Виноградов А. Вступление Италии во вторую мировую войну

   (0 отзывов)

Saygo

Виноградов А. Вступление Италии во вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1992. - № 10. - С. 66-74.

10 июня 1940 г. в Риме, на площади Венеции Б. Муссолини объявил о вступлении Италии во вторую мировую войну. К этому времени Франция уже была разгромлена и капитулировала, а Великобритания потерпела поражение под Дюнкерком. Италия, не являясь участником этих событий, оказалась все же вовлеченной в них. Что побудило Муссолини, с сентября 1939 г. провозгласившего Италию "невоюющей стороной" (такая позиция давала ей очевидные преимущества и сулила бесспорные выгоды в будущем), ввязаться в мировой конфликт, приведший, в конечном итоге, итальянский фашизм к военно-политическому краху?

Вступлению Италии в войну предшествовало заключение Римом и Берлином военно-политического союза ("Стального пакта"), причем инициатива исходила от итальянской стороны. Примечательно, однако, что еще в ходе миланской встречи министров иностранных дел двух фашистских держав - Г. Чиано и И. Риббентропа - 6 - 7 мая 1939 г., непосредственно предварявшей подписание договора, зять дуче, никогда не питавший к нацистам особых симпатий и первоначально явно склонный затянуть переговоры, вдруг пошел на существенные уступки. Он снял неоднократно выдвигавшиеся Италией требования относительно конкретного определения внешнеполитических целей обоих государств, о четком разграничении "сфер влияния" на Балканах и в Дунайском бассейне, о германской гарантии окончательного характера границы в районе Бреннера, и перестал настаивать на включении в текст договора специальной статьи, обязывавшей обоих партнеров не начинать войны ранее истечения трехлетнего срока с момента подписания союза.

Подписывая 22 мая 1939 г. в Берлине союзный договор, итальянские дипломаты упустили из виду ту самую ст. 3, на изъятии которой они еще недавно настаивали. А она гласила: "Каждая из сторон немедленно выступит на помощь другой всей совокупностью своих сухопутных, морских и воздушных сил, если та окажется в состоянии войны"1, - и не содержала даже намека на обязательство придерживаться трехлетней отсрочки начала военных действий в Европе против кого бы то ни было. По существу именно это "сделало Италию безропотной заложницей Гитлера и почти лишило ее элементарной свободы действий"2.

Вскоре после подписания "Стального пакта" дуче командировал в Берлин с личным закрытым посланием от 30 мая маршала У. Каваллеро, известного своими давними и устойчивыми прогерманскими симпатиями (в декабре 1940 г. состоялось его назначение на пост начальника Генерального штаба). В ходе встреч с Гитлером, В. Кейтелем, Ф. Гальдером и другими политическими и военными руководителями третьего рейха римский эмиссар акцентировал внимание своих собеседников на точке зрения Муссолини, изложенной в его послании: "Две державы "оси" нуждаются не менее трех лет в мирном периоде, и только начиная с 1943 г. боевые действия будут иметь наибольшие шансы на успех... Италия... располагает весьма скромными техническими средствами, незначительными промышленными возможностями и ограниченными природными ресурсами"3. Действительно, военно-индустриальный потенциал Италии был сравнительно невелик. Но именно это и стало для дуче аргументом для оправдания статуса Италии как "невоюющей стороны" и одновременно - для выторговывания немецкой помощи как условия вступления ее в войну.

В канун нападения Германии на Польшу дуче, ссылаясь на нехватку сырья и военных материалов, сообщил Гитлеру в послании от 25 августа о "почти полной неподготовленности" Италии к открытию военных действий. Фюрер тут же затребовал список пожеланий своего партнера и был изумлен: итальянцы просили обеспечить их срочными поставками сырья и боевой техники, оружия и снаряжения общим объемом... 170 млн. т, для транспортировки которых пришлось бы выделить 17 тыс. поездов!4 Правда, посол Италии в Берлине Б. Аттолико впоследствии раскрыл "секрет": список был так чудовищно раздут именно для того, чтобы немцы, вынужденные отказать своему партнеру в помощи, дали бы итальянской стороне предлог уклониться от участия в войне.

Британский историк Ф. В. Дикин, объясняя решение дуче пока остаться в стороне, справедливо отмечал: "В этот момент он хотел лишь одного: как можно надежнее укрепить стратегические позиции Италии в бассейне Средиземноморья и в Северной Африке, в максимальной мере воспользоваться плодами своего вмешательства в Испании, освоить захваченную Албанию. Его отнюдь не прельщала малозаманчивая и рискованная перспектива очутиться в положении вовлеченного в европейскую войну помимо своей воли лишь ради мгновенного поглощения Польши Германией. Несмотря на систематическую и безудержную публичную похвальбу и частые громогласно угрожающие заявления, он как никто другой прекрасно сознавал и политическую, и экономическую, и военную немощь и уязвимость своей дутой империи"5. Действительно, состояние вооруженных сил Италии явно не соответствовало приукрашенным официальным данным.

К апрелю 1940 г. ее сухопутные войска, сведенные в 74 дивизии, насчитывали 1580 тыс. рядовых и унтер-офицеров и 53 тыс. офицеров6, лишь 19 дивизий были полностью укомплектованы, 34 - недоукомплектованы, но боеспособны и 21 - малобоеспособна. Заявление Муссолини, что "Италия готова в любой момент выставить 8 млн. штыков"7, оказалось на поверку блефом. "Добровольческая милиция национальной безопасности"8 - военные формирования фашистской партии численностью свыше 800 тыс. человек, располагали лишь стрелковым оружием и легкой артиллерией и имели весьма посредственную подготовку. На общем фоне выделялись лишь корпуса альпийских стрелков и берсальеров, обладавшие несравненно более высокой боевой выучкой и моральным духом. Пять итальянских альпийских дивизий считались лучшими в Европе9.

Военно-техническая оснащенность итальянской армии не выдерживала сравнения с вооруженными силами Германии, Франции и Великобритании. Во-первых, ее характеризовал весьма низкий уровень моторизации. Ввиду почти хронической нехватки грузовиков и бронетранспортеров солдат приучали к 40-километровым маршам-броскам, чтобы преодолевать расстояние в 150 - 160 км за 5 дней. Во-вторых, в ее оснащении некоторые типы и виды оружия, снаряжения и боевой техники сохранялись еще с первой мировой войны. Основным оружием пехотинца была винтовка с штыком образца 1891 г., модернизированная в 1924 и 1938 годах. Автоматы начали поступать в армию в массовом количестве только к весне 1943 года. В артиллерии недоставало 26 тыс. орудий, а производили их всего 700 в год. Танковый парк в подавляющей массе состоял из танкетки, прозванной солдатами "банкой из-под сардин". Она имела один пулемет, тонкую, легко пробиваемую броню и двигатель, заводившийся только снаружи. Лишь к концу 1940 г. было налажено производство среднего танка, вооруженного пушкой и двумя пулеметами и защищенного толстой броней10. Тяжелых танков в итальянской армии вообще не было, если не считать сконструированный к осени 1942 г. танк, изготовленный в нескольких десятках опытных экземпляров.

Немногим лучше обстояло дело и с авиацией. Из всех видов вооруженных сил она, пожалуй, наиболее рельефно отражала рекламную позолоту и эффектную показуху, присущие "черному" 20-летию итальянского фашизма. Фактически Италия имела в общей сложности 1796 самолетов (783 бомбардировщика, 594 истребителя и штурмовика и 419 разведчиков)11, но многие из них представляли собой уже изрядно устаревшие типы. Наиболее распространенным вплоть до 1942 г. оставался архаичный истребитель-биплан с двумя пулеметами, стрелявшими через винт. Других, более совершенных моделей было меньше, к тому же они были слабо вооружены. Правда, имелся хорошо зарекомендовавший себя средний бомбардировщик.

Итальянский флот по общему количеству кораблей, их суммарному водоизмещению и совокупной огневой мощи артиллерийского и минно-торпедного вооружения занимал в начале июня 1940 г. пятое место в мире, уступая флотам Великобритании, США, Японии и Франции12. Он насчитывал 6 линейных кораблей, 7 тяжелых крейсеров, 12 легких, 59 эсминцев, 67 миноносцев, 115 подводных лодок, 66 торпедных катеров и противолодочных катеров-охотников13. Италия располагала превосходными кораблями - это были линкоры водоизмещением в 40 тыс. т, с 9 орудиями главного калибра и большой скоростью хода; они могли соперничать с судами аналогичного типа других западных держав. Отличные тактико-технические данные были у крейсеров, неплохо зарекомендовали себя и подводные лодки. Но флот не имел авианосцев. Главный морской штаб Италии по требованию Муссолини отказался от их строительства еще в середине 30-х годов14. Имелись у флота и другие крупные изъяны: явно недостаточная разработанность конкретных оперативных планов, откровенно выжидательно-оборонительная тактика, сводившаяся к избежанию даже минимального риска, неумение вести бой в ночных условиях, пренебрежение к радиолокаторам, почти перманентные перебои с горючим. На этом фоне исключение составляла только "X флотилия MAC"15.

Ахиллесовой пятой вооруженных сил Италии оставались явная недостаточность средств ПВО (в июне 1940 г. в метрополии насчитывалось 230 зенитных батарей) и почти катастрофическая скудость запасов топлива и стратегического сырья (всего на 3 месяца боевых действий), а также боеприпасов - заводы выпускали в год артиллерийских снарядов почти в 12 раз меньше положенных16. Министр военной промышленности генерал К. Фавагросса заявил Муссолини в феврале 1940 г., что в этой области, по самым оптимистическим подсчетам, Италия будет готова к войне не ранее октября 1942 г., а скорее всего на рубеже 1942 - 1943 годов17. Согласно докладу правительственной Комиссии по военному производству, подготовленному в декабре 1939 г., потребности армии, авиации и флота экономика страны могла начать удовлетворять только с 1944 г., да и то лишь при условии полной загрузки своих мощностей18.

Имелся и еще один, очень существенный дефект: весьма посредственный общеобразовательный и культурный уровень и сравнительно невысокая профессиональная компетентность подавляющего большинства командного состава вооруженных сил Италии, особенно его высшего звена. Разумеется, встречались не лишенные способностей, даже талантливые офицеры, генералы и адмиралы. Но они составляли исключение. Остальная масса их серых, безликих, недалеких и незадачливых коллег вполне заслужила характеристику, данную им маршалом Э. Де Боно. Он квалифицировал итальянскую военную касту как "вечно галдящее сборище наглых, пустых, важничающих, самовлюбленных фанфаронов, куда более склонных к закулисным интригам ради получения дворянских титулов, внеочередных званий, наград, дополнительных окладов, акций и поместий, нежели к боям и рискованному пребыванию на передовой, завистливых и обленившихся дилетантов с рутинным, поверхностным мышлением, намертво застывшим на уровне войны 1914 - 1918 гг. и колониальной войны в Абиссинии 1935 - 1936 гг., умудрившихся ни на йоту не извлечь даже крупиц важного и полезного из поучительнейшего опыта германского блицкрига в Польше и успешного наступления на Западе против Франции и ее союзников"19.

Под стать им был и министр всех трех видов вооруженных сил Италии и их верховный главнокомандующий с 1 июня 1940 г. - Муссолини. Вмешательство его в разработку и особенно процесс реализации оперативно-тактических и стратегических решений имело самые пагубные для страны последствия из-за его поистине кричащего военного невежества. Он не представлял истинных размеров промышленных потребностей современной войны, путал соотношение количественного и качественного факторов, отождествляя арифметическую численность с подлинной мощью ("количество - это сила", - любил он повторять), отдавал явное предпочтение бездумному натиску перед тщательной и методичной подготовкой. По существу именно "его неуемная, всепоглощающая жажда военной славы", как указывал Чиано, прекрасно изучивший характер своего тестя, и побудила дуче ввязаться в мировой конфликт в качестве ближайшего союзника Гитлера и всерьез претендовать на успешное ведение самостоятельных боевых действий.

Свои конкретные цели в войне Муссолини определил еще до заключения "Стального пакта", огласив их на заседании Большого Фашистского Совета 4 февраля 1939 года. Назвав Италию "узницей, томящейся в тюрьме, имя которой - Средиземноморье", он квалифицировал Корсику, Тунис, Мальту и Кипр как "решетки этой тюрьмы, где часовыми - Гибралтар и Суэц". Отсюда он делал вывод: "Поскольку итальянская политика не может иметь и не имеет территориальных задач на европейском континенте, за исключением Албании", то необходимо "в первую очередь сломать решетки и двигаться к океану - Индийскому, объединив Ливию с Эфиопией через Судан, или Атлантическому - через французскую Северную Африку"20. Избирая то или иное направление, рассуждал дуче, необходимо иметь надежно защищенный и обеспеченный тыл в Европе. Прочную гарантию этого, по его мнению, давал майский договор 1939 г., призванный, как считали в Риме, не только укрепить европейские позиции Италии, но и предоставить ей свободу рук в достижении жизненно важных целей в Средиземноморье и Африке.

Руководство третьего рейха, впрочем, и не помышляло о содействии усилению военного потенциала своего союзника и отнюдь не намеревалось согласовывать с ним свои политические и военно-стратегические планы, предпочитая держать их в строгом секрете. Подтверждением этого стали плохо скрываемое нежелание Гитлера дать "добро" на консультации представителей верховного командования вооруженных сил двух держав вскоре после подписания "Стального пакта", равно как и его устойчивый скептицизм касательно перспектив германо-итальянского военно-промышленного сотрудничества на случай затяжной войны. Вот почему лето 1939 г. стало для партнеров по "оси" периодом двусмысленностей, недоговоренностей и уловок, предназначенных скрыть друг от друга подлинные намерения.

Муссолини оказался застигнутым врасплох советско-германским пактом о ненападении от 23 августа 1939 года. Уязвленный столь "вопиющим нарушением" "антикоминтерновской солидарности" (в Риме поговаривали о "почти предательстве духа и буквы "Стального пакта""), он, тем не менее, все же, хотя и вряд ли искренно, приветствовал "восстановление дружественных отношений между Германией и Советским Союзом" и "выразил свою большую радость по случаю заключения пакта о ненападении"21. Как пишет автор монографии о дуче Р. Де Феличе, "в течение нескольких месяцев осени - зимы 1939 - 1940 гг. Муссолини был убежден в неизбежности очень скорого, чуть ли не со дня на день нападения Англии и Франции на Советский Союз, что автоматически превращало Берлин и Москву в союзников. Но именно это никоим образом его и не устраивало, так как он, судя по его собственным признаниям, не имел ни малейшей охоты сражаться с Парижем и Лондоном бок о бок с Советской Россией"22. Правда, в этом случае у Муссолини появился бы предлог для неучастия в боевых действиях и шанс попытаться - с очевидным успехом для себя - снова разыграть "мюнхенскую карту", то есть в качестве посредника добиться созыва конференции наподобие Мюнхенской.

Когда же Гитлер, запросивший Рим о "понимании", получил итальянский ответ от 25 августа 1939 г., он понял, что на Италию рассчитывать не приходится23. Единственное, чего он добился, - это "твердое" обещание Муссолини оказать Берлину три "братские" услуги: 1. сохранить в тайне итальянский нейтралитет на возможно более длительный срок; 2. продолжать интенсивные военные приготовления для отвлечения внимания англичан и французов и введения их максимально в заблуждение; 3. направить в Германию промышленных и сельскохозяйственных рабочих.

1 сентября 1939 г., выступая на заседании Совета Министров, Муссолини сообщил о предстоящем решении объявить Италию "невоюющей стороной", не собирающейся "брать на себя какую-то бы ни было инициативу в открытии военных действий"24. Такой шаг он мотивировал "настоятельной заботой о надлежащем обеспечении и защите национальных интересов" и "невыполнением Германией своих союзных обязательств"25. По свидетельству Д. Гранди, тогдашнего министра юстиции, "растерянность и тревога, горечь и разочарование, перемешанные с гневом и раздражением, сквозили в каждом... слове и жесте" дуче26. Эту "смятенность души" констатировал и Чиано, которому Муссолини 4 сентября говорил о "желательности скорейшей атаки против Югославии, чтобы захватить румынские нефтяные месторождения". Через князя К. Альдобрандини, входившего в круг приближенных Пия XII, Чиано 6 сентября предупредил Ватикан, что "итальянский нейтралитет, немного стоящий, вовсе не представляется подлинным, надежным и долговечным"27.

