр был доставлен из горы, называемой Лабнана. Народ ассирийский доставил его до Вавилона. Из Вавилона киликийцы и ионийцы доставили его в Сузы…Дерево уака было доставлено из Гандары и Кермана...»
      Возникает вопрос, почему при наличии Царской дороги ливанский кедр из района Библа сначала был доставлен в Вавилон ассирийцами, а затем киликийцы (или карийцы?) и ионийцы доставили его в Сузы? Дурная слава киликийских, карийских и ионийских пиратов, терроризировавшие торговцев в Средиземноморье, была известна в древнем мире. Тем не менее, известно, что услугами карийских наемников пользовались египетские фараоны, которым они служили вплоть до персидского завоевания. Войдя на правах сатрапии в состав Ахеменидской державы, карийцы вполне могли оказывать подобные услуги персидским царям в том же качестве. Но что мешало им просто направиться в Сузы? Возможно, это говорит, что Вавилон являлся неким «сборочным цехом» для материалов с запада Империи, откуда уже готовые детали декора, стен, перекрытий, балок и готовый кирпич отправлялся в Сузы, где осуществлялась окончательная сборка, а карийские наемники сопровождали ценный груз? К тому же, Дарий отмечал, что из Ионии прибыли мастера по обработке камня и стенной росписи:
      «Украшения, которыми расписана стена, доставлены из Ионии... Рабочие, которые тесали камень, были ионийцы и мидяне».

      Обращает на себя внимание упоминание мидийцев, как мастеров в строительном деле. Персы с большим вниманием отнеслись к культуре покоренного народа, чья столица Экбатаны восхищала многих в древнем мире, в том числе Полибия, который писал, что во дворце мидийских царей «все деревянные части здания из кедра и кипариса… балки, потолки и колонны в портиках и перистилях обшиты серебряными или золотыми пластинками, а черепица - из чистого серебра».
      Безусловно, Дарий не мог не использовать мидийских ремесленников на самых разных работах в Сузах:
      «Люди, которые орнаментовали стену, были мидяне и египтяне… Золотых дел мастера, которые работали над золотом, были мидяне и египтяне».
      В этом содружестве мастеров Мидии и Египта, Ионии и Вавилонии родилось поистине уникальное архитектурное сооружение.

      Изображения быков из дворца Дария I в Сузах и Навуходоносора в Вавилоне
      При строительстве дворца в Сузах так же использовались металлы, имеющие происхождение в самых отдаленных частях обширной Персидской империи:
      "Золото, здесь употребленное, доставлялось из Сард и из Бактрии… Употребленные здесь серебро и бронза доставлялись из Египта».
      Отделочный камень для изразцов имел происхождение с территории горного Бадахшана и Узбекистана:
      «Самоцветы, ляпис-лазурь и сердолик (?), которые были здесь употреблены, доставлялись из Согдианы. Употребленный здесь темно-синий самоцвет (бирюза?) доставлялся из Хорезма».
      Кроме того, Дарий упоминает о том, что «Каменные колонны, которые здесь употреблены, доставлены из селения, называемого Абирадуш, в местности Уджа». Данная местность не локализована, но можно предположить, что:
      1. это селение, в котором занимались обработкой камня
      2. колонны уже располагались в селении, имевшем древнее происхождение, но в силу разных причин, утративших свое значение, превратившись в источник строительного материала.
      Вполне возможно, что данная область находилась на юге Кермана, на торговом пути в Сузы и послужила таким же источником строительного камня (или готовых колонн) для Персеполиса? Либо, область Уджа располагалась неподалеку от Суз, чтобы облегчить доставку готовых колонн.
      В качестве другого предположения, если остановиться на локализации этого селения в горах (предположим Загроса), возможно, Абирадуш – это легендарная Аррата? Но, стоит признать, что использование остатков городских построек города вкупе с дворцовыми руинами Суз эламского периода вполне логично, но, маловероятно.
      Еще одну любопытную информацию можно извлечь из свидетельства Дария о доставке слоновой кости:
      «Слоновая кость, которая употреблена здесь, доставлена из Эфиопии, Индии и Арахозии".
      Учитывая, что Арахозию локализуют в юго-восточном Афганистане и северном Пакистане, можно сделать вывод о том, что азиатский слон в V-VI вв. до н.э еще обитал в этих районах.

      Т.о, можно предположить, что для постройки дворца Дария I в Сузах использовались следующие маршруты доставки строительных, отделочных и др. материалов:
      1. Серебро, бронза и слоновая кость из Египта и Эфиопии доставлялись по маршруту Мемфис-Самария-Вавилон
      2. Ливанский кедр из района Библа транзитом через Мари доставлялся в Вавилон
      3. Украшения для стен из Ионии и лидийское золото поставлялось по маршруту из Сард через Киликию до Мари, откуда караван следовал в Вавилон.
      4. Тиковое дерево по маршруту Кермана-Персеполь-Сузы
      5,6,7. Бактрианское золото, ляпис-лазурь и сердолик из горного Бадахшана и хорезмийская бирюза доставлялись в Сузы либо по уже известному маршруту через Керман, либо от Мерва (ключевой пункт торговли в этом регионе) через Гекатомпил до Экбатан, а затем минуя Бехистун по Царской дороге (8) до Суз.
      Факт упоминания в надписи киликийцев (или карийцев?) которые часто выступали наемниками, в том числе при сопровождении грузов, и то, что ассирийцы доставили груз в Вавилон, находящийся в стороне от Царской дороги, возможно, говорит о том, что именно он являлся узловым пунктом, в котором происходил сбор необходимых материалов, идущих из западных сатрапий, его первичная обработка и дальнейшая отправка в Сузы.
      Следует отметить важную роль Мерва в транзите материала из среднеазиатских сатрапий (Бактрии, Согдианы и Хорезма) и Кермана из приграничных с Индией территорий (Арахозии).
    • Е.Е. Юдин. Промышленно-финансовая буржуазия и богатейшие фамилии русской аристократии в 1890-1914 гг. // Российская история. 2017. №4. С. 106-125.
      Автор: Военкомуезд
      Промышленно-финансовая буржуазия и богатейшие фамилии русской аристократии в 1890-1914 гг.
      Е.Е. Юдин

      Значительный рывок, совершенный Россией в 1890—1914 гг. в экономике, способствовал ускоренному оформлению крупных личных капиталов в промышленности, в торговом предпринимательстве и банковской сфере. Традиционно считается, что новая буржуазная элита, добившись экономического доминирования, неизбежно должна была составить конкуренцию в социальной и политической области землевладельческой аристократии. В этой связи интересно рассмотреть соотношение размеров и динамику благосостояния этих двух классов российского общества в так называемую «индустриальную эру» 1890—1914 годов. В одной из своих работ Ю.А. Петров отмечает, что размер личного состояния является важнейшим показателем, характеризующим как процесс капиталистического накопления в целом, так и формирования слоя богатейших предпринимателей. Величина же состояния, основным источником которого служит предпринимательская /106/ прибыль, отражает ту долю совокупного общественного продукта, которую предпринимательский класс оставляет за собой в качестве платы за организацию и управление производством. При этом, подчеркивает, Петров, в России, как и в других экономически развитых странах начала XX в., отсутствовала официальная статистика богатств [1]. Как можно предположить, размеры доходов и благосостояния новой российской буржуазии должны были именно в этот период значительно опередить богатства традиционного землевладельческого класса. В то же время не следует думать, что формирование новой финансовой и промышленной элиты означало падение благосостояния аристократии. Более корректно говорить, что накопление личных капиталов этих двух социальных групп шло параллельно, но разными темпами. Именно опережение со стороны конкурента, а не собственное разорение, вызывало беспокойство и сословную ревность в среде русской землевладельческой аристократии.

      В 1890—1914 гг. несколько десятков русских аристократических фамилий могли продемонстрировать динамику роста своего капитала. Ведущие позиции в этом отношении занимали семьи Юсуповых, Шереметьевых и Строгановых. Миллионные состояния этих аристократических фамилий в абсолютных цифрах были вполне сравнимы с капиталами крупнейших российских частных банков и компаний. Так, монопольное предприятие «Нобель» в 1913 г. имело акционерный капитал в 30 млн руб. и резервные капиталы в 31 млн рублей [2]. Московский купеческий банк, крупнейший банк Москвы и второй по величине коммерческий банк в империи к 1900 г., обладал основным капиталом в 18 млн рублей. Почти 16 млн руб. в нем приходилось на долю менее 40 семей предпринимателей. В числе крупнейших долев-ладельцев находились наследники Малютина, Морозовы, Лямин, Вишняковы, Хлудовы [3]. В 1907 г. паевой капитал Товарищества Никольской мануфактуры Морозовых составил 15 млн рублей [4]. Основной капитал Московского банка, принадлежавшего Рябушинским, равнялся 26 499 000 рублей [5].

