Sign in to follow this  
Followers 0

Вялков Ю. А. Проблема регионального национализма в Италии (последняя четверть XX века)

   (0 reviews)

Saygo

Вялков Ю. А. Проблема регионального национализма в Италии (последняя четверть XX века) // Новая и новейшая история. - 2007. - № 6. - C. 24-36.

Проблема регионального национализма в Европе последней четверти XX в. стала оборотной стороной расширения процесса европейской экономической, политической, социокультурной и этнической интеграции. Если принять во внимание "позднее" объединение таких государств, как Италия и Германия, относительную новизну современных межгосударственных границ, размытость ареалов расселения этнических групп, а также трепетное отношение европейцев к собственным историко-культурным традициям, становится ясным, что региональный аспект политики стал для Европы одним из основных факторов в политическом противостоянии унификации и глобализации мира.

В Италии конфликт между "национальным государством" и "общеевропейским домом" нашел свое выражение в так называемом региональном национализме. В основе регионального национализма лежит конфликт между центром и периферией, который основан на признании за регионами собственной национальной идентичности и удовлетворении их социально-культурных и экономических требований. В Европе, как правило, проявления регионального национализма имели сильную этническую составляющую. Однако в Италии с ее многообразием культур региональное движение не отличалось широким коллективным самосознанием. Первую и пока единственную попытку создать альтернативную этническую общность единому итальянскому государству в последней четверти XX в. предприняла партия Лига Севера (ЛС).

Каким образом ЛС смогла возглавить региональное движение Италии, что она предлагала для решения противоречий между центром и периферией, почему региональный национализм в Италии вызвал враждебные проявления в отношении мигрантов, как в результате был решен региональной вопрос в этой стране? Поиску ответов на эти вопросы посвящена наша статья.

Проблема северо-итальянского регионализма широко изучается историками, политологами и социологами Европы и США. Среди основных исследователей отметим: И. Диаманти, Р. Биорчо, М. Тарки, А. Ченто-Булл, Т. Голда.

И. Диаманти1, рассматривая ЛС как популистскую партию, пытается объяснить определенный успех созданного ей мифа о "самодостаточной северо-итальянской нации". Р. Биорчо2 подробно анализирует проект ЛС по образованию независимой северо-итальянской республики "Падания". В работах А. Ченто-Булл3 и Т. Голда4 прослеживается связь популярности ЛС в 90-е с политическим и экономическим кризисом в Италии конца XX в. Представитель политического движения "новые правые"5 М. Тарки6 разоблачает националистическую риторику ЛС, в частности в миграционном вопросе.

В России пока еще не создано комплексного исследования по проблеме итальянского регионального движения последней трети XX в. Работы по этой теме раскрывают лишь общую избирательную стратегию ЛС, ее идеологию и политическую деятельность в коалиционных правительствах Италии во главе с С. Берлускони7.

Источниковую базу статьи составляют материалы периодических изданий Италии последней трети XX в., архив Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР)8, партийная документация ЛС.

Региональный национализм на Севере Италии имеет исторические корни. Итогом политического объединения во второй половине XIX в. стало формирование Италии как единого национального государства. Уже в ходе этого процесса проявлялось недовольство части населения страны "пьемонтизацией"9 савойской династией Апеннинского полуострова. Попытки туринской бюрократии установить контроль над всей Италией натолкнулись на сопротивление на местах. Во многих "вновь обретенных и неискупленных"10 землях, входивших в состав единого итальянского королевства, существовало мнение, что "пьемонтская цивилизация" вовсе не выше прочих итальянских, и, следовательно, не может быть навязана в качестве основной. У большинства северян исторически сложилась система предрассудков по отношению к южанам. Встреча северного и южного итальянских миров после продолжительной исторической разлуки проходила болезненно. Более благополучные и европеизированные северяне видели в своих отсталых южанах "лжецов, обманщиков и воров"11.

Первым, кто обратил внимание итальянского общества на проблему противостояния Севера и Юга, был сицилийский публицист А. Ничефоро, автор книги "Современная варварская Италия". Согласно Ничефоро, обитатели юга Апеннинского полуострова исторически более близки обитателям Северной Африки. На Севере, напротив, обосновались потомки арийцев, кельтов и славян. Ничефоро одним из первых констатировал наличие в Италии двух разных этнических общностей, отличавшихся по расовому происхождению - северян и южан12. Разрешение конфликта между Севером и Югом Ничефоро видел в проведении центральным правительством Италии различной внутренней политики в каждом из этих регионов с целью постепенной взаимной интеграции13. Таким образом со временем сложилась бы нация, обозначенная политическим деятелем М. д'Адзельо как "Италия итальянцев"14.

Складывание единой итальянской нации происходило сложно. После первой мировой войны националистическую политику экспансии савойских королей сменила диктатура Б. Муссолини. К старым методам централизации и бюрократизации прибавились новые: корпоративная организация общества и возрождение идеи "Великой Средиземноморской Империи". Высказывание Муссолини "не нация создает государство, а государство созидает нацию"15 не оставляло сторонникам регионального либерализма никаких надежд.

С падением фашистского режима и началом либерализации политической жизни на Апеннинском полуострове остро встал вопрос о региональной автономии его отдельных областей. За короткий срок в стране оформились региональные партии16. География новых партий охватывала, прежде всего, районы, где наряду с итальянцами компактно проживали французы, немцы и словенцы.

Наиболее решительными в своих действиях оказались немцы из Трентино, совершившие ряд демонстративных терактов в 1946 г. во время обсуждения Конституции Италии. Ответом центра стали положения Основного Закона о введении автономного статуса для "особых областей", где компактно проживали национальные меньшинства, а также для островных областей - Сицилии и Сардинии. Острова получали автономный статус в силу своей "долгой культурной обособленности"17. Конституция предусматривала также передачу "обычным" областям некоторых административных полномочий18. Это послужило поводом итальянским региональным силам "законно" претендовать на освобождение от "опеки" центра.

В 1970 г. в Италии впервые были проведены выборы в областные парламенты, а в 1975 г. принят закон о передаче областям полномочий, предусмотренных Конституцией, но временно исполнявшихся центром. Это был, по определению исследователей, "реформаторский заряд, которому суждено проломить сверхцентрализованную структуру государства и предоставить областям беспрецедентные полномочия и ресурсы"19.

На деле, областные власти в своем законотворчестве могли действовать исключительно в рамках национального законодательства. Более того, там, где допускалась законодательная инициатива20 областей, местные власти не могли опираться на собственные ресурсы, поскольку все финансы находились в ведении центра. В 70-е годы Италия с точки зрения налогового распределения была самой централизованной страной Европейского Союза (ЕС). Такое положение, при котором центральным органам принадлежала вся финансовая власть в стране, было прописано в 119-й статье Конституции Италии21.

Тем самым без финансовой базы вопрос местного самоуправления оставался нерешенным. Требования его скорейшего разрешения, в частности, радикального, остро зазвучали в 80-е годы XX в., когда в ряде стран ЕС шла либерализация и децентрализация государственных структур. Такие устремления, возникшие в частности и в экономически благополучных областях севера Италии, опирались на опыт автономного строительства в "национальных" регионах22.

Итальянские нацменьшинства, стремившиеся к сохранению своей культурно-лингвистической самобытности, в конце XX - начале XXI в. сумели выработать программу превращения Италии в федерацию, аналогичную соседней Австрии. Это позволило бы существенно расширить полномочия самих автономных областей23.

Теоретические изыскания в вопросах федеративного строительства и выживания малых наций в 1970-е годы принадлежали лидеру движения "Союз за Валле д'Аоста"24 Б. Сальвадори, который смог создать по всей стране прообраз коалиции национальных, автономистских, региональных и федералистских сил. В 1979 г. эта коалиция сумела провести своих депутатов в Европарламент25.

В феврале 1979 г. произошла встреча "отца итальянского автономизма и федерализма"26 Сальвадори со студентом медицины У. Босси. Идеи Сальвадори захватили начинающего медика. После смерти Сальвадори в автокатастрофе, Босси стал главным наследником его дела.

В 80-е годы в различных областях Италии появляются так называемые "лиги". Основу их поддержки составляло среднее и мелкое предпринимательство, недовольное изъянами государственной системы и чрезмерным налоговым давлением. Центральные власти обвинялись в попрании местных культурных и языковых традиций. Властям в Риме вменялось в вину несправедливое перераспределение ресурсов среди областей и ограничение для региональных элит доступа к власти27.

Новым в требованиях региональных лиг было желание расширить демократические процессы и приблизить власть к людям. Акцент делался на экономической и социальной сфере. Фольклорно-исторический и культурный аспект отходили на второй план. На первый план выходила экономика. Считалось, что региональные хозяйства, в силу своей лучшей приспособленности к условиям конкуренции, при эффективном управлении перспективнее крупных промышленных образований, связанных с поддержкой центральных властей и институтов государства.

Важной причиной объединения разрозненных лиг в единую силу стал политико-экономический кризис рубежа 80 - 90-х годов, обнаживший старые и поставивший новые социальные проблемы, среди которых видную роль играли "южный вопрос" и проблемы иммиграции, что способствовало быстрому формированию единой лиги итальянских регионов.

Требования лигистов нашли системное воплощение в программе автономной группы Босси, воссозданной из обломков коалиции Сальвадори "Союз западной Ломбардии за автономию"28. Со временем к группе Босси примкнули лиги из других областей, в частности пьемонтцы во главе с Р. Греммо. Был заключен союзный договор со старейшей из лиг - венецианской лигой Св. Марка.

Именно венецианскую лигу принято считать "матерью современного итальянского регионализма", хотя пальма первенства здесь принадлежит Сальвадори и его "Союзу за Балле д'Аоста"29. Заслуга венецианцев в другом: эта северо-восточная область Италии в 1980-е годы вырвалась в лидеры экономики страны. Венеция первой в Италии пришла к созданию массовой регионалистской партии, опиравшейся на определенную этническую общность. Лидеры лигистов Св. Марка Ф. Рокетта и А. Трамарин создали вокруг своей региональной партии ореол исторической славы в духе бывшей морской республики Средиземноморья. Девиз венецианских лигистов гласил: "Нации Республики Св. Марка более 1700 лет, в то время как единой Италии чуть более 100!"30. Стягом лиги стало средневековое знамя дожа Венеции с крылатым львом. Создание мифа о венецианской нации проходило в филологическом обществе Венеции. Электорат лиги Св. Марка отличался высоким культурным и образовательным уровнем, существенно опережая по этому критерию избирателей прочих региональных лиг. Поначалу венецианской лиге прочили лидерство в региональном движении, однако ссора между руководителями расколола партию. В итоге венецианская лига развалилась, и часть ее членов пошла на союз с движением Босси.

В Ломбардской Лиге венецианцы помогли в создании мифа о северо-итальянской нации и определении политических требований новой партии. Истоки новой нации искали в средневековье, и в качестве официального символа партии решено было использовать изображение Франческо да Гвиссано на фоне красного креста св. Георгия. Франческо был миланским знаменосцем, героем борьбы итальянских средневековых государств против германского императора Фридриха Барбароссы31. Благодаря венецианцам, политическая программа партии Босси, вобравшая в себя популизм, ломбардский консерватизм и "антимеридионализм"32, была дополнена требованием североитальянского экономического протекционизма. С таким багажом партия Босси отправилась завоевывать политический Олимп33. В 1987 г. Босси пробивается в Сенат, участвует в создании лиги в Лигурии и в Эмилии-Романье. Ломбардцы получают два депутатских места в Европарламенте и входят в Свободный европейский альянс34.

На съездах в г. Пьеве-Эммануэле под Миланом в 1990 - 1991 гг. была создана объединенная партия регионалистов, получившая название Лига Севера, исполнительным секретарем которой стал Босси, а президентом венецианец Франко Рокетта. К моменту образования ЛС идеи лиги поддерживали 4,8% населения Италии; в Ломбардии лигисты пользовались поддержкой 20 - 30% населения35. Поначалу Лиге в отличие от других партий Европы, исповедовавших региональный национализм, не хватало массовой поддержки в отдельно взятом регионе. Этот пробел призвана была заполнить идеология ЛС, тесно связанная с пропагандой идеи "единого народа севера Италии". Местом рождения мифа о единой североитальянской нации стала паданская равнина, простирающаяся вдоль берегов р. По, а главным инструментом сплочения нации стала так называемая клятва "Понтиды"36. Но даже с географической точки зрения к берегам реки По и "Падании"37 можно было отнести лишь Пьемонт, Ломбардию, Венето и с некоторым оговорками Эмилию-Романью.

В состав ЛС с 1991 г., кроме названных выше, входили и другие области Италии: Лигурия, Трентино, Фриули, Валле'д'Аоста и даже Тоскана, Умбриа и Марке. При таком раскладе, ссылка на такие исторические прецеденты, как Цизальпийская Галлия38, Циспаданская и Цизальпийская республики 1796 - 1797 гг.39 и Итальянское королевство40 Наполеона, выглядели неубедительно на фоне того же венецианского мифа.

В ЛС с ее жесткой иерархической структурой и единоличным диктатом Босси было место только для "паданского" мифа, призванного сплотить северян в борьбе с остальной Италией за собственные права. Босси ревностно относился к любым проявлениям конкуренции и вольнодумства. Вскоре из-за разногласий с Босси Рокетта оставил пост президента ЛС и попытался возродить венецианскую лигу, но безуспешно.

Босси сумел объединить популистские лозунги с политической программой, нацеленной на решительные действия41. Общее для многих региональных сил требование федерализации Босси увязал с "антимеридионализмом". В этом ему помогал политолог Д. Мильо42. Босси и Мильо выступали за федерацию как за средство борьбы против административного произвола центра и налоговых притеснений, порожденных "иждивенческим паразитизмом" Юга. В качестве политической задачи новой федерации рассматривалась защита "паданской" культурной идентичности. По словам Мильо, федерация -это новый европейский порядок взаимоотношений, способный разрешить многие проблемы43. Но Мильо предлагал идти в политической борьбе дальше - до конфедерации. Однако Босси на тот момент не одобрял курса на конфедерацию44.

Федерализм и популизм Босси и Мильо попал на благодатную почву: в Италии разворачивалась кампания по борьбе с коррупцией, известная как операция "Чистые руки". В результате расследований, инициированных миланской прокуратурой, вскрылись невиданные для страны масштабы коррупции, охватившей министров, депутатов, сенаторов45. Старые политические партии Италии, такие как христианско-демократическая (ХДП), социалистическая (ИСП) и коммунистическая (ИКП), в ходе операции "Чистые руки" прекратили свою деятельность.

ЛС пользовалась поддержкой как "правых", так и "левых" сторонников политического популизма и "антимеридионализма". Пренебрежение ЛС к "низшей итальянской расе" выражалось в неприятии государственных институтов: школ, министерств, судов. Ведь госслужащие в этих заведениях, были, как правило, выходцами с Юга. Северяне же предпочитали государственной службе частный сектор с его более высокими зарплатами. Призывы лигистов избавиться от "инородцев" в органах государственной власти и структурах образования пользовались популярностью46. На фоне судебных разоблачений операции "Чистые руки" критика государственной бюрократии усиливалось. В мировоззрении северян сложилось представление о чиновнике как о южанине, а значит - воре, коррупционере и мафиози47. Не обошлось и без критики "Кассы Юга" - института по развитию отсталого аграрного региона страны. Следствием деятельности "Кассы Юга" лигисты считали колонизацию высокоразвитого Севера "паразитирующим Югом"48. В итоге "антимеридионализм" стал средством консолидации сторонников ЛС против "общего врага"49. Для успешного противостояния "общему врагу" избирателям Севера предлагалось участие в лагере "Падании", представлявшем собой культурное и экономическое целое50.

Таким образом, в первой половине 90-х годов в Италии обозначился подпитывающий региональную партию конфликт Север-Юг. Консолидация против общего, чаще всего выдуманного, врага характерна для популистских партий этнонационалистического типа51. ЛС попыталась противопоставить полиэтническому итальянскому государству моноэтническое единство "Падании"52.

ЛС провозглашала целью "искоренить внутренние противоречия и защитить общество от вторжений из внешнего мира"53. Идея региональной обособленности доводилась до избирателя с помощью понятных и простых лозунгов, доступных для "человека с улицы"54. ЛС выступала с протестами против безработицы, удорожания недвижимости и роста преступности55.

ЛС выступала за "локальный патриотизм", за традиционные социально-культурные ценности56. Одной из таких ценностей лигисты считали диалекты. ЛС требовала внедрить их не только в образование, но и в делопроизводство в государственных учреждениях57.

Босси пошел на создание собственного "паданского" профсоюза58 для рабочих Севера. Была основана ассоциация свободных предпринимателей и производителей59, что для северо-восточных областей страны с их промышленными округами, состоявшими в основном из мелких и средних предпринимателей, было особенно важно.

В дальнейшем ЛС выступала за регулирование миграции в стране и ограничение иммиграции в Италию, запрет абортов, ограничение прав сексуальных меньшинств. Но, к моменту своего окончательного оформления, ЛС - это популистская партия, выступающая с идеями в основном экономического национализма северной Италии60, чем выражала позицию мелкого и среднего предпринимательства. Даже факт уличения Босси в принятии взятки от химического концерна "Монтедисон" на фоне коррупционных скандалов в стране не привел к падению популярности партии.

На выборах 1992 г. ЛС получила по стране до 9% голосов, став значимой и в то же время первой новой политической силой Италии61. ЛС завоевала 25 мандатов в Сенате и 55 в Палате депутатов. У ЛС появилась возможность стать одной из важнейших сил итальянского политического спектра, для чего необходимо было конкретизировать ее программу и выбирать путь дальнейшего развития. Босси выбрал курс на создание новой общенациональной партии правого толка. Вскоре после выборов произошел отказ от критики Юга. Была даже попытка создать "Федеративную лигу Юга", задачей которой была бы помощь ЛС в преобразовании Италии в федерацию трех крупных регионов: Центр, Север, Юг. Воплощение этого политического проекта означало бы полноценное политическое оформление конфликта периферии и центра. Однако ближайшие соратники Босси воспротивились созданию лиги Юга, и от этих замыслов пришлось отказаться.

В 1993 г. с решением медиамагната Берлускони, одного из богатейших людей Италии, войти в политику, у ЛС на правом фланге появляется серьезный конкурент - партия Берлускони "Вперед, Италия!" (ВИ), обладавшая широкими финансовыми и информационными ресурсами. ВИ в своих политических установках не обходила вниманием региональный вопрос страны. В противовес федерализму Лиги, Берлускони предложил избирателям более умеренный сценарий постепенной "деволюции"62 властных полномочий центра регионам. Как оказалось в дальнейшем, большинство итальянцев выбрали именно этот путь, покинув ряды лиги. Поначалу ЛС восприняла появление ВИ враждебно. Босси обвинял партию Берлускони в стремлении к восстановлению диктатуры и союзе с партией "Национальный альянс", в которой многие итальянцы видели наследника идей Муссолини. Однако политическая ситуация в стране позволяла пробиться ЛС в правительство только через участие в выборной коалиции. В итоге Босси решил сесть за стол переговоров с правыми и выбрал Берлускони. Контакты между ЛС и ВИ проходили в необычной обстановке. Первая встреча Босси с представителями ВИ состоялась благодаря посредничеству князя Д. Наполеоне Орсини, представителя римской "черной аристократии"63 и соратника главы итальянской масонской ложи "Р-2" Л. Джелли. Князь Орсини устроил в элитном районе Рима Трастевере на вилле знатной римлянки Гайя Суспизио встречу Босси за ужином с журналистом правого фланга Ф. Дель Ноче, вдовой основателя газеты "Эль Темпо" М. Анджолилло64 и М. Пиа дель'Утри, женой М. дель'Утри - ближайшего сподвижника Берлускони65. Общество знатных римских дам произвело на Босси благоприятное впечатление, и вскоре соглашение между ЛС и ВИ было подписано66.

Князь Орсини попытался возглавить процесс консолидации всех автономистских и сепаратистских сил Центра и Юга Италии вокруг Лиги Севера. Но когда на свет вышли факты контактов князя Орсини с мафиозной группировкой Коза Ностра, Босси, под давлением Мильо, еще раз отказался от намерения создать общеитальянскую партию. В качестве альтернативы было выбрано вхождение ЛС в коалицию "Полюс свобод", в котором федеративные идеи лигистов столкнулись с централизаторскими взглядами "Национального альянса". "Мы никогда не будем заодно с фашистами! Лига Севера - это не что иное, как продолжение освободительной партизанской борьбы, преданной римской партократией", - заявил Босси67.

"Полюс свобод" вышел на выборы 1994 г. и победил. Однако долго коалиции продержаться не удалось. Берлускони, принимая решение объединиться с ЛС, рассчитывал, что та растворится в "Полюсе свобод". Тем более что по многим позициям взгляды политиков от ЛС и ВИ совпадали. Но уже начавшийся процесс развала партии Босси был решительно пресечен выходом ЛС из коалиции. Босси решил впредь действовать самостоятельно, что вызвало раскол в ЛС. Из партии ушли многие умеренные федералисты, среди которых был и Мильо.

Новой задачей ЛС объявляется курс на отделение "Республики Падания", которая более не включала земли южнее реки По, от остальной Италии и ЕС в целом68. Объявлялся курс на завоевание Севером страны полной независимости. При этом наметившийся ранее отход от "антимеридионализма" продолжился. Новым проявлением популизма ЛС стал иммиграционный вопрос69. Курс Босси на изоляционизм, независимость и отделение Падании, подогретый самым успешным за всю историю партии выступлением на выборах 1996 г., стал роковым для ЛС. Босси сумел обойти бывших союзников по коалиции в нижней палате итальянского парламента - Палате Депутатов, но проиграл в верхней - в Сенате. Попытки ЛС сыграть на противоречиях между Берлускони и главой победившего левоцентристского блока "Олива" Р. Проди провалились. Партия наткнулась на бойкот.

Дело в том, что после выхода Босси из правительства Берлускони в ЛС происходит перестановка сил. Умеренное крыло в лице Ирене Пиветти и Марко Форментини покидает партию. Тон стали задавать радикалы Э. Бозо и М. Боргецио - сторонники воплощения идеи самодостаточной "Республики Севера", известные в итальянской прессе евроскептики и критики политики США.

В вопросах балканского и иракского кризисов Бозо не скупился на хлесткие выражения в адрес НАТО, обвиняя эту организацию в намеренном разрушении хрупкого равновесия в регионах70. Бозо первым из лигистов открыто заговорил о мерах, по сути означающих расовую дискриминацию в обществе. Среди этих мер предлагалось ввести отдельные вагоны в поездах для неграждан ЕС, запретить создание мусульманских кладбищ, организовать принудительные работы для безработных мигрантов, установить христианские распятия во всех государственных школах, создать отдельные классы для цыганских детей71.

Не менее резкими заявлениями отличался Боргецио. В молодости он был членом неофашистской организации "Новый порядок"72, был замечен на церемониях в память о республике Сало73. В 90-е годы Боргецио оказался в ЛС и стал главным связующим звеном с силами крайне правого католического экстремизма, фанатизма и даже неофашизма. Речи Боргецио стали воплощением экстремистской пропаганды, направленной против мигрантов из стран, не состоящих в ЕС. Боргецио требовал направить железнодорожные вагоны и морские суда для депортации иммигрантов; проводить принудительные санации приезжих; создать силы правопорядка, обученные действовать против агрессивно настроенных иммигрантов74. В 1991 г. Боргецио привел в полицию мальчика-араба за то, что тот продавал на шоссе зажигалки и губки для мытья машин. Однако власти виновным посчитали Боргецио и заставили его заплатить штраф за причиненное насилие. В 2002 г. Боргецио угодил в тюрьму за поджог в центре Турина палаточного городка митингующих против наркотиков, так как в митинге принимали участие мигранты из Румынии. Лишь по счастливой случайности никто не пострадал75.

Выход на первый план таких персонажей, как Бозо и Боргецио, ознаменовал резкий крен ЛС вправо. Стала воплощаться идея отделения Севера. В 1995 г. в Турине основывается Федеральная Ассамблея Севера, в Пьеве-Эмануэле периодически созывается импровизированный "теневой паданский парламент". В апреле 1996 г. принимается временная конституция Падании, по которой все рабочие места на Севере должны распределяться только среди местных жителей76. Однако никто из крупных политиков не собирался поддерживать эти экстремистские и сепаратистские выходки. Поэтому Босси приходилось действовать в одиночку.

На выборах 1996 г. ЛС достигла пика своей популярности, собрав 10,4% голосов. Но вследствие мажоритарной избирательной системы ей не удалось добиться влияния в парламенте. Изменилась структура электоральной базы ЛС: на смену мелким и средним предпринимателям, не поддержавшим новую парадигму ЛС, пришли консервативно настроенные рабочие и госслужащие77. По всей вероятности, их привлекла политика защиты рабочих мест от иммигрантов.