Статус "невоюющей стороны" вскоре начал тяготить Муссолини: публично восхваляя "молниеносные и не имеющие себе равных блистательные победы германского оружия", он втайне завидовал Гитлеру, мечтая о собственном триумфальном блицкриге. Уже в конце января 1940 г. он пояснил Чиано, что дальнейшее сохранение нейтралитета наверняка чревато "неизбежным оттеснением Италии в класс "Б" европейских держав"28. Но Савойская династия, финансово-промышленная олигархия, крупнейшие аграрии, командная верхушка вооруженных сил страны придерживались противоположной точки зрения, считая, что лучше оставаться в стороне от войны как можно дольше. На той же позиции стояли и закулисно фрондировавшие высшие иерархи фашистской партии - Э. Де Боно, Ч.-М. де Векки, Д. Гранди, Д. Боттаи, И. Бальбо. Последний не раз почти открыто заявлял, что союз с Гитлером означает "чистить сапоги Германии"29. Однако все эти деятели с мая 1939 г. предпочитали линию "пассивного сопротивления", не афишируя свой энтузиазм по поводу альянса с Берлином, но и не возражая против него.

Дуче волей-неволей приходилось считаться на первых порах с "нейтралистскими" взглядами короля Виктора-Эммануила III, не терпевшего немцев и склонявшегося к активным закулисным поискам соглашения с западными державами, в первую очередь с Великобританией. Текст его телеграммы, направленной Муссолини 17 сентября 1939 г., раскрывал эти настроения монарха: "Теперь, после ликвидации Польши, выражаю надежду на то, что Вы сможете провести переговоры по дипломатическим каналам и, если англичане, несмотря на потопление их торговых судов, согласятся на них, удастся, быть может, достичь какого-то конструктивного решения"30.

Уже к концу зимы 1939/40 г. дуче понял, что его надеждам на созыв "нового Мюнхена", где он сыграл бы роль первой скрипки, сбыться не суждено. Одновременно он, похоже, без колебаний уверовал в близкую и неотвратимую победу партнера по "оси", заявив Чиано в конце февраля 1940 г.: "В Италии еще находятся дураки и преступники, считающие, что Германия будет разбита. А я Вам говорю, что Германия победит"31. Эта убежденность окрепла после состоявшейся 18 марта 1940 г. на Бреннерском перевале встречи с Гитлером, в немалой мере повлиявшей на решение Муссолини вступить в войну.

В ходе беседы дуче трижды повторил фюреру, что "теперь мы готовы шагать к победе вместе с вами", подчеркнув, что "правительство и партия сейчас единодушно сходятся во мнении относительно невозможности оставаться нейтральными, даже на малый срок". Муссолини сказал Гитлеру, что вступление Италии в войну, "наверно, произойдет, возможно, в июне или, возможно, в августе"32. Не последнюю роль здесь сыграла жесткая позиция фюрера, разъяснившего своему союзнику, что "он (Гитлер. - А. В.) абсолютно уверен в неразрывности будущих судеб Германии и Италии, так как победа Германии будет означать и победу Италии, а поражение Германии незамедлительно повлечет и мгновенный конец итальянской империи"33. Гитлер таким образом дал понять Муссолини, что они "связаны одной веревочкой" и тем самым предостерегал Италию от повторения памятного для Германии "варианта 1915 года".

Бреннерское "рандеву" поставило крест на еще не развеявшихся расчетах Г. Чиано, Д. Гранди, Д. Боттаи на достижение соглашения с Западом, используя посредническую миссию заместителя государственного секретаря США С. Уэллеса, который посетил в феврале-марте 1940 г. Рим, Берлин, Париж и Лондон. В Италии (он побывал там в конце февраля и во второй половине марта) личный представитель американского президента имел беседы с Чиано и был два раза принят Муссолини, которому он намекнул на те выгоды, которые ожидают Италию, если она сохранит нейтралитет. Посулы Белого дома не возымели, однако, желаемого воздействия на дуче. Тогда Ф. Д. Рузвельт пошел на решительный шаг, направив ему 27 мая 1940 г. личное срочное послание через посла США в Риме У. Филиппса.

На судьбе этого документа роковым образом сказалось, однако, случайное стечение обстоятельств. Дело в том, что Уэллес в конфиденциальной беседе с британским премьером Н. Чемберленом охарактеризовал дуче как "уставшего и деградировавшего неотесанного и мстительного деревенского мужика"34, о чем тот не преминул сообщить своему послу в Италии П. Лорену. Эту секретную телеграмму перехватила и расшифровала итальянская военная разведка. В результате взбешенный Муссолини категорически отказал У. Филиппсу в аудиенции и послание попало в руки его зятя. В нем, в частности, говорилось: "Президент Рузвельт предлагает дуче без промедления сообщить ему все пожелания и просьбы Италии, которые он готов сразу же довести до сведения французского и английского правительств. Какой бы характер ни имело возможное будущее соглашение, заключенное на базе этих итальянских предложений, президент Рузвельт обещает энергично ходатайствовать перед Англией и Францией о взятии ими твердого обязательства сохранить его в силе до конца войны, одновременно гарантируя Италии участие в послевоенной мирной конференции на равных правах с воюющими сторонами. От Италии требуется лишь одно: дать четкие заверения в том, что она не будет в дальнейшем непомерно увеличивать свои претензии, равно как и будет неизменно сохранять свой нейтралитет в течение всего конфликта"35.

Но дуче уже "закусил удила". Чиано отметил в своем дневнике: "Нужно нечто совершенно другое, невообразимое, чтобы разубедить Муссолини. По существу проблема вовсе не в том, что он хочет добиться того или этого, а в том, что он жаждет войны. Если бы он смог мирным путем иметь даже вдвое больше того, чего он требует сейчас, он отверг бы это"36.

Еще 31 марта 1940 г. в секретном "меморандуме" на имя Виктора-Эммануила III Муссолини, прямо говоря о "неизбежности" вступления Италии в войну, подчеркнул, что "речь идет о войне самостоятельной и параллельной той, которая ведется Германией, и преследующей цели: свобода на морях и окно в океан... Следовательно, вопрос заключается не в том, чтобы решить, вступать или нет в войну, а лишь в том, чтобы определить, когда и как это сделать наилучшим образом, оттянув на возможно более поздний срок наше вступление в войну еще и потому, что Италия абсолютно не в состоянии позволить себе долгой войны, иными словами, она не может потратить сотни миллиардов"37.

Однако захват нацистами Дании и Норвегии в апреле 1940 г. побудил дуче форсировать события. 11 апреля в присутствии Чиано он обронил "историческую" фразу: "Унизительно сидеть сложа руки в то время, когда другие творят историю. Чтобы сделать народ великим, надо послать его в бой даже пинками в зад, что я и сделаю"38. Заместителю начальника Главного штаба сухопутных войск генералу Ф. Росси, "осмелившемуся" заикнуться о низком уровне боеготовности армии, он заявил: "Если бы я должен был ожидать, когда армия будет полностью готова, то мне пришлось бы вступить в войну через несколько лет, тогда как я обязан вступить немедленно"39.

Воюющие стороны - как западные союзники, так и Германия, - отнюдь не исключали возможности участия Италии в войне и учитывали это в своих планах. В ходе Бреннерской встречи Гитлер сообщил Муссолини, что верховное командование вермахта, разрабатывая предстоящие операции на Западном фронте, исходит из того, что итальянские войска будут вести активные боевые действия против французов в Альпах и в Савойе. Военный комитет Франции, рассмотрев вероятные акции союзников против Италии, признал 6 мая 1940 г. наиболее целесообразным ограничиться обороной в Альпах, Тунисе и других африканских владениях. По договоренности с английским имперским Генеральным штабом предполагалось также удерживать ключевые позиции в Средиземноморье и нарушать морские коммуникации Италии, подвергая усиленному артобстрелу с кораблей и воздушным бомбардировкам ее побережье, а также предпринять объединенные атаки против ее войск в Триполитании40.

10 мая 1940 г. в 5 час. утра германский посол в Риме Н. Г. Макензен сообщил Муссолини, что войска третьего рейха час назад развернули наступление в Бельгии, Голландии и Люксембурге. Дуче прокомментировал это так: "Союзники проиграли кампанию... Через месяц я объявлю им войну"41. Тем не менее, Италия продолжала пока придерживаться выжидательной тактики. И лишь на закрытом совещании 29 мая, проходившем под председательством Муссолини, на котором присутствовали наследный принц Умберто, начальник Генерального штаба вооруженных сил П. Бадольо, начальники главных штабов всех трех видов вооруженных сил - генерал М. Роатта (сухопутная армия), генерал Д. Приколо (ВВС) и адмирал Д. Каваньяри (ВМС), его участники наметили дату вступления в войну - сразу же после 5 июня.

В Берлине это решение восприняли без особого энтузиазма. Гитлер и его ближайшее окружение отдавали себе отчет в том, что оно продиктовано исключительно политическими соображениями - дуче, опасаясь опоздать к дележу "французского наследства", захотел получить причитавшийся ему, и как он считал, законно, жирный кусок. Муссолини откровенно раскрыл П. Бадольо, тщетно пытавшемуся добиться отсрочки, хотя бы до конца июня, вступления страны в войну, истинные мотивы своего решения: "Война будет короткой, а мне нужно иметь всего лишь несколько тысяч убитых, чтобы сесть за стол переговоров на мирной конференции в числе остальных победителей"42. Под стать своему премьер-министру и "дорогому кузену" боевой пыл неожиданно продемонстрировал и Виктор-Эммануил III, обычно крайне нерешительный и сомневавшийся.

К 10 июня Италия сосредоточила против Франции группу армий "Запад" под началом кронпринца Умберто. Она состояла из 4-й армии, занимавшей северный участок фронта - от Монтероза до Монтгранеро, и 1-й армии, дислоцировавшейся южнее - от Монтгранеро до моря. В группе насчитывалось 22 дивизии (12500 офицеров и унтер-офицеров, 300 тыс. солдат), она имела на вооружении около 3 тыс. орудий и свыше 3 тыс. минометов. Ей противостояла французская альпийская армия - всего 6 дивизий (175 тыс. человек). Рельеф местности вдоль итало-французской границы таков, что расположенные параллельно ей долины служили превосходными естественными траншеями для французов, которые умело оборудовали их в инженерно-фортификационном и огневом отношении. А итальянский Генеральный штаб, судя по его поведению, намеревался штурмовать эту мощную преграду в лоб.

Хотя итальянская армия была еще весьма далекой от окончательного завершения подготовки войск первого эшелона, Муссолини распорядился начать наступление по всему фронту 18 июня, когда разгром Франции вермахтом стал уже фактом. Сам дуче, сопровождаемый Чиано, по приглашению Гитлера вылетел в Мюнхен, чтобы обсудить условия запрошенного 17 июня вишистской кликой Петена - Лаваля перемирия. Как явствует из памятной записки итальянского МИД, врученной Чиано Риббентропу, Италия собиралась предъявить Франции крупный счет. Она претендовала на французскую территорию вплоть до р. Роны, включая города Лион, Баланс, Авиньон, рассчитывала заполучить Корсику, французские колонии Тунис, Джибути и Ожали, военно-морские базы в Алжире и Марокко (Алжир, Оран, Мерс-эль-Кебир, Касабланка), настаивала на передаче ей 40 - 45% французского военного и торгового флота, военной авиации, тяжелой артиллерии и танкового парка43.

Но фюрер осадил своего партнера, сославшись на "политическую нецелесообразность предъявления Франции излишних требований, так как державам "оси" в настоящий момент куда выгоднее сохранить существование французского правительства, не только располагающего пусть в чем-то ограниченным, но все же суверенитетом, но и проявляющего готовность к сотрудничеству"44. Риббентроп также позволил себе одернуть Чиано: "Нельзя, чтобы глаза были больше желудка, надо проявить умеренность"45. Раздосадованный Муссолини нехотя согласился с предложением Гитлера отложить вопросы удовлетворения итальянских территориальных и колониальных притязаний, а также проблемы будущих контрибуций и репараций с Франции, до мирных переговоров. Единственным для дуче утешением стала достигнутая в самый последний момент договоренность с фюрером о предстоящем подписании с Францией двух отдельных перемирий, причем специально оговаривалось, что франко-германское вступит в силу только после заключения аналогичного франко-итальянского.

20 июня Муссолини вернулся в Рим, где его поджидал еще один "сюрприз". Его любимое детище OVRA - тайная фашистская политическая полиция - перехватила и записала телефонный разговор, состоявшийся 19 июня 1940 г. между начальником Главного штаба сухопутных войск генералом М. Роатта и генералом П. Пинтором, командовавшим 1-й итальянской армией в Альпах. Последний, не стесняясь в бранных выражениях в адрес короля, Муссолини и Бадольо, доложил своему шефу, что "вверенные ему войска абсолютно не в состоянии наступать, поскольку еще не достигли соответствующего уровня боеготовности"46.

Эта новость ошеломила дуче, который, изливая душу своему зятю, в сердцах воскликнул: "И это происходит сейчас, после девяти месяцев ожидания и принимая во внимание те безнадежные условия, в каких французы теперь находятся! А если бы мы вступили в войну в сентябре (1939 г. - А. В.), то что бы случилось?!"47.

Стремясь хоть как-то "спасти лицо", дуче приказал Бадольо и принцу Умберто атаковать противника во что бы то ни стало 20 - 21 июня. Однако отчаянные попытки итальянских войск взять штурмом альпийскую "линию Мажино" потерпели крах. Французские войска ожесточенно сопротивлялись, и единственное, чего удалось добиться армии дуче, - продвинуться в глубь чужой территории в районе Ментоны всего на 1 километр. Муссолини, правда, рассчитывал на высадку крупного десанта альпийских стрелков- парашютистов в Лионе, чтобы занять этот город 22 июня, но финальный акт "французской драмы" спутал ему последние карты.

22 июня 1940 г. представители французского и германского верховного военного командования подписали соглашение о прекращении огня. Спустя день - 23 июня - немцы, чувствовавшие себя хозяевами положения, оказали своим союзникам любезность, - доставили в Рим на самолетах делегацию Франции, уполномоченную вести переговоры о капитуляции. Сознавая мизерность своих "успехов" в войне, итальянская сторона сочла за благо удовлетвориться оккупацией французской территории площадью 832 кв. км с населением в 28 тыс. человек. Согласно условиям перемирия, подписанного 24 июня, Франция обязалась создать вдоль итало-французской границы демилитаризованную зону шириной в 50 км, а также демилитаризовать военно-морские порты Тулон, Аяччо, Бизерта, Оран и некоторые районы в Алжире, Тунисе и на побережье французского Сомали48.

Примечания

1. TOSCANO M. Fonti documentarie e memorialistiche per la storia diplomatica della seconda guerra mondiale. In: Questioni di storia contemporanea. Milano. 1952, p. 43.

2. ISNENGHI M. Le guerre degli italiani - 1848 - 1945. Milano. 1989, p. 385.

3. BERTOLDI S. II giorno delle baionette. Milano. 1980, p. 109.

4. BIAGI E. Noi c'eravamo. 1939 - 1945. Milano. 1990, p. 43.

5. DEAKIN F. W. The Brutal Friendship: Mussolini, Hitler and the Fall of Italian Fascism. Lnd. 1987, p. 413.

6. INNOCENTI M. L'ltalia nel 1940. Milano. 1990, p. 17.

7. CANDELORO G. II fascismo e le Sue Guerre - 1922 - 1939. Milano. 1982, p. 313.

8. Эта милиция - "чернорубашечники", - созданная в конце 20-х годов, играла роль, подобную отрядам СС и СА в Германии.

9. LIDDELL-HART В. History of the Second World War. N. Y. 1983, p. 105.

10. PETACCO A. 1940 - L'ltalia in guerra. Padova. 1990, p. 37.

11. Storia illustrata, supplenemto all' "Epoca", N 2071, 20.VI.1990, p. 22.

12. LIDDELL-HART B. Op. cit., p. 113.

13. GIORGERINI G. Da Matapan al Golfo Persico. Milano. 1989, p. 38.

14. BOCCA G. Storia d'ltalia nella guerra fascista - 1940 - 1943. Bari. 1983, p. 65.

15. Элитарное соединение, состоявшее из подразделений подводных лодок, противолодочных катеров-охотников, подводных пловцов-диверсантов и морских пехотинцев. Ее личный состав комплектовался из отлично подготовленных высококлассных профессионалов (подробнее см.: БОРГЕЗЕ В. Десятая флотилия. М. 1957).

16. Storia illustrata, supplemento all' "Epoca", N 2071, 20.VI. 1990, p. 20.

17. Corriere della Sera, 6. VIII. 1989.

18. FAVAGROSSA C. Perche perdemmo la guerra. Milano. 1947, p. 89.

19. FUCCI F. Emilio De Bono - il maresciallo fucilato. Milano. 1989, p. 270.

20. PINI G., SUSMEL D. Mussolini - l'uomoe l'opera. Firenze. 1953 - 1955, p. 481.

21. Из записи беседы имперского министра иностранных дел со Сталиным и Председателем СНК СССР Молотовым, состоявшейся в ночь с 23 на 24.VIII. 1939 и сделанной зам. статс-секретаря Хенке (Akten zur deutschen auswartigen Politik. 1918 - 1945. Ser. D (ADAP). Bd. VII. Baden-Baden. 1956, S. 189 - 190).