      Сложнее определить и подсчитать размеры личных состояний представителей крупной российской буржуазии. Учитывая, что они, как правило, инвестировали свои средства одновременно в несколько компаний, их собственные капиталы должны были оцениваться в сравнимых цифрах, то есть достигать сумм в миллионы и даже десятки миллионов рублей. Определенные данные на этот счет уже давно приводятся в исследованиях. Например, в 1921 г. в Париже объединением российских предпринимателей, осевших в Англии, Германии, Франции, Чехословацкий, Швейцарии, Болгарии, Сербии, было проведено анкетирование. Удалось собрать данные 315 членов предпринимательских организаций (одна треть всех участников). Помимо капиталов в акционерных компаниях 63 чел. владело 105 домами (стоимость 93 из них — 82,7 млн руб.), 42 чел. владели 64 сельскохозяйственными имениями (из них 30 стоили 102,7 млн руб.) и 12 — городскими участками. Из 105 домов (доходные дома и домовладения) свыше половины находилось в С.-Петербурге, около 20 — в Москве, по 10 — в Харькове и Киеве. 315 анкетируемых участвовали в управлении и контроле над 547 акционерно-паевыми предприятиями, владели 205 неассоциированными предприятиями, имели в собственности 159 объектов недвижимости [6]. В 1914 г. в Российской империи 50 /107/ акционерных банков с 778 отделениями имели на своих балансах 6 285 млн руб. в сравнении с 4 624 млн руб. в государственных банках. К 1914 г. 71 российская промышленная компания была зарегистрирована на парижской фондовой бирже. Их общая стоимость составляла 642 млн рублей [7]. Для сравнения, по уточненным данным американских исследователей П.Грегори и А.Кагана, стоимость сельскохозяйственных производственных фондов в России к 1914 г. равнялась 13 089 млн руб., промышленных — 6 528 млн руб., железнодорожных — 6 680 млн руб., фондов торговли — 4 565 млн рублей [8].

      Стоимость земель, находившихся в руках дворянства в 50 губерниях Европейской России составляла (по более ранним данным на 1905 г.) 4 040 млн руб., что на 60% превышало общую массу акционерных капиталов в стране [9]. При этом следует учитывать, что к 1914 г. в руках дворянства оставалось около 15% земель в Европейской России, а значительная часть промышленных, железнодорожных и банковских фондов находилась в руках государства. В целом же можно говорить о сравнимом объеме капиталов, принадлежавших крупной буржуазии и аристократии.

      Первые попытки дать оценку капиталам, доходам и благосостоянию русской буржуазии были сделаны еще И.Ф. Гиндиным на примере известного предпринимателя А. И. Путилова. Согласно отчетам крупнейшего в России Русско-Азиатского банка, его акционерный капитал, составлял в 1910 г. 35 млн, а в 1916 г. — 55 млн рублей. Доходы председателя правления этого банка А.И. Путилова в 1916 г. состояли из жалования (42 тыс. руб. в год) и дивидендов от прибыли банка (924 тыс. руб.). Однако в этом году Путилов являлся председателем или членом правления 45 предприятий. Сверх его начального заработка в Русско-Азиатском банке в 924 тыс. руб. одни оклады в этих компаниях должны были принести ему 700—800 тыс. руб. и дивидендами самое меньшее такие же суммы [10]. В.Я. Лаверычев также полагал, что пореформенное предпринимательство способствовало «баснословному обогащению» русской крупной буржуазии. Так, товарищество нефтяного производства братьев Нобель возникло с акционерным капиталом в 3 млн руб., а уже в 1884 г. основной капитал предприятия составил 26,7 млн рублей. Известный предприниматель А.К. Алчевский, располагавший в середине 1870-х гг. капиталом в 3—4 млн, в 1890-х гг. имел уже около 30 млн рублей. Выходцы из Австрии, сахарозаводчики Бродские, в конце XIX в. располагали капиталом в 35—40 млн рублей. Представители внешнеторговых фирм в Одессе также обладали огромными богатствами. Состояния Анатра, Масса и др. оценивались более чем в 10 млн руб. каждое, а Ралли — в 25—30 млн рублей. Известными миллионерами являлись владельцы фирм Кнопа и Вогау — варшавские дельцы Блиох и Кроненберг. Они обладали крупнейшими в империи состояниями. В С.-Петербурге помимо Нобелей еще 9 семей имели многомиллионные капиталы. Большая часть из них действовала в сфере экспортной торговли (Кларки, Брандты, Колли, Миллеры) и располагала суммами в десятки млн рублей. Такими же состояниями обладали Штиглицы и Мейеры (банкиры и владельцы Петербургского металлического завода) [11]. По свидетельству крупного чиновника Министерства финансов и Государственного банка Е.Э. Картавцева, помимо наследников Штиглица и его родственников Винекенов в конце XIX в. 8 семейств иностранного происхождения в С.-Петербурге имели многомиллионные состояния. Личные капиталы Нобелей и Утемана оценивались Е.Э. Картавцевым в пределах одного десятка милли-/108/-онов рублей. Состояния наследников Штиглица, Мейеров и других экспортных фирм составляли десятками миллионов. И.Ф. Гиндин отмечает, что все эти цифры основаны на оценках личных состояний в деловых кругах, на конфиденциальных сведениях об имущественном положении, которые требовали от клиентов Государственного банка [12].

      Оставшееся после смерти в 1888 г. крупнейшего железнодорожного магната и банкира С.С. Полякова имущество оценивалось в 31 425 546 руб., из которых на недвижимость приходилось 532 150 руб. (очевидно, стоимость дома на Английской набережной в С.-Петербурге). Наличных денег было всего 8 943 руб., в то время как стоимость процентных бумаг достигала 30 895 553 рублей. Общая сумма наследства, подлежавшая оплате пошлиной, составила 16 360 200 рублей. Именно эта цифра была названа при публикации в прессе и стала известна широкой публике [13]. Интересно, что позднее, во время обострения кризиса в банкирском доме Л.С. Полякова, его владелец был вынужден согласиться на проведение ревизии чиновниками Государственного банка и Особенной канцелярии по кредитной части. В результате этой ревизии Министерство финансов имело уже на 1 декабря 1901 г. полную и достаточно точно отражавшую положение дел картину состояния дома Полякова. При собственном капитале в 5 млн руб. банкирский дом Полякова владел преимущественно в виде банковских и промышленных акций ценными бумагами на сумму 39 млн руб. и недвижимым имуществом на 4,2 млн рублей. Кроме того, промышленным предприятиям было выдано по учету их векселей и в виде ссуд свыше 6 млн рублей. Необходимые для этих затрат средства лишь в незначительной части были получены в виде вкладов (4 млн руб.), а в основном в результате залога ценных бумаг (31,5 млн) и недвижимого имущества (2,3 млн), также позаимствованы у собственных предприятий (5,5 млн рублей) [14].

      После смерти Надежды Филаретовны фон Мекк (1831—1894), унаследовавшей от мужа, Карла Фёдоровича фон Мекк (1821—1876), крупного предпринимателя и «железнодорожного короля», его состояние, ее имущество за вычетом долгов оценивалось в 5 млн 252,2 тыс. руб., из которых на недвижимость приходилось 240 тыс. руб. (дом в Москве, на Рождественском бульваре, дача, земельные владения в Московской губ., в том числе имение Плещеево). Наличные деньги и стоимость ценных бумаг исчислялись в размере 7 млн 301,6 тыс. руб., в том числе акции общества Московско-Казанской железной дороги (5 млн 694,7 тыс.), акции Волжско-Камского банка (1 млн 095 тыс.), акции пароходного общества «Ока» (445 тыс. рублей). Долги банкам по залогу акций составили 2 млн 289,4 тыс. руб. (в том числе Московскому купеческому банку — 485 тыс., Волжско-Камскому банку — 310 тыс. рублей). Согласно духовному завещанию, наследниками состояния Надежды Филаретовны были объявлены ее дети — Николай, Александр, Максимилиан, Владимир, Александра, Юлия, Лидия, Софья и Людмила [15]. Состояние фон Мекков уже к 1880-м гг. превышало 10 млн руб. и в дальнейшем значительно выросло.

      Большой интерес представляют размеры личного состояния крупнейшего представителя финансовой олигархии предреволюционной России Карла Иосифовича Ярошинского [16]. В период предвоенного промышленного подъема (1909—1913 гг.), а затем и в ходе мировой войны Карл Ярошинский и его брат Франц сильно разбогатели. Владея предприятиями по производству и сбыту сахара, они выдвинулись в /109/ число крупнейших сахарозаводчиков России. Установив контроль над Киевским частным коммерческим банком, Ярошинские перешли к операциям с петербургскими банками. Здесь более всего преуспел К.И. Ярошинский, купивший в апреле 1916 г. при участии крупнейшего столичного банка — Русско-Азиатского — одно из ведущих российских финансовых учреждений — Русский торгово-промышленный банк. Состояние Ярошинского на март 1916 г. оценивалось им самим в 26,1 млн руб., а в следующем месяце его размер ещё более увеличился за счет спекуляций ценными бумагами различных банков и промышленных компаний. Шведский финансист У. Ашберг, который вел в то время с Ярошинским дела, вспоминал в этой связи: «Сначала он занимал нужные средства, чтобы установить свой контроль над одним банком, а когда прибирал его к рукам, покупал акции другого банка и без труда мог ликвидировать их, заложив в первом банке. Овладев акциями и контролем над вторым банком, он покупал акции третьего банка, осуществляя платежи через второй банк и т.д.» [17]. К тому времени этот российский Каупервуд уже переехал в Петроград, поселившись в одном из самых богатых дворцовых особняков на фешенебельной Морской улице (52), в доме Половцова. Тот же Ашберг вспоминал: «Он переехал в Петроград и купил великолепный дворец, который с роскошеством обставил. Через Распутина завязал мощные связи среди русских аристократов, поговаривали, что он должен жениться на одной из царских дочерей». В июне 1916 г. при содействии Ашберга Ярошинский пытался заключить договор о крупном займе, согласно которому некая группа американских капиталистов представила бы группе русских промышленников, возглавляемой им самим, капитал в размере до 100 млн руб. сроком на 5 лет [18].