В середине 90-х годов тактический маневр партии Босси, выраженный в переходе от "антимеридионализма" к муссированию проблем иммиграции, оказался своевременным и спас ЛС от ее поглощения конкурентами. В Италию хлынула волна переселенцев из Марокко и других стран Северной Африки. Во время Балканского кризиса прибыло много беженцев из Югославии, а также албанцев. Список иммигрантов пополнился выходцами из республик бывшего СССР.

По официальным данным, доля иммигрантов в итальянском обществе в 1999 г. составляла 2%, по неофициальным - около 5%. Это немного по сравнению с Францией (6,4%), а также с Германией и Бельгией (по 8,9%)78, но для Италии наплыв переселенцев из других стран стал явлением новым. Жители Апеннинского полуострова оказались к нему не готовы. Поэтому первая реакция итальянского общества на иммигрантов была далека от дружественной. И в этом вопросе взгляды общества нашли существенный отклик в установках ЛС. Со временем проблема иммиграции становится для ЛС главным козырем в политической борьбе. Ее прежние лозунги теряли смысл, поскольку региональные вопросы стали постепенно решаться.

На выборах 1996 г. в стране победителем стала левоцентристская коалиция. При трех правительствах левых - Р. Проди, М. д'Алема и Дж. Амато произошла стабилизация политической системы. В целях решения регионального вопроса левыми был начат процесс "деволюции". Первым шагом в перераспределении полномочий в пользу регионов стали "Региональные законы" Ф. Бассанини79, воспринятые обществом как ответ левых на сепаратистские устремления лигистов. Хотя дискуссии по вопросу о "деволюции" в Италии затянулись почти на три года, решительные шаги Босси заставили левых пойти навстречу региональным силам.

Многие избиратели, скептически относившиеся к "паданской идее", к концу 90-х годов перешли на сторону более умеренных сил. Идеи "паданского" национализма могли дать лишь кратковременный эффект. "Паданская нация" не могла состояться. Даже в рамках Ломбардии, изначальном ядре непримиримого территориального радикализма ЛС, сосуществует множество локальных микромиров с разными культурными и лингвистическими особенностями80. На практике оказалось, что в Италии нет силы, питающей сепаратизм, - единой этнической общности по примеру каталонцев в Испании либо шотландцев в Соединенном королевстве Великобритании.

Желание обособить Северные регионы от остального мира также оказывалось малопривлекательным в условиях глобализации экономики, для которой важна открытость границ. Для мелких и средних предприятий Ломбардии, из которых почти половина занимается изготовлением комплектующих деталей для более крупных производственных объединений как внутри страны, так и за ее пределами, политика изоляционизма была неприемлема. Этим в частности и объясняется их отход от Лиги на выборах 2001 г. Сильный удар по рейтингу Лиги нанесли законодательные инициативы левоцентристской коалиции у власти "Олива". Региональные законы Бассанини81 и попытки главы кабинета д'Алемы принять поправки к Конституции для трансформации Италии в федеративное государство, окончательно выбили почву из-под ног ЛС. Ее политический рейтинг начал падать.

Выборы 2001 г. принесли победу коалиции во главе с Берлускони. Берлускони попытался перехватить у левых инициативу в решении регионального вопроса, для чего, начиная с 1998 г., вновь привлекает Босси к участию в правоцентристском союзе, обещая ему пост министра по деволюции.

Однако ЛС, поначалу отклонив предложение ВИ, продолжала свой путь на крайне правый фланг европейских политических сил. В заявлениях по отделению "Падании" Босси искал в Европе поддержку националистических политиков Страны Басков, Каталонии, Северной Ирландии, даже России. Лидер либерально-демократической партии России В. В. Жириновский официально признал "Федеральную Республику Падания"82.

В вопросе об иммиграции шло плодотворное сотрудничество ЛС с руководимым Ж.-М. Ле Пенном Национальным фронтом Франции. Положения антииммиграционной политики Ле Пенна легли в основу труда "Мультирасовое общество и иммиграция в Падании"83. При этом ранее Босси обвинял партию Ле Пенна в связи с фашистским движением84. Лигисты успели оформить политический союз в рамках Европарламента с австрийской "Партией свободы" Й. Хайдера. В Италии устанавливаются контакты с движением "Новая сила"85 и католиками-традиционалистами П. Дзокателли86.

К концу 90-х годов окончательно произошел переход ЛС в лагерь крайне правых партий неофашистского и традиционно католического толка. Это стало следствием изменения идеологической установки партии, когда целью критики и главным врагом выдуманной "Падании" провозглашались уже не южные итальянцы, а иностранцы-выходцы из неблагополучных стран. В итоге ЛС стали присущи такие черты партий ультраправого фланга, как ксенофобия, неприятие ислама и враждебность в отношении сексуальных меньшинств. Многие заявления лигистов стали носить откровенный расистский и фашистский характер. И это при том, что ранее Босси подчеркивал именно антифашистский характер созданной им партии и сражался с главным воплощением "современного итальянского фашизма" - "римским централизмом". Впрочем, Босси не собирался опускать знамени борьбы с Римом и в 1999 г. призвал лигистов к новому "Походу на Рим"87 с целью добиться независимости Падании. Мероприятием руководил Р. Кальдероли, снискавший среди итальянских политиков "славу" главного противника ислама. Поход на Рим окончился безрезультатно при полном игнорировании местными жителями и властями демонстрации, устроенной на площади Монтечиторио88. Провал римского марша наглядно показал утрату Лигой политического веса.

После этого лидер ЛС решил отказаться от сепаратизма и перешел к поддержке деволюции итальянской республики. Целью деволюции Босси считал такой порядок, при котором Северная Италия смогла бы достичь свобод, сравнимых с Шотландией в рамках Соединенного Королевства Великобритании. Новой глобальной целью провозглашалась Европа национальных регионов, основанных на этническом федерализме с самодостаточными малыми нациями, огороженными от враждебных инородных вторжений, а именно от иммигрантов из стран-нечленов ЕС89.

За прошедшие пять лет после разрыва с Берлускони электорат партии Босси упал почти вдвое. Поэтому к началу XXI в. после неудачного эксперимента с созданием независимой республики Севера, ЛС для сохранения своего влияния оказалась перед необходимостью нового политического блока. Такой союз состоялся вновь с силами Берлускони. В ряды ЛС вернулись некоторые ее умеренные активисты. Архитектором нового коалиционного союза стал министр экономики и вице-премьер в правительствах Берлускони (2001 - 2006 гг.) Дж. Тремонти. Этот талантливый финансист смог создать для Берлускони прочный политический альянс. В обмен на обещание министерских постов и места председателя одной из палат итальянского парламента, Босси принял обязательства политического сотрудничества с участниками коалиции Берлускони. После победы правоцентристов на выборах 2001 г. Босси получил портфель министра по конституционной реформе и "деволюции". Р. Марони стал министром труда и социальной политики. Министерство юстиции также осталось за ЛС.

Лидер "Национального Альянса" Д. Фини и Босси договорились о совместной работе по миграционному законодательству. Результатом стал закон по иммиграции, получивший название закона Босси - Фини. Он пришел на смену либеральным правилам, которые ограничивали въезд в страну только наличием официального приглашения от итальянской стороны90. По закону Босси - Фини предполагалось ввести иммигрантскую полицию, создать инфраструктуру для выдворения из страны нежелательных иностранцев. Ужесточалась административная и уголовная ответственность для итальянских предпринимателей, использовавших труд рабочих-нелегалов. Иммигрантам предписывалось оформлять при получении визы в Италию трудовой контракт и предоставлять финансовую гарантию.

Закон Босси - Фини стал самым жестким во всем Евросоюзе; в результате поток иммигрантов в Италию существенно сократился. Однако в стране стало не хватать рабочих рук, и началась политическая кампания по отмене этого закона91.

28 октября 1922 г. около 25 тыс. итальянских фашистов отправились пешим маршем на Рим. Они ставили задачу продемонстрировать растущую силу своего движения. 30 октября 1922 г. вооруженные чернорубашечники вошли в столицу Италии, а их "дуче" Б. Муссолини был назначен главой итальянского правительства и наделен чрезвычайными полномочиями.

Уже в конце правительственного мандата правоцентристов Босси взялся за подготовку референдума по деволюции, обещанного еще при правительстве д'Алема. Референдум все-таки провели, но уже при правительстве Р. Проди в июне 2006 г. По его результатам абсолютное большинство итальянцев высказалось против продолжения деволюции92.

Таким образом, фактически вопрос о переустройстве страны оказался закрытым. Ко времени проведения референдума о деволюции в Италии заработали законы Бассанини. Во многом благодаря правительству Берлускони, самому долгому и стабильному за всю послевоенную историю, оправилась от кризиса административная система. Страна вошла в полосу положительной экономической конъюнктуры. В общем и целом жизнь в Италии стала налаживаться. Были устранены причины, питавшие недовольство северных регионов. Как следствие, отпала потребность в голосе протеста, воплощением которого в политике страны была ЛС.

Босси еще удается устраивать массовые демонстрации в поддержку "Падании", тем не менее рейтинг его партии за последнее десятилетие упал с 10% до неполных 4% от всех голосующих итальянцев. Современная ЛС исполняет роль политического придатка других партий.

В 2006 г. блок "Дом свобод", куда входила ЛС, проиграл выборы левоцентристам во главе с Проди. Одним из первых шагов нового премьера стал референдум по дальнейшему развитию деволюции. Итальянцы высказались против, что означало фактическое разрешение регионального вопроса в Италии. Результат референдума лишил партию ЛС смысла ее существования. Проект Падании теперь мало кого интересовал. Тем не менее, партия Босси пока остается на политической сцене.

Стремительное восхождение партии ЛС в 90-е годы XX в. совпало с системным кризисом итальянской республики, с новыми сюжетами в европейской политике. Типичная для Европы этно-территориальная раздробленность стала опасным зарядом, нацеленным против унификации повседневной жизни. В Италии для защиты собственного экономического благополучия, а также культурной идентичности в качестве политического решения стали рассматриваться формы национальной, а порой и расовой нетерпимости. В закрытии общества, отгораживании от "враждебного влияния" глобализации и притока иммигрантов виделось решение проблемы. В популярности ЛС просматривался страх жителей Севера Италии перед вызовами времени и неуверенность в стабильности и эффективности института государства. Однако, в конечном счете, радикальные воззвания ЛС потеряли свою актуальность. Сама партия растратила свой политический капитал. Конкуренты Босси сумели перехватить инициативу в региональном вопросе и разрешить ряд противоречий между центром и периферией. Тем не менее, пока нельзя говорить о том, что региональный вопрос в Италии решен окончательно. Проблема учета региональной специфики и преодоления негативных проявлений регионального национализма остается одной из важнейших во внутренней политике Италии.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Diamanti I. Il male del Nord: Lega, localismo, secessione. Roma, 1996.
2. Biorcio R. La Padania promessa. La storia, le idee e la logica d'azione della Lega Nord. Milano, 1997.
3. Cento-Bull A. The Lega Nord and the Northern Question in Italian Politics. Hampshire, 2001.
4. Gold T. -W. The Lega Nord and Contemporary Politics in Italy. New York, 2003.
5. "Новые правые" - политическое движение, зародившееся во Франции в конце 60-х годов XX в. Идеолог движения А. де Бенуа ратовал за принятие правыми силами некоторых аспектов социализма и критиковал проявления расизма, национализма и империализма. В настоящее время "новые правые" выступают за поликультурное общество, коллективную демократию как форму правления, федерализм и европейскую интеграцию.
6. Tarchi M. Il populismo in Italia. Bologna, 2003.
7. Вялков Ю. А. Лига Севера: Проекты отделения Севера от Юга. Современная Италия. - Сборник обзоров и рефератов. М., 2004, с. 112 - 126; его же. Лига Севера и ее планы регионального переустройства Италии. Между сепаратизмом и автономией. Региональные и этнические партии в Европейской политике. М., 2006, с. 73 - 88.
8. Organization for Economic Cooperation and Development - OECD.
9. Объединение Италии шло под эгидой савойской династии, правившей в сардинском королевстве, историческим ядром которого была область Пьемонт (столица Турин). Термином "пьемонтизация" обозначается процесс занятия всех важных административных постов в итальянском королевстве бюрократией из Пьемонта.
10. "Неискупленные земли" (итал. Terra irredente). Ирредентизм (итал. Irredentism - неосвобожденная Италия) - движение за присоединение к Италии всех земель, главным образом в Альпах и на Адриатике, населенных итальянцами, после 1866 г. находившихся во владении Австро-Венгрии. Деятельность движения была ограничена после вступления Италии в союз с Австро-Венгрией и Германией в 1882 г., однако ирредентисты возглавили в 1915 г. кампанию за участие Италии в Первой мировой войне на стороне Антанты. Парижская мирная конференция 1919 - 1920 гг. удовлетворила некоторые их территориальные требования.
11. Lepre A. Italia addio? Unita e disunita dal 1860 a oggi. Milano, 1994, p. 94.
12. Niceforo A. L'Italia barbara contemporanea. Milano-Palermo, 1898, p. 21.
13. Ibidem.
14. Д'Адзельо (Azeglio) Массимо Тапарелли (1798 - 1866), итальянский писатель, один из лидеров Рисорджименто. В 1849 - 52 премьер-министр и министр иностранных дел Сардинского королевства.
15. Mussolini B. La dottrina del fascismo. Firenze, 1940, p. 12.
16. Magnabosco C. Identita nazionale e minoranze nello Stato italiano. Aosta, 2000, p. 30.
17. Santarelli E. L'ente regione. L'idea regionalistica nei suoi termini storici, politici e costituzionali. Roma, 1960, p. 12.
18. Ibidem.
19. Патнэм Р. Чтобы демократия сработала. М., 1996, с. 12; Tarrow S. Local Constraints on Regional Reform: A Comparison of Italy and France. - Comparative Politics, 1974, N 7, p. 36; Allum P.A. Italy - Republic without Government? New York, 1973, p. 213.
20 По 117-й статье Конституции Италии и закону N 382 от 1975 г. итальянским областям передавалось право законотворчества на местном уровне (область, провинция, коммуна) в вопросах здравоохранения, правопорядка, экономического развития (проведение ярмарок, организация курсов среднего специального образования, дополнительные школьные курсы, развитие туризма и гостиничной инфраструктуры); культуры и музейного дела, пополнения библиотечного фонда; развития транспортной инфраструктуры (железнодорожной и автобусной); проведения общественных работ (дорожных, водопроводных и прочих местного значения); сельского хозяйства и лесного дела; охотничьего хозяйства и рыболовства. - Costituzione della Repubblica Italiana. Roma, 2006, p. 26.
21. Costituzione della Repubblica Italiana. Roma, 2006, p. 27.
22. Magnabasco С. Op. cit., p. 36.
23. Petrosino D. Stati Nazioni Etnie. Milano, 1991, p. 36.
24. l'Union Valdotaine.
25. Scaliati G. Dove va la Lega Nord. Milano, 2006, p. 12.
26. Ibid.
27. Diani M., Melucci A. Nazioni senza stato. Milano, 1992, p. 12.
28. Unione Occidentale Lombarda per l'Autonomia.
29. Stella G.A., Dio P. Gli uomini che fecero la Padania, Milano, 1996, p. 1.
30. Iori F. Die Italien im Aufbmch - eine Zwischenbilanz. Munchen, 2003, S. 92.
31. Oreste P. L'ultima mano al poker della Padania. - "L'Unita", 19.VII.2004.
32. От итальянского термина "antimeridionalismo", что означает враждебное отношение к Югу страны.
33. Bossi U. Vento dal Nord. La mia Lega - la mia vita. Milano, 1992, p. 100 - 110; Bossi V. La Lega 1979 - 1989. Milano, 1993, p. 9 - 25; Partiti storici e nuove formazioni: Analisi del comportamento elettorale a Milano attraverso le elezioni amministrative provinciali del maggio. Milano, 1990, p. 110 - 114.
34. Свободный европейский альянс - объединение евроскептиков, включающее партии, представляющие нации без государства и прочие территориальные объединения с сильным чувством собственной идентичности и желающие найти свой "голос" в Европе. - Scaliati G. Dove va la Lega Nord. Milano, 2006, p. 19.
35. Scaliati G. Op.cit., p. 20.
36. Клятва Понтиды - ритуальный марш к венецианской лагуне с водой из истоков реки По в чашах из муранского стекла. После исторического ритуала венчания дожа с морем вода из чаш выливалась в лагуну Адриатического моря и произносилась клятва верности североитальянским землям.
37. Падания - мифологическое кельтское название долины реки По. Современная территория областей Пьемонт, Ломбардия, Венето, Эмилия-Романья.
38. Цизальпийская Галлия - провинция Римской империи на севере Апеннинского полуострова с преимущественно кельтским населением, завоеванная в 222 г. до н.э.
39. Цизальпинская (Цизальпийская) республика - образована летом 1797 г. Наполеоном Бонапартом. Она была признана Австрией по миру в Кампоформио; в ее состав входили Ломбардия, Модена, Масса и Каррара и отнятые от Церковной области Болонья, Феррара и Романья, а также часть герцогства Парма и (с осени 1797 г.) часть швейцарского кантона Граубюнден.
40. Приняв в 1804 г. титул императора французов, Наполеон Бонапарт присоединил северо-восток Италии к Франции, а Ломбардию и отобранную у Австрии Венецию объединил в Итальянское королевство.
41. О программе ЛС на рубеже 80 - 90-х годов см.: Bossi U. Il mio progetto, p. 70 - 75.
42. Дж. Мильо - профессор политической философии, декан факультета политологии Католического Университета в Милане (1959 - 1988).
43. Barbera A. Gianfranco Miglio, Federalismo e secessione. Milano, 1997, p. 21.
44. Miglio G. Io Bossi e la Lega. Milano, 1994, p. 52.
45. Направленная на борьбу с коррупцией операция "Чистые руки" началась 17 февраля 1992 г. с ареста кандидата на пост мэра Милана от партии ИСП М. Кьеза при получении им взятки. Ордер на арест выдали судьи Дж. Фальконе и П. Борселлино. Позже они пали жертвой покушений. В 90-е годы судебными процессами над коррупционерами руководил судья А. ди Пьетро. В коррупции обвинялись 1500 политиков и бизнесменов, среди которых были два бывших премьер-министра Кракси и Андреотти, три партийных лидера, семь министров, около 100 членов парламента, мэры шести крупных городов, руководители трех ведущих государственных компаний и ответственные сотрудники фирм "Фиат", "Оливетти" и "Феруцци". Двое из обвиняемых промышленников - Р. Гардини из фирмы "Феруцци" и Г. Кальяри из "Эни" покончили жизнь самоубийством.
46. Biorcio R. Identita, Politica e Cultura nella definizione della "Questione settentrionale". Verona, 1996, p. 36.
47. Biorcio R. Op. cit., p. 39.
48. Biorcio R. La Padania promessa. La storia, le idee e la logica d'azione della Lega Nord. Milano, 1997, p. 23.
49. Confahnieri M.-A. Identita, interessi e carisma nei movimenti populisti: la Lega Nord e il Pojuadismo. - Quaderni di Scienza politica, N 3, 1996, Pavia, p. 67 - 97.
50. Tarchi M. Il populismo in Italia. Bologna, 2003, p. 32.
51. Biorcio R. La Lega come attore politico: dal federalismo al populismo regionalista. Milano, 1991, p. 60.
52. Condor W. The politics on etnonationalism. - Journal of international affairs, New York, 2000, N 1, p. 21.
53. Taguieff P. -A. Political Science Confronts Populism. New York, 1995, p. 69.
54. Tarchi M. Op. cit., p. 25.
55. Amantia F., Vendramini A. Lega e localismi in montagna, Istituto storico Bellunese della Resistenza e dell'eta contemoranea. Belluno, 1993, p. 86 - 91.
56. Tarchi M. Op. cit., p. 69.
57. Biorcio R. Op. cit., p. 53.
58. SinPa - sindacato padano.
59. ALIA - associazione liberi imprenditori ed artegiani.
60. Scaliati G. Op. cit., p. 27.
61. Scaliati G. Op. cit., p. 28.
62. Деволюция - передача обязанностей, владения или прав от одного лица другому.
63. "Черная аристократия" - принадлежность к олигархическим семьям Венеции, Генуи и Рима.
64. М. Анджолилло считается "крестной матерью" правоцентристской политики в Италии.
65. Марчелло дель'Утри - исполнительный директор крупнейшего в Италии рекламного агентства "Публиталия", которое входит в холдинг Берлускони "Фининвест".
66. Barbacetto G. Tutte le carte del Presidente. Milano, 2004.
67. Corriere della sera, 28.II.1994.
68. Подробнее о программе ЛС в середине 90-х годов см.: Diamanti I. La Lega dal federalismo alla secessione, 1997, p. 80 - 90.
69. Cento Bull A. The Lega Nord and the northern question in Italian politics. New York, 2001, p. 106.
70. Paris E. Boso: il candidate euroscettico e anti-americano. - Questo Trentino, N 12, 12.VI.2004.
71. Ibid.
72. "Новый порядок" (Ordine Nuovo) - подпольная иерархическая политическая организация, отколовшаяся от Итальянского социального движения. Открыто проповедовала идеалы Ю. Эволы о "новом европейском порядке" без "демократической заразы" и "социальных капризов". Подробнее о взглядах Ю. Эволы см.: Evola J. Lo stato organico. Scritti sull'idea di Stato 1934 - 1963. Napoli, 2004.
73. Республика Сало (официальное название - "Итальянская социальная республика") - марионеточное фашистское государство, образованное Муссолини в сентябре 1943 г. на территории Италии в период ее оккупации германскими войсками. Правительство "Итальянской социальной республики" находилось в г. Сало. Основы фашистского курса "Итальянской социальной республики" были изложены в так называемой Веронской хартии (ноябрь 1943 г.), содержавшей ряд демагогических антикапиталистических обещаний. Правители республики Сало проводили политику полного подчинения гитлеровской Германии. Республика Сало прекратила существование в дни антифашистского восстания в апреле 1945 г., а ее руководители, в частности Муссолини, были казнены партизанами.
74. Gatto A. Torna a casa il feroce Borghezo. - Il manifesto, 16.V.2001.
75. Rai News 24, 19.X.2002.
76. Dichiarazione di indipendenza e sovranita della Padania. Milano, 1996.
77. Scaliati G. Op. cit., p. 92.
78. Gomez-Reino Cachafeiro M. Ethnicity and Nationalism in Italian Politics. London, 2002, p. 125.
79. Франко Бассанини - министр по делам регионов и развитию общественной администрации в правительстве Романо Проди (1996 - 1998 гг.).
80. Giuseppe S. Op. cit., p. 43.
81. После парламентских дебатов 1997 - 1998 гг. левоцентристское правительство в 2001 г. приняло "законы Бассанини", по которым были существенно расширены компетенции местных органов управления. Согласно этим законам, регионы получили самостоятельность в вопросах сельского хозяйства, местного транспорта, рабочего рынка, распределения топлива и ресурсов, образования. Политика поддержки и развития малого и среднего предпринимательства стала прерогативой региональных властей. По сути, была проведена децентрализация управления, которой и добивались лигисты.
82. Scaliati G. Op. cit., p. 67.
83. Pagliarini G. Padania immigrazione e societa multirazziale. Milano, 1998.
84. Жан-Мари Ле Пен при создании Национального фронта вдохновлялся идеями Итальянского социального движения, основанного в 1948 г. бывшими иерархами республики Сало и открыто проповедовавшего идеалы итальянского фашизма.
85. "Новая сила" (Forza Nuova) - неофашистское движение, ностальгирующее по диктатуре Муссолини и известное своим враждебным отношением к представителям сексуальных меньшинств.
86. Католические традиционалисты - радикально правое крыло католиков, отколовшееся от Римской католической церкви после Вселенского собора в Ватикане в 1962 г., когда при "красном" папе Иоанне XXIII было провозглашено стремление католической церкви к объединению всех ветвей христианства и модернизации церкви с целью ответа вызовам времени.
88. Площадь Монтечиторио находится перед зданием Палаты депутатов (дворец Монтечиторио) - нижней палаты итальянского парламента. Это традиционное место проведения политических митингов.
89. Il Carroccio Rossonero. Reggio Emilia, 1998.
90. Gomez-Reino Cachafeiro M. Op. cit., p. 128 - 129.
91. Дискуссию на эту тему см.: aduc.it/dyn/immigrazione
92. Bassanini F. Portata e conseguenze del referendum. - Il Mulino, 2006, N 4.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Попов В. Разгром итальянцев в октябре-ноябре 1917 г. Капоретто
      By Saygo
      Попов В. Разгром итальянцев в октябре-ноябре 1917 г. Капоретто // Историк-марксист. - 1939. - № 4. - С. 12-30.
      I. ПОДГОТОВКА ОПЕРАЦИЙ
      1. Общая обстановка осенью 1917 года. 1917 год был для Антанты годом неудач. "Россия с ее бесчисленными миллионами, по боевым качествам не уступающими самым лучшим войскам, полностью и окончательно выбыла из строя", - пишет Ллойд-Джордж. "Америка участвовала в войне пока еще только номинально", ее армия еще только училась "сдваивать ряды"1. Французская армия все еще не оправилась от кровавой неудачи нивеллевского наступления. Только англичане продолжали действовать "активно", бессмысленно истребляя свой войска в болотах Пашенделя. Потери этого года у англо-французов были значительно большими чем в армиях центральных держав. А когда с выходом России из строя превосходство в количестве стратегических резервов стало склоняться на сторону Германии, положение Антанты стало весьма серьезным.
      К осени 1917 г. руки Германии на востоке оказались развязанными. Это давало ей возможность отказаться от намеченного в свое время плана кампании - стратегической обороны - и перейти к наступательным действиям. Что ее наступление последует против Италии, об этом говорилось уже давно. Еще весною 1917 г., готовясь к своим наступательным операциям на западном фронте, союзники считались тогда с возможностью германского удара по Италии. Это стало уже приемом германского военного руководства - выводить из строя одного из слабых противников, лишенного возможности получить своевременную поддержку союзников (как это было с Сербией и Румынией). В итоге состоявшихся тогда по этому поводу переговоров был составлен детальный план переброски англо-французских войск с западного на итальянский фронт. Эта предусмотрительность сослужила Антанте впоследствии хорошую службу.
      В то время как стратегическое положение центральных держав несколько улучшалось (неудачи Турции в Месопотамии и Палестине решающего значения пока не имели), состояние австро-венгерской армии становилось угрожающим: она с трудом держала фактически свой единственный итальянский фронт. Германии приходилось опасаться заключения Австро-Венгрией сепаратного мира: ее новый император сделал в мае 1917 г. Англии и Франции уже вполне приемлемые в этом смысле предложения. Внутреннее положение Германии и Австрии катастрофически ухудшалось, народные массы голодали, так как сельское хозяйство даже богатой Венгрии приходило в окончательный упадок, и в довершение всего осуществлявшаяся Антантой блокада становилась буквально удушающей.
      Общая обстановка в 1917 г. характеризуется также нарастанием революционного движения как в странах Антанты, так и у центральных держав и обострением борьбы широких слоев населения за прекращение войны. Это был год революционного кризиса, важнейшим событием которого была революция в России.
      Военно-империалистические клики обеих воюющих сторон, имея перед глазами пример России и опасаясь, что одетые в шинели массы рабочих и крестьян могут выйти и из их повиновения, с помощью своих верных агентов, социал-соглашателей, напрягают все усилия, чтобы не допустить революционного взрыва. В Англии с этой целью предпринимаются "широкие реформы"; во Франция, на фронте и в тылу, проводятся беспощадные расстрелы и вместе с тем временно отказываются от крупных наступательных операций; в Австро-Венгрии пускается в ход широкая политическая амнистия и обещание автономии различным национальностям; социал-соглашатели во всех странах занимаются самой неприкрытой демагогией. Благодаря всему этому революционный взрыв временно удается предотвратить. Этой же цели служили и провозглашение новым германским министром иностранных дел Кюльманом мира без аннексий (через полгода в Бресте выяснилось истинное значение этих уверений), и предложение папы римского о прекращении войны, и ответное выступление "поборника свободы" президента Вильсона против германского "кайзеризма", сокрушение которого якобы необходимо в целях "будущего прочного мира". В то же время ряд держав потихоньку друг от друга предпринимает серьезные попытки заключения мира. Это делает, в частности, и Италия, которая из всех стран Антанты оказалась в наиболее трудном положении. Противоречия и в том и в другом лагере империалистов сказывались все сильней.
      Такова военно-политическая обстановка в октябре - ноябре 1917 г., в которой развернулись крупнейшие события на итальянском театре военных действий.
      2. Обстановка на итальянском театре военных действий и характеристика итальянской армии к осени 1917 года2. С момента вступления Италии в войну прошло более двух лет. Труднодоступный горный театр, благоприятствовавший оборонительному образу действий, и необходимость для Австро-Венгрии держать главную массу своих войск на востоке (на русском фронте) привели к тому, что австро-венгерская армия ограничилась обороной против Италии, предоставив инициативу действий своему противнику. Только один раз за все время, в мае 1916 г., австрийцы перешли от обороны к наступлению на границах Южного Тироля и угрожали уже полным прорывом фронта, но выступление Брусилова спасло тогда итальянцев от казавшегося неминуемым разгрома. Так как наступление в Тироле для Италии не имело никаких перспектив, то итальянцы свои главные усилия направляют на восток, и в течение двух лет война шла, собственно говоря, в области Юлийских Альп и Карсо, где на небольшом фронте в 50 - 60 км было сосредоточено больше половины итальянской армии. Здесь проходило важнейшее операционное направление на Любляну (Лайбах), которое выводило в Дунайскую равнину и далее, на Вену. Однако все наступательные попытки итальянцев на их восточном фронте оказывались малоуспешными, и за два года войны после десятка так называемых "сражений на Изонцо" итальянцы продвинулись не больше чем на какие-нибудь 10 - 15 км, понеся при этом колоссальные потери.