22. DE FELICE R. Mussolini il duce. Vol. V. part. II. Torino. 1980 - 1982, p. 687.

23. KESSELRING A. Soldat bis zum letzten Tag. Bonn. 1953, S. 213.

24. Corriere della Sera, 2.IX. 1939.

25. TAMARO A. Venti anni di storia (1922 - 1943). Roma. 1953, p. 707.

26. GRANDI D. 25 luglio. Bologna. 1983, p. 43.

27. CIANO G. Diario (1939 - 1943). Vol. II. Milano. 1986, pp. 87, 92.

28. GUERRI G. B. Caleazzo Ciano, una vita - 1903 - 1944. Milano. 1979, p. 288.

29. GUERRI G. B. Italo Balbo. Milano. 1984, p. 365.

30. SPINOSA A. Vittorio Emanuele III. Milano. 1990, p. 375.

31. CIANO G. Op. cit., p. 95.

32. Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. Ser. D. Vol. VIII. Lnd. 1954, p. 27.

33. ADAP. Bd. VII, S. 337.

34. SMITH G. American Diplomacy during the Second World War 1939 - 1945. N. Y. 1965, p. 166.

35. Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers - 1940. Vol. 1. Washington. 1959, p. 97.

36. CIANO G. Op. cit., p. 117.

37. DE FELICE R. Mussolini - l'alleato. Vol. VI. Torino. 1990, p. 37.

38. CIANO G. Op. cit., p. 119.

39. ROSSI F. Mussolini e lo Stato Maggiore dell'Esercito. Milano. 1983, p. 377.

40. Archives nationales de France. WII . Cour de Riom, cart 10, ser. B XIII, doc. 21.

41. CIANOG. Op. cit., p. 133.

42. BERTOLDI S. Badoglio. Milano. 1982, p. 387.

43. I documenti diplomatici Italiani. Nona serie: 1940/1943. Roma. 1954 - 1956, Vol. III, p. 17.

44. DEAKIN F. W. Op. cit., p. 565.

45. CARBONI G. Piu che il dovere. Firenze. 1955, p. III.

46. MELOGRANI P. Rapporti segreti della polizia fascista - 1938 - 1940. Bad. 1979, p. 349.

47. CIANO G. Op. cit, p. 151.

48. LIDDELL-HART B. Op. cit., p. 270.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Этруски в Италии: дискуссии о месте и времени прибытия
      Автор: Неметон
      Рассматривая свидетельство Геродота о том, что переселенцы из Лидии высадились в землях умбров, исследователи сталкиваются с некоторой неопределенностью, вызывающей разночтение по данному вопросу. Известно, что умбры населяли земли по обе стороны Апеннин. Поэтому, помимо версии высадки этрусков на побережье Тирренского моря, возникла версия французского археолога Э. Поттье, которую поддерживали Лепсиус и Миллинген, о возможной локализации высадки на берегу Адриатики. Схожего мнения придерживался Гелланик, описывая путь пеласгов в Италию.

      Известно, что этруски прибыли в Италию с восточного берега Средиземного моря. Являлись ли они лидийцами, по мнению Геродота, или пеласгами, как думал Гелланик, сложно установить. Бесспорно, что переселенцы являлись носителями малоазийской культуры Лидии, Фригии и Ликии, которая была созвучна доэллинской, пеласгической Греции. Но вопрос о времени и месте высадки долгое время являлся предметом научных споров. Неопределенность Геродота компенсировалась пояснением Дионисия Галикарнасского, который направил переселенцев к западным берегам Италии.
      Геродот писал, что они построили города, в которых проживали в его время, а именно в Цере (Агилле), Тарквиниях, Вульчи, Сатурниях, Популонии, т.е. городах, которые были известны в материковой Греции и Ионии, выходцы из которых основали Массалию на южном берегу Франции и потерпели поражение от объединенного флота этрусков и карфагенян в 536 г. до н.э. Города на побережье Адриатики Геродоту не известны. Археологические данные не позволяют отнести главный город заапеннинской Этрурии, Фельсину, которую этруски отвоевали у умбров, ранее VI в до н.э. Э. Поттье исходил из того, что этруски продвигались с севера на юг (вслед за сторонниками теории происхождения этрусков из Ретийских Альп) и поэтому расценивал свидетельство Геродота как высадку на побережье Адриатики, где этруски городов не строили.

      Указывая на ошибочность трактовки Дионисия Галикарнасского, он говорит об этрусских владениях в Северной Италии и признает вслед за Гельбигом и Пигорини культуру Виллановы этрусской.

      Более того, он считал, что этруски двигались из Малой Азии до устья р. По не одно столетие, исходя из слов Геродота о том, что этруски прибыли в Италию «миновав многие народы». По его словам, «Багаж, собранный ими по пути, смешанный. Естественно, что в континентальной Греции и в северных областях, куда их приводило их плавание через Адриатику, они развили особенно свой вкус к геометрической системе, вышедшей из Северной Европы, и металлургическому производству. Но не трудно различить у них также и несколько более редких элементов, происходящих с Востока и из микенского мира».

      Как аргумент в поддержку «адриатической версии» можно рассматривать свидетельство Гелланика, говорившего, что тиррены, «называвшиеся раньше пеласгами», получили свое имя уже после того, как поселились в Италии. Пеласги, изгнанные греками с мест своего обитания во времена царя Наны, высадились у р. Спинета в Ионическом заливе и двинулись вглубь полуострова, захватив г. Кротону, откуда распространили свое влияние на территорию, позднее получившую название Тиррения, т.е. Этрурия. Нужно понимать, что Гелланик сообщал не об этрусках, а о пеласгах, приставших к одному из устьев р. По на побережье Адриатики.
      Геродот также сообщает о высадившихся на восточном берегу пеласгах, имея ввиду осевших в Кротоне выходцах из Фессалии, которые не смешивались с тирренами-этрусками. О тех же пеласгах, прибывших к устью Спинета, сообщал и Дионисий Галикарнасский.
      Вероятно, не стоит смешивать предания, которые оставили Гелланик и Дионисий о прибытии пеласгов к устью Спинета, и свидетельство Геродота о переселенцах из Лидии. Речь идет о совершенно разных экспедициях:
      - фессалийских пеласгов (протопеласгов), высадившихся на адриатическом побережье
      - этрусков, пришедших по Тирренскому морю
      Ответ на вопрос о времени прибытия этрусков в Италию может дать изучение летописей этого народа. Марк Теренций Варрон упоминал об «Историях», написанных в восьмом веке существования этрусского государства. В них говорилось, что первые четыре века длились 100 лет, пятый – 123 года, шестой и седьмой – 119 лет, восьмой продолжался к моменту написания. Оставались девятый и десятый, с наступлением которых существование этрусского народа подходило к концу. Т.о., количество лет, которого достигла история существования этрусков к моменту наступления восьмого века составляла 761 год. Для определения точки отсчета привлекалось свидетельство императора Августа, который во второй книге «Мемуаров» писал, что по случаю появления кометы в день похорон Юлия Цезаря, гаруспик Волкатий объявил, что это явление знаменует окончание девятого века этрусков и начало десятого. Это произошло в 44 г до н.э. Если допустить, что восьмой и девятый века длились 110-120 лет и прибавить к ним 44 года, то получим 1025-1045 лет, т.е. XI в до н.э. Это и будет временем прибытия этрусков в Италию.
      Данная хронология в общих чертах совпадает с картиной миграции населения Средиземноморского бассейна после окончания Троянской войны и последовавшего за ней вторжения дорийских племен на Пелопоннес, вызвавшее миграцию греков в Малую Азию и, возможно, движение тирренов в западную часть Средиземноморья с последующим вторжением в Италию. Согласно паросской мраморной хронологической таблице падение Трои относится к 1209 году до н.э. Основание ионянами Милета и других колоний отнесено к 1077 году. По исчислению Эратосфена и Аполлодора, падение Трои отнесено к 1184 году до н.э., через 80 лет, в 1104 г до н.э. началось вторжение дорийских племен, через 50 лет, в 1054 году, в Малую Азию двинулись ахейцы, через 10 лет, в 1044 году до н.э. ионийцы начинают свою колонизационную деятельность, основав Милет и ряд других колоний на побережье Малой Азии.
      Римские историки связывали прибытие этрусков в Италию так или иначе с Троянской войной и странствием Энея. Виргилий и Тит Ливий говорили о том, что Эней и троянцы имели дело уже с утвердившимися в Цере этрусками. Таков общее мнение римской поэтической хронологии о том, что этруски проживали в Средней Италии в эпоху ранних преданий о латинянах, живших в долине р. Тибр. По данным археологии, поселения в области можно отнести к концу бронзового века или началу железного, т.е. XI в до н.э., что также соответствует этрусской хронологии.
      С этой хронологией не согласуются данные изучения надписи на стеле Карнакского храма, обнародованные Э. де Руже в 1867 году, относительно упоминания народа турша, в котором не без основания пытались видеть этрусков. Среди «народов моря», вторгавшихся на территорию Египта во времена фараонов Мернептаха и Рамсеса III, помимо турша, упоминаются сикулы, сарды (шардана), ахейцы и ликийцы. Так как сарды и сикулы – обитатели западной части Средиземноморья, то де Руже видел в турша италийских этрусков, а это относит их пребывание в Италии к XIII в до н.э, что не согласуется с хронологией самих этрусков. Данное толкование оспаривал М. Мюллер, указывая, что головные уборы сикулов, изображенные на Карнакской стеле, скорее принадлежат ликийскому племени, населявшему юго-западное побережье Малой Азии. Также подвергалась сомнению некоторыми египтологами принадлежность шардана именно сардам с о. Сардиния. Более того, из надписи в храме следует, что турша прибыли в дельту Нила с женами и детьми в поиске удобного места для проживания. Очевидно, что пришли они не из Этрурии, где было достаточно мест для заселения даже с учетом местных италийских племен, а с берегов Малой Азии или Греции. Не исключено, что турша Карнакской стелы и этрусков Италии связывало племенное родство.
       Данные археологии также не подтверждают поселения этрусков в Италии в микенскую эпоху XIV-XIII вв. до н.э. Древние некрополи этрусских городов как приморских, так и внутренних, относятся к эпохе Виллановы. Показательны раскопки гробницы Регулини-Галасси в Цере и исследования Г. Каро погребений в Ветулонии. В гробнице Регулини-Галасси в Цере не обнаружено ни одного предмета греческого происхождения, только финикийского, что указывает на VIII – 1 пол. IX в до н.э. Само погребение не имело этрусского свода, а представляла из себя могилу с т.н. фальшивым, азиатским сводом, аналогичным сводам, известным в доэллинской Греции в Микенах и Спатах.

      Кроме того, в могиле были обнаружены не финикийские металлические изделия с ориенталистским орнаментом (львы, химеры), привезенные этрусками из Малой Азии. Предметы роскоши, обнаруженные в Ветулонии были отнесены к VIII-VII вв до н.э., но, подобные количества предметов предполагает долговременную оседлость вкупе с существованием определенного погребального обряда на данной территории, поэтому Монтелиус датировал погребение Регулини-Галасси не позднее IX в до н.э.

      Прибытие же этрусков в Италию он относил к XI в до н.э., сообразуясь с этрусской хронологией. С Монтелиусом соглашался А. Эванс, но мнение о том, что погребения в Цере и Ветулонии относятся не к к VII-VI вв. до н.э., а IX в до н.э. он называл «революционным», т.к. это переворачивало хронологию железного века.

      В этой связи следует упомянуть мнение проф. Д. Пеллегрини, считавшего, что обнаруженные в этрусских гробницах предметы не являются ни финикийскими по происхождению (по мнению Гельбига), ни, собственно, этрусскими (по мнению Каро), а продукцией греческих мастерских, не кумских и греческих, а малоазийских колоний. Слабым местом его теории являлось ограниченность сведений о греческой торговле в Тирренском море в VIII-VII вв до н.э, в то время, как финикийская торговля процветала, подтверждением чему являются предметы из гробниц в Цере и Ветулонии. С другой стороны, обнаружение в Пренесте на золотой фибуле латинской надписи «Маний для Нумазия» свидетельствует о местном металлургическом производстве в до-греческую эпоху.
      Дополнительные трудности вызывала нерешенность вопроса о периоде возникновения письменности этрусков, которая особенно остро встала после обнаружения ряда надписей на некоторых изделиях из погребений. Указывалось, что этрусский алфавит халкидского происхождения, а Кумы, древнейшая халкидская колония, основанная в 730 г до н.э., Гельбиг относил распространение этрусского письма к VII в до н.э. Монтелиус же датировал основание Кум 1049 годом до н.э., т.е. периодом, когда ионийцы еще не начинали свою колонизационную деятельность. Поэтому А. Эванс справедливо заметил, что в таком случае этрусские надписи на два столетия древнее, чем древнейшие памятники греческого письма в Италии. Сам Эванс полагал, что первое появление этрусских надписей можно отнести к первому этапу греческой колонизации Италии, т.е. к кон. VIII в до н.э.

      В 1898 году флорентийский археолог Милани заявил, что найденная в ветулонской гробнице бронзовая лодочка относится к IX-X вв. до н.э. и провел аналогию обнаруженных гробниц с купольными гробницами Фригии, Лидии, Крита, Микен, Орхомена, а этрусскую надпись на ветулонской стеле с изображением воина пеласгического типа с обоюдоострой секирой объявил древнейшей надписью Этрурии X-XI вв до н.э. Но, чтобы это доказать, необходимо выяснить, когда появился алфавит халкидских колоний, которым писали в Кумах и который явился источником этрусского, как доказал Кирхгоф.
      Т.о, VIII в до н.э представляет собой эпоху, когда присутствие этрусков в Италии вылилось в строительство курганов над могильными склепами и высеченных в скалах гробниц по образцу покинутой малоазийской родины. Роскошь погребений в Цере и Ветулонии, искусная металлургия и ювелирное дело, натолкнуло исследователей на мысль о возможном «удревнении» истории этрусков.





    • Происхождение этрусков: история вопроса
      Автор: Неметон
      Современная дискуссия по вопросу происхождения этрусков отчасти связана с противоречивостью античной традиции относительно прародины этого народа, отчасти с самим характером этрусской культуры, пропитанной греческими и восточными (сиро-египетскими) элементами.  Обращаясь к свидетельствам древности, исследователи прежде всего сталкиваются с твердым и общераспространенным убеждением, что этруски – народ, прибывший в Италию из Анатолии в Малой Азии, в частности, из Лидии. Таково было почти всеобщее убеждение греческих и римских писателей, когда им приходилось касаться происхождения этого народа, таково было мнение и самих этрусков.

      Версия восточного происхождения является наиболее древней и известна по свидетельству Геродота, который рассказывал о решении царя Лидии для борьбы с голодом разделить народ на две группы и по жребию направить одну из них в вынужденную эмиграцию под руководством своего сына Тиррена (Тирсена):
      «О себе они рассказывают так: при царе Атисе, сыне Манеса, во всей Лидии наступил сильный голод [от недорода хлеба]. Сначала лидийцы терпеливо переносили нужду, а затем, когда голод начал все более и более усиливаться, они стали искать избавления, придумывая разные средства. …Поэтому царь разделил весь народ на две части и повелел бросить жребий: кому оставаться и кому покинуть родину. Сам царь присоединился к оставшимся на родине, а во главе переселенцев поставил своего сына по имени Тирсен. Те же, кому выпал жребий уезжать из своей страны, отправились к морю в Смирну. Там они построили корабли, погрузили на них всю необходимую утварь и отплыли на поиски пропитания и [новой] родины. Миновав много стран, переселенцы прибыли в землю омбриков (умбрийцев) и построили там город, где и живут до сей поры. Они переименовались, назвав себя по имени сына своего царя [Тирсена], который вывел их за море, тирсенами».

      В этом сообщении «отца истории», которое бытовало в его время в Малой Азии, содержатся три факта, имеющих бесспорную ценность для рассмотрения вопроса:
      - этруски в эпоху Геродота считались народом, прибывшим в Италию издалека в земли умбров
      - прибыли они морем
      - существовало малоазийское предание о том, что жившие в землях умбров тиррены или этруски являлись выходцами из Лидии
      Эта версия представляется возможной, исходя их реалий того времени, когда кризис государства хеттов кон. XIIIв. до н.э. спровоцировал значительные потрясения и масштабную миграцию в район Средиземноморья из-за вторжения «народов моря» - ахейцев, филистимлян, сардов и загадочных «тереш» (или турша), в которых некоторые историки видят троянцев-таршиш (греческое название тирренцев от корня «турша).