      Благосостояние московской буржуазии в рассматриваемый период также достигло значительных размеров. Основываясь на документах о наследстве 65 крупных московских капиталистов, скончавшихся с 1878 по 1917 гг., Петров приводит сведения об их личных состояниях. Из 65 человек почти у половины (31) наследство превышало 1 млн руб., у 18 — 500 тыс. руб., у 16 оно составляло от 100 тыс. до 500 тыс. рублей. Среди московских миллионеров преобладали представители второго и третьего поколений предпринимательских династий, связанных с текстильным производством и крупной торговлей (Морозовы, Боткины, Перловы, Третьяковы, Рябушинские, Коншины, Алексеевы и др.) [19].

      Особенно в этом ряду выделялся семейный «клан» Морозовых, включавший в себя четыре ветви данной фамилии. Уже к 1890 г. Никольская фабрика Морозовых с 17 252 рабочими имела годовой объем производства в 13 302 000 руб., являясь вторым по величине индустриальным предприятием в Российской империи. Товарищество мануфактур С. Морозова было учреждено в 1873 г. с основным капиталом в 5 млн рублей. Стоимость недвижимого имущества составляла 2 259 тыс. рублей. За 26 операционных лет только в качестве дивиденда поступило более 16 млн рублей. Ежегодно на счет запасного капитала отчислялось не менее 20% чистой прибыли. В 1899 г. стоимость недвижимого имущества товарищества оценивалась в 14 595 230 рублей. Таким образом, за 26 лет, в основном за счет капиталовложений из прибыли, она увеличилась более чем в 6 раз. Этим, однако, доходы семьи Т. С. Морозова не ограничивались. Только участие в сделке по покупке Московско-Курской железной дороги при-/110/-несло ему 3 млн рублей. Существенным источником прибылей являлись также ценные бумаги, в том числе акции частных коммерческих банков [20]. За 1889—1911 гг. основной капитал Товарищества Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сына и Ко» вырос в 3 раза — с 5 млн до 15 млн рублей. Запасной капитал этой фирмы за данный период увеличился почти в 3 раза — с 2,8 млн до 8,3 млн руб., капитал «погашения» достиг 20,1 млн, специальный страховой капитал составил 2,1 млн рублей. В целом же с 1873 по 1898 г. счет фабричного имущества Никольской мануфактуры вырос в 8 раз — с 1,7 млн до 13,7 млн рублей. С 1898 по 1903 г. стоимость имущества предприятий Морозова выросла до 17,2 млн рублей. При этом «счет погашения недвижимости» (амортизационный капитал) достиг к 1903 г. 13,1 млн руб. (или 76% стоимости фабричного имущества) при основном капитале в 7,5 млн рублей [21].

      Глава Товарищества Никольской мануфактуры Т. С. Морозов после своей смерти в 1889 г. оставил состояние в 6,1 млн руб., из которого его вдове — М.Ф. Морозовой — перешло около 5 млн рублей. Она возглавляла правление этого семейного предприятия в течение 22 лет, являясь владелицей контрольного пакета паев. После ее смерти в 1911 г. ее личное состояние превысило 30 млн рублей [22].

      Товарищество мануфактур Викулы Морозова было основано в 1882 г. с основным капиталом в 5 млн руб., из которых 2 943 238 руб. приходилось на недвижимое имущество. К концу 1899 г. его стоимость за счет специальных отчислений из прибыли увеличилась в 3,5 раза, составив 11 270 тыс. рублей. За 17 лет в качестве дивидендов владельцам паев, то есть членам семьи и ближайшим родственникам Морозова, было выдано 10 700 тыс. рублей. Общие доходы товарищества за эти годы составили свыше 20 млн рублей. Таким образом, две эти компании Морозовых получали более 1 млн руб. прибыли ежегодно [23]. Компания Викулы Морозова, которая контролировалась другой ветвью этой известной фамилии, занимала шестую позицию среди крупнейший предприятий страны в 1890 г. с годовым производством на 8 725 000 рублей. Другое предприятие Морозовых (Богородско-Глуховская мануфактура), принадлежавшая третьей линии этой семьи, в том же 1890 г. характеризовалось годовым производством в 7 259 000 руб. и занимало 10-е место среди крупнейших предприятий. Наконец, Тверская фабрика, которая контролировалась четвертой ветвью семьи Морозовых, имела годовое производство в 5 877 000 рублей. К 1913 г. стоимость всех предприятий, принадлежавших Морозовым, оценивалась в 44 млн рублей [24]. Общее же состояние обширного клана московских предпринимателей Морозовых, по представлениям общества, оценивалось в сотни миллионов рублей. В 1891 г. М.А. Морозов, один из совладельцев Тверской мануфактуры, только на свои личные надобности израсходовал 196 675 рублей [25]. Когда Д.А. Морозов, представлявший Богородско-Глуховскую ветвь семьи, в 1893 г. скончался, его личное состояние доходило до 10 млн рублей.

      Другие опубликованные в прессе оценки личных состояний представителей московской предпринимательской элиты варьировались от 10 до 30 млн рублей. Г. Хлудов после своей смерти в 1885 г. оставил наследство в 16 млн рублей. П.М. Рябушинский, скончавшийся в 1899 г., завещал своим 8 сыновьям около 20 млн рублей [26].

      Как представляется, представители русской буржуазии могли извлекать из своих промышленных и финансовых предприятий гораздо /111/ большие прибыли, исходя из процента на капитал, нежели аристократия из своих земельных владений. Например, компания Викулы Морозова в 1894—1895 операционном году принесла прибыль в 1 020 556 рублей. При основном капитале в 5 млн руб. норма прибыли составила примерно 20%. Прибыль этой же компании в период экономического кризиса снизилась до 822 411 руб. в 1902—1903 гг., но норма прибыли на капитал составила 16%. Одна из самых маленьких текстильных компаний Алексеева-Вишнякова-Шамшина получила прибыль в 1894—1895 гг. в 146 843 руб. при основном капитале в 1 млн руб. (норма прибыли — около 15%). В 1902—1903 гг. прибыль предприятия выросла до 199 318 руб. (около 20%). В то же время Никольская мануфактура Морозовых с основным капиталом в 5 млн руб. принесла чистой прибыли 3 103 000 руб. в 1894—1895 гг. и 3 060 000 руб. в 1902—1903 годах. Таким образом, норма прибыли здесь превышала уже 60%. Правда, Дж.А. Ракман высказывает некоторое сомнение относительно достоверности опубликованной статистики по этим московским компаниям. В то же время она признает, что норма прибыли предприятий Викулы Морозова и Алексеева-Вишнякова-Шамшина была в целом более типичной для московских предпринимателей, чем «фантастические» прибыли Никольской мануфактуры [27]. В течение 43 лет (1873—1916) Товарищество Никольской мануфактуры Морозовых получило чистой прибыли свыше 101 млн руб. в текущих ценах, из них пайщикам в качестве дивидендов было выдано 42,8 млн руб. (42,3%), а с учетом наградных членов Правления — около 56 млн руб. (55,3%) [28]. В любом случае, русская аристократия, чья земельная собственность давала норму прибыли на капитал в эти годы в среднем 4—6%, могла только завидовать подобным показателям московских промышленников.

      Насколько велики были накопления московских текстильных промышленников, отмечал еще И.Ф. Гиндин. По его расчетам, к 1914 г. главные предприятия четырех ветвей Морозовых имели 44 млн руб. паевых капиталов, целиком принадлежавших самим Морозовым, а вместе с запасными капиталами — 73 млн рублей. При этом предприятия Морозовых имели огромные скрытые резервы — их основные капиталы, достигавшие 95 млн руб., были формально амортизированы на 73%. Фактически же собственные капиталы предприятий достигали 100 млн рублей. Морозовы, подобно другим московским капиталистам, обладали и другой собственностью — земельными владениями до 50 тыс. дес., приобретенными много десятилетий назад по низким ценам и фактически не переоцененными. Располагая материалами, товарами и наличными ценностями в 55 млн руб., Морозовы по существу не имели долгов, так как их задолженность поставщикам и банкам была ниже тех товарных кредитов, которые они предоставляли покупателям. В данном случае Гиндин подчеркивает, что им был уточнен подсчет богатств Морозовых и пересчитан на основании балансов их предприятий на конец 1913 года. Помимо этого, отдельные члены семейства Морозовых владели крупными личными капиталами (домами и другим недвижимым имуществом, паями и акциями) [29].