      В августе 1917 г. итальянцы предприняли на Изонцо свое одиннадцатое наступление, превосходившее по масштабу все предшествующие. На этот раз итальянцы достигли более заметных успехов, овладев на левом берегу Изонцо плато Байнзицца, которое имело большое значение для развития дальнейшего наступления на Любляну; однако за этот успех они заплатили 150 тыс. убитыми и ранеными. Трофеи итальянцев были невелики: 20 тыс. пленных и 125 орудий. Гораздо более важным результатом этого последнего итальянского наступления было столь серьезное ослабление австрийцев, что командование последних стало уже сомневаться в своих возможностях удержаться здесь также и в дальнейшем.
      Однако итальянцы не в состоянии были использовать эту слабость противника: они сами настолько выдохлись, что о новом натиске раньше чем через 2 - 3 месяца не могло быть и речи.
      Таким образом, два с половиной года войны показали, что итальянская армия не в состоянии играть активную роль в мировой войне, к что итальянцам, по-видимому, не суждено выйти когда-либо на Дунайскую равнину. Незначительность австро-венгерских вооруженных сил, находившихся на итальянском театре военных действий, и неспособность итальянской армии к наступлению обусловили то, что итальянский фронт считался все время второстепенным. Эта низкая боеспособность итальянской армии была прежде всего следствием отсталости Италии. Ленин в 1915 г. писал об итальянском империализме следующее: "Италия революционно-демократическая, т. е. революционно-буржуазная, свергавшая иго Австрии, Италия времен Гарибальди, превращается окончательно на наших глазах в Италию, угнетающую другие народы, грабящую Турцию и Австрию", и в то же время Ленин подчеркивал, что "итальянский империализм прозвали "империализмом бедняков"..., имея в виду бедность Италии и отчаянную нищету массы итальянских эмигрантов"3. Ленин отмечал также, что "в Италии 40% населения безграмотны" и "в ней доныне бывают холерные бунты"4.
      Финансовое положение Италии накануне войны было исключительно трудным. Италия старалась не отставать от великих держав в предвоенной гонке вооружений. Огромных денег стоили ее колониальные авантюры в Абиссинии и Триполитании, а вызываемые этим займы ложились тяжелым бременем на ее бюджет. Слабая сторона экономики Италии заключалась в отсутствии природных богатств, жизненно необходимых для промышленности, тяжелой и военной в особенности: Италия почти не имела своего каменного угля, у нее было недостаточно железной руды, не говоря уже о нефти и об основных цветных металлах. В Италии не хватало и своего хлеба. Уже поэтому в условиях блокады Антантой центральных держав выступление Италии на стороне последних было исключено.
      С такой "базой" Италия, конечно, не могла иметь и хорошей армии, и ограниченность ее бюджета несмотря на огромный процент расходов на военные нужды отражалась на техническом оснащении армии; при этом в связи с авантюрной политикой Италии на Средиземном море львиная доля бюджета шла на морской флот. Таким образом, итальянская армия стояла на последнем месте в Европе, и даже германцы с откровенным презрением отзывались о своих бывших союзниках.
      Эта более чем не блестящая репутация "королевской итальянской армии" имела свое историческое обоснование. Итальянская армия не знала и в прошлом побед: все военные выступления Италии неизменно приводили к различного масштаба неудачам. Плохая боевая подготовка рядового состава итальянской армии усугублялась неудовлетворительностью ее офицерского состава. Высшие должности в итальянской армии занимали или бездарные аристократы, вроде окружавшего себя священниками мракобеса Кадорны, или колониальные и политические авантюристы. Под внешним блеском украшенных золотом мундиров скрывалась полная несостоятельность итальянского офицерства. Таково было кадровое офицерство, но еще хуже обстояло дело с офицерами военного времени. С началом войны офицерский корпус был на три четверти разбавлен офицерами ускоренных выпусков и запаса. Не удивительно, что итальянская армия не умела ни наступать, ни обороняться.
      Италия плохо использовала свой нейтралитет в начале империалистической войны, хотя он и объявлен был ею для того, чтобы иметь возможность наверстать упущенное в своей подготовке к войне, а затем подороже продать свою "помощь победителю". Ленин в статье "Один из тайных договоров", разоблачая хищнический характер соглашения Италии с Антантой, приводит следующее сообщение газеты "День": "Эти земельные приращения во много раз превосходят все национальные притязания Италии, когда-либо ею прежде выставлявшиеся. Кроме областей с итальянским населением (южный Тироль и Триест) приблизительно в 600000 душ, Италия получает по договору земли более, чем с миллионным населением, этнографически и религиозно ей совершенно чуждым"5.
      Итальянская армия не учла оперативно-тактических уроков кампании 1914 г. и вступила в войну с плохо подготовленными войсками и штабами. Не лучше обстояло дело с вооружением: пулеметов было мало, артиллерия - устарелых образцов, а количество тяжелых орудий было лишь (вдвое больше чем в маленькой бельгийской армии. За первые два года войны благодаря "предоставленным союзниками займам и энергии получавших сказочные прибыли итальянских промышленников положение несколько улучшилось, но тяжелой артиллерии и особенно снарядов по-прежнему не хватало.
      Итальянская армия, можно сказать, далеко не соответствовала размерам империалистических вожделений Италии и тому положению, на которое она претендовала в "концерте великих держав". Итальянский шакал имел плохие зубы, и его, в конечном итоге, едва не загрызли.
      3. Решение австро-германского командования о наступлении на итальянском фронте. Для командования австрийской армией не могло быть сомнений, что за одиннадцатым наступлением итальянцев на Изонцо последует новое - двенадцатое, причем надо было считаться с возможностью появления и англо-французских войск. Новый натиск итальянцев мог оказаться для Австрии роковым, и потому, как только австрийским войскам удалось к 25 августа закрепиться на новой линии фронта, решено было предупредить противника и перейти самим в наступление.
      В Германии, опасаясь выхода Австрии из войны, отнеслись к этому плану одобрительно, и Вильгельм сообщил австрийскому императору, что в нападении на "вероломную" Италию Австрия может рассчитывать на всю Германию. Правда, германское верховное командование, не сразу согласилось на помощь австрийцам, не желая уменьшать "свои резервы на западном фронте и не желая отказаться от подготовлявшегося наступления в Румынии, где Людендорф думал нанести последний удар сопротивлению России. Кроме того Людендорф сомневался в возможности большого успеха на итальянском фронте из-за трудных условий наступления в горах. Все же в конце концов Людендорф согласился. Решающим моментом явилось внушавшее большое опасение внутреннее положение Австро-Венгрии, а также полученные, по-видимому, германским Правительством сведения о предпринимавшихся австрийцами шагах к заключению сепаратного мира. Эти политические соображения заставили Людендорфа не откладывая приступить к реализации предложенного плана наступления против Италии (австро-германское командование в противоположность итальянскому считало октябрь - ноябрь вполне пригодными для наступательных операций). Кроме того Людендорф хотел, по-видимому, заранее обеспечить себя со стороны итальянского фронта для намечавшегося с началом весны 1918 г. решительного наступления на западе.
      Австрийцы, для которых победа над итальянцами имела также и политическое значение, хотели обойтись своими силами и поэтому настаивали на переброске австрийских войск с русского фронта с усилением их германской тяжелой артиллерией. Но германское верховное командование заявило, что только участие германских войск может гарантировать достижение необходимого результата, и поэтому отвергло смену австрийских частей в Галиции, предложив предоставить для намеченного наступления несколько своих дивизий.
      Прорыв намечалось произвести на слабо занятом противником и до сих пор пассивном участке верхнего Изонцо, но относительно труднодоступном, что могло помочь внезапности наступления. Главный удар предполагалось наносить от Тольмино с его плацдармом на правом берегу Чивидале. Этим радикально разрешался и вопрос об опасности закрепления итальянцев на плато Байнзицца: "итальянцы вынуждены были бы под угрозой глубокого (охвата очистить весь левый берег Изонцо севернее Горицы. Таким образом, намечаемая операция имела ограниченную цель - отбросить противника за линию пограничных гор, "а если удастся, то за р. Тальяменто". Количество необходимых для ее проведения дивизий определялось в 12 - 13, которые в основном должны были быть германскими; из них предполагалось составить новую, 14-ю германскую армию.
      Командующим этой армией был назначен ген. Белов, считавшийся одним из лучших генералов. Составленный штабом 14-й армии план наступления заключался в следующем: достижение успеха основывалось на тактике глубокого прорыва по долинам. При стоявшей ненастной погоде и слабом занятии противником этого участка фронта наступление 14-й армии имело все шансы на успех. Прорыв должен был быть осуществлен атакой отборных торных войск при мощной артиллерийской поддержке. Идея прорыва по долинам определялась стремлением не дать противнику организовать сопротивление в глубине обороны и изолировать его сильнейшие центры сопротивления - горные массивы, - после чего овладение последними явилось бы лишь вопросом времени. Успешность самого прорыва обеспечивалась сокрушительной артиллерийской подготовкой - до 150 орудий на километр фронта в направлении главного удара - и внезапностью атаки, для достижения которой артподготовка должна была быть краткой, с массовым применением химических снарядов. Надо иметь в виду, что имевшиеся у итальянцев противогазы не выдерживали германского "синего креста".
      Подготовка наступления началась с первых чисел сентября. Наибольшие трудности при подготовке прорыва представляло размещение огромного количества артиллерии, а также подвоз огнеприпасов. В этом наступлении впервые применяются газометы, для "испытания" которых прибыл германский газометный батальон.
      4. Положение на стороне итальянцев накануне наступления. К моменту наступления Россия вышла фактически из войны. Влияние русской революции не могло не сказаться на настроениях итальянских солдат.
      Огромные потери, понесенные итальянцами в боях на Изонцо, и неудача их одиннадцати наступательных попыток также отрицательно повлияли на боеспособность итальянских войск. Таким образом, это состояние итальянской армии уже предопределяло будущие события.
      О готовящемся наступлении австро-германцев стало определенно известно в итальянском штабе еще в начале октября, а перебежавшие незадолго до атаки австро-германцев несколько австрийских офицеров - чехов и румын - принесли уже самые точные сведения.
      Группировка сил 2-й армии, на участке которой были обнаружены приготовления противника, с окончанием последнего, одиннадцатого наступления и в предположении нового оставалась без изменения; в смысле обороны такая группировка сил была более чем невыгодной. Главные силы ее (4 корпуса) и основная масса артиллерии находились на плато Байнзицца; такой же большой оперативной плотностью характеризовалось расположение итальянцев и к югу от плато Байнзицца до моря (еще 4 корпуса), в то время как на угрожаемом участке - на левом фланге 2-й армии - итальянцы располагали лишь 4 дивизиями. Таким образом, намечавшийся удар австро-германцев приходился во фланг целой фаланге 8 корпусов, и следовало подумать об обеспечении этого фланга. Что же предприняло итальянское командование? Забыв о тирольском уроке 1916 г. и привыкнув все время "наступать", командующий армией ген. Капелло решает противодействовать наступлению австро-германцев контрударом байнзиццской группы и армейских резервов на север, во фланг противнику. Поэтому угрожаемые корпуса - 4-й и 27-й - получили лишь небольшие подкрепления, и армейские резервы (3 корпуса) по-прежнему были оставлены за правым флангом армии; только в последний момент 1 корпус был подтянут к линии фронта для прикрытия основного направления на Чивидале. Не было изменено местонахождение и резервов главного командования - 7 пехотных и 2 кавалерийских дивизий, - расположенных примерно в районе Удине и далее, на юг.
      В последнюю минуту, когда в подготовке противником атаки сомневаться больше не приходилось, в итальянской главной квартире вняли голосу здравого смысла: ген. Кадорна решил принять необходимые предупредительные меры и ограничить наступательные увлечения ген. Капелло контратаками тактического масштаба. Но время для выполнения всех этих распоряжений было уже упущено, и в результате итальянские войска просто не знали, что делать; они не были готовы ни к контрудару, ни к обороне.
      5. Соотношение с и л. На всем восточном итальянском фронте, который был захвачен последующими событиями, от Монте Ромбон до моря, итальянцы имели в составе двух своих армий - 2-й и 3-й - 43 дивизии и 3600 орудий. Итальянцы держали на востоке две трети своих дивизий и более половины артиллерии, поэтому австро-германцы здесь не имели общего превосходства в силах. На фронте же наступления 14-й германской армии по числу батальонов силы сторон были примерно одинаковыми (122 у итальянцев и 120 у австро-германцев). Но это равенство в силах (если, впрочем, не считать у германцев 4 дивизий армейского резерва) было лишь кажущимся. Австро-германские части были полностью укомплектованы, в то время как итальянские, имея огромный некомплект, были примерно вдвое слабее по численному составу, а кроме того даже по штатному количеству пулеметов.
      Что касается артиллерии, то тут превосходство австро-германцев было уже совершенно явным. Они на участке 14-й армии имели 2600 орудий и 300 минометов против 600 итальянских орудий. Таким образом, наступавшие австро-германцы имели над итальянцами, по крайней мере, полуторное превосходство в пехоте и тройное в артиллерии.
      II. ПРОРЫВ ИТАЛЬЯНСКОГО ФРОНТА НА ВЕРХНЕМ ИЗОНЦО 24 - 26 ОКТЯБРЯ
      1. Прорыв на Капоретто 24 октября. Австро-германцы начали артиллерийскую подготовку еще с ночи. Стрельба велась химическими снарядами. Погода была исключительно скверной: в горах бушевала метель, а долины были затянуты завесой дождя и тумана; итальянцы считали атаку в этот день просто невозможной. С рассветом огонь достиг степени ураганного, обрушиваясь главным образом на передовые позиции итальянцев; особенно разрушительным было действие минометов. В 8 час. утра артиллерия 14-й германской армии перенесла огонь в глубину и пехота бросилась в атаку.
      Наносившая главный удар от Тольмино на запад группа (корпус) Штейна имела наибольший успех. 12-я германская пехотная дивизия, удар которой пришелся по стыку 4-го и 27-го итальянских корпусов, прорвалась по долине Изонцо и к 15 часам овладела важным узловым пунктом в тылу 4-го корпуса итальянцев - селением Капоретто. В это время ударная дивизия правофланговой группы Краусса прорвала фронт итальянцев у Плеццо.
      К вечеру центр 4-го итальянского корпуса еще держался, но его правофланговая дивизия (46-я) была уже сбита, фронт на левом фланге корпуса у Плеццо прорван, и в его тылу оказалась целая дивизия противника. Корпусу угрожал полный разгром. Соседнему, 27-му корпусу также приходилось плохо: его левофланговая 19-я дивизия была буквально уничтожена.
      Захваченные врасплох и подавленные артиллерийским огнем итальянские войска большей частью оказывали слабое сопротивление и сдавались в плен, только на некоторых участках они упорно оборонялись и смогли даже задержать противника. Что же касается итальянского командования, то оно позорно растерялось. Окончательно же погубил дело на фронте 4-го корпуса командир левофланговой дивизии, который, узнав о захвате Капоретто, по собственной инициативе решил отойти с наступлением темноты к западу, давая этим возможность соединиться обеим неприятельским группам прорыва и завершить таким образом окружение частей 4-го корпуса, державшихся еще севернее Изонцо.
      Что касается командира 27-го корпуса, одного из "героев" современной фашистской Италии, ген. Бадольо, то он просто никак не реагировал на происходившее и лишь к вечеру, когда его 19-я дивизия была уже уничтожена, ввел в дело бригаду своего резерва.
      Очень важную роль мог бы сыграть 7-й итальянский корпус, находившийся во второй линии: по замыслу итальянского командования, он должен был "в благоприятный момент контратаковать". Но части корпуса только к вечеру были выдвинуты на боевую линию, на гребень гор Коловрат, позволив 12-й пехотной дивизии противника безнаказанно продефилировать вдоль его позиций.
      2. Итоги первого дня и решение сторон на 25 октября. В итоге боев 24 октября австро-германцы добились тактического прорыва неприятельского фронта у Тольмино на 15 км по фронту и в глубину более 20 километров. Успехи правофланговой группы Краусса были скромнее, но в соединении с достигнутым группой Штейна они приводили к окружению сильно пострадавшего 4-го корпуса итальянцев. Положение левого фланга 2-й итальянской армии становилось угрожающим.
      Германцы решают на следующий день - 25 октября - продолжать наступление, не внося изменений в свой первоначальный план. Что касается итальянского командования, то его распоряжения отличались нерешительностью и запаздывали. От всех его контрнаступательных замыслов не осталось и следа. Командующий армией, не считая все же положение потерянным, рассчитывает остановить дальнейшее распространение противника с помощью ближайших резервов. Кадорна, в свою очередь, дает указание об организации обороны на прикрывающих выход на равнину горных хребтах, но на правом фланге эта линия была уже прорвана. Все эти мероприятия итальянского командования остались на бумаге. Главное командование, по-видимому, понимало запоздалость своих распоряжений, не верило в свои войска и потеряло уже волю к сопротивлению. В ночь на 25-е Кадорна под большим секретом отдает распоряжение о подготовке к общему отходу. Такова была обстановка к началу решительного дня 25 октября.
      3. Разгром левого крыла 2-й итальянской армии 25 октября. С утра 25 октября австро-германцы возобновили наступление. 4-й итальянский корпус был ими окончательно разгромлен. Та же участь постигла и соседний, 7-й корпус, только с вечера 24-го выдвинутый в боевую линию. К исходу дня весь Коловрат оказался в руках германцев. Сильно пострадал и 27-й итальянский корпус: его левый фланг на высотах правого берега Изонцо был окончательно смят, и только прибытие дивизии армейского резерва приостановило здесь профдвижение австро-германцев. Теперь опасность угрожала уже и байнзиццской группе итальянцев и в первую очередь остальным трем дивизиям 27-го корпуса, находившимся на левам (восточном) берегу Изонцо.
      В итоге этих двухдневных боев определился полный развал итальянского фронта к западу от Изонцо. Наиболее сильная и оборудованная позиция по горам Коловрат была итальянцами потеряна, левое крыло 2-й армии было разгромлено, и австро-германские войска начали спускаться по долинам, направляясь на Чивидале. Мероприятия итальянского командования по затягиванию прорыва оказались безуспешными, и к концу дня 25 октября ген. Кадорна решается уже на общее отступление. Но в последний момент Кадорна заколебался. Ему слишком трудно было пойти на потерю своих завоеваний, стоивших в течение двух лет столько крови, а кроме того на потерю и значительной части итальянской территории. В эту трудную минуту Кадорна .ищет решение у своего подчиненного! Он запрашивает мнение назначенного после полудня 25 октября нового командующего 2-й армией и, получив ответ, что последний считает возможным продолжать сопротивление на намеченной оборонительной линии, отдает приказ держаться во что бы то ни стало. Таким образом, вопреки здравому смыслу итальянцы получили приказ не отступать; что же касается требования держаться во что бы то ни стало, то оно оказалось просто невыполнимым.
      4. Полный прорыв итальянского фронта 26 октября. К 26 октября 2-я итальянская армия была поделена на две группы. Северная, ген. Этна, находившаяся на участке прорыва, состояла из остатков занимавших этот участок корпусов, причем для их усиления были направлены значительные подкрепления; южная группа ген. Ферреро составилась из корпусов, находившихся на плато Байнзицца и начавших отходить на правый берег Изонцо.
      Развивая свой успех, австро-германцы 26 октября вводят в бой свежие части, но их продвинувшиеся далеко вперед войска оказываются почти без поддержки артиллерии. Наступающую по горам пехоту сопровождают лишь пулеметы и немногочисленные горные батареи, не более 5 - 8 батарей на дивизию, причем часто с незначительным количеством снарядов. Но итальянские войска были настолько деморализованы, что почти не оказывали сопротивления.
      К исходу дня войска группы Краусса, захватив много пленных, достигли последнего гребня гор, отделявших их от итальянской равнины. Войска группы Штейна устремились на Чивидале. Левее группы Штейна выходили также на Чивидале две дивизии третьей группы - Берера, а левофланговая группа Скотта спускалась по долине р. Юдрио, угрожая выходом во фланг правому крылу 2-й итальянской армии.
      Если накануне 25 октября у итальянцев можно было наблюдать лишь отдельные группы беглецов, то 26 октября бежали уже целые части. Можно оказать, что отступление 2-й армии было начато 26 октября самими войсками. Боевые действия этого дня со стороны итальянцев фактически были арьергардными боями тек частей, которые не были еще увлечены потоком отступавших войск. К вечеру безнадежность положения итальянцев и опасность, которой подвергались остававшиеся на Изонцо войска группы Ферреро и 3-й армии, занимавшей фронт далее к югу, до моря, стали очевидными. Кадорна решается на отступление, 5, Итоги и выводы по первому этапу операции. Намеченный 14-й германской армией прорыв итальянского фронта был окончательно осуществлен. Тактический успех прорыва 24 октября объясняется не только хорошо продуманной и организованной атакой: большое значение имели непогода и туман, скрывавшие иногда весьма рискованные передвижения австро-германцев. Но больше всего, пожалуй, помогли противнику сами итальянцы. Боеспособность итальянских войск оказалась совершенно ничтожной: за три дня боя у итальянцев было разгромлено около 9 - 10 дивизий. Совершенно неудовлетворительной с итальянской стороны была организация обороны: итальянские начальники совершенно не умели вести бой из глубины. Запоздалое и разрозненное использование оперативных резервов приводило лишь к тому, что итальянцев били по частям, и в конечном итоге их главное командование осталось без резервов, причем последние большей частью были даже не израсходованы, а просто выпущены из рук. 26 октября последний барьер, который преграждал противнику выход на итальянскую равнину, оказался прорванным. На главном направлении, на Чивидале, в прорыв вошли пять австро-германских дивизий, и он получил значение оперативного, угрожающего уже всему итальянскому фронту. Не имея возможности продолжать борьбу, теряя управление войсками, итальянское командование не видело другого выхода, как начать общий отход. С 27 октября операция вступает для австро-германцев в новую фазу оперативного развития успеха.
      III. ОТСТУПЛЕНИЕ НА ТАЛЬЯМЕНТО. РАЗГРОМ 2-й АРМИИ
      1. Начало общего отступления. В 2 час. 30 мин. 27 октября ген. Кадорна приказал 2-й и 3-й армиям начать отход на линию р. Тальяменто.
      Между тем катастрофическое положение итальянцев вызвало серьезную тревогу у правительств Англии и Франции. Не зная, конечно, об ограниченных замыслах австро-германцев и опасаясь полного вывода Италии из строя, Англия и Франция уже 26 октября предложили Италии помощь своих войск, но до их прибытия итальянскому главному командованию приходилось рассчитывать только на свои силы.
      Что же касается германского командования, то успехи последних дней привели его к решению: не теряя времени на приведение войск в порядок, перейти к преследованию.
      27 октября медленно продвигавшиеся в трудных условиях забитых войсками дорог и почти без артиллерии австро-германские войска на правом фланге и в центре сбили сопротивление итальянских арьергардов и начали дебушировать из гор; после полудня германцами был занят Чивидале. Однако левофланговым дивизиям австро-германцев пришлось встретиться с довольно упорным сопротивлением итальянцев, прикрывавших отход правого крыла своей 2-й армии. Что касается 3-й итальянской армии, то она, бросив большую часть позиционных орудий и массу имущества, начала свой отход только с вечера.
      Необычайный успех наступления превосходил все ожидания австро-германцев, и с 27 октября командование 14-й германской армии уже не думало больше ограничиваться рамками Тальяменто. Такое решение обязывало хотя бы теперь позаботиться о подготовке переправочных средств, в достаточном количестве имевшихся в обеих изонцских армиях, однако сделано это не было. К вечеру также выяснилось весьма интересное обстоятельство: левый фланг 14-й германской армии был ближе к р. Тальяменто чем 3-я итальянская армия и во всяком случае ближе к переправам через нее чем главные силы - южная группа - 2-й Итальянской армии. Сумел ли ген. Белов воспользоваться столь благоприятным случаем, показали последующие дни.