      Из греческих историков и географов, придерживавшихся версии Геродота, следует отметить Тимея, Диодора Сицилийского, Плутарха, Аппиана, Страбона. Сторонниками версии «отца истории» являлись и известные латинские авторы – Цицерон, Валерий Максим, Сенека, Плиний Старший, Тацит, известные поэты Овидий и Виргилий.
      Из-за наличия восточных черт в этрусской культуре, нахождения в языке общих черт с языками Малой Азии и Кавказа, многие ученые уже в наше время встали на сторону версии Геродота. В.Н. Модестов в «Введении в римскую историю» (1904) указывал на следующие «ориенталистские» черты этрусской культуры:
      - обряд погребения (трупоположение) отличается от трупосожжения италиков
      - камерные гробницы со сводчатыми потолками малоазийского типа
      - хеттские черты этрусской скульптуры
      - связанная с ионийской техникой вазовая живопись
      - сходство этрусского алфавита с лидийским
      - этимологические совпадения этрусского и западномалоазийских языков
      - найденная на о. Лемнос стела с изображением копьеносца и непонятной надписью, отнесенная к тирренскому искусству и письменности как доказательство происхождения этрусков из восточной части Эгейского бассейна.

      Но если относительно легко установить родство тирренцев с Лемноса и этрусков, то мы еще пока не можем точно определить, первые ли эмигрировали в Италию или вторые, уже обосновавшись там, завязали отношения между Западом и Востоком. Имеются доводы, которые дают современным историкам (Р. Блок) аргументы в пользу версии о восточном происхождении этрусков. В частности, это поразительные сходства между азиатской религиозной практикой и этрусской. У вавилонян, например, есть немало общего с тосканцами в области методов гадания, в частности, на печени ритуальных животных. Археологами обнаружены бронзовые муляжи, которые использовались для обучения жрецов-предсказателей. Аналогичную практику мы встречаем в Месопотамии.

      А. Пиганьоль добавил несколько новых аргументов в пользу восточного происхождения этрусков. Он критиковал, как необоснованную, теорию, согласно которой, этруски были пастухами-наездниками, пришедшими с Кавказа и Ирана через Фракию и Иллирию. Он обнаруживает многочисленные связи между крупным анатолийским поселением Топрак-Кале и Этрурией. В поселении были обнаружены несколько памятников этрусского типа: три священных камня – бетила на основании цилиндрической формы, погребальные помещения, окруженные скамьями и т.д. Кроме того, обнаружена общность в ирригационной практике. На основании этого, Пиганьоль делает вывод о несомненном родстве между этрусками и древними народами Малой Азии. Древнейший этрусский храм на высокой платформе имеет халдейское происхождение, оттуда же ведет происхождение и бог Янус. Пиганьоль добавляет: «Сквозь нарядные греческие одежды, наброшенные на Этрурию, просвечивает, однако, восточное происхождение этого народа. Решение этрусской загадки от нас ускользнет, если упорно искать истоки этой цивилизации на севере Альп или среди туземных народов Италии».
      Изображение оленьей головы, найденное в Ветулонии, имеет совершенно скифский характер и некогда украшало нос небольшого этрусского судна. Аналогичные украшения были обнаружены во время раскопок Тель-Талафа под руководством М. фон Оппенгейма на барельефах XVв до н.э с изображением льва и оленя. Совершенно одинаково выглядят столбы внутри этрусских склепов, украшенных барельефами и пилястры анатолийского храма в Мусасире, у горы Арарат.

      Т.о, в классической древности, в основном, бытовало представление об этрусках, как малоазийском народе, хотя некоторые авторы не считали их именно лидийцами. В связи с этим, рассмотрим вторую версию о том, что этруски являются переселившимися в Италию пеласгами.

      Греческий историк Гелланик с о. Лесбос (VI век до н.э.), писал, что Этрурия была обязана своим происхождением пеласгам, которые во времена царя Наны, изгнанные эллинами, приплыли в Ионийский залив к устью р. Спинету, одному из рукавов р. По у г. Спина. Оставив суда, они двинулись вглубь страны и захватили г. Кротону, превратив его в форпост своих будущих завоеваний и создания Тиррении, т.е. Этрурии.

      Геродот же пишет о происхождении пеласгов следующее:
      «На каком языке говорили пеласги, я точно сказать не могу. Если же судить по теперешним пеласгам, что живут севернее тирсенов в городе Крестоне (они некогда обитали в стране, теперь именуемой Фессалиотида), и затем – по тем пеласгам, что основали Плакию и Скиллак на Геллеспонте и оказались соседями афинян, а также и по тем другим городам, которые некогда были пеласгическими, а позднее изменили свои названия. Итак, если, скажу я, из этого можно вывести заключение, то пеласги говорили на варварском языке. Если, стало быть, и все пеласгическое племя так говорило, тогда и аттический народ, будучи пеласгическим по происхождению, также должен был изменить свой язык, когда стал частью эллинов. Ведь еще и поныне жители Крестона и Плакии говорят на другом языке, не похожем на язык соседей. Это доказывает, что они еще и теперь сохраняют своеобразные черты языка, который они принесли с собой после переселения в эти края»
      Цитируемый Страбоном Антиклид, афинский писатель александрийской эпохи, видоизменил предание, упомянутое Геродотом, присоединив к переселенцам из Лидии пеласгов, обитавших на о-вах Лемнос и Иброс. В представлении Антиклида пеласги – лишь один из народов, прибывших с востока Средиземного моря в земли умбров в составе колонистов.

      Но не все древние авторы отождествляли пеласгов и этрусков. Дионисий Галикарнасский видел в этрусках и пеласгах два разных народа и утверждал, что этруски не являются лидийцами. В представлении Дионисия этруски – народ не пришлый, а туземный, ни похожий ни на какой другой италийский ни по языку, ни по обычаям. Довольно странное заключение, скорее доказывающее обратное. Отсутствие общих черт со своими ближайшими соседями умбрами и лигурами делает версию об их иноземном происхождении более очевидной. Дионисий Галикарнасский утверждал, что «этрусский народ никуда не эмигрировал и был всегда там». Эта ремарка привлекла внимание некоторых ученых, особенно лингвистов XX века, для которых этрусский язык - так как он не является индоевропейским - мог служить свидетельством того, что это было местное наречие, предшествовавшее появлению народов - носителей индоевропейского языка. Между тем, несмотря на его кажущиеся сильными аргументы (он, например, подчеркивал, что историк Ксанф Лидийский никогда не говорил о предводителе, по имени Тиррен, который эмигрировал бы в Италию), тезис Дионисия должен рассматриваться с очень большой осторожностью. Этруски были для него лишь варварами, на которых не бросила свой отсвет блестящая греческая цивилизация и которых Рим имел полное право завоевать. Очевидно, что оригинальный взгляд Дионисия отвечает политическим требованиям оценки Рима, которым он восхищался, не смотря на какую-либо историческую объективность.

      Еще более странно то, что аргументацию Дионисия счел достаточно обоснованной такой видный историк, как Нибур. Древние авторы говорили об этрусском племени, обитавшем в Ретийских Альпах. Но Тит Ливий, Плиний и Юстин не говорили о том, что этруски вышли из этих мест, наоборот, в их представлении это одичавшие потомки этрусков, бежавших от преследований галлов в горы, у которых не осталось ничего этрусского, кроме сильно изменившегося языка.

      Нибур находит их версию несостоятельной, объясняя это тем, что, будучи не в силах бороться с галлами в укрепленных городах, этруски вряд ли могли завоевать место под солнцем Альп в борьбе с местными агрессивными племенами.

      Нибур считал, что этруски пришли из Ретии в Северную Италию, перешли Апеннины и поселились между реками Арно и Тибр, сделав эти земли очагом своей культуры. Греки дали им имя тирренов-пеласгов, прежних обитателей, уже после завоевания Этрурии, по ошибке. Т.о, Нибур говорит о доэтрусской пеласгической Тиррении, о которой нет упоминания ни в одном древнем источнике.
      Тит Ливий утверждает, что реты, жившие в Альпах, имели этрусское происхождение. Предлагая обратное, археологи XIX века хотели увидеть в этих северных народах первоисточник италийских и этрусских народов, мигрировавших на юг в конце II тысячелетия. Некоторые из них опираются в своих гипотезах на аргумент, который они считают очень важным: на практику кремации. Они считали, что виллановианская культура происходила из так называемых полей погребальных урн, пренебрегая тем существенным фактом, что эта цивилизация имела неоспоримый индоевропейский характер, не связанный с этрусской цивилизацией. Они установили также связь между названием «реты» (Rhaeti) и тем, как тосканцы называли себя на этрусском языке: «расенна». Помимо того, что этот тезис не подтверждается ни одним древним источником, представляется, что он не выдерживает современного анализа фактов. Во всяком случае, распространение этрусской цивилизации с юга на север выглядит более правдоподобно, чем в противоположную сторону.

      Отфрид Мюллер, филолог и историк, считал, ретийские расены перешли через Апеннины в земли умбров и соединились с жившими в Тарквиниях тирренами, образовав этрусский народ. Расены, по его мнению, другое название ретов. И хотя они пришли с севера, но, по сути, являлись коренным населением Италии, получившим мощный импульс развития от высадившихся в Тарквиниях пеласгов, которых Мюллер считал греческим или полугреческим племенем.
      Швеглер, опровергая гипотезу Нибура, причислял этрусков к индоевропейцам, наряду с латинами, умбрами и сабеллами, но принесшими из Азии особую культуру, теологию и жреческую дисциплину.

      Теодор Моммзен, отвергая свидетельство о пришествии этрусков с моря, указывал на тот факт, что большая часть наиболее важных городов Этрурии расположена в дали от побережья, за исключение Популонии, которая не принадлежит к «двенадцати великим городам» ( Вейи, Цере, Тарквинии, Вульчи, Ветулония, Вольтерра, Вольсинии/Орвието, Клузий, Кортона, Перузия, Ареццо). Данное утверждение ошибочно, т.к. многие значимые города Этрурии находились вблизи моря: Цере, Тарквинии, Вульчи, Сатурния, Ветулония, Рузеллы. Причина их отстояния от побережья заключалась в стремлении избежать нападений пиратов, как это было в Греции (Афины, Коринф, Аргос). Ничем не подкреплено так же утверждение Моммзена о движении этрусков с севера на юг, хотя он справедливо замечает, что ни по языку, ни по обычаям и религии они не имеют ничего общего с италийскими народами индоевропейского происхождения, но, неожиданно приходит к заключению о том, что их происхождение – индогерманское.
      Попытка рассмотреть происхождение этрусков как результат смешения миграционных течений иллирийского населения была предпринята З. Майяни. Его взгляд перекликается с теорией А. Тойнби, который говорил об этрусках, как образце влияния иноземных переселенцев на группу более ранних колонистов.
      Майяни писал, что этрусская эпиграфика свидетельствует о том, что в этой цивилизации существовали и переплетались два течения:
      - дунайское
      - анатолийское
      Он отмечал, что евразийская степь, простиравшаяся от современной Богемии и Венгрии через Северное Причерноморье и Кавказ, через каспийские области до Южной Сибири, была одновременно и Европой, и Азией. Уже в раннюю эпоху происходило беспрерывное движение различных этнических групп по этой степи с запада на восток и в противоположном направлении. Степь имела свои религиозные принципы, любимую керамику, искусство и средства передвижения. Ей принадлежали древние очаги металлургического производства (Богемия, Венгрия). Они снабжали степняков оружием, обеспечивая экспансию на запад и восток. Чтобы понять предысторию этрусков, эти факторы следует принять во внимание. Все начиналось с того, что древние протодунайские пастухи перегоняли стада овец на летние пастбища в горы. Тяжелые, крытые шкурами повозки бороздили степь вдоль Дуная и его притоков. В этрусской цивилизации реликвией осталось курульное кресло – символ справедливого суда, который творили вожди племен кочующих пастухов.
      Все эти миграции ни к чему бы не привели, если бы будущие этруски не появились в Италии как «люди из бронзы». Именно бронзовое оружие открывало им пути с Дуная через Боснию и Босфор в Трою и через Боснию в Грецию и Италию.
      Д. Рандалл Мак-Айвер писал: «Венгерская медь и богемское олово были источником процветания целого ряда многочисленных городов, расположенных вдоль Дуная. Они-то и заложили основу бронзовой цивилизации в Европе. Протоиталики как бы создали связь между Дунаем и Италией».

      Одновременно следует принимать во внимание характер этрусского языка, происхождение его алфавита, а также свидетельства керамики и орудий, найденных на местах древних поселений на Балканах и анатолийском берегу. Этрусский язык родственен некоторым языкам Малой Азии, но эти языки не восточные по своему происхождению, а языки с индоевропейской основой, перенесенные в Малую Азию. Т.о, этрусский язык также не является восточным, он дунайского происхождения.

      Этруски частично являются потомками турша, т.е. древних иллирийцев (или фрако-иллирийцев), обосновавшихся в Малой Азии. Обычно передовые группы народов, ищущие новую родину за морем, бывают немногочисленные (гиксосы, филистимляне, норманны, шумеры). Поэтому вряд ли группа турша, прибывшая из эгейско-анатолийской области могла стать единственной этнической основой будущей конфедерации «12 городов Этрурии». Большая часть иллирийского населения страны жила там до прибытия турша. Говоря об этом населении, З. Майяни имел ввиду обширную языковую семью, к которой, наряду с собственно иллирийцами, относятся эпироты, македоняне, фракийцы, фригийцы, этруски, лидийцы, венеты, либурны, япиги, дарданцы, троянцы, тевкры. Филистимляне, возможно, жители Крита и мн. др. В качестве названия для этой общности Майяни предлагает термин «протодунайцы», указывающие на самый древний очаг происхождения. Основным признаком, объединяющим все иллирийское население, является язык, который носит в основном индоевропейский характер. По-видимому, он заимствовал многие элементы из анатолийских и кавказских языков, но пропитался ими значительно меньше, чем хеттский или армянский. Кроме того, в нем есть много аналогий с балто-славянскими языками, что означает привязку языкового очага к району между Дунаем и Карпатами. Остается открытым вопрос о пути, по которому прибыли иллирийцы в Италию.

      Дж. Уотмуг считает, что они прибыли морем: «Нет ни малейшего указания на то, что происходила длительная миграция по суше вокруг Адриатического моря. Такая миграция должна была бы быть очень трудной и могла разрушить национальное единство народа». Отмечается, что этруски не могли принести в Италию элементы алфавита, происходящего из Малой Азии. Но некоторые заимствования могли прийти в этрусский алфавит позднее с новыми волнами мигрантов.
      М. Хаммерштрём после тщательного анализа письмен Греции и Малой Азии приходит к выводу, что этруски позаимствовали свой алфавит у греков, живших к северу от Коринфского залива. Это наталкивает его на мысль о том, что этруски, возможно, одно время жили в Южной Италии. Изучая такую возможность, он констатирует удивительное совпадение названий многих местностей юга Италии и Этрурии: Volcei в Лукании и Вульчи в Этрурии, река Сабатус и озеро Сабатинус. Т.о, будущие этруски, пришедшие из самого сердца Балкан, прошли через Грецию и обосновались в Южной Италии, а затем двинулись на северо-запад, к колыбели своей будущей цивилизации. На это имеется только одно возражение: иллирийские выходцы из дунайских областей, уже обосновавшиеся в Греции, возможно, в свою очередь, были отброшены в Италию вторгшимися в XI в до н.э. дорийцами. Однако, это были не разрозненные группы изгнанников, иначе, они не смогли бы жить столь интенсивной интеллектуальной жизнью, что для ее нужд потребовался алфавит. Кроме того, известно, что этруски появились в Италии, как «люди из бронзы», в том же обличии, в котором их соотечественники филистимляне предстали перед израильтянами. Иначе иллирийцы не смогли бы изгнать из сотен городов своих предшественников умбров, как об этом рассказывают древние. Видимо, первая волна иллирийцев, примитивных, но вооруженных дунайской бронзой, была довольно многочисленной.