      В 1890-е гг. предприятия другой известной семьи московских капиталистов — Рябушинских — набрали максимальный темп, по размеру оборотов уступая среди местных фабрик только знаменитой Тверской мануфактуре Морозовых. В 1899 г. П.М. Рябушинский скончался, оставив наследство своим 8 сыновьям и 5 дочерям. Его состояние /112/ оценивалось в 15 667 тыс. рублей. Если же учесть, что стоимость паев текстильного товарищества была исчислена по номиналу, а фактически паи стоили по крайней мере вдвое дороже, то состояние Рябушинского приближалось к 20 млн рублей. По балансу на 1914 г. основной капитал всего одной текстильной фирмы братьев Рябушинских равнялся 5 млн руб., запасный — 1,4 млн рублей. Стоимость фабрик, строений, земли и машин составляла 7 млн рублей. Ежегодно создавалось продукции на 8 млн рублей. Из чистой прибыли Товарищества за 1912 г. в размере 603 тыс. руб. половина причиталась пайщикам в качества дивиденда, остальные 300 тыс. были перечислены в амортизационный фонд [30]. Чистая прибыль банкирского дома Рябушинских выросла с 146 749,93 руб. в 1903 г. до 2 234 503,71 руб. в 1915 году [31].

      Скончавшийся в 1910 г. Александр Фёдорович Второв — директор-распорядитель «Товарищества А.Ф. Второв с сыновьями», оставил имущества на 13 млн рублей. Его сьш Н.А. Второв (1866—1918), владелец крупнейшей фирмы по оптовой торговле мануфактурой, в 1907 г. вступил в число директоров Товарищества Коншиных. Он и унаследовал состояние своего отца, значительно увеличив свое личное состояние. К 1917 г. Товарищество серпуховских фабрик Коншиных представляло собой громадную общенациональную ценность. Стоимость имущества оценивалась в 24,1 млн, а объем годового производства превышал 45 млн рублей [32].

      Как подчеркивал В.Я. Лаверычев, даже образ жизни на широкую ногу не мог поглотить всех доходов московских миллионеров. Эти средства аккумулировались в основном в коммерческих банках Москвы, С.-Петербурга и за границей [33]. В то же время Гиндин отмечал, что в целом в 1860—1890-х гг. из «железнодорожных королей» и дельцов-учредителей не сложился влиятельный и устойчивый слой крупной буржуазии (А.К. Алчевский, П.П. Дервиз-сын, частично Л.С. Поляков и СИ. Мамонтов). Все они обанкротились, и во время экономического кризиса 1900—1903 гг. их предприятия превратились в объект правительственной поддержки [34]. Таким образом, в промышленной и банковской деятельности также встречались сферы с серьезным уровнем рисков. Полная утрата своего состояния была не редкостью в среде «новой» русской буржуазии.

      Как представляется, уже к концу пореформенного периода (1880-е гг.) отдельные представители крупной российской буржуазии (в основном в финансовой и железнодорожной сферах) уже обладали состояниями в несколько десятков млн руб., что было сравнимо с богатствами крупнейших землевладельцев. Но именно в 1890—1914 гг. произошел стремительный рост благосостояния русских промышленных и финансовых кругов. Десятки семей русской буржуазии стали обладателями многомиллионных состояний. И, судя по всему, в 1914—1916 гг. в этой среде уже не были редкостью личные капиталы, превышавшие 100 млн рублей. Следует также обратить внимание на источники благосостояния российской буржуазии. Разумеется, значительными суммами оценивалось недвижимое имущество, в том числе земельные владения. Но большая часть капиталов все-таки находилась в промышленных и «бумажных» фондах. Последнее обстоятельство и предопределяло значительное количество свободных средств, которые сосредотачивались в руках промышленного и финансового класса.

      Сравнение благосостояния российской промышленной и финансовой буржуазии с личными состояниями трех аристократических /113/ фамилий — Юсуповых, Шереметевых, Строгановых — разумеется, не случайно. По абсолютной стоимости капиталов, размеров доходов и диверсификации источников денежных поступлений эти семьи не имели себе равных среди крупнейших землевладельцев империи. Их экономическое положение демонстрировало те максимальные возможности, которые аристократия могла реализовать в новых условиях капиталистической модернизации. Имеющиеся данные о богатстве и доходах этих фамилий свидетельствуют о значительных размерах благосостояния русской аристократии и о его росте в период 1890—1914 гг. даже в сравнении с представителями крупного российского бизнеса. Более 100 дворянских фамилий входили к началу XX в. в число крупнейших землевладельцев Российской империи (более 50 тыс. дес. земли), из них 26 семей представляли русскую титулованную аристократию [35]. Так, на 1 января 1897 г. недвижимое имущество графа С.Д. Шереметева оценивалось в 10 706 307 руб. (земельные владения — 7 731 464 руб., городские дома, — 1 605 378 руб., недвижимость в имениях — 1 369 465 рублей). Стоимость движимого имущества (земледельческие орудия, машины, скот, капитал) составляла 960 655 рублей. Общий капитал (с учетом задолженности в 0,6 млн руб.) оценивался в 11,67 млн рублей [36]. На долю земли приходилось 66,3% общей стоимости собственности С.Д. Шереметева, а с учетом движимого и недвижимого имущества в имениях — 86,2%. Значительной была доля и городской собственности — 13,8%. Ежегодный доход его брата, А.Д. Шереметева, в 1913 г. составлял 1 550 000 рублей. Шереметевым принадлежало 25 имений в нескольких губерниях и 6 городских владений (2 — в Москве: Никольский и Воздвиженский дома, 3 — в С.-Петербурге: Фонтанный и Литейный дома, и 1 — в Звенигороде, а также Странноприимный дом в Москве) [37]. По сведениям на 1 марта 1917 г., капитал графа С.Д. Шереметева в составе земли, городских домов, недвижимого имущества в имениях, движимого имущества и скота оценивался уже в 30,5 млн рублей. Доходы графов Шереметевых в первые годы XX в. составляли несколько сотен тысяч рублей в год и имели постоянную тенденцию к увеличению (1903 г. — 427 600 руб., 1904 - 441 400 руб., 1905 — 346 800 руб., 1906 — 380 100 руб., 1907 — 445 300 руб., 1908 — 464 400 руб., 1909 — 666 20$ руб., 1910 — 595 100 руб., 1911 — 657 400 руб., 1912 — 637 200 руб., 1913 — 526 000 руб., 1914 г. — 640 700 рублей) [38].

      В среднем за предвоенное десятилетие доходы Шереметевых увеличились на треть, но в то же время расходы в эти годы росли опережающими темпами (1903 г. — 659 900 руб., 1904 — 693 400 руб., 1905 — 778 400 руб., 1906 — 1 002 700 руб., 1907 - 900 000 руб., 1908 -771 500 руб., 1909 — 821 760 руб., 1910 - 878 470 руб., 1911 - 993 200 руб., 1912 — 1 269 700 руб., 1913 — 1 014 100 руб., 1914 г. — 1 067 700 рублей). Как следствие, наблюдался рост общего долга с 2 682 000 руб. в 1902 г. до 6 939 500 руб. в 1915 году. Выплаты платежей по процентам долговых обязательств выросли с 128 000 руб. в 1903 г. до 406 900 руб. в 1915 году [39]. Но даже в этих обстоятельствах сумма задолженности семьи Шереметевых составила примерно четверть их общего капитала. В целом за период с 1903 по 1915 г. не было ни одного года, когда расходы графа С.Д. Шереметева были бы покрыты полученными доходами, а общий дефицит составил немалую сумму в 2 835,5 тыс. руб. — в среднем по 218,1 тыс. руб. в год. Долги за это время возросли на 4 млн руб. и составили 6 939,5 тыс. руб., а платежи по процентам по /114/ ним — 407 тыс. руб. (1915). В то же время только рост цены за землю дал Шереметевым за 11 лет прирост стоимости в 5 млн руб., тогда как дефицит составлял всего лишь 2,8 млн рублей [40].

      Огромные земельные владения и капиталы принадлежали к концу XIX в. Строгановым. Произведя в 1871—1876 гг. семейный раздел с братьями и племянниками, выплатив им 1 млн руб., граф С.Г. Строганов присоединил в 1872 г. к майорату свои собственные земли (593 963 дес.), а в 1877 г. ввел в майорат земли своего брата Александра Григорьевича (около 200 тыс. десятин). После смерти в апреле 1882 г. С.Г. Строганова его внук и наследник — граф С.А. Строганов — вступил в управление нераздельного имения, оцененного в 11 млн руб. серебром. Четвертую часть этой суммы (2,75 млн руб.) он в течение 15 лет выплачивал двум своим сестрам — Ольге Александровне (с 1879 г. замужем за князем А.Г. Щербатовым) и Марии Александровне (замужем за С.Ю. Яшиным). В 1893 г. граф Строганов приобрел у Демидовых Уткинский завод с лесной дачей (74 569 десятин). В результате к концу XIX в. в его руках оказались сосредоточены огромные земельные владения в 1 559 900 дес., включавшие 8 заводов [41]. Общий доход графа Строганова составил за 1891 г. 3 391 450 руб. при общем расходе в 3 051 471 рублей. Долги же Строгановых в 1892 г. оценивались в 2 465 320 рублей [42]. Общий доход за 1892 г. составил 7 398 397 руб. при расходах в 4 766 649 рублей. Только остаток средств на 1 января 1893 г. выражался суммой 2 631 114 рублей [43]. Общий доход графа Строганова в 1900 г. составил уже несколько меньшую сумму — 6 668 823 руб. (приход за 1900 г. — 4 721 293 руб. и остаток от 1899 г. — 1 947 529 рублей). Огромные доходы Строгановых определялись масштабами крупного промышленного производства на Урале. Но это требовало постоянных громадных инвестиций, которые и поглощали большую часть прибылей.