      2. Нарастание кризиса. С вечера 27 октября весь восточный итальянский фронт беспорядочными колоннами двинулся на запад. Дороги были запружены артиллерией, повозками, автомашинами бесчисленных тыловых учреждений и просто дезертирами (среди последних было немало офицеров), кроме того вместе с армией двигалось до полумиллиона беженцев с имуществом. Вся эта масса устремлялась к немногочисленным переправам через р. Тальяменто. 3-я итальянская армия, не испытавшая разгрома и отходившая вне воздействия противника, сохраняла относительный порядок. Но во 2-й армии отступление превратилось в настоящее бегство с многочисленными случаями дикой паники. Почувствовав себя на свободе, солдаты кричали: "Долой войну!" "Идем домой!" Лишь немногие части 2-й армии сохранили дисциплину и оставались, таким образом, в руках командования. К ним в первую очередь надо отнести 2 кавалерийских дивизии, которые почти не участвовали еще в войне и полностью сохранили свои кадры.
      28 октября продолжался беспорядочный отход итальянцев с небольшими арьергардными боями; австро-германцы медленно продвигались. Этот день не привел к решению, хотя занятие после полудня Удине довершало окончательное разъединение двух половин 2-й итальянской армии, причем разрыв между ними достиг 8 - 10 км; но вышедшие в этот промежуток германские дивизии группы Берера своего успеха не использовали.
      29 октября общая оперативная обстановка и состояние войск становятся для итальянцев угрожающими. Наиболее серьезным было положение к югу от Удине. Здесь находился центр тяжести операции. 3-я итальянская армия начала переправу через р. Тальяменто, отставшее же правое крыло 2-й армии оказалось в довольно тяжелом положении. С продвижением австро-германцев на Кодройпо и особенно с выходом 200-й пехотной дивизии к Тальяменто для остававшихся на левом берегу реки итальянских войск создавалась опасность глубокого обхода. Эта часть итальянской армии была накануне гибели; следующий день должен был решить ее судьбу. Что касается двух австрийских армий Бороевича, которые в этот день присоединялись к наступлению, то его 2-я армия отстала на целый переход, а 1-я армия только еще переправлялась через Изонцо. Главную роль попрежнему играла 14-я германская армия. Но в этот день командование последней оказалось далеко не на высоте: ее войска, группировавшиеся на двух направлениях, просто отбрасывали итальянцев к переправам, какой-либо маневр отсутствовал. Германское командование упускало представлявшиеся ему возможности такового, хотя обстановка, складывавшаяся на юге, как бы сама подсказывала необходимое решение.
      3. Завершение разгрома 2-й армии. 30 октября операция достигла своего кульминационного пункта. В этот день оперативное развитие прорыва у Капоретто должно было привести к полному уничтожению южной группы 2-й армии. О 3-й итальянской армии говорить (больше не приходилось: промахи австро-германцев в течение предшествующего дня дали ей возможность уйти. Речь могла теперь идти только о том, успеют ли находившиеся еще к востоку от Тальяменто значительные силы итальянцев отойти к переправам или германцы сумеют их опередить. Наиболее критическим было положение у Кодройпо.
      На севере правое крыло 14-й германской армии - группы Краусса и Штейна - достигло 30 октября р. Тальяменто, и ген. Белов, недооценивая, повидимому, трудностей переправы, приказал, не теряя времени, форсировать реку. В то же время ген. Белов не отказывается и от окружения остававшейся еще к востоку от Кодройпо части итальянской армии и направляет с этой целью левофланговую группу Скотти на Латизану. Но этот маневр с ударом на югозапад опять-таки лишь отбрасывал итальянцев к мостам.
      Бывшая группа Берера6 направляется теперь на Кодройпо, где было 3 моста и можно было рассчитывать прорваться на другой берег. Наступая с севера на юг, германцы вышли во фланг прикрывавшей переправу итальянской дивизии. Когда же они после этого попытались прорваться по мостам, последние были итальянцами взорваны, и остававшиеся на левом берегу р. Тальяменто итальянские войска оказались теперь отрезанными. Здесь германцами были взяты колоссальные трофеи: до 60 тыс. одних пленных, вся артиллерия 2-й армии, с таким трудом увезенная с плато Байнзицца, и т. д., а избежавшие плена остатки различных дивизий устремились к югу, на переправы у Мадризио и Латизаны.
      Наступило 31 октября. Промахи германского командования, допущенные накануне, позволили, большей части группы Ферреро и арьергардам 3-й армии итальянцев уйти в течение ночи и утра 31-го за р. Тальяменто. Не осуществились и замыслы ген. Белова на обход итальянцев через р. Тальяменто. 31 октября, как и накануне, войскам ген. Белова нигде переправиться не удалось. Австро-германские армии оказались перед непреодолимой пока преградой. Наступила невольная пауза.
      Укрывшиеся за Тальяменто итальянские войска могли теперь привести себя в порядок. Однако, если они избежали окружения и полного уничтожения, как этого можно было ожидать с началом отхода, то все же результат прорыва у Капоретто был потрясающим. По скромному подсчету самих итальянцев, они потеряли 180 тыс. одними пленными, до 2500 тыс. орудий и 400 тыс. именовавшихся "потерявшими организацию" - разбежавшимися. Большим счастьем для итальянцев оказалась неожиданная прибыль воды в р. Тальяменто, которая хотя и наделала им много хлопот, но в то же время спасла их от полной катастрофы.
      Австро-германское командование, сумев хорошо подготовить прорыв, с выходом на маневренный простор показало свою полную несостоятельность; разгром 2-й итальянской армии обусловливался главным образом ее внутренним состоянием. Некоторым оправданием для ген. Белова могло служить отсутствие необходимых для развития успеха и уничтожения противника подвижных войск: конницы, самокатчиков, моторизованных отрядов. Недостаток энергии и быстроты действий у австро-германцев объясняется, пожалуй, еще одним характерным обстоятельством. Изголодавшиеся германские и австрийские солдаты вместе со своими офицерами интересовались главным образом оставленными итальянцами продовольственными складами и всякого рода брошенными запасами. Насколько это захватывало даже больших начальников, видно, например, из того, что командующий 12-й германской дивизией, как пишет Лиддель Гарт, больше восторгался количеством наловленных кур чем захваченных пленных, а обладание несколькими свиньями расценивалось им как высшее блаженство. "Желание наесться брало верх над всем остальным".
      Основными же причинами такого неудачного для австро-германцев завершения операции были ограниченность первоначально поставленной цели операции и неуменье в ходе таковой дать ей новое направление; замах же ген. Белова через Тальяменто не соответствовал реальным возможностям австро-германской армии. Таким образом, решительная победа над итальянцами, неожиданно оказавшаяся для австро-германцев в пределах возможного, от них ускользнула, и наиболее благоприятный момент оказался упущенным.
      IV. ОТ ТАЛЬЯМЕНТО К ПЬЯВЕ - НЕУДАВШИЕСЯ КАННЫ
      1. Остановка на Тальяменто. С отходом итальянских армий на Тальяменто начался новый этап операции. Первоначально поставленная австро-германцами цель была достигнута, но необычайный успех 14-й германской армии и катастрофическое состояние итальянцев толкали австро-германское. командование на то, чтобы продолжать наступление и попытаться, предприняв, по существу, уже новую операцию, довести дело до полного разгрома Италии. Для этого, правда, надо было сначала переправиться через Тальяменто, а эта задача при отсутствии переправочных средств была не из легких. Что касается итальянцев, укрывшихся за р. Тальяменто, то их огромную 2-ю армию надо было считать вышедшей из строя. Только 3-я армия еще могла считаться боеспособной, но и та потеряла половину своей артиллерии. Несмотря на столь неутешительное положение на фронте р. Тальяменто, итальянское командование видело, однако, главную опасность не здесь, на востоке, а со стороны Трентино: нанесенный оттуда удар мог привести к полному уничтожению всей итальянской армии.
      Эта воображаемая пока опасность - так как первоначально о наступлении со стороны Трентино австро-германское командование и не думало, - а также определившееся к 29 октября катастрофическое состояние 2-й армии привели ген. Кадорна к решению, прикрывшись рубежом Тальяменто, отходить далее, до Пьяве. Уже отдавались распоряжения по подготовке на ней новой линии обороны; 31 октября были разосланы подробные указания по отходу. Но потом Кадорна опять колеблется. 30 октября части первых четырех французских дивизий переезжают итальянскую границу, и в тот же день ген. Фош и Робертсон прибывают в итальянскую главную квартиру. У Кадорна появляется надажда, что остановка на Тальяменто будет окончательной. Но 3 ноября противнику удается переправиться через Тальяменто, и после этого ген. Кадорна окончательно решается на дальнейший отход.
      2. Отступление итальянцев на Пьяве. После трех дней безуспешных попыток переправиться через р. Тальяменто частям 55-й пехотной дивизии группы Краусса под прикрытием артиллерийского огня удалось в течение дня 2 ноября исправить взорванный пролет железнодорожного моста у Корнино, и к утру 3 ноября, сбив охранявший переправу батальон итальянцев, они были уже на правом берегу. За ними начала переправляться вторая дивизия, затем третья. 4 ноября положение итальянцев ухудшается: группа Краусса продвигается дальше на запад, начинает переправляться через реку и германская группа Штейна; вода стала спадать. Оборонительная линия Тальяменто была окончательно прорвана. 12-му корпусу (бывшей карнийской группе) были отрезаны пути выхода из гор, создавалась угроза и для 3-й армии, еще до полудня 4 ноября Кадорна отдает приказ приступить к выполнению отхода.
      Узнав об успешной переправе, ген. Белов решает немедленно двинуться вперед. На правом фланге, в полосе Венецианских Альп, направляются 4 дивизии Краусса с задачей охвата фланга неприятельской армии. Эта группа Краусса должна была впоследствии отрезать 4-ю итальянскую армию и с выходом к Фельтре обойти оборонительную линию р. Пьяве по западному берегу. Главное австрийское командование под влиянием достигнутого успеха решает теперь развивать успех до полного уничтожения всей итальянской армии, раньше чем смогут прибыть на помощь англо-французские войска. 11-я армия Конрада в Трентино должна была 10 ноября перейти в наступление на Азьаго. Таким образом, после скромных замыслов прорыва на Изонцо австро-германское командование задавалось теперь операцией грандиозного масштаба. Но оно с этим решением запоздало.
      Отступление 2-й и 3-й итальянских армий от р. Тальяменто началось в ночь с 4 на 5 ноября, а 4-й армии - в Карнийских Альпах - еще с вечера 3 ноября. Остатки 2-й армии направлялись в резерв за Пьяве; 3-я армия должна была занять спешно подготовлявшийся для обороны рубеж р. Пьяве; 4-я армия отводилась в предгорья Альп, в район между реками Бреетой и Пьяве, на заранее укрепленные позиции на Монте Граппа.
      Отход итальянцев на рубеж р. Пьяве по равнине (на расстоянии 50 - 60 км) проходил относительно благополучно, и 8 ноября они были уже на правом берегу Пьяве. 9 ноября с приближением противника отошли части прикрытия и мосты были взорваны. Действия главных сил 14-й германской армии сводились в это время лишь "к успешному продвижению" за отходившими итальянскими арьергардами.
      Более сложной была обстановка отхода в Венецианских Альпах, где действовала переправившаяся первой на правый берег р. Тальяменто группа Краусса. Центр тяжести операции переместился теперь к правому флангу. Продолжая свое движение на запад, группа Краусса отрезала путь отступления двигавшемуся на юго-запад через горы 12-му (корпусу итальянцев, окружение которого было завершено 6 ноября. Этот корпус должен был прикрывать отход правого фланга 4-й итальянской армии, который оказался теперь открытым. К счастью для итальянцев, в результате разногласий Белова с Крауссом последний задержался, и первые его дивизии появились в долине верхней Пьяве лишь 10 ноября. Они успели, правда, еще окружить арьергард 1-го корпуса 4-й армии, захватив при этом 10 тыс. пленных и более 100 орудий.
      3. Союзники спешат "на помощь" Италии. Опасаясь, что дальнейшее развитие событий приведет к отпадению Италии, - а после всех неудач 1917 г. и выхода России из войны это грозило Антанте катастрофой, - вслед за посланными в Италию англо-французскими дивизиями и начальниками штабов англо-французских армий поспешили туда и оба премьера - Ллойд-Джордж и Пенлеве.
      Внутреннее положение в Италии было весьма напряженным. События на фронте не замедлили соответствующим образом отразиться на настроениях широких народных масс. Впечатление от катастрофы у Капоретто было настолько сильным, что многие думали о конце войны. Правящие круги растерялись, правительство должно было подать в отставку; во главе нового кабинета был поставлен прожженный политик, бывший министр внутренних дел, ярый сторонник войны до конца - Орландо. Кадорна пока еще удержался на посту главнокомандующего, но было ясно, что и он также должен будет уйти.
      Северная Италия была наводнена беженцами; вскоре они рассеялись по всей стране; никаких указаний по их эвакуации ни военным командованием, ни гражданскими властями не давалось.
      Венецианская область и даже Ломбардия были охвачены паникой. Повсюду бродили сотни и тысячи побросавших оружие солдат, они рассеялись далеко за пределы прифронтовой полосы, и итальянские карабинеры (жандармы) перехватывали их даже на переправах через р. По. Настроение рабочих масс, не желавших больше войны, проявилось в мощной демонстрации за мир в Милане, над участниками которой была учинена жесточайшая расправа.
      Таково было внутреннее положение в Италии к моменту прибытия английского и французского премьеров. Встреча министров произошла 4 ноября в Рапалло. Италия была представлена Орландо и старым интриганом, министром иностранных дел бароном Соннино, представителем верховного командования итальянской армии был начальник штаба Кадорны генерал Порро. Последнему Ллойд-Джордж дает убийственную характеристику, он говорит о нем как о самой беспомощной фигуре на совещании, ничтожность которой давала ключ к пониманию катастрофы.
      "Видя и слушая его, мы нисколько не удивлялись тому, что генерал Фош и сэр Виллиам Робертсон сообщили нам в своем докладе о хаосе и неразберихе в главной квартире итальянской армии"7, - пишет Ллойд-Джордж в своих мемуарах. Первым шагом для восстановления доверия должны были быть коренные перемены в составе военного командования. "Неспособность этого командования была очевидна"8.
      У англо-французских министров, как говорится, почва горела под ногами. Они не знали истинного масштаба австро-германского наступления и его ограниченной первоначально цели; развертывавшиеся события они рассматривали как ожидавшееся еще с весны решительное наступление. Сам по себе отход на р. Пьяве еще не имел стратегического значения, но дальнейшее отступление итальянской армии грозило потерей промышленной Северной Италии с ее арсеналами и единственной на севере Адриатики военно-морской базой - Венецией, а затем, возможно, и вторжением австро-германцев в пределы самой Франций. "Судьба Италии и может быть также Европы зависела от того, какой ответ дадут ближайшие несколько дней... Бели бы Италия отпала, то из шести держав, выступавших прежде против Германии, Австрии и Турции, остались бы только Франция и Англия. Америку можно было бы принять в расчет только через 8 - 9 месяцев"9. Приходилось беспокоиться не только за положение на фронте, где дела, в конечном итоге, оказались поправимыми и где .вследствие панических настроений в армии опасность была просто преувеличена. Ллойд-Джордж "и Пенлеве особенно боялись "взрыва изнутри": майские события, связанные с военными неудачами Нивелля, в частности восстания во французской армии, были еще достаточно свежи в памяти. "Как встретят итальянская армия и итальянский народ эти неожиданно обрушившиеся на них несчастья?" - думали они. "В Италии, - пишет дальше Ллойд-Джордж, - партия мира всегда была сильнее чем во Франции или в Англии... высшая иерархия католической церкви никогда не была другом этой войны"10. Пример России стоял перед ними грозным призраком.
      Все это делает понятной проявленную обоими премьерами энергию. Они были так напуганы, что решились на крайние меры, которые тот же Ллойд-Джордж не рискнул, однако, применить по отношению к своим, не менее неудачливым полководцам: он категорически потребовал немедленного устранения ген. Кадорна. Атмосфера рапалльской конференции была довольно напряженная. Итальянцы, конечно, понимали, что приезд обоих премьеров - не только "дружеский жест" для поднятия духа своих союзников, и Орландо решил использовать момент, чтобы вытребовать у союзников как можно больше войск и вооружения, последние же в свою очередь стремились прибрать итальянцев к рукам.
      Приехавший на конференцию ген. Фош доложил, что 2-я, наиболее сильная итальянская армия разбита наголову, но остальные сохранили необходимую боеспособность, и итальянские войска вполне могут удержать линию р. Пьяве; он также категорически заявил о необходимости смены верховного командования. Союзники явно не хотели опешить с вводом в дело своих дивизий, предпочитая держать их в своем распоряжении.
      Итальянский премьер обрисовал положение в более мрачных тонах: он заявил, что возможность удержать рубеж р. Пьяве находится под угрозой со стороны Трентино, откуда следует теперь ожидать атаки противника. Кроме того занятие рубежа р. Пьяве поглотит все наличные силы итальянской армии и не даст возможности выделить что-либо в необходимый в такой обстановке резерв. Поэтому нужна срочная помощь союзников, и Орландо запросил не менее 15 дивизий. В противном же случае, заявил он, придется отступать дальше, а это будет военной катастрофой и повлечет самые тяжелые политические последствия. Будущее Италии (надо понимать и Антанты) зависит от решения, которое примут союзные министры. Торг начался.
      Ллойд-Джордж ответил, что союзники сделают все, чтобы "помочь" Италии" и признался, что этого требуют также "интересы самой Англии и Франции" и что в Италию уже едут 8 отборных дивизий. Но основное условие для посылки союзниками своих войск - наличие хорошего руководства (которое будет подчиняться указке англо-французского командования). Итальянцы настаивали на 15 дивизиях. Но Фош решительно опроверг явно преувеличенные данные начальника штаба итальянской армии об якобы двойном численном превосходстве неприятеля и вместе с ген. Вильсоном, заменившим уехавшего Робертсона, заявил, что посланных 8 дивизий вполне достаточно. На этом и порешили. Потом, правда, было послано еще 3 дивизии.
      Требование удаления ген. Кадорна не встретило особых возражений и было удовлетворено. Не пользовавшийся любовью в армии, он потерял свой авторитет, и о его смене подумывали сами итальянцы. Поскольку ни один из командующих армиями не подходил к требованию момента, выбор остановился на корпусном командире 3-й армии, ген. Диаз, обещавшем, казалось, осуществление необходимой линии поведения и быструю расправу с выходившими из повиновения войсками.
      Последний день конференции, 7 ноября, был посвящен обсуждению плана дальнейших действий и вопроса о "более тесном сотрудничестве и единстве стратегии" и заключению конвенции о создании верховного межсоюзного военного совета. Таким образом, на четвертый год войны было, наконец, положено начало созданию единого командования. К моменту отъезда английского и французского премьеров из Италии итальянская армия относительно благополучно отошла за Пьяве, но тем не менее "они уезжали из Италии полные тревога".
      4. Заключительная попытка австро-германце в обойти левый фланг итальянцев на р. Пьяве. Ген. Белов вторично упустил итальянскую армию, позволив итальянцам уйти за р. Пьяве. Однако австро-германское командование не отказалось от мысли устроить итальянцам задуманные Канны и решило продолжать операцию в соответствии с намеченным планом. Решающую роль попрежнему должна была выполнять группа Краусса; ей поставлена была задача: из долины верхней Пьяве прорваться с севера, между р. Брентой и р. Пьяве, и, выйдя во фланг главным силам итальянцев, обеспечить переправу 14-й армии у выхода "р. Пьяве на равнину. Одновременное наступление группы Конрада на плато Азьаго, западнее Бренты, должно было привести к казавшемуся несомненным успеху. Но австро-германское командование переоценивало свои силы и слабость итальянцев.
      Обстановка изменялась в пользу последних. Сильный речной оборонительный рубеж, на который отошли итальянские войска, и значительное сокращение фронта дали им возможность обойтись сохранившими еще боеспособность дивизиями. Призыв очередного, 1899 года дал 180 тыс. для пополнения армии; они немедленно были направлены в войска. Армия понемногу приводилась в порядок. Беспощадные дисциплинарные мероприятия делали свое дело, итальянские карабинеры не стеснялись расстреливать без суда даже офицеров. Первый эшелон союзных войск - 8 англо-французских дивизий - уже сосредоточивался в районе Вероны.
      В то же время боеспособность австро-германских войск, в частности их ударной 14-й армии, была значительно ослаблена. За 20 дней операции, при 150-километровом продвижении вперед состав дивизий уменьшился примерно вдвое, войска были сильно утомлены, артиллерия почти не имела снарядов, тяжелые батареи отстали. Положение с подвозом огнеприпасов и продовольствия было катастрофическим, имевшийся автотранспорт мог поднять лишь четверть суточного боевого комплекта огнеприпасов, а продовольствием люди были обеспечены лишь благодаря захваченным итальянским запасам. Особенно плохо было в правофланговой группе Краусса, на которую ложилась вся тяжесть операции. Все это, конечно, австро-германскому командованию было известно, но в своем победном увлечении оно было настроено слишком оптимистически, и в то же время обстановка требовала немедленных действий.
      11-я армия Конрада 10 ноября перешла в наступление на плато Азьаго, в то время как группа Краусса, переправившись, наконец, через р. Пьяве, только 13 ноября вышла в район Фельтре. Бои на подступах к Монте Граппа начались 14 ноября. Итальянцы понимали значение этого направления и принимали все меры, чтобы удержать здесь свои позиции. Первоначальная попытка Краусса прорваться по долинам Пьяве и Бренты успеха не имела. Сражение постепенно разгоралось, австро-германцы бешено атаковали; казалось, что еще немного - и они прорвутся на равнину. 22 и 23 ноября были критическими днями. Но продвижение австро-германцев в общем было незначительным. Итальянцы удержались. Тогда австро-германское командование решает прекратить наступление. Безнадежность его определялась еще тем, что было установлено наличие в тылу у итальянцев англо-французских дивизий.
      Операция, длившаяся ровно месяц, закончилась. Поставленные австро-германцами цели достигнуты не были. Все свелось лишь к занятию дополнительной территории и к ряду тактических успехов. Новый фронт итальянцев оказался достаточно прочным, и обе стороны занимали свои позиции почти без всяких перемен до решительной, закончившей войну летней кампании 1918 года.
      V. ОБЩИЕ ИТОГИ И ВЫВОДЫ
      К концу ноября боевые действия затихли и можно было уже подводить итоги. Значение поражения итальянской армии - частично это был даже настоящий разгром - выходило уже за рамки Италии. Это была тяжелая неудача для всей коалиции, потребовавшая выделения на итальянский фронт англо-французских войск, не говоря уже о материальной помощи. Итальянцы с 24 октября до отхода за р. Пьяве потеряли,. по данным расследовавшей комиссии, 40 тыс. убитыми и ранеными, 250 тыс. пленными (это число, по-видимому, точное) и 350 тыс. разбежавшимися; последняя цифра рекордная из всех поражений мировой войны. И это после проведенных с отходом за Тальяменто мероприятий "по сбору" иногда совершенно растаявших частей. По другим данным, за все время до конца ноября Италия потеряла 135 тыс. убитыми и ранеными и 335 тыс. пленными. Итальянцы потеряли до 50% боевого состава своей армии, из 63 итальянских дивизий только половина сохранила боеспособность, единственным" оперативным резервом были англо-французские войска. В руки неприятеля попало огромное количество всевозможных запасов и боевого имущества, одних орудий - 3150, почти половина всей артиллерии. Была потеряна Венецианская область, и противник угрожал уже самой Венеции. Все эти события нашли, конечно, свое отражение и внутри Италии, и новому итальянскому правительству и новому главному командованию армии (ген. Диаз) приходилось весьма трудно.
      Что же спасло Италию от окончательного разгрома? Центральным державам неожиданно представлялся случай вывести из строя самого слабого из своих противников (некоторые их генералы мечтали уже о вторжении в южную Францию), но они не смогли им воспользоваться. Неуспех был заложен уже в ограниченной цели операции по первоначальному плану. Из импровизации в ходе самой операции ничего не получилось. Кроме того за три года позиционной войны австро-германские армии потеряли необходимую маневренность. Их войска - это были ведь лучшие дивизии - не показали былых темпов передвижения, а переход в 100 - 120 км от Изонцо до р. Пьяве привел в полное расстройство тыл австро-германцев: переправочные средства отстали, артиллерия оказалась без снарядов. Выйдя в ходе преследования итальянцев к Тальяменто и потом дальше к р. Пьяве на маневренный простор, австро-германские войсковые начальники также не показали себя с положительной стороны. Что касается командования 14-й армии, то, упустив итальянцев на Тальяменто, оно после этого замышляет глубокий оперативный охват правофланговой группой Краусса, но, направленная через горы, последняя безнадежно запаздывает. А между тем если бы группа Краусса была брошена прямо на Тревизо, она могла бы захватить итальянцев, по крайней мере, на переправах через р. Пьяве, как это было на Тальяменто. Ген. Белов не проявил своих "блестящих способностей", оперативное искусство германцев оставляло желать много лучшего.