      Т.о, отправившись с берегов Среднего Дуная, с границы степи, иллирийцы пересекли Балканы, Грецию, затем Адриатику и добрались до Италии. Это западная основа этрусской цивилизации и именно она была первоначальным и очень основательным вкладом в ее становление. Через 2-3 века сюда придут расна, известные под именем турша, выходцы из Малой Азии, привнеся восточное влияние в культуру этрусков.
      Эти группы, последовательно пришедшие в Италию, были представителями одного и того же этнического элемента, имели общий язык, но уровни их цивилизации были различны. Возможно, именно эта разнородность состава населения и явилась главной причиной органической неспособности этрусков сформировать единую нацию и преодолеть разногласия среди племен, из которых состоял народ Этрурии – «двенадцать городов Этрурии».
      Резюмируя, Майяни пишет, что «если приход в Италию некого иллирийского сообщества, пришедшего через Грецию неоспорим, участие в создании Этрурии иллирийских племен турша, пришедших с анатолийского берега, также не подлежит сомнению». При этом, он подчеркивает три важных фактора, которые позволяют выстроить определенную цепочку:
      древняя экспансия иллирийцев в Малую Азию (Анатолии) - участие турша в этой экспансии - последующий миграция турша в Италию
      Т.о, налицо двойственность в формировании этрусского народа, сложившегося из двух элементов: иллирийского западного и иллирийского восточного. Рассмотрим эти факторы подробнее:
      1. Древняя экспансия иллирийцев в Малую Азию
      Ф. Альтхейм считает, что первопричиной дорийского и многих других переселений явился толчок, данный иллирийцами в 1500г до н.э, когда они начинают проникновение в Малую Азию из областей Нижнего Дуная. Это переселение имело огромный размах и затронуло многие народы, включая пеонов, тевкров, мизийцев и фракийцев. Следы этой экспансии наблюдаются в ряде поселений, расположенных по пути от Дуная в Боснию, Сербию и Фракию, в которых была обнаружена керамика с белой ангобой (покрытия из жидкой глины). По свидетельству Страбона, перед Троянской войной из Фракии прибыли фригийцы и убили царя Трои. Троянская война – это прежде всего столкновение между двумя этническими группами: греками и иллирийцами. Не только троянцы были тевкрами, но и их главные союзники – фригийцы, фракийцы, мизийцы, пеоны – все они были фрако-иллирийцами. В постгомеровской Трое не было ничего ни троянского, ни греческого: она была типично дунайским поселением. На это указывают найденные при раскопках топоры, прибывшие с Дуная. Позднее страна, существовавшая на месте Лидии и Троады, была населена фригийцами, также фракийского происхождения. С. Ллойд рассматривал Троянскую войну как эпизод «движения на Восток народов Фракии и Македонии, в результате которого через несколько веков фригийцы утвердились как хозяева Малой Азии»
      2. Участие турша в анатолийской экспансии
      Оно подтверждается иллирийскими названиями некоторых городов Лидии и Троады, а также тем, что в египетских источниках турша упоминаются наряду с шардана, жителями Сард, и другими анатолийскими племенами, совершавшими нападения на Египет. Однако после крушения фригийского царства под натиском киммерийцев, положение турша пошатнулось.
      3. Миграция турша в Италию
      Со всей очевидностью подверждается тем, что с этого момента соседи стали называть этрусков и их страну именем турша, поскольку военная мощь, материальная культура и религия турша находились на более высоком уровне, чем у родственных им племен.
      В 1864 году Фюстель де Куланж, профессор истории из Страсбурга, опубликовал книгу «Древний город», в которой он пишет, что индусы, древние греки, римляне и этруски происходят из одного и того же слоя примитивной цивилизации, который историки называют протоиндоевропейским или протоэгейским. Важно отметить сходство между этрусским языком и языками ближайших соседей - латинян и умбров. Близость прослеживается по совпадению многих местных и родовых этрусских, латинских, рутульских и иных италийских имен. Отмечается сходство с ахейским языком в числительных и некоторых терминах родства. Целый ряд имен этрусских божеств находит более или менее близкое соответствие в именах латинских или иных италийских божеств.
      Распространение надписей на древнеиталийских диалектах, относящихся к I тыс. до н.э., возможно, объясняется миграцией «италиков» из заальпийских областей (или балканского Придунавья), что находит подтверждение в данных исследований погребений. Наличие в Италии, начиная с эпохи бронзы, двух обрядов погребений представляет собой, по сути, два религиозных уклада, подчеркивающих этнические различия их носителей. Трупосожжение, как явление более позднее, считается обрядовым новшеством, характерным для индоевропейцев. На основании этих данных, П. Кретчмер, Дж. Буонамичи, А. Тромбетти, В. Бертольди установили наличие двух языковых напластований в Италии:
      - «средиземноморское» или протоиндоевропейское (лигурийский, ретийский, этрусский и др. альпийские и апеннинские диалекты)
      - «италийское» (латинский и родственные ему италийские диалекты индоевропейского происхождения)
      В отношении «средиземноморских» диалектов были произведены попытки установления их родства с древнеиберийским (баскским) и древнемалоазийскими языками.
      Н. Я. Марр установил связь этрусского языка с иберо-лигурийскими и малоазийско-кавказскими языками, определив его в качестве стадиально предшествующему латинскому и другим индоевропейским языкам Италии. Сходство грамматических форм этрусского языка с древнеиберийскими (баскскими) и малоазийскими древними языковыми формами может быть объяснено тем, что этрусский язык сохранил связь с более древним языковым слоем Средиземноморья, охватывавшего территорию от Пиренеев до Кавказа и сохранившимся в наиболее культурно-застойных местах. Гораздо более тесную связь можно проследить между этрусским языком и древнейшими диалектами Эгейского бассейна, сохранившего следы в греческой топонимике (окончание наименований гор, поселений на assos и inthos) и, отчасти, в эпиграфике. Именно на этом сходстве этрусского языка с догреческим (ахейско-тирренским) языковым слоем Эгейского бассейна и основывается легендарная традиция о родстве пеласгов и о тирренских миграциях из Эгейского бассейна (или с побережья Малой Азии) в Италию.
      Некоторые исследователи (Ф. Дун, Ден. Девото), связывающие проникновение индоевропейских языков в Италию с появлением носителей культуры железа, говорят о двух волнах миграции:
      - «трупополагающие» италики (умбро-сабеллы)
      - «трупосжигающие» италики (латиняне)
      В свою очередь, А. Пальгрем отмечал условность и односторонность представлений об «италиках», как среднеевропейских иммигрантах на Апеннинский п-ов, носителях индоевропейского языкового слоя. Он показал, что культура этих племен органически связана с культурой предшествующего этапа италийской истории, носителями которой были представители средиземноморской расы, говорившие на неиндоевропейских языках.
      С другой стороны, Пальгрем подчеркивает также и условность термина «доиндоевропейцы», поскольку он не предполагает обязательной преемственности между доиндоевропейскими и индоевропейскими языками и фактическую одновременность представляющих их памятников.
      М. Палоттино в середине XX века показал, что вопрос происхождения этрусков ничего для них самих не значил, так как очевидно, что этот народ, как и любые другие, сформировался и обогатился в течение многих веков от различных народов, которые были его составными частями. Абсурдно думать, что он был целиком переселен из Азии в Италию в какой-то определенный момент, но не менее абсурдно верить, что он появился на итальянской земле, не приняв колонистов, пришедших с Востока, как это было повсюду в Средиземноморье. В легендах, которые часто хранят в себе следы исторической памяти, в Тоскане всегда кто-то жил. Народы, пришедшие с Востока и, привлеченные богатствами этой земли (руды и т.д.), смешались с местным населением, причем вполне вероятно, что это происходило многократно, благоприятствуя таким образом образованию оригинальной и утонченной цивилизации, породившей первоначальную культуру ранней Италии и развивавшейся в контакте с греческими колонистами, обосновавшимися на юге полуострова.
      Подлинная проблема заключается в том, чтобы узнать, в какой момент произошло это соединение. Историки очень долго датировали начало этрусской цивилизации VIII в. до н.э. Хотя некоторые легенды, миграционные движения в Средиземноморье и развитие виллановианской цивилизации, подтвержденное археологическими находками, позволяют датировать начало этого глубокого превращения Х веком до н.э. (и даже ХI веком до н. э.). А это серьезно меняет взгляд историков-исследователей на образование и зарождение Этрурии, т.к. северо-западное побережье Малой Азии в эпоху предполагаемого переселения этрусков (X-VIII вв. до н.э), не обладало элементами «восточной» культуры, отличавшими этрусков от их италийских соседей, и было в культурном отношении во многом родственно сравнительно невысоко развитому фракийско-македонскому побережью и балкано-дунайским культурным центрам эпохи железа.





    • Герцоги Омальские и Монпансье
      Автор: Чжан Гэда
      Кто мог на рубеже XVIII - XIX вв. носить одновременно титул герцога Омальского и Монпансье?
      Или это были 2 брата из родственников последнего французского короля?
      Или это король-буржуа Луи-Филипп I?
      "Источник вдохновения" - надпись “grs les ducs d'Aumale et de Montpensier à Mr le Capne Schreuder”.
      Перевожу так:
      "Монсеньеры герцоги Омальский и Монпансье монсеньеру капитану Шрёдеру".
      Оригинал надписи и сам предмет - на фото с аукциона:

    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.
    • Субботин В. А. Христофор Колумб
      Автор: Saygo
      Субботин В. А. Христофор Колумб // Вопросы истории. - 1994. - № 5. - С. 57-72.
      Христофор Колумб родился в Генуе или около нее в 1451 году, не ранее 25 августа и не позже 31 октября. Умер адмирал 20 или 21 мая 1506 года в Вальядолиде. Невозможно точно сказать, где его могила. Ее переносили из Испании в Вест-Индию - на Гаити, потом на Кубу - и вновь в Испанию. Появились сведения, что перезахоронения кончились тем, что прах был утерян. К берегам Нового Света Колумб совершил четыре путешествия: в 1492 - 1493, 1493 - 1496, 1498 - 1500 и 1502 - 1504 годах.
      Сохранились нотариальные акты, удостоверяющие имущественные сделки и ремесленную деятельность отца Колумба и его матери в Генуе. Сам Христофор упоминается там как шерстяник ("ланерио"); этим термином обозначали чесальщиков шерсти - распространенную в Генуе профессию. Есть личные письма адмирала.
      Молодость адмирала известна главным образом по сочинению его незаконнорожденного сына Фернандо. Оно было опубликовано в Италии, как перевод с испанского, через 32 года после смерти автора. Перевод был неточным, в подлинник были внесены дополнения, более всего с целью украшательства. Сочинение содержит сведения, которые до сих пор вызывают споры: обстоятельства службы Колумба на кораблях в Средиземном море, его прибытия в Португалию, путешествия к Северному полярному кругу.
      В Мадриде и других городах сохранились прижизненные портреты адмирала. На них он выглядит по-разному, хотя некоторые портреты схожи между собой. Судить о внешности Колумба можно по рассказам современников, знавших его в возрасте 40 - 45 лет. Он был выше среднего роста, хорошо сложен, силен. На удлиненном лице с орлиным носом слегка выдавались скулы. В молодости волосы у него были рыжеваты, но он рано поседел. Одевался адмирал просто. После второго путешествия в Америку его видели неизменно в бурой францисканской рясе, с веревкой вместо пояса, в простых сандалиях.