      В примечании к отчету Главного управления хозяйства графа Строганова указывалось, что независимо от оборотных сумм на 1 января 1901 г. в Государственном банке на хранении находится нераздельного капитала выкупной ссуды Пермского имения в 4% бумагах государственной ренты на 3 943 377 рублей [44]. На 1 января 1905 г. он составлял 3 922 332 руб., а на осень 1917 г. — 2 390 912 рублей. Этот капитал был в движении. В частности из него в 1905 г. было израсходовано 1 439 126 руб. на покупку крейсера «Русь» для русского флота [45]. С началом экономического кризиса в России в 1900—1903 гг. все структурные недостатки промышленного комплекса Строгановых на Урале проявились в полной мере, что привело к резкому сокращению производства и падению доходов владельцев. Однако в результате предпринятой модернизации промышленного комплекса и изменения экономической конъюнктуры в 1909—1913 гг. доходы и благосостояние Строгановых вновь стали расти. Строгановское имение на Урале было накануне 1914 г. высокодоходным предприятием. Так, в 1911 г. его чистая прибыль составила 1 818 184,97 рублей [46]. В 1905— 1914 гг. значительно вырос оборотный капитал строгановских предприятий. В 1905 г. он (дебиторы, наличные деньги, векселя) составлял 878 057 руб., а в 1914 г. — 4 939 621 рубль. Чистая прибыль, по данным Главной конторы хозяйства графа Строганова, за 1913 г. составила 633 336 рублей [47]. Это позволяло графу в предвоенное десятилетие тратить на личные нужды огромные суммы. В том же 1913 г. /115/ его личные расходы составили сумму 356 495 рублей [48]. Даже на 1 июля 1918 г. (то есть после серьезных потерь в результате событий 1917— 1918 гг.) актив строгановских предприятий определялся в 28 268 162 руб. (в том числе: неприкосновенный капитал — 2 233 458 руб.; пакет процентных бумаг — 2 739 133; текущие счета в русских коммерческих банках — 991 336; земли, леса и заводские строения — 21 082 847 рублей) [49].

      Состояние князей Юсуповых в начале XX в. современникам казалось исключительным даже на фоне других крупных землевладельцев. И для этого были основания. В 1900 г. стоимость имений, дач и домов Юсуповых составляла 21,7 млн руб., в том числе стоимость петербургских, домов исчислялась в 3,5 млн, московского дома — в 427,9 тыс., антрацитового рудника — в 970 тыс., сахарного завода — в 1,6 млн, картонной и бумажной фабрик — в 986 тыс. рублей. В 1900 г. Юсуповым принадлежало 23 имения, крупнейшие из которых оценивались в несколько миллионов руб. каждое: Ракитное — 4 млн руб., Милятинское — 2,3 млн, Климовское — 1,3 млн, Архангельское — 1,1 млн рублей. Долги Юсуповых к 1 января 1901 г. составляли 1,8 млн руб., то есть не очень значительную сумму по сравнению с общим объемом Капиталов. Таким образом, чистый капитал Юсуповых в 1900 г. составлял 19 851 301 рублей [50]. Эта оценка основана на данных общего баланса Главного управления по делам и имениям князей Юсуповых, в которые включались сведения о недвижимом имуществе: имениях, земле, лесах, строениях; заводах, движимом имуществе, ценных бумагах. Но помимо этих капиталов, достаточно легко выражаемых в денежном эквиваленте, Юсуповы владели великолепным и многочисленным собранием художественных ценностей, в которое входили картина, скульптурные произведения, коллекция музыкальных инструментов, огромная библиотека. Их реальная стоимость может быть определена весьма условно. Многое из художественного собрания Юсуповых относилось к шедеврам мирового значения, что, безусловно, и определяло их огромную материальную цену. Юсуповым принадлежало большое количество изделий из драгоценных металлов и камней, частично составлявших предметы личного, повседневного пользования членов семьи, частично являвшихся предметами украшения резиденций. Хотя за период с конца 1890-х гг. по 1916 г. площадь земельных владений Юсуповых сократилась с 246,4 до 184,4 тыс. дес, стоимость капиталов значительно возросла. Эта тенденция объяснялась как общим ростом цен на землю в имениях, так и развитием инфраструктуры в них, а также ростом промышленных и бумажных фондов, стоимости городской недвижимости. Чистый капитал Юсуповых оценивался в 1896 г. в 18 040 641 руб., в 1897 — в 18 756 639 руб. (с долгами 20 114 948), в 1899 — в 19 275 965 руб. (с долгами 21 336 653), в 1900 — в 19 851 301 руб. (с долгами 21 687 497), в 1904 — в 181725 895 руб., в 1905 - в 21 589 234 руб. (с долгами 28 659 157), в 1906 г. — в 19 982 803 рублей [51]. В течение всего периода 1890—1914 гг. общие доходы хозяйства Юсуповых исчислялись сотнями тысяч рублей. В 1897 г. прибыль по имениям, фабрикам и городским домам составила 759 637 рублей [52]. В 1904—1905 гг. прибыль Юсуповых по имениям и городской недвижимости оценивалась в 750 896 рублей. В то же время убытки по имениям, выплатам процентов по ссудам, по учету векселей и личным расходам составляли 904 373 рублей [53]. Общие доходы Юсуповых в 1914 г. по-/116/-прежнему достигали огромной цифры в 730,1 тыс. рублей. Хотя чистая прибыль стала уменьшаться, она по-прежнему была достаточно внушительной (1910 г. — 856,6 тыс. руб., 1911 — 797,3 тыс., 1912 — 560,7 тыс., 1913 - 229,9 тыс., 1914 г. - 378,3 тыс. рублей). Во многом это объяснялось значительным ростом денежных сумм, потраченных этой аристократической семьей на личные нужды (1910 г. — 347,4 тыс. руб., 1911 - 440,6 тыс, 1912 — 516,3 тыс., 1913 — 530,7 тыс., 1914 г. — 1 166 тыс. рублей).

      Огромная сумма расходов за 1914 г. была вызвана, в частности, экстраординарными тратами Юсуповых по случаю женитьбы молодого князя Феликса на княжне И.А. Романовой. Только перестройка покоев в петербургском дворце Юсуповых на Мойке потребовала более 200 тыс. рублей. Большие суммы тратились и на повседневное содержание резиденций князей Юсуповых — подмосковной усадьбы Архангельское, дворцов в Москве и С.-Петербурге, дома в Царском Селе, роскошных крымских имений Коккоз и Кореиз. В 1914 г. на это были потрачены 325,1 тыс. рублей. Все расходы Юсуповых на личные нужды в 1910—1914 гг. на 57% превысили полученную прибыль [54]. Стоимость капиталов Юсуповых по балансу снизилась в 1910-1914 гг. с 20 198 992 руб. до 18 577 рублей [55].

      Начиная с 1911 г. резкое увеличение расходов семьи Юсуповых привело к значительному опережению трат над доходами. Увеличение задолженности Главное управление по делам имений князей Юсуповых списывало за счет капитала. Значительное снижение оценки чистого капитала (на 2 млн за четыре года) уже не компенсировалось ростом в абсолютных цифрах стоимости земельных и прочих фондов.

      По данным на 1. января 1914 г., общая оценка капитала (без учета задолженности) по владениям и собственности княгини З.Н. Юсуповой составила 28 204 446 рублей; Эта оценка складывалась из следующих позиций:

      1. В кассах Главного управления наличными — 4 192 рублей.

      2. На текущих счетах в банках (по Главному управлению) — 26 033 рубля.

      3. Долги разных лиц Юсуповым (по Главному управлению) — 1 210 748 руб. (в том числе по ссудам на капитальные затраты по имениям и домам — 408 883 руб.; остальные суммы приходились на долги частных лиц, по закладным обязательствам за проданные земли, по векселям от разных частных лиц, по просроченным векселям; недополучено от Государственного Крестьянского банка за землю, проданную крестьянам села Пруды и Новгородского общества)

      4. Процентные бумаги (акции и облигации) — 2 583 816 рублей.

      5. Обеспечительные векселя — 300 000 рублей.

      6. Полученные залоги — 92 750 рублей.

      7. Расходы на постройку храма при станции Мга и железнодорожной ветки в Ракитном — 24 792 рубля.

      8. В кассах наличными и в банках на текущих счетах (по имениям, заводам и домам) — 65 149 рублей.

      9. Недвижимое имущество (земля в 169 538 дес.) — 18 313 964 рубля.

      10. Движимое имущество — 4 844 015 рублей.

      11. Дебиторы, долги за разными лицами (по имениям, заводам и домам) — 739 234 рубля.