      Итальянцам в первую очередь помогли ошибки их противника. Выручил итальянцев и, так сказать, географический фактор - удачно оказавшаяся в их тылу мощная водная преграда - река Пьяве; в то же время с отходом за нее получилось более чем двойное сокращение фронта. Важнейшее значение имело также прибытие англо-французских дивизий (сначала прибыло 8, потом число их дошло до 11); составленный в свое время план переброски их на итальянский фронт действовал безотказно. Однако, согласно полученным их командованием инструкциям, они в дело не вводились, тем более что положение оказалось в конечном итоге не таким уже угрожающим: итальянцы смогли сами удержаться и на р. Пьяве и на важнейшем участке г. Граппа. Прибытие англо-французских войск имело вначале как бы моральное значение: оно повлияло на решение австро-германского командования прекратить наступление и позволило итальянцам бросить на фронт все свои войска, не заботясь о резервах. Фактический главнокомандующий ген. Фош сохранял англо-французские дивизии в своих руках: они должны были вводиться в дело лишь в крайнем случае, в решающий момент. Они так и оставались до конца операции в резерве и, возможно, должны были послужить известной гарантией от каких-либо неожиданных шагов итальянского правительства. Впрочем, с возобновлением сражения на р. Брейте (в декабре 1917 г.) пришлось использовать и их.
      Австрия и Германия постарались, конечно, сильно раздуть свою победу, хотя она была, безусловно, крупнейшим успехом, одержанным за всю кампанию 1917 года. В руководящих военных кругах Германии и Австрии было немало раздоров о том, кому приписать честь того или иного успеха и кто виновник совершенных во время этой операции промахов. Итальянские войска оказывали и германцам и австрийцам одинаково слабое сопротивление. Нужно заметить, что поставленные первоначально цели операции были более чем достигнуты. В частности угроза отпадения Австрии от союза с Германией была предотвращена, достигнуто было некоторое укрепление внутреннего положения Австрии, значительно повысилось моральное состояние австро-венгерской армии. Фронт был передвинут на территорию противника. Стратегический выигрыш заключался в устранении всякой опасности со стороны итальянской армии в кампанию 1918 г., и в то же время с важнейшего, западного театра было оттянуто на итальянский фронт более десятка лучших англо-французских дивизий. Сократившаяся в то же время протяженность фронта позволяла австрийцам создать известные оперативные резервы.
      Капоретто было завершением неудачной для союзников кампании 1917 г., "о в то же время оно как бы продемонстрировало силу Антанты; в общем, после Капоретто соотношения сил изменились очень мало, а рапалльская конференция привела к известному стратегическому объединению союзников. Разгром итальянцев имел больше политическое значение. Капоретто показало, что итальянский империализм стоит на глиняных ногах: созданная им армия не выдержала первого же серьезного испытания; бездарность ее руководителей и несостоятельность итальянского офицерского корпуса стали для всех очевидны. Что касается солдат, то они бежали потому, что просто не хотели больше драться, так как в свое время тот же итальянский солдат под знаменами Гарибальди совершал геройские дела. Участие Италии в мировой войне закончилось позорным провалом, и несмотря на ее "знаменитую победу" у Витторио-Венетто, где она в октябрьские дни 1918 г. "взяла реванш" у нежелавшей больше воевать австро-венгерской армии, заправилы Антанты - Англия и Франция - с ней больше особенно не считались. Италию "обделили" в Версале при распределении добычи после войны, и это сделало современную фашистскую Италию врагом Франции.
      За 55 лет государственного существования Италии и за три войны, что она вела (войну с Турцией, которая не хотела воевать, можно не считать), поражения были обычным финалом всех ее военных выступлений: Кустоцца, Адуа и, наконец, Капоретто.
      Итальянский фашизм получил плохое наследство. Не случайно он отваживался на выступление лишь в Абиссинии, в Испании и в Албании, где подавляющее превосходство в технике обеспечивало ему верный успех. Но "краса и гордость" итальянских фашистов - итальянские легионеры - сумели продемонстрировать свои весьма не блестящие боевые качества даже в Испании, прибавив к описку исторических поражений Италии еще одно - Гвадалахару. Итальянскую армию били все: австрийцы, абиссинцы, немцы и испанцы. Будущее не сулит им ничего, кроме нового разгрома.
      Примечания
      1. Ллойд-Джордж "Военные мемуары". Т. IV, стр. 374. М. 1935.
      2. См. схему.
      3. Ленин. Соч. Т. XVIII, стр. 289 - 290.
      4. Там же, стр. 290.
      5. Ленин. Соч. Т. XX, стр. 359.
      6. Сам Берер был убит при въезде в Удине.
      7. Ллойд-Джордж "Военные мемуары". Т. IV, стр. 381.
      8. Там же.
      9. Там же, стр. - 375.
      10. Там же, стр. 376 - 377.
    • Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории
      By Saygo
      Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории // Вопросы истории. - 1968. - №№ 10, 11, 12.
      Корни спора
      Неужели вновь привлекают инквизицию к суду истории? - может с недоумением спросить читатель, прочтя заголовок очерка. Разве инквизиция не была многократно судима историками разных стран, эпох и направлений? Разве о ней не написаны горы различных трудов? Стоит ли вновь воскрешать ее преступления? Что нового можно сказать о ней? Да и изменят ли любые суждения автора давний приговор, уже вынесенный инквизиции историей? Подобного рода сомнения одолевают не только читателей, но и исследователей, намеревающихся проникнуть в лабиринты истории в поисках еще не раскрытых тайн инквизиции. В целом литературу по инквизиции обозреть почти невозможно. Далеко не полная библиография по истории инквизиции, составленная голландцем Е. ван дер Векенэ, насчитывает около двух тысяч названий1. Среди этого моря книг - и источники, и свидетельства современников, и полемические трактаты, и пикантные очерки, вроде сочинения француза Роланда Гагей "Сексуальный облик инквизиции". И тем не менее мы далеко не все знаем о деятельности "священного трибунала". Многие архивы инквизиции еще недоступны исследователям. В начале XX в. известный апологет папства Людвиг фон Пастор, пользовавшийся доверием церковных кругов, отмечал, что даже ему не разрешили заглянуть в инквизиционные дела, хранящиеся в Ватиканском архиве. "Продолжая держать в строгой тайне исторические документы 350-летней давности, - писал он, - конгрегация священной канцелярии наносит тем самым вред не только исторической науке, но и самой себе, ибо общественное мнение будет и впредь считать все, даже самые тяжкие, обвинения против римской инквизиции оправданными"2. И в наши дни Ватиканский архив продолжает держать под замком дела, относящиеся к деятельности конгрегации "священной канцелярии" - этой инквизиции нового и новейшего времени.
      Хотя слово "инквизиция" стало нарицательным, однако об этом историческом учреждении в деталях известно сравнительно немного. Между тем деятельность инквизиции на протяжении многих веков оказывала огромное влияние на судьбы народов всех континентов, тормозя и задерживая их борьбу за освобождение от социального и духовного гнета. В чем же секрет долговечности этого учреждения, одно название которого внушало ужас всему христианскому миру? Каковы причины его появления и упадка? Кем были его руководители: "жертвами долга", фанатиками, готовыми пойти на самые чудовищные преступления, чтобы защитить церковь от мнимых или подлинных врагов, или бездушными церковными полицейскими, послушно выполнявшими предписания своего начальства? Кто были сами жертвы? Кого и за что преследовала инквизиция? На все эти вопросы призван ответить историк "священного трибунала", О преступлениях инквизиции следует писать в наше время еще и потому, что у нее до сих пор не перевелись ретивые защитники и что ее испытанные методы продолжаю? пользоваться успехом среди современных "псов господних", охраняющих капиталистический строй с не меньшим остервенением, чем когда-то монах Доминик, основатель одноименного ордена, защищал феодальный порядок. Двести лет назад издатель "пособия", составленного испанским инквизитором Николасом Эймеричем (вторая половина XIV в.). писал: "Возможно, найдутся честные люди и чувствительные души, которые будут обвинять нас в том, что мы обнародовали ужасные картины, написанные ранее. Они спросят, какую пользу или какое удовольствие можно получить от того, что ознакомишься со столь отвратительными вещами? Чтобы отвести их упреки, нам будет достаточно отметить: именно потому, что эти картины являются отвратительными, нам необходимо выставить их напоказ, дабы они вызвали ужас. Ведь эти жестокости находили в течение столетий поддержку у народов, которые мы именуем воспитанными и которые считают себя нравственными; кроме того, во многих странах Европы эти ужасные порядки еще считаются священными; в других же только недавно разрешено подвергать их критике и возмущаться ими. Наконец, нас может оправдать хотя бы такой факт: в 1768 г. в Париже была опубликована апология св. Варфоломея. Таким образом, все еще полезно писать об инквизиции"3. Современный историк инквизиции может привести еще более веские доводы. Разве не существует преемственной связи между кострами средневековой инквизиции и крематориями нацистских лагерей, между застенками "священного трибунала" и полицейскими застенками современного капиталистического общества, между средневековыми процессами над ведьмами и охотой за ними, практикуемой в наше время под сводами вашингтонского Капитолия?
      Незримые, но крепкие нити связывают настоящее с прошлым. Эсэсовский палач из драмы Рольфа Хоххута "Наместник" заявляет священнику Рикардо Фонтане: "Мы являемся доминиканцами технического века... Это ваша церковь показала, что можно сжигать людей, как уголь. Только в Испании, не прибегая к помощи крематориев, вы превратили в пепел 350 тысяч человек, предав их почти всех живыми огню..."4. Столь же обоснованный упрек могли бы сделать в адрес католической церкви и весьма набожные американские поборники христианских ценностей, сжигающие во Вьетнаме напалмом женщин, детей и стариков. Следует ли удивляться, что инквизиция и сегодня находит защитников, сторонников и апологетов, которые пытаются преуменьшить ее преступления, оправдать их, показать "благотворность" для судеб человечества кровавых деяний инквизиции, "гуманность" инквизиторов? У каждого из многочисленных адвокатов инквизиции свои аргументы в ее защиту. Одни утверждают, что инквизиция якобы действовала непродолжительное время, что она никого не калечила и не казнила; этим занимались-де светские власти. Папский престол, по их мнению, имел к инквизиции весьма отдаленное отношение, а если испанская инквизиция и лютовала, то за это несет ответственность королевская власть, которой была подотчетна инквизиция, а вовсе не папа, столь же далекий формально от ее деятельности, как и от деятельности фашистских концентрационных лагерей в годы второй мировой войны. Другие защитники инквизиции пытаются возложить ответственность за преступления средневековых палачей на их же жертвы, которые-де своим неповиновением "вынуждали" церковь к жестокой расправе с ними.
      Вот как трактует инквизицию официальная ватиканская "Католическая энциклопедия": "В новейшее время исследователи строго судили учреждение инквизиции и обвиняли ее в том, что она выступала против свободы совести. Но они забывают, что в прошлом эта свобода не признавалась и что ересь вызывала ужас у благомыслящих людей, составлявших, несомненно, подавляющее большинство даже в странах, наиболее зараженных ересью. Не следует, кроме того, забывать, что в некоторых странах трибунал инквизиции действовал самое непродолжительное время и имел весьма относительное значение. Например, в испанских владениях в Южной Италии он существовал только в XIII и XIV вв., еще меньше - в Германии. В самом Риме он быстро сошел со сцены; например, процесс против Лютера в 1518 г. было поручено вести не инквизиционному трибуналу, а генеральному прокурору апостолической камеры"5. Авторы этой статьи умалчивают об инквизиционных процессах против Джордано Бруно, Галилео Галилея, Томмазо Кампанеллы и многих других жертв римской инквизиции. Они делают вид, что им ничего не известно о преступлениях папской инквизиции - конгрегации "священной канцелярии". Одним словом, церковные апологеты изображают инквизицию не такой уж страшной, как ее будто бы хотят представить противники католической церкви, а к ним церковники причисляют всех, кто подходит с объективных позиций к изучению деятельности "священного трибунала". Вопрос о месте инквизиции в истории, целях и методах ее деятельности и поныне волнует исследователей. Инквизиция - это еще не закрытая страница истории, и спор о ней продолжается.
      От Адама и Евы до..?
      Существуют различные мнения о том, что следует понимать под инквизицией. Если инквизиция - осуждение и преследование господствующей церковью инакомыслящих (еретиков), то хронологические рамки этого института охватывают всю историю церкви, от ее возникновения и до наших дней, ибо епископы со времен первоначального христианства и поныне имеют право наказывать вероотступников. Если же толковать инквизицию в более узком смысле, подразумевая под этим термином деятельность особых церковных трибуналов, преследовавших еретиков, то рамки ее сужаются от возникновения названных трибуналов в XIII в. и до их повсеместной ликвидации в первой половине XIX века. Однако, кроме местных инквизиционных трибуналов, действовавших в различных странах, существовал в системе папской курии верховный инквизиционный трибунал - конгрегация римской и вселенской инквизиции ("священная канцелярия"), учрежденная папой Павлом III в 1542 г. и просуществовавшая под различными наименованиями вплоть до 1966 г., когда она была реорганизована в конгрегацию по делам веры и лишена судебных функций.
      Сторонников "широкой" и "узкой" трактовки инквизиции можно найти среди как церковных, так и светских авторов. Первым сформулировал "широкую" точку зрения на историю инквизиции сицилийский инквизитор испанец Луис Парамо в опубликованном в 1598 г. в Мадриде трактате "О происхождении и развитии святой инквизиции". Родоначальником инквизиции, уверял он, был сам господь бог, первыми еретиками - Адам и Ева. Бог, утверждал Парамо, изгнал из рая провинившихся перед ним Адама и Еву, учинив им тайный допрос и суд. "Инквизиторы, - полагал Парамо, - следуют точно такой же процедуре, которую они переняли от самого бога"6. Фиговые листья, которыми прикрыли свою наготу Адам и Ева после неосмотрительного вкушения от запретного плода, Парамо считал первым "сан-бенито" - позорящим одеянием, носить которое приговаривались жертвы инквизиции, а изгнание прародителей рода человеческого из рая он квалифицировал как первую конфискацию "вечного блаженства", прототип более осязаемых конфискаций, применявшихся впоследствии инквизицией до отношению к имуществу своих жертв. Но все это богу, по-видимому, показалось недостаточным: он осудил людей терпеть вплоть до "страшного суда" бесчисленные болезни, эпидемии, потопы, землетрясения, холод, голод, войны; рождаться в жестоких муках, добывать себе хлеб насущный в поте лица своего и испытывать животный страх перед смертью. Даже земная жизнь праведника полна всевозможных мытарств, терзаний и испытаний. Но если так беспощадно поступил бог со всем родом человеческим, включая праведников, утверждали средневековые апологеты инквизиции, то его гнев по отношению к непокорным и строптивым потомкам Адама и Евы не знал предела. Разве не уничтожил он посредством потопа все человечество, пощадив только Ноя и его семью? Разве не сжег он живьем все население Содома и Гоморры, пролив на них "дождь, серу и огонь"7? Разве не истребил он 14700 человек, осмелившихся роптать против Моисея во время странствований израильтян в пустыне? Разве не послал он ядовитых змиев на тех, кто "малодушествовал" в пути8? Разве не убил он 50070 жителей города Вефсамиса только за то, что они "заглядывали в ковчег господа"?
      Библейский бог был не только беспощадным и сверх меры жестоким к тем, кто отходил от его заповедей или ошибочно толковал его таинственные "неисповедимые пути". Он требовал от своих последователей такой же беспощадности ко всем вероотступникам, в особенности в тех случаях, когда они пытались "совратить" правоверных. "Если, - поучал бог своих последователей в Ветхом завете, - будут уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, говоря: "Пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои", - то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит глаз твой, не жалей его, не прикрывай его, но убий его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его, а потом руки всего народа"9. Иисус Христос, согласно Парамо, был "первым инквизитором Нового завета. Он приступил к обязанностям инквизитора на третий день своего рождения, когда сообщил через трех королей-волхвов, что явился на свет, и потом, когда умертвил Ирода, заставив червей съесть его... После Иисуса Христа св. Петр, св. Павел и другие апостолы занимали должность инквизиторов, которую они передали последующим папам и епископам". "Древо инквизиции зеленело и цвело, - не без удовлетворения отмечал Парамо, - и расходились его корни и ветви по всему миру, и приносило оно сладчайшие плоды"10. Ссылки на Библию позволяли церковникам более позднего времени доказать "законное", "божественное" происхождение "священного трибунала", а также его "извечный характер".
      Однако современные церковные историки, учитывая одиозную славу инквизиции, предпочитают рассматривать ее в "узком" аспекте. Одним из первых сформулировал эту точку зрения французский епископ Дуэ. Не отрицая, что церковь всегда выступала против инакомыслящих, он в то же время утверждал: отличительной чертой инквизиции являются не столько характер преступления, судебная процедура или форма наказания, сколько наличие постоянного судьи, наделенного специальными полномочиями для преследования еретиков11. Современный историк инквизиции американский прелат Шэннон разделяет это мнение. Инквизиция, пишет он, "являлась учреждением, установленным святым престолом, со специально назначенными судьями для расследования, суда и вынесения приговора еретикам"12. Следует отметить, что самый термин "инквизиция" (от латинского inquisitio - расследование) появляется с возникновением инквизиционных трибуналов.
      Нельзя, естественно, согласиться с мнением Парамо, относившим начало инквизиции к расправе, учиненной "всевышним" над Адамом и Евой. Но не следует и сводить ее историю только к деятельности местных "священных трибуналов". С самого возникновения христианской церкви епископы были наделены инквизиторскими "полномочиями"- расследовать, судить и карать еретиков, и они пользовались данными полномочиями на протяжении всей истории церкви. Этими "правами", согласно поныне действующим каноническим законам, они теоретически обладают и сегодня. Такие же "права" имели и имеют вселенские соборы. Если исходить из этих фактов, то следует признать, что "священные трибуналы" были наиболее "совершенной", но отнюдь не единственной формой инквизиции. Буржуазная и церковная историография не склонна объективно объяснять причины появления и столь длительное существование инквизиции, различные формы ее деятельности. Антиклерикальные историки объявляют инквизицию следствием органической порочности католической церкви и свойственного якобы только ей одной духа нетерпимости, игнорируя то обстоятельство, что еретиков с не меньшим ожесточением преследовала протестантская, православная и другие христианские церкви, а также и прочие религии. Современные церковные защитники инквизиции, хотя и высказывают лицемерное сожаление о ее "крайностях", выдают этот институт за инструмент "божественного провидения", с помощью которого церковь якобы спасала общество от разложения и маразма, а в Испании даже будто бы способствовала национальному сплочению и единству государства.
      Пытаясь во что бы то ни стало оправдать преступную деятельность инквизиции, ее апологет Жозеф де Местр писал в начале прошлого столетия, что она, подобно всем институтам, созданным для свершения великих дел, "возникла неизвестно как"13. Между тем причины, вызвавшие инквизицию, вовсе не являются загадочными. Они кроются в самой социальной сущности христианской религии, отстаивавшей, с одной стороны, интересы эксплуататорских классов, а с другой стороны, апеллировавшей к обездоленным массам, составлявшим основной контингент верующих. Одна из особенностей христианства состоит в том, что его всегда раздирали острейшие противоречия, проявлявшиеся сперва в виде ожесточенной и беспощадной борьбы между различными направлениями, которые боролись за преобладание над верующими, а затем между господствующей верхушкой и оспаривавшим ее "законность" и "праведность" бесчисленным количеством самых разнообразных оппозиционных течений, отражавших настроения обездоленных масс и объявлявшихся этой верхушкой незаконными и еретическими. Связав свою судьбу с эксплуататорскими слоями общества, церковь оказалась бессильной построить обещанное ею "божье царство" на Земле, покончить с социальным неравенством, с эксплуатацией человека человеком. Она оказалась органически неспособной одеть, обуть и накормить всех страждущих, утешить всех скорбящих, утолить всех, алчущих справедливости. Вот та питательная среда, которая порождала на протяжении столетий самые разнообразные христианские ереси, оспаривавшие авторитет и власть церкви. Поэтому ересь, точно неотступная тень, следует за церковью на всем протяжении ее истории. Поэтому она многолика и неистребима. Ее нельзя было побелить ни уговорами, ни угрозами, ни заклинаниями, ее не удалось уничтожить ни огнем, ни мечом.
      Научно объяснить существование ересей и преследовавшую их инквизицию можно, только исходя из марксистско-ленинского понимания исторического процесса. Ключ к выявлению сути этих явлений следует искать в классовой борьбе, раздиравшей феодальное общество, и в том преобладающем положении, которое занимала в нем католическая церковь, окружавшая, по меткому выражению Ф. Энгельса, "феодальный строи ореолом божественной благодати"14. К. Маркс и Ф. Энгельс первыми вскрыли социальную подоплеку средневековых ересей. Ф. Энгельс показал, что "все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь, все революционные - социальные и политические - доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси"15. Отражая в различные исторические эпохи противоречивые интересы социальных групп и прослоек, ереси выступали как против церковной иерархии, так и против несправедливостей существовавшего эксплуататорского строя. Они были своеобразной формой классовой борьбы, характерной для феодального мира, мыслившего почти всегда религиозными категориями. Отсюда ожесточенный характер борьбы между церковью и ересями, отражением которой являлась религиозная нетерпимость, свойственная враждовавшим сторонам. Нередко ереси выражали взгляды той или другой прослойки горожан или крестьян, национальные либо местные интересы. Иногда они отражали настроения и отсталых слоев общества. Имелись еретические секты, за которыми стояли деклассированные элементы, искавшие "спасения" в религиозно-анархических формулах. На эти внешне несхожие и часто беспощадно боровшиеся не только с официальной церковью, но и друг с другом ереси каждая эпоха накладывала свой особый отпечаток, обусловливала им различные социальные проекции и уготавливала разные судьбы.
      Преследуя еретиков, инквизиция защищала в первую очередь интересы светских и церковных феодалов. Но этим ее репрессивные функции далеко не ограничивались.