      Колумб редко рассказывал о своей молодости. Но в завещании он вспоминал Геную и генуэзцев, тех, с кем был связан с малых лет.
      В генуэзском предместье Св. Стефана монахи находившегося там монастыря того же названия сдали под дом участок земли чесальщику шерсти Доменико Коломбо. Как и многие другие ремесленники, чтобы свести концы с концами и оплатить долги, Доменико занимался не только своей профессией. Он продавал сыр и вино, служил привратником у городских ворот, посредничал в торговле недвижимостью. В его доме, которого давно нет, и родился Христофор - старший из четырех детей Доменико и его жены Сусанны, дочери ткача. Св. Христофор (по-гречески "несущий Христа") почитается католиками как покровитель всех странников. Но вряд ли Доменико думал, когда крестил сына, что тот будет вечным странником, станет известен всему миру под именами Колона (Испания, Франция), Колумба (Россия), Колумбуса (Германия, Англия и т. д.). Сам путешественник, по- видимому, усматривал мистический смысл в своем имени. Он подписывался "Христо ференс".
      Согласно Фернандо Колумбу, в детстве Христофор учился в Павии, подчиненной миланским герцогам, так же как одно время Генуя. Но эти сведения не подтверждаются и, скорее всего, будущий адмирал мог учиться в одной из школ предместья Св. Стефана или просто был самоучкой. Среди записей, сделанных им, нет почти ничего, написанного по-тоскански, т. е. на языке его родины. Писал он на кастильском (позднее его стали называть испанским), говорил много лет на морском жаргоне, который возник в портах Средиземного моря из смешения каталанского, французского, тосканского и других языков. Поскольку Колумб не писал на родном языке, даже когда слал письма соотечественникам, можно предположить, что в молодости он был неграмотен. Возможно, что он научился писать (а, пожалуй, и читать) по-испански только в зрелом возрасте, когда попал на Пиренейский полуостров.
      Ссылаясь на бумаги отца, Фернандо отмечает, что будущий адмирал отправился в море с 14 лет. В те годы Христофор вряд ли был лишь моряком; отец мог посылать его, как подручного, по торговым делам в соседние города, по морю и по суше. Есть несколько других свидетельств о занятиях Колумба, когда ему было уже около 20 лет. Нотариальные акты, обнаруженные в Италии, говорят, что в это время он был компаньоном отца. Нашлось письменное свидетельство одного из друзей Доменико Коломбо; судя по нему, его дети - Христофор и Бартоломео, "жили торговлей"1. Установлено, что будущий адмирал бывал на о. Хиос (по-видимому, в середине 70-х годов XV в.), где вели дела генуэзские торговые дома Чентурионе и Негро. Колумб позднее не раз поминал хиосскую мастику.
      Судя по материалам Фернандо Колумба, его отец бывал у магрибинских берегов. В одном письме адмирала утверждалось, что он какое-то время был на службе у правителя Прованса, руководил рейдом провансальского корабля для захвата тунисской галеры. Такого рода рейды были обычным делом в Средиземном море, где многие моряки, помимо торговли, занимались корсарскими набегами.
      В Португалии Колумб появился не ранее 1473 года. В августе этого года он еще был свидетелем имущественной сделки своих родителей в Савоне, подчинявшейся генуэзцам. Жил он в Лиссабоне и на о-вах Мадейра, принадлежащих португальцам, до 1485 или 1486 гг. Из Португалии и с о-вов Мадейра он не раз уходил в плавание, в том числе в Западную Африку, в страны Северной Атлантики и к себе на родину, в Геную.
      Появление будущего адмирала в Португалии было связано с упадком западноевропейской торговли на Востоке ввиду турецких завоеваний. Генуэзские моряки искали нового поприща для своей деятельности. Италия той эпохи дала многочисленных эмигрантов. В Португалии основную их массу составили моряки, мелкие торговцы и ремесленники, наемные солдаты, покинувшие Италию, так как им перестали платить побежденные или обедневшие кланы. Для заморской колонизации лиссабонский двор охотно привлекал на службу дворян из других европейских стран. Среди них были и итальянцы Перестрелло, родственники жены Колумба.
      Епископ Б. Лас Касас, современник Колумба, писал, что будущий адмирал, хороший картограф и каллиграф, зарабатывал время от времени в Португалии на жизнь, изготовляя географические карты. Другим его занятием была торговля. Единственный документ, относящийся к деятельности Колумба в Португалии, - его показания перед нотариусом в Генуе о том, что в 1478 г. он закупил на Мадейре сахар по поручению одного из генуэзских коммерсантов2. В завещании 1506 г., желая, по-видимому, оплатить старые долги, Колумб назвал людей, которым его наследники должны были передать различные суммы. Среди этих лиц не было моряков или ученых, способных заинтересоваться географическими картами. Речь шла о семьях нескольких генуэзцев (какое-то время живших в Лиссабоне) - коммерсантов и одного чиновника, - а также о неизвестном "еврее, жившем у ворот лиссабонского гетто"3.
      По рассказу Фернандо, будущий адмирал ходил в Лиссабоне в часовню монастыря Всех святых. В то время монастырь стал убежищем для дворянских жен и вдов, а заодно - пансионатом благородных девиц. По-видимому, не только религиозный долг толкал молодого Колумба к посещению часовни при монастыре. Вскоре он предложил руку и сердце одной из воспитанниц пансионата, Филипе Мониш, которая ответила ему согласием.
      О жене Колумба мало что известно. О ней и о том, что она умерла при его жизни, упоминает раннее завещание адмирала (1505). Там он просит отслужить мессы за упокой души по нему самому, по отцу, матери и жене. Колумб, судя по всему, женился на бесприданнице. По происхождению он не был равен жене, но их брак был приемлем для окружающих, поскольку оба были бедны. На людях Колумбу было незачем вспоминать свое происхождение, а брак позволял ему установить связь с португальским дворянством, попасть при случае к лиссабонскому двору. Какое-то время, возможно, Колумбу удалось спокойно пожить на о-вах Мадейра, занимаясь торговлей, читая книги, слушая рассказы португальских колонистов об Атлантическом океане.
      Им было что рассказать молодому итальянцу. Например, о том, что ветры и течения с запада приносят время от времени к Мадейре куски дерева, обработанные человеческой рукой. На Азорских о-вах, которые тоже принадлежали португальцам, к берегам прибивало стволы сосен диковинных пород. Однажды на о. Флориш, крайний из Азорских о-вов, наиболее удаленный к западу, океан вынес тела двух людей, чьи черты напоминали азиатов4. У португальских моряков были в ходу географические карты, на которых в неведомом океане была нарисована масса больших и малых островов. Среди них фигурировала богатая Антилия, упомянутая еще Аристотелем. Жители Азорских о-вов возможно слышали о преданиях своих соседей по Атлантическому океану, ирландцев, о том, что на западе лежит остров счастья О'Бразил. С берегов Ирландии можно было наблюдать миражи, рисовавшие картины далеких земель5.
      Вряд ли Колумб подолгу оставался около молодой жены. Одно плавание следовало за другим. Из бортового журнала первого путешествия адмирала в Новый Свет следует, что Колумб "видел весь Левант и Запад, то, что называют северной дорогой, т.е. Англию..."6. Однажды, пишет Фернандо, отец руководил экспедицией из двух кораблей, плывших от Мадейры до Лиссабона. В журнале первого путешествия Колумб рассказывает, что плавал в южных широтах, видел Перцовый берег (современная Либерия). Будущий адмирал, по его словам, бывал и в Санту Жорже да Мина (современная Эльмина). Местный форт был одним из первых, сооруженных португальцами на берегах Западной Африки. Его строили приблизительно в 1481 - 1482 гг., когда из Лиссабона прибыли девять кораблей с камнем и известью. Скорее всего, Колумб был здесь как раз в эти годы.
      По-видимому, находясь в Португалии и ее владениях, будущий адмирал много читал, что помогло ему убедиться в возможности открыть западный путь в Индию. В письмах 1498 и 1503 гг., отправленных королю и королеве Испании, Колумб подробно изложил свои географические представления, сложившиеся за 15 - 20 лет до этого. Ссылаясь на Птолемея, а также на средневекового богослова и географа П. д'Альи, он считал, что земля в целом шарообразна7. Земля невелика, продолжал Колумб. Океан, омывающий берега Европы, не может быть широк, о чем писал еще Аристотель.
      Есть достаточные основания считать, что Колумб задумал путешествие на запад, находясь в Португалии и ее владениях. Прежде всего, он сам так говорил впоследствии в письмах королю и королеве Испании, сообщая, что долгие годы добивался поддержки своих планов лиссабонским двором. Фернандо Колумб и Лас Касас добавляли, что будущий адмирал, находясь в Португалии, вступил в переписку с престарелым флорентийским космографом и астрономом П. Тосканелли и тот одобрил планы Колумба и отправил ему копию карты мира, изготовленную для короля Португалии. Переписку с Тосканелли историки ставят под сомнение. Ведь сохранилась лишь копия (переписанная Колумбом) письма Тосканелли, где сказано, что от Лиссабона "до великолепного и великого города Кинсай" (китайский Ханчжоу) 6,5 тыс. миль8. Поскольку старая римская миля равнялась 1481 м, то это расстояние измеряется 9,6 тыс. км, тогда как в действительности оно по прямой составляет свыше 20 тыс. километров. Конечно, флорентиец обладал авторитетом, и его картой Колумбу, знавшему толк в картографии, желательно было воспользоваться, чтобы быть услышанным при португальском или испанском дворе. Подобных документов у него, наверное, было немало. Но Колумб располагал и другой информацией. Как сообщает Лас Касас, на Мадейре ходили слухи, что на острове один штурман перед смертью передал будущему адмиралу ценнейшие сведения о судовождении в водах Центральной и Южной Атлантики.
      О контактах с португальским двором Колумб упоминал мельком в своих письмах, утверждая, что Господь закрыл глаза португальскому королю и не дал ему оценить проект путешествия на запад. Известно, что кое-кто при лиссабонском дворе считал, что дальние экспедиции чересчур обременительны для казны и предлагал ограничить экспансию африканскими берегами.
      В 1485 или 1486 гг. Колумб перебрался в Испанию, где хотел попытать счастья со своим проектом. Есть также основания считать, что материальное положение будущего адмирала в середине 80-х годов XV в. стало тяжелым.
      В Испании в это время продолжалась война с Гранадским эмиратом. Колумб понимал, что судьба его проекта зависела от королевского двора, который из-за войны с маврами чаще всего пребывал в Андалусии. Там же поселился и Колумб, зарабатывая на жизнь торговлей книгами. Свободное время, надо думать, он уделял своему проекту, и зимой 1486/87 г. в Саламанке состоялось посвященное ему совещание высокопоставленных лиц, а с мая 1487 г. он стал получать из казны денежную помощь, правда, довольно нерегулярную. Итак, за полтора года пребывания в Испании будущий адмирал сумел попасть ко двору, приблизиться к тем, от кого зависела заморская экспедиция.
      Став книготорговцем, Колумб столкнулся с людьми просвещенными, в том числе из духовенства. Позднее он писал, что в Испании в течение семи лет его планы считались несбыточными и верил в него и помогал ему только монах А. де Марчена9. Он-то, по словам Фернандо Колумба, сообщил о генуэзце влиятельным лицам. Марчена разбирался в астрономии и, возможно, именно он помог Колумбу проложить дорогу в Саламанку.
      Совещание состоялось в этом городе не потому, что здесь находился университет, один из первых в Европе. В Саламанке провел зиму 1486 - 1487 гг. королевский двор, который дал согласие на консультации по поводу планов Колумба. В совещании участвовали представители двора и духовные лица, включая кардинала П. Г. де Мендосу. Они отвергли план Колумба и только через несколько лет склонились на его сторону, помогли (или не стали мешать) его экспедиции.
      В Саламанке, по словам Фернандо Колумба, собрались сторонники церковных канонов, считавшие землю плоскостью, а не шаром. Есть свидетельство, что через несколько лет на подобном же совещании под Гранадой одному из его участников, священнику, пришлось, как он писал, посоветовать Мендосе не искать аргументов против Колумба в богословии10. Мендоса, судя по всему, прислушался к этому совету, и тем самым молчаливо согласился с шарообразностью земли, а значит и с возможностью, отправившись на запад от европейских берегов, добраться до Индии и Китая.
      Противники экспедиции или те, кто предлагал ее отложить, знали, что для далеких путешествий нужны деньги и благоприятный политический климат. Испания, отдающая силы борьбе с маврами, не могла поддержать организацию экспедиции для завоевания неведомых земель. Колумб же доказывал выгодность заморской экспедиции. Об этом говорят, в частности, его письма казначеям Испании Л. де Сантанхелю и Г. Санчесу, отправленные после возвращения из Нового Света (дальние страны дадут золото, пряности и рабов)11.
      Колумбу предстояло ждать окончания войны с маврами, сохраняя контакты с испанским двором. Судя по сообщениям современников, королева Изабелла относилась к планам будущего адмирала с большей благосклонностью, чем ее муж, король Фердинанд. Дело в том, что он оставался на испанском троне королем Арагона, а она была королевой Кастилии. Арагон в силу своего географического положения ориентировался на связи с бассейном Средиземного моря, тогда как для Кастилии эти связи играли меньшую роль. Кастильское дворянство больше, чем арагонское, было вовлечено в войны с маврами, а после их завершения ему должно было потребоваться новое занятие. Таким занятием могли стать экспедиции за океан. К ним могли быть привлечены также моряки, судовладельцы, коммерсанты.
      Чтобы поддерживать постоянные контакты с испанским двором, Колумб следовал за ним. Двор не имел постоянной резиденции, будучи скорее штабом армии, чаще всего приближенным к театру военных действий в Андалусии. Города Андалусии, в которых жил Колумб, по своим нравам напоминали Геную, в них тоже враждовали кланы (Гусман, Понсе де Леон, Агилар и др.). Лилась кровь горожан и селян, горели церкви, разорялись целые области. Наблюдая эти картины, Колумб должен был задуматься о том, что ему предстояло идти в плавание с экипажем из кастильцев. Дворяне должны были управлять будущими заморскими владениями, не имея над собою контроля - ни церкви, ни короля. Колумб сталкивался со схожей обстановкой в португальской Эльмине, где восстания следовали одно за другим. Возможно, он думал не только о своей безопасности и карьере, когда позднее добивался широких военных и гражданских полномочий, титула вице-короля в землях, которые ему предстояло открыть.
      В конце 1487 г. в Кордове Колумб сблизился с Беатрисой Энрикес де Арана, девушкой из местной небогатой семьи. В августе следующего года Беатриса родила сына Фернандо. По-видимому, тогда же Колумб посетил Португалию и забрал оттуда своего законного сына Диего. Он заботился об обоих детях и, скорее всего, сохранял добрые отношения с родственниками Беатрисы: ее брат позднее командовал кораблем в эскадре адмирала.
      Брак с Беатрисой, надо полагать, не состоялся из-за того, что она не была дворянкой, а это могло помешать Колумбу быть на равной ноге с придворными. Внебрачные же связи среди испанских дворян в те времена имели почти легальную окраску. Никто Колумба не осуждал, кроме него самого. В завещании он просил Диего, как наследника, обеспечить Беатрисе "достойную жизнь" и, тем самым, "снять большую тяжесть" с его души.
      Отвлекаемые войной с маврами, стихийными бедствиями (наводнение и голод), свадьбой старшей дочери с португальским принцем, Фердинанд и Изабелла не вспоминали, видимо, о Колумбе. И после мая 1489 г. он, возможно, утратил даже материальную поддержку испанского двора. Найдено письмо Л. де ла Серда, герцога Медина-Сели, который сообщал кардиналу Мендосе, что задержал отъезд Колумба во Францию и дал ему на два года приют в своих владениях. Герцог готов был поставить под командование Колумба три-четыре корабля, но полагал, что будет лучше, если экспедицию организует двор. Скорее всего, герцог боялся королевской немилости: он знал, что монархи желали ограничить независимость грандов12.
      Два года, проведенные у герцога в замке Сан Маркос, около Кадиса, надо полагать были использованы для подготовки экспедиции. Из письма де ла Серды Мендосе следовало, что корабли для экспедиции фактически уже были подготовлены. Трудно допустить, что Колумб не принял участия в их снаряжении. Как сообщает Лас Касас, в замке Сан Маркос находился Х. де ла Коса, будущий картограф Нового Света. Неудивительно, что на аудиенции у Фердинанда и Изабеллы в конце 1491 г. Колумб появился, по словам хрониста А. Бернальдеса (лично знавшего адмирала), с картой мира в руках, произведшей благоприятное впечатление на монархов13. Тем не менее, когда в последние месяцы 1491 г. в лагере Санта Фе Колумб в очередной раз пытался добиться положительного решения своего вопроса, он вновь потерпел неудачу. Покинув Санта Фе, Колумб отправился в Уэльву, приморский город, захватив с собой сына Диего, чтобы оставить его там у родственников жены (мужа ее сестры).
      В десятке километров от Уэльвы при слиянии рек Тинто и Одьель стоит и сейчас францисканский монастырь св. Марии Рабида; рядом с ним - портовый городок Палос. К воротам Рабиды подошел осенью 1491 г. мужчина лет сорока и попросил у монахов хлеба и воды для сопровождавшего его ребенка. Со странником, который, судя по его речи, был иностранцем, разговорился старый монах Хуан Перес. Вскоре он послал за палосским грамотеем, врачом. Историю встречи с Колумбом через 20 с лишним лет врач пересказал судейским писцам в ходе разбирательства тяжбы между казной и Диего Колумбом. Тогда, в Рабиде, врач и монах поддержали замысел Колумба. Перес предложил ему свою помощь14.
      Монах этот в прошлом был исповедником Изабеллы. Он тут же вызвался отправить гонца в Санта Фе, чтобы ходатайствовать за будущего адмирала. Через две недели гонец вернулся с письмом, в котором королева приглашала Колумба вновь прибыть в Санта Фе. Переговоры с Колумбом, начатые в Санта Фе, были продолжены в Гранаде, взятой 2 января 1492 года. В ходе их Колумб понял, что теперь у него появилось много союзников. На совещании, проведенном в Гранаде, большинство придворных и служителей церкви высказалось в поддержку экспедиции. Колумб просил дать ему дворянство, титулы адмирала, губернатора и вице-короля в тех странах, которые он откроет. Из будущих доходов от торговли он хотел получить десятую часть, а также участвовать в торговых экспедициях на правах пайщика, несущего восьмую часть издержек и получающего соответствующую прибыль. Фернандо Колумб утверждает, что в феврале 1492 г. переговоры были прерваны, так как двор счел требования его отца чрезмерными. Будущий адмирал покинул Гранаду, но его догнали и вернули во дворец.
      В конце концов встал вопрос, кто оплатит экспедицию. Казна была пуста. По словам Фернандо Колумба и Лас Касаса, Изабелла готова была заложить свои драгоценности. Однако уже три года, как они были заложены у ростовщиков Валенсии и Барселоны. Помочь Колумбу могли только те, у кого водились капиталы. Вот почему по возвращении из Нового Света первыми адресатами писем адмирала стали испанские казначеи.