      В то же время общая задолженность по владениям княгини З.Н. Юсуповой составляла огромную сумму в 11 067 257 рублей. Она складывалась из нескольких статей. Задолженность по закладным листам /117/ под имения и дома составляла 1 898 999 руб. (Государственному Дворянскому земельному банку — 309 177 руб., Особому отделу Государственного Дворянского земельного банка — 16 947 руб., Московскому земельному банку — 6 369 руб., Санкт-Петербургскому городскому кредитному обществу по залогу домов в Санкт-Петербурге — 1 566 505 рублей). Долг Азовско-Донскому банку по специальному текущему счету «on call» насчитывал 2 256 746 руб., а Санкт-Петербургской конторе Государственного Банка по соло-вексельному кредиту — 309 025 рублей. Стоимость обеспечительных векселей составляла 300 000 рублей. Долги разным частным лицам — 231 294 рубля. Залоги, подлежавшие возврату, оценивались в 243 346 рублей. Амортизационный капитал по страхованию имущества составлял 570 464 рублей. Векселя, выданные «Ее Сиятельству», оценивались в 400 000 рублей. Долги по имениям, фабрикам и домам, принадлежавшим княгине Юсуповой, составляли 4 857 380 рублей. Эта сумма включала в себя: капитал погашения и штрафной — 1 130 379 руб., акциз и переходящие суммы — 1 844 164, ссуды на капитальные затраты по имениям и домам — 394 355, различные кредиты — 1 488 481 рублей. В итоге чистый капитал княгини Юсуповой (за вычетом всей задолженности) составлял на 1 января 1914 г. 17 137 489 рублей [56].

      Капитал ее мужа, князя Ф.Ф. Юсупова-старшего, оценивался в 1 572 268 руб. (долги составляли всего 30 708 рублей). Капитал их сына, князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, равнялся 774 530 руб. (без долгов — 685 708 рублей). Таким образом, общий капитал Юсуповых к 1 января 1914 г. оценивался в 30,5 млн рублей. С вычетом же всех долгов и обязательств (как это делало Главное управление по делам имений Юсуповых) чистый капитал составлял 19 364 758 рублей [57]. В декабре 1915 г. Главное управление по делам имений князей Юсуповых подвело сравнительный итог динамики капиталов семьи. Состояние княгини З.Н. Юсуповой по общей оценке возросло с 23 108 931 руб. в 1910 г. до 28 204 746 в 1914 году. Но и задолженность в эти годы выросла — с 4 900 246 до 11 067 257 рублей. Таким образом, чистый капитал снизился с 18 208 684 до 17 137 489 рублей [58]. В целом же общая оценка капиталов князей Юсуповых (учитывая личную собственность Юсупова-старшего и Юсупова-младшего) с 18—19 млн руб. в 1896 — 1897 гг. возросла до 30 млн руб. в 1914 г., то есть почти на треть. В то же время общая задолженность за этот период увеличилась с 1,5—1,8 млн до 11 млн руб., то есть в 6 раз. Общий же капитал князей Юсуповых к 1 января 1915 г. достиг суммы в 35 835 843 рублей [59].

      Не стоит думать, что сравнение благосостояния буржуазии и аристократии в России можно строить исключительно на противопоставлении земельной собственности и банковско-промышленного капитала. Значительную часть своего состояния в 1890—1914 гг. аристократия переводила за счет, прежде всего, продажи земли и ипотечного кредита в «бумажные» фонды, что объяснялось вполне прагматическими соображениями. Доходность ценных бумаг часто была выше поступлений от традиционных источников, а владение ценными бумагами не требовало практически никаких расходов. Стало общим правилом переводить часть доходов в акции банков, торгово-промышленных предприятий, страховых компаний, пароходных обществ, железных дорог, в закладные листы и свидетельства земельных банков, в облигации государственных банков и т.д. Д. Ливен полагает, что в /118/ России земельные владения, в отличие от английских дворянских поместий, не имели статуса источника гарантированного дохода и очень высокого социального престижа. Как следствие вложение капиталов в акции русская аристократия считала очень удобным [60]. С. Беккер такое использование капитала определяет как альтернативу, либо дополнение к инвестициям в земельную собственность [61]. Применительно к масштабам этого явления А.Н. Боханов, в частности, отмечал, что, хотя подсчитать количество буржуа-рантье и определить их сословную принадлежность практически невозможно, в этой группе капиталистов потомственные дворяне «занимали видное, если не основное, место» [62]. В.Я. Лаверычев полагал, что наиболее значительный удельный вес дворян-рантье был в Санкт-Петербурге. В 1910 г. из 137 825 дворян, учтенных в столице империи, 67 557 жили за счет доходов с ценных бумаг. Стоимость состояний крупных держателей государственных и прочих ценных бумаг определялась внушительными суммами [63]. Действительно, сохранившиеся финансовые материалы по хозяйствам Юсуповых, Шереметевых и Строгановых показывают, что в 1890—1914 гг. аристократические семьи в России значительно увеличили свои капиталы, выраженные в акциях и других ценных бумагах. В 1901 г. у князей Юсуповых имелось ценных маг на сумму 41,1 тыс. руб. (в Государственном дворянском банке). Затем в результате залога Невского сахарного завода (1901), продажи и залога после 1905—1907 гг. нескольких имений образовался большой капитал в виде закладных Петербургского городского кредитного общества, Государственного дворянского банка и 6-процентных свидетельств Крестьянского банка. В 1909 г. последние на сумму 1 337 тыс. руб. были проданы банкиру Вавельбергу. В дальнейшем Юсуповыми был взят курс на увеличение капитала в ценных бумагах, который к 1915 г. составил 5 122 тыс. рублей. Это были акции Бёлгородско-Сумской железной дороги (370 тыс. руб.), Азовско-Донского банка (75 тыс.), Петербургского международного банка (75 тыс.), Мальцевских заводов (13 тыс.), остальное — различные закладные листы и облигации. При этом велась крупная игра на рынке ценных бумаг. В 1910 г. от этих операций была получена прибыль в 7,7 тыс., а в 1911 г. — 45,6 тыс. рублей. В 1914 г. были проданы все процентные бумаги Петербургского кредитного общества на сумму 983 тыс. руб. с потерей на курсе 323 тыс. и куплены облигации 5-процентного государственного займа 1906 г. на 1 млн с потерей на курсе 26,4 тыс. рублей. Общим итогом операций с бумагами за 19141. был убыток в 254,1 тыс. рублей. В 1915 г. были куплены облигации государственных займов 1915 г. на сумму 1,6 млн руб., закладные четырех земельных банков (Херсонского, Бессарабско-Таврического, Полтавского и Ярославско-Костромского) на общую сумму 1 662,5 тыс., а также акции Петроградского вагоностроительного завода на 100 тыс., Бакинского нефтепромышленного общества на 11,4 тыс. и акционерного общества механических и трубочных заводов П.В. Барановского. Всего было куплено акций на 3,4 млн рублей. В том же 1915 г. было продано процентных бумаг на сумму 3 769 тыс. рублей. В следующем 1916 г. операции с ценными бумагами продолжились. Они, как и операции предыдущего года, уже отражали реалии далекой от стабильности и определенности ситуации военного времени [64].

      Как крупные уральские промышленники Строгановы изначально имели значительный капитал в виде банковских вложений и ценных /119/ бумаг. По данным за 1891 г., на текущих счетах графа С.А. Строганова в Государственном банке, в Санкт-Петербургском международном и Волжско-Камском банках находилось 441 291 рубль. Кроме того, ему принадлежали акции, облигации и другие процентные бумаги на сумму в 39 тыс. рублей. Также в руках графа Строганова находились долговые обязательства в векселях Г.Д. Нарышкина и барона А.Е. Мейендорфа на сумму 503 830 рублей [65]. К январю 1900 г. на банковских текущих счетах графа Сергея Александровича Строганова находилось 308 561 руб. (278 119 в Санкт-Петербургском международном банке, 29 936 в Волжско-Камском банке, 505 руб. в Государственном банке). Кроме того, ему принадлежали ценные бумаги на общую сумму 111 367 руб. (4% государственная рента на 103 118 руб., билеты 1-го и 2-го внутренних займов на 5 205 руб., облигации С.-Петербургского городского кредитного общества на 3 044 рубля) [66].