      Как отмечал К. Маркс, в период разложения феодального строя инквизиция становится в руках абсолютной власти мощным инструментом подавления оппозиции. С начала XVI в. Испания и Португалия использовали инквизицию в целях колониального порабощения народов Америки и Азии. В период Ренессанса инквизиция вела борьбу против гуманистического и рационалистического мировоззрения. В XVIII в. она объявила войну просветителям и философам-материалистам, а в начале XIX в. - патриотам, выступавшим в защиту независимости колоний. Затем папская конгрегация инквизиции направила свое оружие против зарождавшегося рабочего движения. Наконец, в XX в. ее главный враг - коммунизм. Таким образом, инквизиция в течение своей многовековой истории служила феодализму, абсолютистскому государству и капитализму, в частности колониализму, то есть интересам тех эксплуататорских классов, которые преобладали в той или другой стране в ту или другую историческую эпоху. Если в средние века деятельность инквизиции была связана с застенками, пытками, аутодафе, то в новое и новейшее время, когда буржуазия, отделив церковь от государства, взяла на себя ее палаческие функции, инквизиция действует более утонченными и коварными методами. Ее главным орудием становится индекс запрещенных книг, в который заносятся произведения многих выдающихся прогрессивных ученых и мыслителей. В. И. Ленин отмечал, что "все и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа"16. Церковь посредством инквизиции совмещала в себе обе эти функции до тех пор, пока буржуазия не лишила ее вместе с земельными угодьями и функции палача, оставив ей только обязанности попа. Такова вкратце историческая траектория инквизиции, среди "клиентов" которой числились средневековые еретики и вероотступники; личные враги пап и церковных иерархов; население, насильственно обращенное в католичество, порабощенные народы в колониях; гуманисты, выступавшие с критикой религиозного мракобесия; враги абсолютистской власти; просветители, философы-материалисты и великие ученые; борцы за независимость; сторонники отделения церкви от государства; писатели-реалисты; первые рабочие деятели, социалисты, коммунисты и прогрессивные мыслители современности. Инквизиция никогда не преследовала и не предавала анафеме колонизаторов, капиталистов, империалистов, фашистов и прочих врагов рода человеческого. Именно в этом обстоятельстве следует искать как причины долговечности этого поразительного по своей живучести террористического института, так и объяснения его падения. Когда под мощными ударами Великой Октябрьской социалистической революции впервые в истории в одной из мировых держав рухнул "извечный" для церкви порядок социального бесправия и господства эксплуататоров и человечество тем самым вступило на реальный путь, ведущий к построению справедливого общества на Земле, конгрегация инквизиции развила бурную деятельность, чтобы приостановить победную поступь социализма. Это были предсмертные конвульсии организма, агония которого длилась еще долго и мучительно. Но никакие "чудеса", никакие мистические заклинания, никакие трюки с переодеванием не могли вернуть ему былую мощь. И вот, наконец, во второй половине XX в. "священную канцелярию" - это отвратительное чудовище, порожденное вековыми суевериями и предрассудками и искусственно взращенное когда- то власть имущими, Ватикан ликвидировал. Это событие прошло почти не замеченным в мире, давно уже считавшем только что усопшего трупом. Его матерь, католическая церковь, похоронив его, исторгла из своей старческой груди вздох облегчения. Так завершилась многовековая история инквизиции, террористическая деятельность которой не смогла в конечном счете воспрепятствовать поступательному движению общества. Это наглядный урок всем тем современным имитаторам "святого дела", которые пытаются средствами полицейского террора и охранки спасти капиталистический мир от неминуемой гибели.
      Катары
      Трибуналы инквизиции возникли как следствие ожесточенной борьбы католической церкви с катарской ересью, пустившей столь глубокие корни и столь широко распространившейся в христианском мире, что некоторые авторы называют ее "революцией". Термин "катар" (по-гречески "чистый") в специальном значении появился в первой половине XI века. Вскоре он стал синонимом еретика вообще. Об учении катаров нам мало что известно. Их писания были почти полностью уничтожены церковниками. Что касается церковных источников, то в них больше клеветы и вымысла, чем достоверных фактов. Если судить только по ним, то придется сделать вывод, что папство осуждало ереси, даже не имея точного представления об их содержании. Католический богослов Шэннон, изучавший документы папской курии, относящиеся к средневековым ересям, отмечает, что они дают только крайне схематичное и неудовлетворительное представление о еретических учениях этого периода17. Судя по тем скудным данным, которыми мы располагаем, катары выступали против официальной церкви с позиций первоначального христианства. Они считали, что добро (бог - творец невидимого, идеального, справедливого мира) и зло (дьявол - создатель всего материального) являются извечными началами. Тело человека создано дьяволом; в нем, как в темнице, заключена душа - творение бога18. Зло на Земле, всякого рода притеснения, несправедливости, социальное неравенство вызваны дьяволом. А так как церковь оправдывала господствовавший несправедливый строй, то она являлась пособницей и соучастницей преступлений "князя преисподней". Катары отрицали частную собственность, не признавали церковную обрядность и иерархию, выступали за строгое соблюдение обета целомудрия. Они делились на наставников - "совершенных" и просто верующих. Первые должны были являть собой пример евангельских добродетелей. Праведный образ жизни "совершенных", контрастировавший с разнузданными нравами, свойственными церковникам, был лучшей формой наглядной агитации в пользу катаров. Новая ересь, возрождавшая на практике идеалы первоначального христианства, привлекала городских плебеев и крестьян, искавших избавления от непосильных феодальных повинностей. "Совершенные" давали обет не есть мяса, сыра, яиц, молока. Рыбу, однако, употребляли, ибо зарождается она "не половым путем". Они обязывались не убивать, не лгать, воздерживались от клятв. При посвящении "совершенные" давали еще одно важное обязательство: не отрекаться от своей веры "из страха перед водой, огнем или любым другим видом наказания", представляя собой легкую добычу для их преследователей. Попав в руки противников, они мужественно отстаивали свои взгляды и не теряли присутствия духа во время пыток и даже при сожжении на костре.
      Рядовым катарам было дозволено пользоваться мирскими благами, сохранять семью и собственность. Однако "спастись", обрести царство небесное они могли, лишь перейдя в разряд "совершенных". Для этого "совершенные" осуществляли над ними обряд "утешения". Как правило, большинство катаров принимало такое "утешение" на смертном одре. Производя этот обряд, "совершенный" спрашивал верующего, желает он стать проповедником или мучеником. Если он предпочитал последнее, то ему накладывали на уста подушку и молились, пока он не отходил в "лучший" из миров. Этот обряд ("испытание") был основан на вере катаров в то, что мучение, претерпеваемое перед смертью, освобождало верующего от загробных мук. Поэтому добровольное лишение себя жизни посредством голода, яда, истолченного стекла или открытия вен было весьма распространено среди катаров. Родственники умирающего, со своей стороны, старались ускорить его конец, полагая, что этим они исполняют свой долг по отношению к нему19. "Совершенных" даже в период наибольшего влияния катаров насчитывалось всего около 4 тыс. человек. Но это были истинные фанатики, оказывавшие огромное влияние на своих последователей. Когда началась борьба с катарами, церковники с особым ожесточением преследовали "совершенных", уничтожение которых лишало рядовых катаров "утешения", а значит, и "спасения".
      Наряду с катарами большое распространение во Франции, Швейцарии, Италии, Германии, Чехии, Испании получило вальденское учение, основателем которого был лионский купец Пьер Вальде, находившийся под влиянием идей Арнольда Брешианского. Как известно, Арнольд Брешианский резко выступал против католического духовенства, критикуя епископов за "безобразную жизнь". Он развивал учение о евангельской бедности, требуя лишить духовенство собственности и светской власти. Его учение выражало стремление бюргерства к независимости от светской власти духовных феодалов и созданию "дешевой церкви". Первая вальденская община возникла в 1176 году. Ее участники вначале были известны как "лионские бедняки". Вальденсы требовали от церкви отказа от собственности, в первую очередь от церковной десятины, высказывались за ликвидацию сословия священников и выдвигали тезис о необходимости слушаться только бога, а не людей. Церковь опасалась еретиков прежде всего потому, что ересь привлекала народные низы. Как свидетельствует современник, Монета из Кремоны, "среди бедняков было много таких, которые умирали с голода и которых приводили в ужас и возмущение несметные богатства церкви. С напряженным вниманием и с внутренним волнением слушали они "слово божье", исходившее из уст еретиков, требовавших отказа церкви от мирских наслаждений и возврата к временам, когда бедность считалась величайшей добродетелью. Что же удивительного в том, что городская голь шла в секту катаров и другие еретические секты и пополняла их ряды свежими силами?"20.
      Церковь и феодалы с большим ожесточением преследовали эти ереси. При их подавлении впервые были применены массовые казни еретиков посредством сожжения. По решению местного собора, созванного в Орлеане по приказу короля Франции Роберта II (996 - 1031 гг.), в 1022 г. были приговорены к сожжению десять руководителей катаров, отказавшихся отречься от своих взглядов. В числе осужденных оказался Этьен, духовник королевы Констанции, супруги короля Роберта II. Сообщая об этом факте, генеральный секретарь испанской инквизиции Х.-А. Льоренте отмечал: "До какой крайней свирепости может довести людей слепое рвение, показывает королева, которая исповедовалась в своих грехах у ног священника Этьена, а теперь не побоялась поднять на него руку и жестоко ударить его по голове палкой в тот момент, когда он выходил из собора, чтобы отправиться на место казни. Осужденные уже были охвачены пламенем, как вдруг многие из них закричали, что заблуждались и желают подчиниться церкви; но было уже поздно: все сердца были закрыты для жалости"21. В Кельне и Бонне также были осуществлены массовые казни еретиков. Вскоре этому примеру последовала Италия. В 1034 г. в Милане по приказу епископа Ариберта были публично сожжены вожак местных катаров Хиральдо да Монферте и многие его сторонники. Постепенно казни еретиков стали в XI в. в католических странах Западной Европы привычным явлением.
      Преследования еретиков не приносили существенных результатов, ибо условия, порождавшие ереси, не только не менялись к лучшему, а постоянно ухудшались. Еретиков сравнительно легко подавляли силой, вожаков сажали в тюрьму или казнили, а рядовых, как правило, переселяли, конфискуя их собственность. Вслед за репрессиями следовало затишье, еретики уходили в подполье, в малодоступные сельские или горные районы. Но проходило некоторое время, и ересь вспыхивала с новой силой, теперь уже в другом месте и иногда под новым названием. В начале XII в. Францию вновь сотрясают массовые еретические движения, направленные против церковной обрядности и церковной знати. На юге это движение возглавлял Петр де Брюи и его ученик Генрих, на севере - Танхельм, имевший многих последователей среди ремесленников Фландрии. В 1113 г. ересь, отрицавшая частную собственность, охватила область Суассона, а затем Периго22. Возмущение поведением церковных иерархов, их продажностью и распущенностью проявилось и в движении патаренов в Милане и других североитальянских городах, охватившем городские низы в середине XI века. Патария, как и большинство еретических сект того времени, осуждала симонию (продажа и покупка церковных должностей), накопление церковниками богатств, требовала безбрачия клира. Патаренам удалось удержать одно время перевес в Милане, они изгнали из города архиепископа и его приближенных, закрыли церкви. Вначале папский престол поддержал патаренов, стремясь с их помощью подчинить своему контролю сепаратистскую высшую церковную иерархию города. Когда же движение приобрело слишком радикальный характер, папство предало его. Вождь патаренов Ариальд был схвачен церковниками и зверски убит. Патарены подверглись преследованиям, их выселили из Милана, и они рассеялись по разным областям Северной Италии. Однако было бы ошибочным считать, что церковь на этом этапе боролась с еретическими движениями только при помощи насильственных средств. Папство делало попытки "оздоровить" прогнивший церковный организм, залечить некоторые его видимые язвы. Такой попыткой была клюнийская реформа западной церкви, осуществленная в X - XI вв. и значительно укрепившая экономическую мощь церкви и авторитет папства. Клюнийские реформаторы настаивали на независимости духовенства от светских феодалов, выступали против светской инвеституры23 церковных иерархов, что делало последних вассалами государей, неподконтрольными папству. Они осуждали симонию, превращавшую церковь, по выражению папы Григория VII (1073 - 1085 гг.), в "содержанку на службе дьявола"; бичевали распущенность нравов и жажду мирских богатств у клириков и монахов, требуя смирения, послушания, соблюдения обета безбрачия и отказа от личной собственности. Клюнийскую реформу поддерживала феодальная знать, стремившаяся подчинить своему влиянию монастыри. В результате многие реформированные монастыри оказались в зависимости от местных феодальных сеньоров, одаривавших их землями и деньгами24. Однако наряду с этим папству удалось создать новые, непосредственно ему подчиненные монастырские ордена, такие, как цистерцианский и картезианский, с очень жесткими уставами. Но, какие бы строгие нормы поведения ни устанавливались монахам, какими бы карами ни угрожала им церковь за "моральное разложение", они оказались неспособными быть исключением из общего церковного правила и были не в силах преодолеть свои "плотские слабости". Церковь учреждала все новые ордена, отчасти в надежде, что они будут праведнее прежних. Но картина продолжала оставаться удручающей.
      В последней четверти XII в. центром катарской ереси становится южная Франция, где города освободились от феодальной зависимости еще в прошлом столетии. "В Лангедоке, - отмечал К. Маркс, - держались остатки римских городских прав и муниципального управления; как раз города, пострадавшие потом всего больше от жестокого преследования еретиков, [здесь] не были так разъединены, как немецкие и итальянские, и не так были отрезаны от деревни; они были также защищены от сеньоров... Даже в Тулузе, резиденции могущественного графа, управляли независимый магистрат и свободный комитет горожан... В таком цветущем состоянии была южная Франция от Альп до Пиренеев"25. На юге Франции, в Лангедоке, еретиков поддерживали не только народные массы, но и дворянство, не желавшее уступать свои права церковным иерархам. Церковь, претендовавшая на львиную долю доходов от торговли и ревностно накапливавшая богатства, вызывала возмущение ремесленников и торговцев. Катары, осуждавшие тунеядство церковников и призывавшие их к отказу от мирских наслаждений, находили поддержку во всех слоях общества. Вот почему попытки церковников расправиться с катарами "мирными" средствами - отлучениями и анафемами - не приносили желаемого результата. Напрасно громили учение катаров в своих проповедях верные папскому престолу проповедники, тщетно отлучали их от церкви вселенские и местные соборы. Число сторонников катаров непрестанно росло. Шэннон отмечает по этому поводу: "Политика, основанная на предпосылке, что большинство еретиков были простаками, впавшими в ересь по неведению, и что проповедь верного учения церкви быстро образумит их и вернет к вере их отцов, была осуждена на провал, ибо опыт показал необоснованность этих благочестивых надежд. Определенные действия папства, направленные на преодоление пороков церковной иерархии и клира в зараженных ересью районах, совершались слишком поздно и в ничтожных масштабах, чтобы помочь беде"26.
      Еще аббат Бернар Клервоский (1091 - 1153 гг.), глава так называемой "теократической партии" во Франции, настойчиво ратовал за физическое истребление непокорных еретиков при помощи светской власти, надеясь подчинить последнюю церкви. По Бернару, церкви следовало отыскивать и изобличать еретиков, а светской власти по указанию церкви уничтожать их. Если светская власть пойдет навстречу велениям церкви о борьбе с еретиками, то тем самым она признает свое подчиненное положение по отношению к церкви и главенство папского престола. Требуя от светской власти уничтожения еретиков, Бернар одновременно отстаивал право папского престола владеть обоими "мечами" - духовным и материальным. Хотя папа уступает второй из них светской власти, он, по словам Бернара, сохраняет за собой право использовать его там и тогда, где и когда сочтет это нужным27. Бернар Клервоский выдвинул стройную программу воинствующего католицизма, принятую затем на вооружение папами. Он требовал беспощадной борьбы с народными ересями и массового сожжения еретиков, "изобличенных и нераскаявшихся"; неустанной борьбы с коммунальным движением городов, нарушавшим церковные интересы и лишавшим духовных сеньоров их прежних доходов; активного противодействия византийской церкви в целях установления власти пап как в пределах самой Византийской империи, так и на всем Ближнем Востоке; истребления всех "язычников", то есть славян, живших на землях к востоку от Эльбы, арабов, турок-сельджуков и других народов, в том числе населявших Египет, Палестину и Сирию, и захвата во славу церкви территорий, принадлежавших "язычникам"; абсолютного преобладания власти духовной над властью светской и полного политического господства пап над западноевропейскими государями; сохранения вечной и нерушимой монополии церкви в области образования и беспощадной расправы со всеми представителями духовной культуры крестьянских масс, а также ранней городской культуры, нарушавшими эту церковную "монополию"; наконец, всемерного укрепления католической церкви на Западе (путем возвышения папства, создания новых монашеских духовно-рыцарских орденов, а также реформы белого духовенства) и превращения ее в силу, способную выполнить выдвигаемую "теократической партией" программу28. Как следует из программы Бернара, преследование еретиков было одним из непременных условий подчинения светской власти папству. Это помогает уяснить место и значение будущей инквизиции в общей политике папского престола. Создавая инквизицию, папство надеялось, в частности, использовать ее для упрочения своих позиций по отношению к светской власти.
      Первая попытка мобилизовать церковь на искоренение ереси, пустившей глубокие корни в Лангедоке, путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе в 1179 году. Кроме привычных уже в таких случаях анафем в адрес вероотступников, собор объявил крестовый поход против них. На соборе было обещано отпущение грехов на два года всем участникам похода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе с еретиками. Руководство походом было поручено аббату Генриху Клервоскому, возведенному по этому случаю в кардинальское звание. Этот первый поход против альбигойцев (так стали именовать катаров, твердыней которых в Лангедоке был город Альби)29 собрал сравнительно небольшое число участников. Опустошив несколько областей Лангедока, воинство Генриха вскоре разъехалось по домам, а сам он вернулся в Рим, чтобы принять участие ввиду смерти Александра III в избрании нового папы. Им стал Луций III (1181 - 1185 гг.), такой же сторонник энергичных мер против еретиков, каким был и его предшественник. Новый папа созвал собор в Вероне в 1184 г., на котором издал буллу об искоренении различных еретических учений. Булла предписывала епископам подвергать еретиков высылке, конфисковывать их имущество и осуждать на "вечное бесчестие". Она призывала очистить католические кладбища от оскверняющих останков еретиков и предать их сожжению. Хотя в булле и не говорилось о физическом уничтожении вероотступников, все же она преследовала именно эту цель. Подразумевалось, что еретики окажут сопротивление решениям собора, превратившись тем самым в бунтовщиков, а это даст повод светским властям истребить их. Веронский собор одобрил буллу Луция III. Папе удалось также заручиться поддержкой императора Фридриха I Барбароссы (1152 - 1190 гг.), обещавшего выполнять указания папских легатов о борьбе с вероотступниками. Булла Луция III послужила также "законным" основанием различным монархам для ограбления еретиков под видом искоренения ереси.
      Война против альбигойцев
      В 1194 г. король Арагона Альфонс II, действуя под давлением папского престола, объявил еретиков государственными преступниками и предписал им к определенному сроку покинуть пределы королевства. Верующим за общение с еретиками грозили обвинение в государственной измене и. конфискация имущества. Король разрешил своим подданным грабить еретиков, не покинувших его владения, однако запретил убивать или увечить их. Сын Альфонса Педро II пошел дальше: он распорядился сжигать на костре упорствовавших еретиков и наказывать сеньоров, не проявлявших достаточного рвения в искоренении ереси. Подавление ереси в пределах Арагонского королевства было, конечно, "похвальным делом" с точки зрения папского престола, но далеко не решало проблемы ересей в целом. Основную опасность представляли катары Лангедока: отсюда ересь распространилась на другие районы Франции и Италии, угрожая свести на нет угрозы, содержавшиеся в булле Луция III. Правителем графства Тулузского, расположенного на территории Лангедока, стал в 1194 г. Раймонд VI, который, опасаясь, с одной стороны, папских притязаний, с другой - посягательства французского короля на его территорию, относился с большой симпатией к катарам и оказывал им покровительство. Не располагая поддержкой светских властей, местная католическая иерархия была не в состоянии успешно бороться с катарами. Требовались более энергичные действия, чтобы покончить с этой опасностью. Подобные действия осуществил папа Иннокентий III, избранный на этот пост на пороге XIII века. Родом из графской семьи, обладавшей обширными земельными владениями близ Рима, Иннокентий III (1198 - 1216 гг.) получил образование в Болонском и Парижском университетах. Результатом его схоластических штудий был трактат "О презрении к миру и о бедственном состоянии человека", в котором он пытался доказать, что все слои общества в равной мере страдают за первородный грех. Весьма реалистическое описание страданий эксплуатируемых феодалами крестьян показывает, что автор хорошо был знаком с окружавшей его действительностью. Он писал: "Холоп вечно служит, терпит угрозы, обременяется барщиной, удручается побоями, лишается своего достояния; если нет у него своего добра, то его принуждают приобретать, а если есть какое-либо имущество, то его у него отнимают. Виноват господин - холоп за него отвечает, а виноват холоп - пеня с него идет в карман господину"30.
      Иннокентий III проявил себя сторонником крайних притязаний папства. Об этом он дал знать при своем посвящении в папы, избрав для проповеди библейский текст: "Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать". Себя Иннокентий именовал "царем царей, владыкой владык, священником во веки веков". Это он является изобретателем нового папского титула - "наместник Иисуса Христа на Земле". Став папой в 38-летнем возрасте, Иннокентий III развил кипучую деятельность, целью которой было превратить папский престол в вершителя судеб всего христианского мира. Он заключал союзы с монархами, отлучал неугодных, интриговал, увещевал, взывал, агитировал, рассылая ежегодно сотни посланий церковным иерархам и светским государям. Его легаты, облеченные неограниченными полномочиями, терроризировали многие районы Италии, Германии и Франции. Короли Англии, Арагона, Болгарии и Португалии признавали себя его вассалами. Иннокентий III был инициатором IV крестового похода, участники которого вместо освобождения "гроба господня" опустошили христианскую Византию, захватили и разграбили Константинополь (1204 г.). Он же одобрил в 1202 г. создание ордена меченосцев и благословил их на завоевание Ливонии, а в 1215 г. призвал немецких рыцарей к крестовому походу на пруссов.
      В 1198 г. Иннокентий III направил во Францию эмиссаров Ренье и Ги с полномочиями организовать преследование катаров. В инструкции им папа приказывал: "Употребляйте против еретиков духовный меч отлучения, и если это не поможет, то употребляйте против них железный меч"31. Папским эмиссарам не удалось добиться каких-либо существенных успехов, так как светские власти явно саботировали их деятельность. В 1203 г. их заменили цистерцианские монахи Петр де Кастельно и Арнольд Амальрик, которым были даны полномочия "разрушать повсюду, где были еретики, все, подлежащее разрушению, и насаждать все, подлежащее насаждению". В помощь этим монахам были направлены проповедники из Испании, среди которых выделялся своим рвением августинский монах Доминик де Гусман (1170 - 1221 гг.), впоследствии основатель ордена доминиканцев. Папские легаты обещали сеньорам и французскому королю за участие в репрессиях против еретиков имущество последних и прощение всех грехов. В личном послании французскому королю Филиппу II Августу папа увещевал его поднять меч на "волков, опустошающих стадо господне". Монахи - агенты легатов, подражая своим врагам, босые, в лохмотьях, бродили по Лангедоку, призывая население к расправе над еретиками. Однако их усилия не приносили результатов. Французский король не решался вторгнуться во владения графа Тулузского, а местное население, хотя и не препятствовало выступлениям папских агентов, не оказывало им активной поддержки. Папские легаты приходили в отчаяние. Петр де Кастельно был убежден, что "дело Христа не преуспеет в этой стране до тех пор, пока один из нас не пострадает за веру"32. Его слова оказались по-своему пророческими.
      Кастельно отлучил графа Раймонда от церкви за нежелание сотрудничать в преследовании еретиков. В ответ один из приближенных Раймонда 15 января 1208 г. убил папского легата. Узнав об этом, Иннокентий III немедля обратился с гневным посланием к верующим христианского мира, призывая к мщению, к крестовому походу против графа Раймонда и его подданных. В послании папа заявлял: "Объявляем по сему свободными от своих обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальною присягою, узами родства, союза или какими другими, и разрешаем всякому католику, не нарушая прав сюзерена (то есть французского короля), преследовать личность сказанного графа, занимать его земли и владеть ими. Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам бог! Далеко простирайте ваши руки и бейтесь бодро с распространителями ереси; поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их. Что касается графа Раймонда... выгоните его и его сторонников из их замков, отнимите у них земли для того, чтобы правоверные католики могли занять владения еретиков"33. Иннокентий так пытался объяснить, почему "всемогущий" бог заинтересован в столь могучем воинстве для расправы с еретиками: "Помните, что ваш создатель, сотворив вас, нуждался в ваших услугах. Но, хотя он прекрасно может обойтись без вашей помощи и теперь, все же ваше участие поможет ему действовать с большим успехом, так же как ваше бездействие ослабит его всемогущество"34. Участникам похода папа обещал не только прощение грехов, но даже освобождение от уплаты процентов по долгам, пока они будут истреблять еретиков.