      Среди них наиболее значительной (по крайней мере, для Колумба) фигурой был Л. де Сантанхель. Выходец из крещеных евреев, этот коммерсант и финансист был казначеем св. Германдады (местной полиции) и секретарем по хозяйственным делам в Арагоне. Его состояние позволило ему ссудить Колумбу, как видно из бухгалтерских книг св. Германдады, свыше 1 млн. мараведи. Фактически же он, по-видимому, дал 4 - 4,5 млн. мараведи или 17 тыс. золотых флоринов. Документ об этом найден в архиве Арагона еще в XVII веке15.
      Если верить только документам, собранным испанским архивистом М. Ф. де Наваретте, то Колумб получил от Сантанхеля 1 млн. 140 тыс. мараведи. Эта сумма позднее была возвращена Сантанхелю короной через кассу св. Германдады. 17 апреля 1492 г. Фердинанд и Изабелла подписали капитуляцию (жалованную грамоту), по которой Колумб получал все просимые им титулы и привилегии, а через две недели - "свидетельство о пожаловании титула"16. Тогда же Палос получил приказ нанять два корабля. Городу тут же припомнили, что шесть лет назад он проявил своеволие, отказавшись дать корабли неаполитанскому королю, союзнику Изабеллы. Теперь, в наказание, Палосу поручалось нанять на два месяца два корабля и оплатить жалование их командам за четыре месяца. Моряки, пожелавшие принять участие в экспедиции, приравнивались к экипажам военных кораблей. Морским советам Андалусии предписывалось поставить за умеренную плату на корабли провиант и боеприпасы.
      Колумбу было разрешено к двум кораблям присоединить третий, снаряженный за свой счет. Лично он потратил на экспедицию полмиллиона мараведи, полученных, частично или полностью, от итальянцев. Эти деньги составили, по словам Лас Касаса, восьмую часть общих затрат и, значит, вся сумма расходов равнялась 4 млн. мараведи17.
      Моряки Палоса не торопились вербоваться в плавание на край света. Власти прибегли поэтому к средству, которое использовали не только в Испании, чтобы обеспечить флот рабочими руками. Было объявлено, что находящиеся в тюрьмах преступники получат свободу, отправившись за океан. Но, судя по всему, и этой меры оказалось недостаточно, чтобы укомплектовать корабли Колумба. Положение изменилось в июне 1492 г., когда в Палое вернулся из плавания М. А. Пинсон, опытный моряк и местный судовладелец. Он вызвался пойти с Колумбом в океан, и с его помощью были набраны 90 человек, нужных для экспедиции. В конце июля три корабля - "Св. Мария", "Пинта" и "Нинья" - были готовы к далекому плаванию. На рассвете 3 августа 1492 г. они снялись с якорей.
      Во вступительной части судового журнала, который сохранился в сокращенном виде, Колумб писал, что после падения Гранады он беседовал с Фердинандом и Изабеллой "о землях Индии", о "великом хане", т. е. о монгольском правителе Китая. В результате адмиралу было поручено "увидеть этих правителей, народы и земли, их расположение и. все в целом, а также изучить способ их обращения в нашу святую веру". Перед экспедицией, таким образом, ставились разведывательные и миссионерские цели. По жалованной грамоте 17 апреля 1492 г. Колумб назначался вице-королем на всех островах и материках, которые он "откроет или приобретет". В дальних странах предстояло обрести "жемчуг, драгоценные камни, золото, серебро, пряности"18. Это объясняет цели экспедиции. Предоставляя Колумбу грамоту, Фердинанд и Изабелла обошлись без упоминания, казалось бы уместного, христианизации далеких земель.
      Испания, разумеется, не была единственной страной, желавшей территориальных приобретений за морями. В Атлантическом океане ее соперниками были французы, англичане и португальцы. В соответствии с португало-кастильским соглашением в Алькасова (1479 г.), подтвержденным папской буллой (1481 г.), Лиссабон владел всем "по ту сторону Канарских островов", принадлежавших Кастилии19. Португалия склонна была толковать это соглашение расширительно, считая своими все территории к югу от линии, проходящей в широтном направлении через Канары. Следовательно, заокеанские земли, куда отправлялся Колумб, рассматривались Лиссабоном как его сфера влияния, если они лежали южнее широты самого южного из Канар, о. Иерро.
      Колумб должен был знать об этом, хотя, вернувшись из Нового Света, сообщил в Лиссабоне, что не ведал о соглашениях Кастилии с Португалией. В письмах, предназначенных для публикации, сразу после возвращения адмирал утверждал, что плыл все время на запад на широте Иерро и что приблизительно на этой широте сделал свои открытия20. Заявления адмирала не компрометировали Испанию, хотя в действительности открытые Колумбом Куба и Эспаньола (Гаити), а также центральная часть Багамских о-вов лежали далеко на юг от широты Иерро. Надо думать, адмирал заранее готовился сообщить в Европе удобные для споров с Португалией координаты, а потому в судовой журнал вносил вдвое увеличенные данные о широте ряда пунктов Вест-Индии. Наваретте, которому историки обязаны выявлением многочисленных документов о Колумбе, отмечал, что на квадранте, которым адмирал определял широту, величины делений также были обозначены удвоенными цифрами.
      После первого путешествия, когда Испания и Португалия договорились о сферах влияния и уже нечего было скрывать, Колумб стал приводить верные сведения о своих измерениях широты. В его бумагах есть, например, запись о том, что в феврале 1504 г., в Санта-Глория на Ямайке, он определил широту по Малой Медведице в 18°. Ошибка составила всего 1°, что объясняется несовершенством инструментов, которыми он пользовался21. Другое дело - трудности, с которыми сталкивался Колумб, определяя долготу. Ее можно было найти тогда подсчетами по таблицам затмений небесных светил (европейское время затмений было подсчитано на много лет вперед). В сентябре 1494 г. на острове у южных берегов Эспаньолы Колумб попытался с этой целью воспользоваться лунным затмением. По-видимому, ему помешала бурная погода, не позволявшая точно определить восход солнца и тем самым - точное местное время. Ошибка Колумба, находившегося на 71° западной долготы, составила 16°22.
      И все же, судя по другим подсчетам, Колумб понимал, на каком примерно удалении от Европы он находился. Для этого он использовал свое знание моря, учитывал скорости своих кораблей. В ноябре 1492 г. на Кубе он записал, что прошел от Иерро 1142 лиги. Просчитав по карте его путь, Наваретте установил, что было пройдено в действительности 1105 лиг (6 тыс. с лишним километров). Ошибка составила всего 37 лиг.
      Во время первого путешествия в распоряжении адмирала находился один относительно крупный по тем временам корабль, нао, как называли испанцы суда с повышенным тоннажем. Чтобы заслужить такое название, "Св. Мария" должна была иметь 100 т водоизмещения, а входившие во флотилию два других корабля, "Пинта" и "Нинья", каравеллы (т. е. среднетоннажные суда, по тогдашним меркам), были примерно по 60 т водоизмещения. Известно, что все они были палубными трехмачтовыми кораблями. "Св. Мария" или то, что от нее могло остаться, покоится где-то под песками у северных берегов Гаити: там она потерпела крушение в декабре 1492 года. "Пинта" вернулась в начале 1493 г. на родину, после чего следы ее затерялись. А "Нинья", прочная и ходкая любимица адмирала, еще дважды ходила за океан, уцелела в страшный шторм 1495 г., когда на дно отправился весь вестиндийский флот Испании. Она проплавала 25 тыс. миль под адмиральским флагом, что стало своего рода рекордом для таких судов.
      Корабли Колумба были невелики: 20 - 26 м в длину. Они имели большую парусность, навесной руль, компас. Кормчие держали при себе запасные компасные стрелки, камни для их намагничивания. В навигации использовался квадрант. Он представлял собой деревянную четверть круга с градуировкой, отвесом и зрительной трубой для наводки на небесные светила. Скорость кораблей измеряли щепкой, брошенной у носа корабля и плывущей к корме. Время отсчитывали, переворачивая стеклянные песочные часы (отсюда в русском флоте пошли склянки). "Св. Мария" имела осадку не более 3,3 м; у каравелл она была и того меньше - до 2 м. Это позволяло не бояться мелководья, заходить в устья рек. Паруса Колумб предпочитал прямые, обеспечивающие более высокую скорость. При хорошем попутном ветре его корабли давали 8 - 9 узлов в час, т. е. столько, сколько современные крейсерские яхты. Фактически, пересекая Атлантику, Колумб плыл с меньшей скоростью - 4 - 5 узлов, так как пассаты дули не в западном, а в юго-западном направлении, и к тому же корабли несколько сносило на северо-восток морское течение. Оно на широте Иерро в сентябре - октябре 1492 г. вовсе не было благоприятным23.
      Команда флотилии насчитывала 90 человек, хотя некоторые авторы пишут, что их было 120. Скорее всего, цифра была завышена потому, что после путешествия нашлось немало желающих приписать себе участие в открытии Нового Света. Для обслуживания флотилии хватило бы и половины тех, кого взял Колумб. Но приходилось учитывать, что в дальних морях могли быть потери, что в команде появятся ослабевшие и больные. Все моряки знали, что рискуют головой, уходя в плавание с Колумбом. А потому возможны были конфликты, порожденные страхом за исход путешествия.
      На "Св. Марии" капитаном был ее владелец Х. де ла Коза, однофамилец известного географа. Капитан остался жив, хотя многие из его экипажа после потери корабля высадились на Эспаньоле и погибли от рук индейцев. "Пинтой" командовал М. А. Пинсон. Он разошелся с Колумбом, в частности из-за желания искать золото в Новом Свете самостоятельно и бесконтрольно, а заодно - развлекаться с индианками подальше от глаз адмирала. Пинсон умер вскоре после возвращения в Испанию, по-видимому, от сифилиса. Его младший брат В. Я. Пинсон, капитан "Ниньи", поддерживал старшего, но играл, правда, не слишком активную роль. Через полтора десятка лет после открытия Нового Света В. Я. Пинсон исследовал восточный берег Южной Америки и возможно дошел до Ла-Платы24.
      Условия жизни на кораблях были нелегки. Лишь на "Св. Марии" был, по-видимому, небольшой кубрик на баке. На каравеллах матросы в хорошую погоду спали на палубе, в плохую - под ней, поверх пропахшего отходами и нечистотами песчаного балласта. Съестных припасов вначале хватало, но к концу путешествия провиант был на исходе, матросы голодали. Приходилось, преодолевая усталость, выстаивать вахты, бороться со штормами. Вторая часть пути пролегла в умеренных широтах, и моряки нередко мерзли. Защитой от непогоды была альмосела, плащ с капюшоном, прикрывавший крестьянскую рубаху и короткие штаны.
      Матросы Колумба знали не только морское дело. Среди них имелись плотники, конопатчики, бочары, нотариус и альгвазил (судья), врачи, лечившие больных солями и микстурами. С ними не было ни одного священника или монаха. Это не значило, что моряки не были богобоязненны. Да и сам Колумб соблюдал обряды и нередко искал в Библии ответы на вопросы, которые возникали в связи с его путешествиями. На кораблях каждые полчаса юнга, переворачивая песочные часы, произносил духовные стихи, а утром и вечером запевал гимны и читал молитвы, к которым надлежало присоединяться команде. Сохранился, впрочем, песенный репертуар матросов, имевший мало отношения к богоугодным темам.
      В начале путешествия, на пути к Канарам, и далее при переходе через океан погода в целом благоприятствовала Колумбу, море было довольно спокойным. Адмирал и кормчие знали, что, покинув испанские берега, они пойдут на юг с попутным пассатом, что за Канарами ветры повернут к западу и вновь помогут путешественникам. Знание навигационной обстановки в восточной части Атлантики, конечно, облегчало задачу экспедиции. Однако далее Азорских о-вов никто не ходил, и риск плавания в Западной Атлантике вызывал особые трудности в отношениях Колумба с экипажем. Чтобы ободрить людей, Колумб преуменьшал трудности путешествия, в частности занижая пройденные расстояния. Тем самым он создавал у моряков впечатление, что они не так далеки от знакомых берегов, что риск затеряться в океане не так велик. Правда, это не могло ввести в заблуждение кормчих и капитанов, которые наверняка сами отсчитывали пройденные мили. Не исключено, что адмирал выполнял инструкции Фердинанда и Изабеллы: детали путешествия за океан испанским монархам вряд ли хотелось раскрывать, поскольку это облегчало проникновение в далекие страны конкурентов, прежде всего португальцев.
      На Канарах экспедиция запаслась продовольствием, пришлось также заняться починкой руля на одной из каравелл, заменить косые паруса прямыми - на другой. 10 сентября последний из островов исчез за горизонтом, начался 33-хдневный путь через океан почти по прямой, близ тропика Рака. Колумб пересекал самую широкую часть Северной Атлантики, входил в Саргассово море через Бермудский треугольник.
      После недели пути магнитные стрелки стали отклоняться на запад от Полярной звезды, что вызвало у команды приступ страха. Адмирал ссылался на то, что такое отклонение наблюдали некоторые моряки, ранее заходившие относительно далеко на запад. Водоросли Саргассова моря были встречены с облегчением как признак близости берегов. Но адмирал более всего ждал появления птиц, летающих в прибрежных водах; направление их полета было способно помочь в поисках земли. До начала октября наблюдения не были утешительными, и напряжение на кораблях нарастало.
      Колумб дважды отклонялся к юго-западу, когда чуть ли не вся команда уверяла, что где-то там видит землю. К началу октября все три капитана потребовали повернуть корабли назад, а упорствующему адмиралу, по некоторым сведениям, пригрозили оружием. Конфликт кончился тем, что капитаны согласились ждать еще несколько дней. Но это явно не устраивало команду. До бунта дело не доходило, хотя, по словам Лас Касаса, моряки поговаривали о том, как бы отправить адмирала за борт, когда он ночью станет разглядывать звезды.
      В ночь на 10 октября над кораблями был слышен непрерывный шум перелетных птиц, устремлявшихся на юго-запад. Колумб видел в этом признак близости земли, но команда "Св. Марии" заявила, что продолжать плавание нет смысла. Колумб отвечал: зашли слишком далеко, на обратный путь не хватит припасов.
      11 октября настроение, казалось, начало меняться. В воде обнаружены были плывущие тростники, доска, палки со следами обработки. Задул сильный восточный ветер, корабли прибавили ходу. В ночь на 12 октября заштормило. В 10 часов вечера Колумб сказал кормчим, что видит по ходу движения кораблей огонь. В 2 часа пополуночи с "Пинты", шедшей впереди, раздался крик вахтенного Родриго де Триана: "Земля!".
      Жителям Сан-Сальвадора (ныне на английских картах Ватлинг), первого из открытых островов, объявили - конечно, по-испански, - что они стали подданными Фердинанда и Изабеллы. Был оформлен письменный акт, такой же, как позднее на прочих островах. В судовом журнале Колумб записал, что аборигенов можно превратить в "пленников", а также в рабов, необходимых для королевского флота.
      Багамцы - тайно - ходили обычно нагими, изредка носили набедренные повязки и мало напоминали индийцев и китайцев. Но, возможно, предполагал адмирал, они слышали о богдыхане. Кроме того, следовало подумать об обращении в истинную веру этих "очень простых и добрых людей", как писал о них Колумб. Что касается золота, то оно здесь имелось. Тайно нередко носили кусочки золота, прикрепленные к носу. Эти украшения они охотно меняли на бусы. Судя по их знакам, золото привозили откуда-то с юга, где лежали обширные земли.
      Путешествие по Багамским и Антильским о-вам длилось три месяца. В судовом журнале появились такие названия, как Куба, Эспаньола. Последнее до сих пор сохранилось на английских и американских картах, хотя на других его заменило Гаити. Так называли остров карибы или канибы (отсюда европейские названия и Карибского моря, и каннибалов). Тайно, показывая Колумбу, куда плыть за золотом, давали понять, что на Кубе он найдет крупного вождя (может быть, думал адмирал, богдыхана или его наместника). А на Гаити тайно предупреждали адмирала о воинственности карибов, об опасности попасть в руки людоедов.
      Через две недели после открытия Сан-Сальвадора корабли Колумба подошли к Кубе. Местные тайно на расспросы о золоте указывали в глубь своей территории, которую адмирал склонен был считать материком. К золотым украшениям, вымениваемым на бусы, побрякушки и т. д., прибавились маски из золотых пластин, разного рода бляхи. На одной из рек Северной Кубы были найдены, как писал Колумб, блестящие камни, по-видимому, с вкраплениями золота. Эти камни он собирался вручить католическим королям, как стали по повелению папы именовать Фердинанда и Изабеллу после взятия ими Гранады.
      Адмирал отправил в глубь Кубы Л. де Торреса, взятого в экспедицию переводчиком. О нем Колумб писал, что, "как говорят, он знал еврейский и халдейский, а также немного арабский...". Адмирал рекомендовал своему посланцу и сопровождавшему его матросу узнать, что слышно в глубине Кубы о богдыхане, и нет ли там известий об одном из колен израилевых, затерявшемся после египетского пленения. Посланцы Колумба, вернувшись через несколько дней, сообщили, что их везде хорошо принимали. Они нашли крупную деревню. Де Торрес обнаружил, что индейцы - так стали называть жителей Нового Света с начала XVI в. - любят вдыхать через трубки дым от тлеющих листьев.
      Адмирал, конечно, утверждал, что открыл Индию или страны, лежащие где-то у ее границ. А экспедиция преследовала именно такую цель. Не раз повторяя, что он вышел к берегам Азии, адмирал не исключал, что помимо открытых им стран где-то рядом лежали другие обширные территории. В 1498 г. во время третьего путешествия, достигнув устья Ориноко, Колумб полагал, что "ее истоки - в необъятной земле, лежащей на юге, о которой до сих пор никто не знал".
      В декабре 1492 г. Колумб приплыл к берегам Гаити. Обмен безделушек на золото обеспечивал экспедиции ощутимый успех. Но ее интересовали и другие природные богатства открытых земель. Судовой журнал свидетельствует, что Колумб отмечал все, что предстояло использовать при колонизации Нового Света. Адмирал сожалел, что не имеет представления о многих растениях Нового Света, а потому он мог ошибиться, забрав в Европу те их виды, которые уже были там известны. Так было с растениями, которые он посчитал равными алоэ, мастике, хлопчатнику и т. д. Трудно сказать, что некоторые растения, упомянутые им (в том числе маис, томат, табак), именно Колумб первым доставил в Европу. Ясно, что только в результате его путешествий Старый Свет обрел эти растения, также как маниоку, подсолнечник, картофель и арахис.
      Еще во время первого путешествия Колумб указал на значение открытых им пород красного дерева и красителей. Американские породы деревьев, дававшие красители, вскоре во многом подорвали монополию Индии на снабжение рынков Европы и способствовали укреплению ее текстильных центров, в частности, шелкоткацкого производства в Генуе и Венеции. По некоторым сведениям, Колумб привез в Европу какао из своего четвертого путешествия, побывав в краях, граничащих с владениями ацтеков, любителей этого напитка. В Испании производство его держали в секрете около ста лет, и только после брака испанской инфанты Марии Терезии с Людовиком XIV шоколад появился во Франции.