      Интересные выводы относительно финансовых операций Строгановых были сделаны С.К. Лебедевым, специально изучавшим вопрос участия этой семьи в деятельности крупнейшего российского банка — С.-Петербургского международного. Еще в 1878 г. графиня Татьяна Дмитриевна Строганова (урожденная Васильчикова) и ее сын, граф Сергей Александрович Строганов, покрыли 2 820 акциями этого банка, а также 645 акциями Центрального банка Русского поземельного кредита свои долги в 450 067 руб. по векселям графини егермейстеру графу П. К. Ферзену (прежде женатому на Ольге Павловне Строгановой). Таким образом, между родственниками произошло перераспределение крупного пакета акций С.-Петербургского международного банка. Лебедев полагает, что семейная группа Строгановых и их родственников Ферзен имела значительные интересы в данном банке и, по-видимому, согласовывала между собой представительство своих акций и управление ими. Строгановы были крупнейшими акционерами банка уже с 1876 года [67]. В 1878 г. текущие счета конторы Строгановых распределялись между Государственным (1 844 руб.) и 5 коммерческими банками: С.-Петербургский международный (434 414 руб.), Волжско-Камский банк (31 915), Петербургский частный. (1 795), Коммерческий банк в Варшаве (595), Петербургский учётно-ссудный банк (246 рублей) [68]. С конца 1870-х гг. Строгановы обладали самым крупным пакетом акций С.-Петербургского международного банка и использовали в своих финансовых операциях доверенных лиц. В целом, как отмечает Лебедев, акции Строгановых-Ферзён в числе представленных на собраниях акционеров в конце 1880-х гг. доходили до одной трети. Так, в 1876 г. через управляющего Главной конторой Н.Н. Анцифорова и его помощника В.А. Желватых Строгановы представили 1 040 и 209 акций первого выпуска и 4 654 и 1108 акций второго соответственно. В 1879 г. эта группа представила 5 495 акций (27,1% в собрании акционеров). В январе-марте 1881 г. Строгановы приобрели 411 акций банка. В 1889 г. пакет составил от 4 305 (25,4%) до 5 505 акций (32,7%). К началу XX в., в период экономического кризиса, когда банк понес тяжелейшие убытки в связи с понижением всех ценных бумаг, Строгановы сократили свой пакет акций. Так, в 1899 г. им принадлежало 3 497 акций (14,5%). В 1900 г. граф Н.П. Ферзен [69], граф Н.С. Строганов, Н.Н., а также Анцифоров, Желватых и его сын В.В. Желватых, Г.И. Цепенников, С.А. Римский-Корсаков и А.Ф. Мерценфельд (все последние — служащие Строгановых) представили 4 580 акций (16,6%). К собранию же акционеров у /120/ этой группы осталось 3 915 акций (12%). В 1901 г. ее представили оба Желватых и граф Ферзен с пакетом в 2 547 акций (10%). В дальнейшем участие Строгановых в собраниях акционеров С.-Петербургского международного банка уже не отмечается. Лишь граф Ферзен продолжал владеть пакетом в размере 3 000 — 3 300 акций. В мае 1917 г. он дополнительно купил 2000 акций банка [70].

      С.К. Лебедев отмечает, что взаимоотношения банка и промышленности в России того времени всегда сводилось к схеме захвата банка либо другого предприятия с целью контроля какой-либо группы над отраслью промышленности. По его мнению, нет сведений, что Строгановы пытались путем контроля над С.-Петербургским международным банком препятствовать росту своих отраслевых конкурентов на юге России. Напротив, в период влияния Строгановых банк внедрялся в промышленность новых экономических районов. Строгановы, как владельцы уральских металлургических заводов, должны были бы препятствовать этому. Возможно, так и было, подчеркивает Лебедев, но интересы иностранных инвесторов взяли тогда верх в С.-Петербургском международном банке. Однако представитель Строгановых оставался председателем правления банка вплоть до 1900 года. Объяснение заключается в том, что со стороны Строгановых это был не предпринимательский тип контроля, а рантьерский, известный на Западе, когда группа (даже промышленная) контролирует банк с конгломератом его предприятий и связей в основном для стабилизации собственных доходов. Таким образом, пакет акций С.-Петербургского международного банка был для Строгановых вложением в доходные бумаги в расчете на прибыль, без планов экспансии или доминирования в отрасли [71].

      Постепенное прекращение участия Строгановых в деятельности банка в первые годы XX в. отражает неизбежное замещение аристократии в этой сфере новым слоем капиталистов, менее щепетильных и стремящихся к другим целям. Однако это не означало снижение размаха финансовых операций через коммерческие банки, которые осуществляли доверенные лица графа С.А. Строганова. В результате в последующие годы в размещении текущих счетов Строгановых; в банках произошли изменения. Так, например, в 1900 г. на счету С.-Петербургского международного банка находилось всего 10 599 рублей. К 1914 г. наличные средства на текущих счетах распределялись следующим образом: Азовско-Донской банк (682 145 руб.), Русский для внешней торговли банк (38 476), Русский торгово-промышленный банк (110 100), Волжско-Камский банк (12 301), Государственный банк (20 521 рубль). Крупнейшим деловым партнёром Строгановых к этому времени стал Азовско-Донской банк [72]. По сведениям на 1 августа 1915 г., сальдо по текущим счетам графа Строганова в Русском сельскохозяйственном Волжско-Камском и Азовско-Донском банках составило 1 177 335 рублей. На вкладах в Русском сельскохозяйственном и Азовско-Донском банках находился 1 млн рублей. В 1915 г. общая сумма на текущих банковских счетах графа Строганова оценивалась в 2 177 335 рублей [73]. Крупные финансовые операции продолжались вплоть до осени 1917 года. Сохранились, например, документы, которые указывают, в частности, что в июне 1916 г. графом Строгановым был открыт счет в National City Bank в Нью-Йорке на сумму 6 900 долларов. 23 февраля 1917 г. руководство банка сообщало графу, что его счет был кредитован на сумму 4 016 долларов [74]. Среди архивных материалов Санкт-Петербургской конторы владений /121/ Строгановых сохранился список (датированный 9 августа 1918 г.) банков, в которых находились к этому времени денежные суммы, принадлежавшие графу С.А. Строганову. На текущих счетах в банках насчитывалось 808 841 руб., в том числе в Русском для внешней торговли — 9 762 руб., в Волжско-Камском коммерческом — 10 795, в Русском торгово-промышленном — 110 000, в Азовско-Донском — 643 527, в Государственном банке — 3 257, в Центральном банке Общества взаимного кредита в Петрограде — 31 428 рублей. Кроме того, графу Строганову принадлежало процентных бумаг и векселей на сумму 593 748 рублей [75].

      Семья Шереметевых также переводила часть своих капиталов в «бумажные» фонды. Уже в 1894 г. у графа А.Д. Шереметьева было ценных бумаг на 7 578,7 тыс. руб.,; принесших доход в 353,6 тыс. рублей. С 1902 по 1913 г. номинальная цена ценных бумаг возросла с 9 432,5 тыс. руб. до 19 335,3 тыс. руб., а доход от них с 400 тыс. — до 944,3 тыс. рублей. Большинство бумаг составляли свидетельства Крестьянского поземельного банка (6,2 млн руб.), закладные листы Дворянского земельного банка (1,2 млн) и частных земельных банков. С ценными бумагами велась крупная игра: в 1913 г. их было куплено на 4 123 тыс. руб. и продано на 4 390 тыс. рублей [76]. Граф С.Д. Шереметев пользовался дивидендами за счет капитала следующих учреждений: Странноприимный дом в Москве, богадельня в Кусково, церковь великомученицы Варвары, Императорское общество любителей древней письменности. JC 1 января 1898 г. этот капитал насчитывал 1 029 850 руб., а к 1 января 1901 г. — 1 129 650 рублей 77. К 1 марта 1917 г. из общей суммы состояния графа Шереметева в 30,5 млн руб. 51% приходился на земельную собственность, 28% — на городскую недвижимость и почти 19% — на акции и облигации [78].

      На первый взгляд значительное увеличение доли акций и других ценных бумаг в составе капитала богатейших русских аристократических семей могло свидетельствовать о сближении их экономического положения с представителями промышленно-финансовой буржуазии с точки зрения источников благосостояния и экономической стратегии. При более пристальном рассмотрении все-таки следует отметить значительные различия в интересах крупнейших землевладельцев и буржуазии к подобного рода финансовым операциям. У самих членов семей Юсуповых, Шереметевых, Строгановых и их поверенных в делах в общем-то отсутствовали предпринимательские намерения. Перевод значительной части капиталов в так называемые «бумажные» фонды, операции с ценными бумагами определялись в первую очередь ярко выраженным рантьерским интересом. В то же время объективно заинтересованность аристократии в получении устойчивой прибыли посредством вложения своих средств в частные коммерческие банки и акционерные компании сближала их с буржуазными кругами российского общества.