      На этот раз Иннокентию III удалось сколотить в Северной Франции армию из авантюристов, охочих до чужого добра, во главе с Симоном де Монфором. Не решаясь на войну с Монфором или рассчитывая перехитрить его, Раймонд проявил раскаяние: по требованию папского легата он сдал без боя крестоносцам семь важнейших крепостей и обещал выполнять все требования Иннокентия III. Его заставили явиться в Сен-Жиль, город, где якобы был убит Кастельно, и предстать обнаженным по пояс перед папским легатом, который встретил его в окружении епископов при большом стечении народа на паперти местного собора. Легат петлей надел на шею Раймонда епитрахиль (часть облачения священника, представляющая собой длинную ленту, надеваемую на шею) и повел его как бы на поводу в собор, в то время как присутствовавшие били кающегося вельможу прутьями по плечам и спине. У алтаря он получил прощение, затем его заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, "возликовала", узрев такое унижение своего заклятого врага. Между тем сопротивление крестоносцам в Лангедоке возглавил племянник графа Раймонда Рожер. Против него двинулось войско крестоносцев в 20 тыс. всадников и 200 тыс. пеших воинов, напутствуемое очередным посланием Иннокентия III: "Вперед, храбрые воины Христа! Спешите навстречу предтечам антихриста и низвергните служителей ветхозаветного змия. Доселе вы, быть может, сражались из-за преходящей славы, сразитесь теперь за славу вечную. Вы сражались прежде за мир, сражайтесь теперь за бога. Мы не обещаем вам награды здесь, на Земле, за вашу службу богу с оружием в руках; нет, вы войдете в царство небесное, и мы уверенно обещаем вам это"35.
      Сея по дороге смерть и разрушение и не встречая серьезного сопротивления со стороны катаров, которым вера запрещала убивать, крестоносцы захватили город Безье, сожгли его и вырезали все его население - 60 тыс. человек. Когда крестоносцы спрашивали папского легата Арнольда Амальрика, как отличать еретиков от правоверных католиков, тот отвечал: "Бейте всех подряд, а господь отличит своих!" Симон де Монфор проявлял к своим жертвам не меньшее "милосердие". Он не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм. Приказав казнить одного такого отступника, Монфор заявил: "Если он лжет, это послужит ему наказанием за обман, а если говорит правду, то он искупит этой казнью свой прежний грех". Вслед за Безье настал черед Каркассона, где Рожер сосредоточил главные силы. Крестоносцы осадили город, в котором укрылись тысячи людей из окрестных селений. Каркассон был хорошо укреплен. Крестоносцы пошли на хитрость. Они предложили Рожеру начать переговоры о мире, а когда он явился в их лагерь, предательски схватили его и вскоре объявили, что он "умер от дизентерии". Оставшись без предводителя, осажденные приняли условие крестоносцев - покинуть город (мужчины в одних штанах, женщины - в рубашках). Ворвавшись в Каркассон, крестоносцы разграбили его. Отрицать их зверства клерикальные историки не в состоянии. Зато они не скупятся на комментарии. Вот, например, как рассуждает по поводу кровавых "подвигов" крестоносцев в Лангедоке Шэннон: "Это был жестокий век, и в армии крестоносцев отсутствовал даже минимум дисциплины и порядка, свойственных феодальным ополчениям. В результате, когда это воинство ворвалось с севера в города Лангедока, нельзя было ожидать от военных командиров, чтобы они направляли свои стрелы только на одних "совершенных". Таким образом, слишком часто правоверные католики гибли вместе с еретиками. Хотя личные или даже групповые трагедии в этих условиях были понятны, однако подавление, грабеж и убийства правоверных взывали к решительному осуждению, и римские папы громко протестовали против таких эксцессов"36. Как следует из комментария Шэннона, зверства крестоносцев в Лангедоке были вызваны "объективными условиями", римские же папы осуждали эксцессы, правда, творимые только против правоверных католиков. Но, спрашивается, кто организовал крестовый поход против альбигойцев, как не сам папа, римский? Кто в течение двадцати лет призывал крестоносцев огнем и мечом искоренять еретиков и обещал им за это царство небесное, как не папы римские? Разве не они, не церковь в целом несут ответственность за геноцид, совершенный крестоносцами в Лангедоке по отношению к катарам? Преподобный Шэннон признал бы это, если бы он писал свой трактат в поисках исторической истины, а не для того, чтобы скрыть ее, прикрываясь туманом ложной объективности.
      Вскоре после падения Каркассона среди крестоносцев начались раздоры из-за дележа награбленного. Часть их покинула Лангедок, вернувшись восвояси. Чтобы удержать в Лангедоке Монфора, Иннокентий обещал наделить его частью владений графа Тулузского и приказал церковникам передавать ему конфискованные у еретиков ценности. Не довольствуясь этими подачками, Монфор под видом искоренения ереси продолжал грабить города и селения Лангедока. Между тем Раймонд укрепил свои позиции в Тулузе, откуда вел сложную игру с Иннокентием III. Папа настаивал, чтобы граф самолично искоренял ересь, угрожая в противном случае лишить его всех владений и привлечь к суду как еретика. Раймонд обещал последовать совету Иннокентия III, но никакого рвения в преследовании еретиков не проявлял. По приказу папы Монфор попытался взять Тулузу, но потерпел поражение. Раймонду удалось заручиться поддержкой, арагонского короля, которому было выгодно сохранение Тулузского графства в качестве буфера между его владениями и владениями французского короля. Последний, в свою очередь, не сидел сложа руки, а активно помогал Монфору, которому удалось в конце концов нанести поражение Раймонду и вынудить его бежать в Англию. Наконец-то Иннокентий III мог считать себя победителем. Он расправился не только с катарами и их покровителями в Лангедоке. В папских владениях он также навел "порядок", очистив их от патаренов и подчинив непокорные коммуны, оказывавшие покровительство еретикам. При этом тысячи еретиков были изгнаны из городов, лишились имущества и средств к существованию, многие упорствовавшие были казнены. И все же эти реальные успехи не могли скрыть не менее реальных недостатков и пороков, продолжавших разъедать и подтачивать организм католической церкви. Иннокентий III созвал для обсуждения церковных дел XII (IV Латеранский) вселенский собор. Он открылся в Риме в 1215 году. Это был самый представительный из всех имевших до него место соборов католической церкви. Кроме патриархов Константинополя, захваченного крестоносцами, и Иерусалима, в нем участвовали 71 митрополит, 412 епископов, более 800 аббатов и приоров, множество других церковных иерархов. Сюда прибыли также представители ряда европейских монархов. Тайно явились на собор граф Тулузский и его сын Раймонд-младший, надеясь вымолить у Иннокентия III и соборных отцов прощение и возвратить хотя бы часть своих владений. Повестка дня собора предусматривала обсуждение следующих вопросов: отнятие св. Земли у "неверных", церковная реформа, злоупотребления духовенства и как с ними бороться, искоренение ереси и "умиротворение душ". Собор окончательно лишил Раймонда его владений, обещав частично вернуть их сыну, если он "будет того достоин". Собор принял постановление по борьбе с ересью (канон 3), обязывавшее светские и церковные власти неустанно преследовать еретиков. Вот текст этого документа, послужившего юридическим основанием для учреждения инквизиции: "Мы отлучаем и предаем анафеме всякую ересь, выступающую против святой веры, ортодоксальной и католической... Мы осуждаем всех еретиков, к какой бы секте они ни принадлежали; разные по обличию, все они связаны между собой, ибо тщеславие всех их объединяет. Все осужденные еретики должны быть переданы светским властям или их представителям для понесения достойного наказания. Клирики будут предварительно лишены сана. Собственность осужденных мирян будет конфискована, клириков же - поступит в пользу той церкви, которая платила им жалованье. Просто подозреваемые в ереси, если они не смогут доказать своей невиновности и опровергнуть выдвигаемых против них обвинений, будут подвергнуты анафеме. Если они пребудут под анафемой год и своим поведением за этот срок не докажут своей благонадежности, то пусть их судят как еретиков. Следует предупредить, вызвать и в случае надобности заставить наложением канонических наказаний светские власти, какое бы положение они ни занимали, если они хотят быть верными церкви и считаться таковыми, - сотрудничать в защите веры и изгонять силой из подвластных им земель всех еретиков, объявленных таковыми церковью. Впредь всякий при вступлении на светскую должность должен будет дать такое обязательство под присягой. В том же случае, если светский правитель, которого церковь предупреждала и от которого она требовала принять меры против еретиков, не проявит должного рвения в очищении своих земель от этой заразной ереси, то таковой правитель будет наказан митрополитом или его заместителем посредством отлучения. Если он в течение года не исправится, о нем будет доложено правящему главе церкви на предмет, чтобы папа освободил его вассалов от подчинения ему и объявил его земли свободными для занятия правоверными католиками, которые после изгнания еретиков вправе завладеть ими, дабы обеспечить на них чистоту веры. Если правитель не окажет сопротивления и не будет препятствовать этим действиям, то права на эти земли будут за ним сохранены. Это же правило будет применено к тем областям, которые не имеют правителя. Католики, участники крестовых походов против еретиков, будут пользоваться такими же индульгенциями и святыми привилегиями, как и те, кто оказывает помощь в освобождении св. Земли.
      Всех, кто разделяет веру еретиков, дает им пристанище, помогает и защищает их, мы предаем отлучению и объявляем, что если они в течение года не откажутся от своих пагубных взглядов, то будут автоматически объявлены бесчестными и лишены права занимать какие-либо публичные или выборные должности, быть избираемыми на эти должности, а также лишены права выступать в роли свидетелей. Кроме того, они будут лишены права завещать и наследовать. Все освобождаются от каких-либо обязательств по отношению к ним, в то время как их обязательства по отношению к третьим лицам сохраняются... Что касается тех, кто ослушается приказов церкви и будет поддерживать с еретиками связи, то они будут отлучены до тех пор, пока не исправятся. Клирики откажут этим прокаженным в причащении, не разрешат предавать их христианскому погребению, отвергнут их подаяния и пожертвования; а если не сделают этого, то сами будут лишены своих должностей, которые могут быть им возвращены только после особого помилования святым престолом... Кроме того, каждый архиепископ и епископ или лично, или через архидиакона, либо другого доверенного лица обязан посещать раз или два раза в году свою епархию, если известно, что в ней укрываются еретики; там он, если сочтет нужным, под присягой обяжет трех или больше заслуживающих доверия лиц обследовать все население и донести епископу о тех, кто является еретиками, участвует в секретных сборищах и отходит в своей жизни от обычаев, свойственных поведению верующих. Пусть епископ вызовет к себе обвиняемых, и если они не смогут оправдаться от выдвинутых против них обвинений или вновь совершат прежние ошибки, то следует применить к ним канонические наказания. Любой, кто нарушит в преступном упорстве данную им присягу или откажется присягать, будет объявлен еретиком. Мы желаем, объявляем и приказываем всем епископам, обязанным повиноваться согласно их обету строгого послушания приказам церкви, внимательно следить за осуществлением этих мероприятий в их епархиях, если они желают избежать канонических наказаний. Если епископ проявит небрежность или любую медлительность в искоренении в своей епархии еретического брожения, признаки которого налицо, то он будет снят с епископальной должности и заменен человеком, способным и полным рвения к искоренению ереси"37.
      Это решение IV Латеранского собора имеет очень важное значение для установления ответственности церкви за преследование инакомыслящих. Апологеты церкви утверждают, что физически еретиков преследовали светские власти и что, мол, церковь за это вовсе не несет ответственности. Но ведь весь смысл борьбы папского престола с графами Тулузскими заключался в том, чтобы заставить их участвовать в репрессиях против еретиков. Приведенный выше текст 3-го канона показывает, что церковь обязывала к этому всех светских правителей, угрожая им в противном случае отлучением и лишением владений. Можно ли после этого утверждать, не греша против истины, что церковь не несет никакой ответственности за преследование еретиков светскими властями?
      Собор обязал каждого верующего исповедоваться у своего приходского священника не реже одного раза в год и причащаться по крайней мере к пасхе. Не выполнившие этих обрядов верующие объявлялись еретиками и лишались церковного погребения. Совершенно очевидно, что, принимая это решение, церковь имела в виду использовать исповедь в качестве источника сведений о еретиках, а причащение - для давления на колеблющихся в вере своих последователей. На соборе обсуждались и другие меры по борьбе с ересью. Иннокентий III и многие церковные иерархи отдавали себе отчет в том, что одна из причин успеха ереси заключалась в упадке морального авторитета духовенства, в частности в разложении старых монашеских орденов. К тому же монастыри, как правило, больше подчинялись воле местных сеньоров, чем Риму. Папский престол не мог рассчитывать на действенную поддержку таких монастырей в борьбе за превосходство над светской властью. Собор принял ряд постановлений, которые давали папе право реорганизовать существовавшие монашеские ордена, однако запрещали учреждать новые, непосредственно подчинявшиеся папе, во избежание чрезмерного усиления его власти. Тем не менее, не успел собор закончить свою работу, как в 1216 г. новый папа, Гонорий III, учредил орден проповедников (доминиканцев), организатором которого был испанский августинец Доминик де Гусман, принимавший активное участие в преследовании катаров в Лангедоке.
      "Псы господни"
      Доминик прослыл бездушным фанатиком, готовым на любое преступление во имя торжества "святого дела". Бертран Рассел отмечает, что Доминику была свойственна только одна человеческая слабость: ему больше нравилось разговаривать с молодыми женщинами, чем со старыми38. Доминик правильно подметил, что сила катаров заключалась в том, что они обладали забытым церковниками даром проповеди и знали назубок древние церковные тексты, давно находившиеся в забвении. Он задумал создать орден, члены которого посвятили бы себя исключительно выявлению и разоблачению еретиков и защите папского престола от их критики. Члены ордена приняли в качестве формы белое одеяние, прежнюю обувь заменили сандалиями, которые носили на босу ногу. По внешнему облику они стали походить на "совершенных" катаров. Доминиканцы давали обет бедности, что должно было способствовать укреплению их авторитета среди верующих. Орден был построен наподобие строго централизованной военной организации во главе с генералом, подчиненным непосредственно папе римскому. Первичной организацией ордена являлась монастырская община; ряд таких общин образовывал "провинцию". Члены монастырской общины избирали приора, который утверждался "провинциалом". Последний избирался монастырскими приорами и получал санкцию генерала ордена, которого, в свою очередь, выбирали "провинциалы"; окончательное же решение оставалось за папой римским. Эмблемой ордена была собака с пылающим факелом в зубах. Доминиканцы называли себя "псами господа" (Domini canes), что одновременно было созвучно имени основателя их ордена. Вскоре после учреждения ордена они прибрали к своим рукам французские и итальянские университеты. Доминиканцы принимали активнейшее участие в подавлении еретических движений. Отмечая "заслуги" ордена на этом кровавом поприще, папский престол возвел Доминика в ранг "святых" в 1234 г., спустя всего лишь 13 лет после его смерти. Железная дисциплина и поистине собачья преданность папскому престолу быстро превратили доминиканцев в ударную силу католической реакции. Не удивительно, что именно эта "стража христова" (одно из наименований доминиканского ордена) возглавила инквизицию и была использована папством для проникновения в некатолические страны. В 1233 г. доминиканцы появились на Руси, основав под Киевом монастырь. Вскоре они проникли в Чехию, Польшу, Прибалтику. В 1247 г. папа направил их с миссией к монгольскому великому хану, в 1249 г. - в Персию. В 1272 г. они обосновались в Китае, пробрались в Японию и другие азиатские страны. Доминиканцы проникли и в Африку. Позднее, в XVI в., они принимали активное участие в завоевании и порабощении испанцами и португальцами американского континента.
      Если доминиканцы превратились в своего рода духовную элиту католической церкви, то другой орден, францисканский, также возникший в начале XIII в., должен был привлечь на сторону церкви плебейские элементы. "Чем шире разливалось море ересей, - отмечает советский исследователь инквизиции С. Г. Лозинский, - тем упорнее искала церковь средства борьбы с ними, и если меч и огонь были наиболее излюбленными ее орудиями, то это не исключало иные методы лечения "страшной еретической язвы", действительной причиной которой было прежде всего тяжелое материальное положение крестьян и деклассированных городских элементов средневекового общества"39. Именно "иным методом" и явилось монашеское движение, зачинателем которого стал итальянец Франциск Ассизский, в миру Джованни Бернардоне (1182 - 1226 гг.). Его отец был торговцем сукна. Молодой Бернардоне вел праздный образ жизни, одно время жил во Франции (отсюда его прозвище - Франциск). Вернувшись в родной город Ассизе, Бернардоне отказался от мирских благ и встал на путь строгого аскетизма. Франциск учил, что человек должен относиться к своему телу, как к ослу, и соответственно "подвергать его тяжелой ноше, часто бить бичом и кормить плохим кормом". Правда, перед смертью он выразил сожаление, что, "истязая себя в здоровом состоянии и в болезни, он таким изнурением согрешил против брата своего, осла". Смирение и терпение - вот высшие идеалы, по разумению Франциска. Ему приписывают следующие слова: "Высшая радость состоит не в том, чтобы творить чудеса, излечивать хворых, изгонять бесов, воскрешать мертвых, она также не в науке, не в знании всех вещей и не в увлекательном красноречии, она - в терпении, с которым переносятся несчастья, обиды, несправедливости и унижения"40. Он призывал верующих отказаться от частной собственности, оказывать друг другу помощь и добывать себе пропитание физическим трудом. Эта проповедь идеалов первоначального христианства, созвучная еретическим учениям вальденсов, с которыми францисканцев роднило и внешнее сходство - черные или серые рясы, вначале вызывала к Франциску настороженное отношение церковных иерархов. Однако большой успех его проповедей среди населения и тот факт, что Франциск в отличие от еретиков не только не выступал с критикой официальной церкви, но, наоборот, всемерно подчеркивал свою лояльность по отношению к папскому престолу, обеспечили ему поддержку Иннокентия III, который разрешил Франциску основать нищенствующий монашеский орден "миноритов", построенный по тому же принципу, что и доминиканский. Франциск основал также "второй орден" - для женщин и так называемый "третий орден" (терциарии), членам которого при соблюдении францисканского аскетического устава разрешалось жить в миру, иметь семью и не носить монашеского одеяния. При поддержке папского престола минориты не замедлили превратиться в космополитическую массовую организацию. В конце XIII в. у них уже было свыше тысячи монастырей в различных европейских странах.
      Папский престол оказывал всяческое покровительство доминиканцам и францисканцам. Их деятельность не подлежала контролю местных епископов. Они имели право свободно передвигаться по всем странам, заслужив в народе название папских лазутчиков. Они могли исповедовать, накладывать и снимать епитимий и отлучения, жить среди еретиков, притворяясь такими же, если это было в интересах "святого дела". Их руководители быстро делали церковную карьеру, щедро награждались кардинальскими званиями и нередко избирались папами. Это и понятно, ведь "социальная" деятельность названных орденов в сочетании с террористической - инквизицией, к которой оба ордена имели непосредственное отношение, несомненно, способствовала в XIII в. спасению католической церкви от развала, угрожавшего ей из-за морального разложения самих церковников, антипапской политики многих королевских дворов, стремившихся освободиться от опеки церкви, и ересей, чреватых народной революцией. Подвижничество францисканцев, однако, оказалось столь же скоротечным, как и подвижничество доминиканцев. Прошло всего несколько десятилетий, и у этих орденов от нищенства остались только униформа да название. Папские и светские дарения привели к тому, что францисканцы и доминиканцы превратились в обладателей огромной недвижимой собственности, латифундий, сокровищ. Оба ордена соперничали между собой, что было на руку папам, ибо это позволяло им контролировать и тех и других. В XVI в. эти ордена придут в такой упадок, что папство будет вынуждено для своего спасения создать новый, во сто крат превосходивший своих предшественников по коварству, ханжеству и лицемерию, - орден иезуитов.
      Хотя формально богатства орденов считались собственностью папского престола и находились якобы только во временном их владении, это обстоятельство, а также участие руководителей орденов во всевозможных политических интригах в интересах власть имущих не могли не вызвать со временем недовольства среди рядовых монахов. Особенно глубокие трещины появились во францисканском ордене. В отличие от доминиканцев, рекрутировавшихся из зажиточных слоев населения, большинство францисканцев составляли выходцы из плебейских низов города и деревни. В результате францисканский орден не только участвовал в подавлении "чужих" еретических движений, но порой вынужден был подавлять крамолу в своих собственных рядах, что делалось, как обычно в таких случаях, с еще большей жестокостью, чем по отношению к "чужакам". Сам Франциск незадолго до смерти покинул основанный им орден, убедившись, что он пошел вовсе не по заданному им пути. Впрочем, это не помешало папскому престолу возвести и его в сонм "святых". Другим представителям францисканской ереси так не повезло. Спиритуалов, или обсервантов, как стали именовать францисканцев, придерживавшихся евангельских добродетелей не в теории, а на практике, инквизиция преследовала как самых опасных еретиков. Им навешивали различные еретические ярлыки, их обвиняли в том, что они являются последователями Иоахима Флорского, цистерцианского монаха, обличавшего в конце XII в. церковь с позиций первоначального христианства и положившего начало иоахимистской секте, осужденной IV Латеранским собором. Францисканский орден не только породил оппозицию снизу - спиритуалов, но и вызвал к жизни целую плеяду мыслителей, бросивших вызов церковной схоластике и заложивших основы материалистического мировоззрения, таких, как Роджер Бэкон, Дуне Скот, Уильям Оккам, Раймонд Луллий, произведения которых подверглись анафеме, а сами они были отлучены от церкви за свои еретические воззрения.