      Экспедиции Колумба обнаружили новые для Европы виды фауны, в том числе одомашненных индейцами млекопитающих и птиц. Де Торрес, судя по журналу первого путешествия, видел на Кубе домашних гусей, а позднее на Гаити испанцы увидели индеек, которые не были известны в Европе. Тайно приручили собак и один или несколько видов цапель, но они исчезли еще до того, как сами тайно вымерли на Кубе и Гаити. Единственными живыми существами, привезенными Колумбом из первого путешествия, были крупные попугаи невиданно пестрой окраски. Попугаи высоко ценились в Европе, украшая вольеры знати.
      В материалах, собранных экспедициями Колумба, содержатся лишь общие замечания об антропологическом облике индейцев. У них - жесткие черные волосы и коричневый цвет кожи, приблизительно такой же, по словам адмирала, как у жителей Канарских о-вов (которые вскоре вымерли). Мужчины Вест-Индии обычно лишены растительности на подбородке, писал доктор Д. А. Чанка, участник второго путешествия. Адмирал находил, что индейцы хорошо сложены и привлекательны, сообразительны, простодушны и искренни. Аборигены, писал Колумб, "ведут между собой войны, хотя люди они очень простые и добрые".
      Описание цивилизации индейцев свидетельствовало о наблюдательности Колумба. Не зная местных языков, лишь начиная улавливать смысл ряда слов, он и его спутники сумели многое разглядеть в быте и нравах открытых ими народов. Культуры их уступали Старому Свету даже тогда, когда имели зачатки письменности. Индейцы были бедны домашними животными (в частности, у них не было лошадей, крупного и мелкого рогатого скота). Индейцы не знали колеса, в строительстве не применяли своды. Колумб и его спутники стали первыми европейцами, которые увидели каменный век Нового Света. Он был воплощен в каменных изделиях (особенно орудиях труда) и в дереве, включая деревянную скульптуру, украшавшую каноэ, предметы культа и т. д. В Новом Свете использовалось также самородное золото, зарождалась металлургия: золото подчас сплавлялось с медью. На юг от Антильских о-вов, по другую сторону Карибского моря лежали страны, где индейцы в основном были охотниками, рыболовами и собирателями. На Антильских о-вах сложилось подсечно-переложное земледелие. Ремесленное производство, отмечал Колумб, включало изготовление орудий труда, копий и стрел, домашней одежды и утвари, в том числе гончарных, текстильных, плетеных изделий.
      Первобытность представлялась Колумбу равноправием. "Я не смог понять, есть ли у них собственность, - писал адмирал Сантанхелю после первого путешествия. - Мне кажется, что если что-то принадлежит одному, то все имеют право на часть". Кажущееся имущественное равноправие сочеталось с откровенным неравенством, так как жены тайно работали на мужей, а моногамия большинства не исключала полигамию меньшинства - старейшин и вождей, имевших до двух десятков жен. Оставленные Колумбом описания церемониальных выездов на каноэ и приемов у вождей по сути дела свидетельствуют о социальной иерархии при переходе от первобытности к государству. Как отмечал Колумб, тайно (нитаино в его написании) составляли подчас правящий слой25. Но надо было бы требовать от Колумба слишком много, чтобы он разобрался в том, что на Кубе и Гаити тайно сами были завоевателями, подобно карибам, прочно обосновавшимся на Малых Антильских о-вах.
      В ночь на Рождество 25 декабря 1492 г. "Св. Мария" потерпела крушение у северо- западного берега Гаити. За месяц до этого М. А. Пинсон на "Пинте" без разрешения адмирала ушел к восточной части острова искать золото. Оба факта имели одну причину - разболтанность экипажей, падение дисциплины. На "Св. Марии", как и на других кораблях, недисциплинированность поддерживали разговоры о золоте, о том, что адмирал мешает обогатиться всем и каждому. Только в этой обстановке рулевой "Св. Марии" мог в сочельник отправиться спать, передав руль юнге, который посадил корабль на мель и пропорол его днище.
      Спасти "Св. Марию" не удалось. С помощью индейцев, прибежавших из соседней деревни, с корабля были выгружены все ценности, съестные припасы, оружие. От индейцев же через несколько дней стало известно, что с востока возвращается "Пинта". На двух каравеллах можно было разместить часть экипажа "Св. Марии", но для всех места не хватало. Тем более, что Колумб хотел взять в Европу несколько индейцев. Приходилось оставить на берегу 40 человек, пообещав вернуться за ними, как только удастся снарядить новую экспедицию.
      8 января 1493 г. Колумб записал в судовом журнале, что должен ускорить возвращение в Европу из-за неповиновения части экипажа. Для тех, кто остался на Гаити, на скорую руку соорудили деревянный форт, который окрестили Навидад (Рождество). За частоколом, защищенным аркебузами и пушками, поставили склады с годовым запасом хлеба и вина, с зерном для посева. 16 января, наполнив бочки пресной водой, приняв на борт кое-какое продовольствие и топливо, "Пинта" и "Нинья" вышли в океан.
      Обратный путь оказался куда тяжелее, чем надеялись Колумб и его спутники. В середине февраля "Пинта" и "Нинья" были на полпути в Европу, приблизительно на 40° северной широты, когда разбушевался океан. Через два дня ввиду угрозы гибели адмирал бросил в волны бочонок с письмом, рассказывавшим об открытии Нового Света. С перерывами буря неистовствовала три недели, каравеллы потеряли друг друга из вида. На "Нинье", где находился Колумб, 3 марта мощный шквал порвал паруса. Но на следующее утро ветер вынес корабль в район Лиссабона. В Палое "Нинья" вернулась через 10 дней. Оказалось, что "Пинта" добралась до испанских берегов раньше и что ее экипаж уже распространил славу о чудесах Нового Света.
      Из Барселоны, где находились католические короли, Колумб получил повеление готовиться к торжественному приему. Начались празднества и благодарственные молебствия. Колумб, судя по всему, не стал жаловаться на своих капитанов и членов экипажа. Объемистый судовой журнал, упоминавший в нескольких строках непослушание команды, был подарен королеве. Торжественные приемы состоялись в Севилье, Кордове и Барселоне. В уличных процессиях несли клетки, где сидели попугаи. Впереди шествовали шестеро привезенных индейцев с обнаженными торсами и вплетенными в волосы перьями26.
      Вторая экспедиция, в которую Колумб отправился с 17 кораблями, позволила открыть Малые Антильские о-ва, Пуэрто-Рико, Ямайку. У форта Навидад адмирал был через 10 месяцев после того, как его оставил. Выяснилось, что гарнизон его частично вымер от болезней, частично был уничтожен пришлыми индейскими племенами. Колумб не стал восстанавливать форт, а предпочел основать новый на том же северном берегу Эспаньолы. Против индейцев были начаты военные действия. Захваченных в плен мужчин отправили на переноску грузов, добычу золота и строительные работы, женщин превратили в наложниц и рабынь испанских колонистов. В апреле 1494 г., послав в метрополию груз золота и партию рабов, Колумб на полгода двинулся с тремя кораблями обследовать южный берег Кубы. Возвращаясь оттуда, он прошел вдоль берега Ямайки.
      Отправка индейцев в метрополию была для Колумба прежде всего доказательством выгодности его экспедиций. Так же оценивали прибытие в Испанию рабов католические короли. На инструкции, врученной капитану, который перевозил рабов, появилась резолюция Фердинанда и Изабеллы: "Сообщите ему (Колумбу - В. С.), что сталось с каннибалами (их раздали как рабов - В. С.), что все это хорошо, что так ему и следует поступать"27. Но в апреле 1495 г. католические короли отменили разрешение на продажу следующей партии рабов. При этом было указано, что необходимы консультации с учеными и теологами относительно добровольности перехода индейцев в рабское состояние.
      Между тем рабство сохранялось в Испании и вообще в Западной Европе, не прекращался приток невольников с рынков Малой Азии и особенно Африки. Решение католических королей можно рассматривать, как шаг в сторону ограничения рабства. Не исключено, что они были также озабочены санитарным состоянием своих владений. Американский медиевист Дж. М. Коэн пишет: "Более или менее доказано, что сифилис, которого Европа не знала до конца XV в., был завезен испанцами из Америки. У индейцев заболевание протекало в смягченной форме, у испанцев - в более тяжелой. Этим объясняются частые ссылки Колумба на болезнь и истощение его людей"28. Однако утверждение Коэна, что происхождение сифилиса "более или менее доказано", не соответствует фактам. "Итальянская" болезнь во Франции и "французская" - в Италии упоминались хронистами до путешествий Колумба. В то же время есть свидетельства, что в конце XV в. эта болезнь быстро распространилась в Восточном Средиземноморье. Так или иначе, но вывоз индейцев в Европу прекратили; начали складываться представления о малопригодности Нового Света как источника рабочей силы.
      В ходе третьей экспедиции (две группы по три корабля) Колумб открыл устье Ориноко, обследовал побережье Южной Америки в районе залива Пария. Прибыв на Эспаньолу, Колумб столкнулся с неповиновением одних колонистов и мятежом других. Колонисты, среди которых было немало больных, отказывались от сельскохозяйственных работ и строительства фортов за плату, обещанную в Испании, но никогда не выдававшуюся. Были и другие причины конфликтов, в частности, из-за золота. Оно добывалось индейцами под надзором колонистов, а те должны были его сдавать властям, что они делали с большой неохотой. Колумб настаивал на регистрации добычи, тем более что ему причиталась часть доходов. В Испанию шли жалобы, которые встречались здесь с пониманием, так как католические короли считали, что адмирал уже вознагражден за свои открытия. Кончилось тем, что на Эспаньолу послали ревизора. Для него было достаточно, что адмирал повесил двух мятежников-идальго, а еще одного убили его стражники. Колумб был арестован (по-видимому, без санкции двора) и в кандалах отправлен в Европу. Там его расковали, объявив все недоразумением. Католические короли вручили Колумбу две тысячи дукатов, но отложили всякие разговоры о его возвращении в Вест-Индию.
      Пребывание в Испании затянулось на полтора года. Разрешение на четвертое путешествие за свой счет (на четырех корабля) адмирал получил при условии, что не будет без надобности заходить на Эспаньолу. С географической точки зрения результаты последнего путешествия были замечательны. Колумб впервые достиг Северной Америки и прошел вдоль побережья в непогоду от м. Гондурас до восточной части залива Москитос. От местных индейцев он узнал, что где-то недалеко находятся богатые края, что их жители носят дорогие одежды, продающиеся на ярмарках (очевидно, речь шла о майя или ацтеках). Слышал он и об использовании "лошадей" - лам. Физически путешествие утомило адмирала до крайности. Изъеденные червями корабли еле держались на плаву, и их оставили на Ямайке. В Испанию возвращались через Эспаньолу, где удалось купить еще одну каравеллу.
      На плечи Колумба легли моральные и физические нагрузки, разрушившие его здоровье. Тропический климат Карибского моря и сырые ветры Атлантики сделали свое дело: ревматизм приковал адмирала к постели. К тому же он страдал одним из видов злокачественной тропической лихорадки. Во время второй экспедиции, мучаясь бессонницей, вызванной нервным напряжением, он стал впадать в беспамятство, временно потерял зрение. После возвращения из четвертой экспедиции ему оставалось жить не более полутора лет.
      Оценки путешествий Колумба различны. Были попытки поставить под сомнение роль адмирала, приоритет его открытий и осмысление им собственных экспедиций. Ведь за 500 лет до Колумба к берегам Северной Америки как-то подплыл один из предводителей норманнов, о чем повествуют исландские саги. В 1492 г. Колумб открыл Багамские и Большие Антильские о-ва, а собственно континента достиг лишь через шесть лет, во время третьей экспедиции. Годом раньше Дж. Кабот, соотечественник Колумба на английской службе, доплыл, по-видимому, до Лабрадора или до полуострова Новая Шотландия (Канада). После смерти адмирала немецкий картограф М. Вальдземюллер первым назвал новые земли Америкой (1507 г.). Он исходил из того, что флорентиец Америго Веспуччи, известный в Европе описаниями своих путешествий за океан, первым рассматривал эти земли как ранее неведомую часть света. Слово "Америка" прижилось везде, в том числе в Испании; М. Сервантес употреблял его в первой части "Дон Кихота" (1603 г.).
      И все же реальная ценность открытий Колумба была несравненно выше того, что открыли другие. Его экспедиции имели практическое значение, так как вместе с ними началась европейская колонизация. А путешествия норманнов и Кабота остались эпизодами, за которыми не последовало освоения новых земель. К тому же путешествие Кабота было совершено, когда Европа уже знала, благодаря Колумбу, что за океаном лежат населенные территории и страх перед неизвестностью был рассеян. В результате путешествий Колумба на глазах европейцев мир раздвинул свои пределы. А. Гумбольдт, желая объяснить новизну того, что обрело тогда человечество, писал, что равным этому могло быть лишь открытие невидимой с Земли обратной стороны Луны29.
      Последствия открытия Нового Света были различны по значимости; их можно поделить на ближайшие и отдаленные, влиявшие непосредственно на страны Пиренейского полуострова и Америку, а косвенно - на весь мир. Эти последствия сказались в экономике, политике, социальных отношениях.
      Было очевидно значение экспедиций Колумба для естественных наук, прежде всего для географии. На карте, мира появился Новый Свет; пусть даже это были его восточные границы: Вест-Индия, часть берегов Южной и Центральной Америки. Появились перспективы дальнейших открытий на севере, юге и западе от новых испанских владений. Рухнули представления о том, что за океаном - конец света, что большую часть Земли составляет суша и т. д. Обогатились и другие естественные науки за счет открытий, касавшихся животного и растительного мира (новые виды, роды, семьи). На технические науки открытия Колумба повлияли косвенно, более всего через развитие мировой экономики, чему способствовали те же открытия. В частности, получило мощный толчок судостроение. В результате расширилось производство, требовавшее прикладных и теоретических знаний, новой техники, навигационных инструментов и проч.
      Для Нового Света колонизация была ударом, который смогли выдержать далеко не все местные народы. Вторжение европейцев сокрушило некогда могущественные государства, изменило демографическую карту Америки в пользу белых хозяев. Широкие контакты Европы с Америкой привели к тому, что жители ряда территорий вымерли от ранее неизвестных болезней и полурабского труда или были истреблены. Вскоре после смерти Колумба начался ввоз в Америку африканских рабов. В результате население Вест-Индии, как и отдельных районов континентальной Америки, стало преимущественно чернокожим.
      Испания создавала колонии во многом по собственному подобию. Во главе заморских владений стояли вице-короли со своей свитой. Аудиенсии - центральные судебные органы, превращавшиеся в административные, - были в руках высокопоставленных чиновников. Ниже стояли коррехидоры ("исправники"), городские муниципалитеты и т. д. Крупные поместья с прикрепленными к ним индейцами или черными рабами принадлежали полунезависимым сеньорам и монастырям.
      После смерти Колумба его сын Диего стал одним из грандов Испании, получив назначение на пост губернатора Эспаньолы. Он располагал документами, согласно которым его отцу и ему, как наследнику, должны были принадлежать немалые богатства в виде доли от торговли Нового Света и т. д. Фердинанд, единовластный правитель с 1504 г., когда скончалась Изабелла, не собирался передавать семье Колумба то, что было ему когда-то обещано. Диего подал документы в прокуратуру.
      Следствие тянулось с перерывами в 1513 - 1515 гг. Свидетели-моряки знали, что надо было говорить властям и хозяевам - судовладельцам Пинсонам. Они показали, что адмирал не был первым, кто 12 октября увидел землю, что маршрут эскадры менялся по настоянию старшего Пинсона, что адмирал был излишне строг и т. д. Задавал вопросы и Диего. Он сказал, что адмирал учил своих спутников морскому делу, и открытия, сделанные без него, совершили те, кто в свое время служил под его командой.
      Свидетели-моряки фактически подтвердили слова Диего. Они помнили адмирала, и бесконечно оговаривать его значило обкрадывать самих себя. Двадцать лет назад этот седой адмирал в бурой рясе отдал команду: курс на запад, в открытый океан. Он ушел на трех кораблях туда, где никто не бывал. Он провел их сквозь бури, открыл то, что не видывал Старый Свет. На них, спутниках Колумба, лежал отблеск его славы. А он был зачинателем, предводителем, ответчиком за все, что совершил.
      Примечания
      1. Citta di Genova. Christopher Columbus. Documents of his Genoese Origin. Genova-Bergamo. 1932, p. 63.
      2. MADARIAGA S. de. Vida del muy magnifico senor Don Cristobal Colon. Madrid. 1979, p. 43.
      3. NAVARRETE M. F. de. Coleccion de los viages y descubrimientos, T. II. Buenos Aires. 1945, p. 366.
      4. COLOMBO F. Le Historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo. Vol. I. Milano. 1930, p. 67.
      5. NANSEN F. In Northern Mists. Vol. 1. Lnd. 1911, p. 379 - 380.
      6. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I. Buenos Aires. 1945, p. 238.
      7. Works Issued by the Hakluyt Society. 2-nd Ser. N 70. Vol. II. Lnd. 1933, p. 29 - 43, 83 - 85.
      8. LAS CASAS B. de. Historia de las Indias. T. 1. Mexico. 1951, p. 138.
      9. Ibid., p. 203.
      10. HARRISSE H. Christophe Colomb. T. 1. P. 1884, p. 380.
      11. COLOMBO CR. Epistola de Insulis Nuper Inventis. Ann Harbor (Mich.). 1966, p. 16.
      12. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 30 - 31, 365.
      13. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 363.
      14. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. III, p. 544 - 546.
      15. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 395.
      16. Путешествия Христофора Колумба. Дневники. Письма. Документы. М. 1961, с. 57 - 65.
      17. LAS CASAS B. de. Op. cit., T. 1, p. 206.
      18. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 150; T. II, p. 16, 21 - 26.
      19. BLAKE J. W. European Beginnings in West Africa, 1451 - 1578. Lnd. 1937, p. 66.
      20. COLOMBO CR. Op. cit., p. 7 -8.
      21. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 317.
      22. COLOMBO F. Le Historie. Vol. II, p. 12.
      23. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 160, 191.
      24. KONETZKE R. Entdecker und Eroberer Amerikas. Frankfurt a. M. 1963, S. 44 - 67.
      25. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 154, 171, 190, 302, 385.
      26. LAS CASAS B. de. Op., cit., T. 1, p. 298 - 300.
      27. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 357.
      28. COHEN J. M. Introduction. - The Four Voyages of Christopher Columbus. Harmondsworth (Mddx.) a. o. 1969, p. 18.
      29. HUMBOLDT A. von. Examen critique de l'histoire de la geographie du nouveau continent. T. I. P. 1836, p. IX.