      К концу пореформенного периода (1880-е гг.) личные состояния единичных представителей финансовых и промышленных кругов достигали десятков миллионов рублей и могли равняться богатствам крупнейших землевладельцев аристократического происхождения. В то же время десятки аристократических фамилий в целом были значительно состоятельнее, чем большая часть русской промышленной буржуазии. В период 1890—1914 гг. ситуация менялась. Именно в эти годы общие доходы и объемы капиталов русского буржуазного /122/ класса начали стремительно опережать благосостояние крупных землевладельцев. Особенно динамика роста богатств в промышленной и финансовой сферах увеличилась в период промышленного подъема 1909—1913 гг. и военный период 1914—1916 годов. Пожалуй, ни одна русская аристократическая семья, и даже Юсуповы, Шереметевы и Строгановы, в это время не могла сравняться по доходам и общей стоимости капиталов с, например, Рябушинскими, Морозовыми или Путиловым, чьи состояния явно превышали 100 млн рублей. Предельные значения в оценке собственности этих трех богатейших аристократических фамилий достигали 30 млн рублей. В то же время следует отметить, что в отличие от существующих представлений, благосостояние русской землевладельческой аристократии в 1890—1914 гг. значительно выросло. Эта тенденция вполне объяснима. Наряду с постоянным ростом цен на землю, улучшением сельскохозяйственной конъюнктуры владельцами осуществлялись и значительные вложения в развитие собственного хозяйства. Обращает на себя внимание и другая особенность экономического положения русской аристократии. Большая часть ее капиталов была сосредоточена в виде земельной собственности, а также в виде непроизводительных фондов (роскошных дворцовых резиденций, предметов искусства и роскоши), что значительно затрудняло использование свободных денежных средств. Это являлось серьезной проблемой на пути адаптации хозяйств крупных землевладельцев к изменившимся экономическим условиям индустриальной эпохи, но в то же время способствовало поиску новых источников доходов и трансформации старых. В отличие от аристократии капиталы русской буржуазии сосредотачивались в тех фондах (промышленных и финансовых), которые не только давали значительно больший процент прибыли, но и позволяли увеличивать и активно использовать свободные денежные средства. Основные капиталы аристократии заключались в земельных владениях. В то же время развитая система кредитования в России, включавшая в себя сеть государственных и частных земельных банков, позволяла крупным землевладельцам прибегать к ипотеке на достаточно выгодных условиях. Появлялись значительные средства для реорганизации хозяйства в имениях и различных финансовых операций. Сопутствующим явлением становился рост ипотечной задолженности крупных землевладельцев. В то же время, если примерно две трети стоимости капиталов аристократических семей приходилось на земельные владения, то, соответственно, треть стоимости — на городскую недвижимость и ценные бумаги. В условиях индустриального роста собственность в городах становилась важнейшим фактором повышения благосостояния аристократии. Резко возросло значение именно в период 1890—1914 гг. так называемых «бумажных» фондов. В последнем случае мы можем констатировать целенаправленную экономическую стратегию большинства крупных землевладельцев. В этом проявляется совпадение экономических интересов крупной буржуазии и аристократии. Наконец сравнение благосостояния аристократии и буржуазии по-новому заставляет посмотреть на общую проблему уровня развития капитализма в России. Именно 1890—1914 гг. стали тем периодом, когда частные капиталы в промышленности и банковском секторе стали преобладать в абсолютных цифрах над богатствами крупнейших землевладельцев. /123/

      Примечания
      1. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия в начале XX века: предпринимательство и политика. М. 2002, с. 59—60.
      2. ГИНДИН И.Ф. Балансы акционерных предприятий как исторический источник. В кн.: Малоисследованные источники по истории СССР XIX—XX вв. М. 1964, с. 109.
      3. RUCKMAN J.A. The Moscow business elite: a social and cultural portrait of two generations, 1840—1905. De Kalb. 1984, p. 56.
      4. ПОТКИНА И.В. На Олимпе делового успеха. Никольская мануфактура Морозовых, 1797-1917. М. 2004, с. 55.
      5. АНАНЬИЧ Б.В. Банкирские дома в России. 1860—1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. М. 2006, с. 167.
      6. Российские предприниматели в начале XX века. По материалам Торгово-промышленного и финансового союза в Париже: публикация документов. М. 2004. с. 12-13.
      7. ANANICH В. The Russian economy and banking system. In: The Cambridge History of Russia. V. II. Imperial Russia, 1689—1917. Cambridge. 2006, p. 419—421.
      8. Россия, 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб. 1995, с. 34.
      9. ДЯКИН B.C. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907—1911 гг. Л. 1978, с. 12.
      10. ГИНДИН И.Ф. Ук. соч., с. 98, 105.-
      11. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Крупная буржуазия в пореформенной России. 1861—1900. М. 1974, с. 73.
      12. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия в период капитализма, ее развитие и особенности. - История СССР. 1963. № 2, с. 71.
      13. АНАНЬИЧ Б.В. Ук. соч., с. 109.
      14. Там же, с. 126-127.
      15. ПЕТРОВ Ю.А. Состояние по наследству: московские богачи в конце XIX начале XX века. - Былое. 1992, № 7, с. 11.
      16. Ярошинские принадлежали к роду польских крупных землевладельцев, имения которых располагались на Украине, недалеко от Винницы. В 1834 г. Ярошинские получили дворянство. В 1911 г. при посещении Киева императором Николаем II брат Карла Франц был произведен в камер-юнкеры. Используя в дальнейшем придворные связи, братья занялись предпринимательской деятельностью c целью увеличения своего состояния. ФУРСЕНКО А.А. Концерн К.И. Ярошинского в 1917—1918 гг. В кн.: Проблемы социально-экономической истории России. К 100-летию со дня рождения Б.А. Романова. СПБ. 1991, с. 265.
      17. Там же, с. 266—267.
      18. Там же, с. 266,268.
      19. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 63.
      20. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72.
      21. СОЛОВЬЁВА А.М. Прибыли крупной промышленной буржуазии в акционерных обществах России в конце ХIХ — начале XX века, — История СССР. 1984, № 3, с. 39.
      22. Там же, с. 47.
      23. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72-73.
      24. RUCKMAN J.A. Op. cit., p. 60.
      25. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 73.
      26. RUCKMAN J.A. Op. cit., p. 66.
      27. Ibid., p. 65.
      28. ПОТКИНА И.В. Ук. соч., с. 67.
      29. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия..., с. 63.
      30. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 156,160—161.
      31. АНАНЬИЧ Б.В. Ук. соч., с. 160.
      32. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 138, 373.
      33. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 73.
      34. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия..., с. 69.
      35. Благосостояние русской аристократии в период 1890—1914 гг. рассматривалось в следующих работах: АНФИМОВ А.М. Крупное помещичье хозяйство Европейской России (кон. XIX — нач. XX в.). М. 1969; МИНАРИК Л.П. Экономическая /124/ характеристика крупнейших земельных собственников России кон. XIX г. — нач. XX в. М. 1971; BECKER S. Nobility and Privilege in Late Imperial Russia. De Calb, 1985 (русский перевод: БЕККЕР С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегий последнего периода императорской России. М., 2004.); LIEVEN P. The Aristocracy in Europe. 1815—1914. London. 1992 (русский перевод: ЛИВЕН Д. Аристократия в Европе. 1815—1914. СПб. 2000).
      36. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1287, оп. I, ед. хр. 3749, л. 1об.
      37. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1088, оп. 4, ед. хр. 36, л. 29.
      38. Там же, ед. хр. 175, л. Зоб.—4.
      39. Там же; л. 3—4.
      40. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 315-316.
      41. БУРАНОВ Ю.А. Финансовое положение хозяйства Строгановых в начале XX в. В кн.: Генезис и развитие капиталистических отношений на Урале. Свердловск. 1980, с. 110; ЕГО ЖЕ. Акционирование горнозаводской промышленности Урала (1861— 1917). М. 1982, с. 25.
      42. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр. 403, л. 1-15.
      43. Там же, ед. хр. 406. л. 61—63.
      44. Там же, ед. хр. 414, л. 17—35.
      45. БУРАНОВ Ю.А. Ук. соч., с. 110.
      46. ШУСТОВ С.Г. Пермское нераздельное имение графов Строгановых во второй половине XIX — начале XX вв. Пермь. 2008, с. 247.
      47. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр, 425, л. Зоб.
      48. Там же, ед. хр. 427, л. Зоб.—4.
      49. БУРАНОВ Ю.А. Ук. соч., с. 115.
      50. РГАДА, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 347, л. 10.
      51. Там же, ед. хр. 297, л. 3; ед. хр. 327., л. 2; ед. хр. 347, л. 10; ед. хр. 657, л. 2.
      52. Там же, ед. хр. 297, л. 54.
      53. Там же, ед. хр. 657, л. 1—2.
      54. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 277, 312-313; РГАДА, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 1007, л. 3.
      55. Там же, л. 2.
      56. Там же, ед. хр. 1003, л. 12—14.
      57. Там же, л. 14—16.
      58. Там же, ед. хр. 1084, л. 2— 11.
      59. Там же, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 1081, л. 17.
      60. ЛИВЕН Д. Ук. соч., с. 163.
      61. БЕККЕР С. Ук. соч., с. 80.
      62. БОХАНОВ А.Н. Крупная буржуазия России. Конец XIX в. — 1914 Г; М. 1992, с. 171.
      63. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72.
      64. АНФИМОВ А.М. Ук.соч., с. 286-287.
      65. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед.хр. 403, л. 1-2.
      66. Там же, ед. хр. 414, л. 16об.
      67. ЛЕБЕДЕВ С.К. Аристократическое лицо С.-Петербургского международного коммерческого банка: от Строгановых до Бернардаки. В кн.: Россия В ХК—XX вв. Сб. статей к 70-летию со дня рождения Рафаила Шоломовича Ганелина. СПб. 1998, с. 81.
      68. Там же, с. 84.
      69. Полковник лейб-гвардии Уланского полка, адъютант главнокомандующего войск гвардии и Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича, сын егермейстера П.К. Ферзена и О.П. Строгановой.
      70. ЛЕБЕДЕВ С.К. Ук. соч., с. 85-86.
      71. Там же, с. 86—87.
      72. Там же, с. 84.
      73. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр. 678а, л. 1.
      74. Там же, оп. 4, ед. хр. 896, л. 1, 7.
      75. Тамже, оп. 2, ед. хр. 681, л. 1—1об.
      76. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 286.
      77. РГАДА, ф. 1287, on. 1. ед. хр. 5923, л. 20-21; ед. хр. 5927, л. 26об.-27.
      78. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 286-287.

      Российская история. 2017. №4. С. 106-125.
    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.