      Вернемся, однако, к альбигойской трагедии. Итак, IV Латеранский собор не вернул Раймонду его владений в Лангедоке, хотя старый граф и его 18-летний сын Раймонд-младший исповедались во всех прегрешениях и клялись, что не будут впредь щадить еретиков. Но папский престол уже не нуждался в их услугах. Кроме того, землями Лангедока прочно завладели Монфор и его приближенные, которые, конечно, и не помышляли возвращать их своим недавним противникам. Раймондам не оставалось другого выхода, как продолжить борьбу. В своих бывших владениях они подняли знамя восстания. Местное население, изнывавшее от грабежей и расправ крестоносцев, с энтузиазмом поддержало своих прежних правителей. Война Раймондов с Монфором разгорелась с новой силой. Раймонды, опиравшиеся на народную поддержку, в течение нескольких лет удерживали Тулузу. В 1218 г. при осаде этого города Монфор был убит, а его брат и старший сын тяжело ранены. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. В 1222 г. умер Раймонд VI. Церковники отказались его хоронить. Останки графа Тулузского пребывали в склепе одной из церквей в течение почти полутора веков. Теперь войну продолжили Раймонд VII и сын Монфора Амори. В 1227 г. Амори призвал на помощь войска французского короля Людовика IX (1215 - 1270 гг.), обещав ему отдать свои владения. Соответствующее соглашение было подписано в том же году в г. Мо. Вмешательство Людовика IX вынудило Раймонда VII капитулировать. Мир был куплен дорогой ценой: по Парижскому трактату 1229 г. дочь Раймонда VII, провозглашенная наследницей его владений, была выдана замуж за брата короля Людовика IX. В результате этого брака владения Раймонда VII после его смерти перешли к французской короне. Папский престол одобрил сделку, добившись предварительно от Раймонда VII и Людовика IX формального обязательства преследовать ересь согласно постановлениям IV Латеранского собора, которые с весьма существенными добавлениями были приняты на местном соборе в Тулузе в 1229 г. и включены в Парижский трактат. Добавления эти заключались в следующем: епископам вменялось в обязанность в каждом приходе назначать одного или нескольких священников с инквизиторскими функциями разыскивать и арестовывать еретиков, хотя право суда над ними оставалось за епископом. Добровольно раскаявшиеся еретики подлежали высылке в другие области и были обязаны, если епископ не решит иначе, носить на одежде спереди и сзади отличительный знак - крест из цветной материи. Те же, кто раскается из-за боязни смертной казни, подлежали тюремному заключению "вплоть до искупления греха". Приходским священникам приказывалось вывешивать на видном месте списки всех прихожан. Прихожане (юноши с 14-летнего и девушки с 12-летнего возраста) были обязаны публично предать анафеме ересь, поклясться преследовать еретиков и присягнуть на верность католической вере. Такая присяга повторялась через каждые два года; отказавшиеся присягать навлекали на себя обвинение в ереси. Все жители должны были исповедоваться трижды в год -на рождество, пасху и троицын день. За выдачу еретика церковь обещала платить доносчику четыре серебряные марки. За помощь еретикам виновный лишался имущества и передавался в распоряжение сеньора, который мог сделать с ним, "что пожелает". Дом еретика сжигался, собственность его конфисковывалась. Примиренный с церковью еретик терял гражданские права. Еретикам- врачам запрещалось заниматься лечебной практикой. Местные власти под страхом отлучения от церкви и конфискации имущества обязывались следить за исполнением этих решений Тулузского собора41. Следует отметить еще одно нововведение: верующим запрещалось иметь Библию и читать ее, даже на латинском языке, что становилось прерогативой исключительно духовенства. Этот запрет церковь не замедлила распространить на католиков и в других странах. Решения Тулузского собора представляют важный этап, завершением которого явилось установление постоянно действовавшего и независимого от местной церковной иерархии инквизиционного трибунала.
      "Сия неистребимая мерзость"
      В результате 20-летней кровопролитной войны крестоносцы истребили в Лангедоке свыше миллиона мирных жителей, превратив его цветущие города и селения в руины. Катары были в буквальном смысле стерты с лица Земли. Почему же ряд исследователей утверждает, что альбигойская война "все еще продолжается"?42 Потому, что и в наше время находятся сторонники "истинной веры", которые осуждают катаров, клевещут на них, пытаясь таким образом оправдать их палачей, а может быть, и самый принцип истребления всех тех, кто оспаривает угодный церкви социальный порядок. Еще церковник Вакандар в начале XX в. оправдывал истребление катаров тем, что их вероучение носило якобы "антисоциальный" характер. Подобного рода оправдания геноцида, учиненного церковью и ее союзниками, приводятся и в наше время. Так, французский историк Фернан Ниэль считает, что доктрина катаров была "опасной, аморальной, антисоциальной", что альбигойцы были "анархистами, угрожавшими обществу", что их "истребление спасло человечество"43. Невольно возникает вопрос, а не стремились ли авторы такой аргументацией натолкнуть своих читателей на мысль, что и сегодня можно "спасти" эксплуататорский социальный порядок, уничтожая "анархистов"?
      Итак, кровопролитная война в Лангедоке закончилась полной победой папского престола, вынудившего светскую власть участвовать в искоренении ереси, чему она долго сопротивлялась, потому что истребление части населения не отвечало ее материальным интересам. Однако династические расчеты и стремление расширить свои владения одержали верх над соображениями морального и иного порядка. Кроме того, светские правители обрели в инквизиции инструмент, способствовавший укреплению их собственного влияния. Это понял Людовик IX, которому церковь в знак признательности присвоила звание "святого". К такому же выводу пришел император Фридрих II Гогенштауфен (1212 - 1250 гг.), внук Барбароссы. Фридрих II был просвещенным человеком и весьма критически относился к вопросам веры. Ему даже приписывали авторство еретического памфлета "О трех обманщиках", в котором подвергались едким насмешкам Моисей, Христос и Мухаммед. Папский престол непрестанно враждовал с Фридрихом II, видя в нем серьезного соперника в борьбе за политическое влияние в христианском мире. Григорий IX, племянник Иннокентия III, избранный папой в 86-летнем возрасте и доживший до ста лет, дважды отлучал Фридриха II от церкви. Одолеть интриги Рима Фридрих II оказался не в силах. Относительное спокойствие он купил себе обещанием расправиться с еретиками. Такое обещание было дано императором в 1224 г. в Падуе, когда он огласил эдикт о борьбе с ересью, предусматривавший наказание различными карами, вплоть до смертной казни, еретиков, осужденных церковью и переданных на расправу светскому правосудию. Светская власть должна была по требованию церковников или просто ревностных католиков арестовывать и судить всех, подозреваемых в ереси. Еретики, примиренные с церковью, принуждались участвовать в розыске других еретиков; совершивший отречение от ереси перед казнью, а затем вторично, по "выздоровлении", впавший в нее безотлагательно предавался смертной казни. Преступление в оскорблении божия величества сильнее преступления в оскорблении человеческого величия, гласил эдикт. Так как бог наказывает детей за грехи отцов, чтобы научить их не подражать своим "преступным" родителям, то и дети еретиков до второго поколения лишались права занимать общественные или почетные должности. Исключение делалось только для детей, сделавших донос на своих отцов.
      Существенным с точки зрения истории инквизиции элементом эдикта было согласие императора оказывать всемерную поддержку и покровительство доминиканским монахам в преследовании ереси. "Мы хотим, - заявлял император, - чтобы все знали, что мы взяли под свое особое покровительство монахов ордена проповедников, посланных в наши владения для защиты веры против еретиков, а также и тех, кто будет им помогать в суде над виновными, будут ли эти монахи жить в одном из городов нашей империи, или переходить из одного города в другой, или сочтут нужным возвращаться на прежнее место; и мы повелеваем, чтобы все наши подданные оказывали им помощь и содействие. Поэтому мы желаем, чтоб их принимали всюду с благорасположением и охраняли от покушений, которые еретики могли бы против них совершить; чтобы та помощь, в которой они нуждаются для выполнения своего дела в миссии, порученной им ради веры, была им оказана нашими подданными, которые должны арестовывать еретиков, когда они будут указаны в местах их жительства, и держать их в надежных тюрьмах до тех пор, пока они, осужденные церковным трибуналом, не подвергнутся заслуженному наказанию. Делать это надо в убеждении, что содействием этим монахам в освобождении империи от заразы новой установившейся в ней ереси совершается служба богу и польза государству"44. Этот эдикт явился большой победой церкви, ибо распространял на всю Священную Римскую империю сформулированное на IV Латеранском соборе положение об ответственности светской власти за искоренение ереси. Теперь обязанность преследовать еретиков была возложена на всех, начиная от императора и кончая крестьянином, под угрозой всевозможных духовных и телесных кар, какими располагала церковь в XIII веке45. Поощрение Фридрихом II и Людовиком IX преследования еретиков создало благоприятные условия для учреждения инквизиционных трибуналов, действовавших под непосредственным контролем папского престола. В феврале 1231 г. Григорий IX издал очередной эдикт ("генеральную конституцию"), вновь отлучавший еретиков от церкви и призывавший церковные и светские власти преследовать и подавлять их. В том же году римский сенатор (губернатор Рима, подчиненный папе) Аннибале назначил специальных инквизиторов с полномочиями арестовывать и судить еретиков. Вскоре папа послал инквизиторов с такими же полномочиями в Майнц, Милан и Флоренцию. Следующим этапом в установлении инквизиции были две буллы Григория IX, датированные 20 апреля 1233 года. В них преследование еретиков во Франции возлагалось на монахов доминиканского ордена. Первая из этих булл была обращена к епископам Франции. "Видя, что вы поглощены вихрем забот, - писал в ней папа, - и что с трудом можете дышать под гнетом тяготящих вас тревог, мы находим полезным облегчить ваше бремя, чтобы вы могли легко переносить его". "Облегчение" заключалось в посылке на подмогу епископам доминиканских монахов с неограниченными полномочиями по преследованию еретиков. Епископы, считавшиеся по церковной традиции неограниченными хозяевами своих епархий, не желали разделять власть с нищенствующими монахами, не говоря уже о том, что они сами испытывали немалый страх перед этой тайной папской полицией, которая при желании могла зачислить в еретики не только строптивых, но и недостаточно ретивых епископов. Поэтому папа увещевал епископов "во имя уважения, которое вы питаете к св. престолу", дружески принять его посланцев и помогать им, "дабы они могли хорошо выполнить свою задачу". Вторая булла предназначалась "приорам и братьям ордена проповедников, инквизиторам". В ней Григорий IX уполномочивал доминиканцев "во всех местах, где вы будете проповедовать, в случае, если грешники, несмотря на предупреждение, будут защищать ересь, - навсегда лишать духовных их бенефициев и преследовать их и всех других судом безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в этом встретится надобность, и прекращая их упорство, если нужно, посредством безапелляционного наложения на них, духовных, наказания"46. Эта булла фактически уполномочивала доминиканский орден вести борьбу с ересью во всем христианском мире. Обе буллы Григория IX подтверждались последующими папами, вносившими в их тексты лишь частичные изменения и уточнения.
      В современной католической литературе утверждается, что инквизиция якобы была учреждена папством только после того, как "традиционные" для церкви методы убеждения еретиков путем увещевания и отлучения не оправдали себя. Согласно Шэннону, папы Иннокентий III, Гонорий III и Григорий IX пытались бороться с ересью и восстановить единство церкви через "укрепление епископальной бдительности. Однако все традиционные методы были исчерпаны, не принеся желаемых результатов"47. Приведенные факты опровергают подобного рода измышления. Именно упомянутые выше папы были застрельщиками физического истребления катаров, сторонниками насильственных способов борьбы с ересью. Более того, инквизиция оформлялась не в процессе борьбы с ересью, а после разгрома катаров, когда последние уже перестали представлять какую-либо опасность для церкви. В 1252 г. папа Иннокентий IV (1243 - 1254 гг.) издал буллу, оформившую создание инквизиционных трибуналов. Булла учреждала в епархиях специальные комиссии (по борьбе с ересью) в составе 12 правоверных католиков, двух нотариусов и двух или более служащих, возглавляемые епископом и двумя монахами нищенствующих орденов. Расходы по работе этих комиссий ложились на светскую власть. Комиссиям поручалось арестовывать еретиков, допрашивать их, конфисковывать их имущество. Приговор выносили епископ и два монаха, они же по своему усмотрению могли менять состав комиссий. Светская власть и все верующие были обязаны содействовать деятельности этих инквизиционных трибуналов. Если при задержании еретиков местное население оказывало сопротивление, то за это отвечала вся община. Дома еретиков подлежали разрушению. По требованию инквизиторов светские власти были обязаны пытать тех, кто отказывался выдавать еретиков. Светским властям вменялось вносить эти распоряжения в сборники местных законов, изъяв из последних все то, что противоречило булле. Властям предписывалось под присягой и под угрозой отлучения от церкви соблюдать указания последней по искоренению ереси. Всякая небрежность в их исполнении квалифицировалась как клятвопреступление, ответственные за нее предавались "вечному позору" и наказывались штрафом в 200 марок, им угрожало "подозрение" в ереси, что было чревато потерей должности и лишением права занимать какую-либо должность в будущем. Эта булла также подтверждалась последующими папами, причем папа Климент IV (1265 - 1268 гг.) уже титуловал руководителей комиссий епископа и его коллег - монахов инквизиторами, непосредственно возлагая на них всю ответственность за борьбу с ересью.
      Этим законодательным актам папского престола по созданию органов инквизиции и определению их полномочий сопутствовала бурная практическая деятельность по подавлению еретиков во всех странах, на которые простиралось влияние католической церкви. Все недовольные существовавшим порядком, любой человек, осмелившийся критиковать распущенность, продажность и алчность духовенства, всякий, кто высказывал сомнение по поводу истинности церковных догм, - всем им инквизиция угрожала беспощадной расправой. В XIII в. не было такого уголка в католической Европе, где бы не пылали костры, на которых сжигались мнимые или подлинные еретики. В Южной Франции папские инквизиторы продолжали выкорчевывать ересь на протяжении всего XIII столетия. Не менее энергично действовали они и в городах Северной Франции. Королевская власть постепенно взяла под свой контроль их деятельность: инквизиторы были подчинены высшим королевским судам, к которым со временем перешли полностью функции инквизиторских трибуналов. Таким образом, во Франции инквизиция превратилась в послушное орудие королевской власти, способствуя укреплению абсолютизма. Такой же процесс подчинения инквизиции королевской власти имел место и в некоторых иных странах. Так, в Венеции и других итальянских республиках светская власть также подчинила своему контролю деятельность этого террористического органа.
      Необходимость введения инквизиции для борьбы с еретиками обосновывалась теологами при помощи различного рода богословских аргументов и ссылок на библейские тексты. За применение к еретикам силы, вплоть до их физического уничтожения, ратовал еще "блаженный" Августин (354 - 430 гг.), возведенный церковью в ранг "святого" и почитаемый ею по сей день как непреложный богословский авторитет. Его доводы были двоякого вида: церковные и светские. С одной стороны, ссылаясь на библейские тексты, свидетельствующие о расправах с божьего "попущения" с вероотступниками, Августин присовокуплял от себя следующее соображение: христианская любовь к ближнему обязывает не только помогать, но и принуждать вероотступника спасти самого себя, если он добровольно не отрекается от своих пагубных воззрений. Августин уподоблял еретиков заблудшим овцам, а церковников - пастухам, обязанность которых - вернуть этих овец в стадо, пуская в ход, если надо, кнут и палку. Порка не такое уж строгое наказание; ведь порют же своих непокорных детей родители, а непослушных учеников - воспитатели; даже епископы, возглавляющие, светские суды, присуждают к порке некоторых правонарушителей48. Законно поэтому применять и пытки, наносящие вред лишь грешной плоти - "темнице души", если с их помощью можно возвратить еретика на путь истинный. Согласно библейскому учению, неверная жена подлежит наказанию. С тем большим основанием следует наказывать изменяющего церковным догматам вероотступника. Неважно, что еретик откажется от своей ложной веры из-за страха перед наказанием: "Совершенная любовь в конечном счете победит страх". Церковь вправе заставить силой своих блудных сынов вернуться в ее лоно, если они понуждают других губить свои души. Логический вывод из такого умствования: лучше сжечь еретика, чем дать ему возможность "костенеть в заблуждениях". "Они (еретики. - И. Г.) убивают души людей, в то время как власти только подвергают пыткам их тела; они вызывают вечную смерть, а потом жалуются, когда власти осуждают их на временную смерть"49. По Августину, наказание ереси не зло, а "акт любви". Исчерпав таким образом богословские аргументы в пользу своего тезиса и как бы сомневаясь, все же в их убедительности, Августин рассматривал этот тезис и с практической, точки зрения. О действенности мер судят по их результатам. Применять насилие к вероотступникам церкви выгодно, ибо это приносит желаемый эффект. Создай умному человеку благоприятные возможности, и он станет еще умнее. Угроза пыток и смерти ставит вероотступника перед выбором: пребывать в своем заблуждении, пройти "через горнило мучений" и лишиться жизни или "стать умнее", то есть отречься от ложных учений и подчиниться авторитету церкви. Многие еретики избегают сделать такой выбор из-за свойственной людям в делах веры нерешительности или опасений заслужить презрение своих сторонников. Чтобы решиться на такой шаг, им нужен толчок, а его можно вызвать с помощью "сильных лекарств", рекомендуемых Августином.
      Эта аргументация в пользу применения насилия против еретиков была существенно дополнена другим крупнейшим церковным авторитетом, Фомой Аквинским (1225 - 1274 гг.), удостоенным, как и его предшественник, звания "святого". Фома Аквинский в сочинении "Сумма богословия" утверждал, что еретиков законно принуждать к соблюдению тех обязательств, которые они с крещением приняли на себя по отношению к церкви. Ибо если принятие веры есть акт свободной воли, то сохранение этой веры - дело необходимости. Ересь есть грех: те, кто его совершает, заслуживают не только отлучения от церкви, но и смерти. Извращать религию, от которой зависит вечная жизнь, поучал этот теолог, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи наказывают смертью, то еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси. Церковь, убеждал Фома Аквинский, исполненная христианского милосердия, дважды увещевает еретика раскаяться. "Если же еретик и после этого продолжает упорствовать, церковь, не надеясь на его обращение и заботясь о спасении других, "отсекает" его от себя посредством отлучения, а затем передает его светскому суду, чтобы он устранил его из мира, предав смерти... Если бы и все еретики были истреблены подобным образом, это не было бы противно велениям божьим"50. Фома Аквинский создал свою теорию добра и зла, посредством которой пытался объяснить, каким образом "всемогущий" вообще мог допустить появление ересей. Зло - словно рана в теле человека, утверждал Фома. Оно сопутствует совершенству. Наличие зла позволяет различить добро, а искоренение зла укрепляет добро. Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается злом. Вот почему богу невозможно создать человека без червоточинки, как нельзя создать квадратный круг. Из этого следовал вывод: с одной стороны, ересь - "неистребимая мерзость", а с другой - церковь должна "питаться еретиками во имя спасения всех верующих".
      К концу XIII в. католическая Европа была покрыта сетью инквизиционных трибуналов. Их деятельность была не только непрерывна, но и постоянна. Эти два обстоятельства отнимали у еретиков надежду выиграть время и скрыться, переходя из одной страны в другую. Инквизиция представляла собой настоящую международную полицию в ту эпоху. "Руки инквизиции были длинны, память ее непогрешима, и мы без труда понимаем, какой мистический ужас внушала инквизиция благодаря, с одной стороны, таинственности, окружавшей ее деятельность, а с другой - благодаря своей сверхъестественной бдительности... Один удачный арест еретика, сопровождаемый признанием, вырванным пыткой, мог раскрыть следы сотен людей, считавших себя до того времени в безопасности; и каждая новая жертва давала новый ряд разоблачений. Еретик жил как бы на вулкане, который во всякое время мог начать извержение и поглотить его"51. В глазах многих людей инквизиция стала как бы всеведущей, всемогущей и вездесущей.
      Система и аппарат
      Инквизиция была создана для искоренения ереси средствами насилия. "Задача инквизиции, - писал французский инквизитор XIV в. Бернар Ги, - истреблений ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники"52. Церковный историк Шэннон утверждает, что ересь понималась церковью как намеренное отрицание артикулов католической веры и упорное отстаивание "ошибочных воззрений". Еретиком же считался верующий, знакомый с католической доктриной и тем не менее отрицавший ее и проповедовавший нечто, ей противоречащее53. Однако официального определения, что считать ересью и кого следует именовать еретиком, в средние века не существовало. Эти понятия произвольно толковались инквизиторами, которые преследовали как "подлинных" еретиков, так и тех, кто по самым разнообразным причинам был не угоден церкви или светским правителям. Кроме того, тысячи ни в чем не повинных людей становились жертвами инквизиции в результате политических интриг, наговоров, чрезмерной подозрительности инквизиторов, их алчности или карьеристских побуждений.
      Деятельность инквизиции еще раз опровергала культивировавшуюся в течение столетий богословами легенду о христианской религии как религии всеобщей любви, милосердия и всепрощения. Подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на костре, обвиняя их часто без всякого основания в нелепых преступлениях и пороках, церковь тем не менее утверждала, что она делает это во имя христианского милосердия, спасает самое ценное в человеке - его душу и обеспечивает ей вечное, хотя и потустороннее, блаженство. Это было "новое" издание традиционного христианского учения о достижении царства небесного путем принятия мук и страданий на Земле: разве Христос, проповедовала церковь, не взошел на Голгофу, не дал себя распять, чтобы искупить грехи человеческие? Что же щадить еретиков, агентов дьявола, врагов христианского благочестия? Так поступала та самая церковь, которая во время своего зарождения и становления обещала добиться всеобщего счастья путем непротивления злу и любви к ближнему. Теперь же она следовала доктрине, согласно которой цель оправдывает средства.
      Как же была устроена эта дьявольская машина, именовавшаяся инквизицией? "Устройство инквизиции, - писал Г. -Ч. Ли, - было настолько же просто, насколько целесообразно в достижении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором"54. Верховным главой инквизиции являлся папа римский. Ему служила и подчинялась эта машина, созданная церковью и существовавшая с ее благословения. "Монахи и инквизиторы, - признает Шэннон, - хотя и назначались на эти должности своим непосредственным начальством, в правовом отношении зависели непосредственно от папства. Инквизиционный же трибунал как чрезвычайный суд не подлежал цензуре и контролю ни со стороны папских легатов, ни со стороны руководителей монашеских орденов, назначавших инквизиторов"55. Даже в таких странах, как Испания и Португалия, где инквизиция непосредственно зависела от королевской власти, ее действия были немыслимы без одобрения папского престола. Если бы эти действия не совпадали с интересами и политической ориентацией папства и шли с ними вразрез, то, разумеется, "святой" престол не преминул бы заявить об этом во всеуслышание. Однако с такими протестами папы римские никогда не выступали. Более того, публично или тайно Рим всегда одобрял деятельность инквизиции в католических странах, и не было случая, чтобы папа предпринял какие-либо меры для защиты ее многочисленных жертв. Когда же инквизиция прекращала по тем или иным причинам свою деятельность, то это происходило, как правило, не по воле папства, а вопреки ей.
      Папство породило инквизицию, и оно же при желании могло бы ее уничтожить. Но, произведя это чудовище на свет, римские папы не думали от него избавляться. Уж слишком удобным оказался для них "священный трибунал", террористическая деятельность которого упрощала до предела отношения церкви с ее паствой. Однако действенность инквизиции таила в себе серьезную опасность для церковного организма. В самом деле, если с враждебными, недовольными, сомневающимися элементами можно было расправиться при помощи насилия, то отпадала необходимость в обновлении и пересмотре уже отживших церковных доктрин и понятий. Инквизиция, заменившая полемику с противником физической расправой с ним, способствовала идейному окостенению церкви, лишала ее мировоззрение динамичности и возможности маневра. Церковь побеждала, но отставала от жизни. Ее победы производили на первый взгляд внушительное впечатление, но это была опасная иллюзия, ибо победоносные действия инквизиции не разрешали существовавших противоречий, а только загоняли их в глубь церковного организма. Там они копились, подготавливая новый мощный взрыв - протестантскую ересь, более грозную и опасную для церкви, нежели "еретическая революция" XIII века.
      Инквизиторы назначались папой римским и подчинялись только ему одному. Руководить армией инквизиторов, рассеянных по христианским странам, наводнявших с середины XIII в. своими сообщениями Рим и запрашивавших его инструкций, самому папе практически было невозможно. Еще Урбан IV (1261 - 1264 гг.) назначил своего приближенного кардинала Каэтано Орсини главным инквизитором и поручил ему решать все текущие дела, связанные с деятельностью инквизиций в разных странах. Этот пост позволил Орсини сосредоточить в своих руках столь огромную власть, что после смерти Урбана IV он через некоторое время добился своего избрания в папы, приняв имя Николая III (1277 - 1280 гг.). Орсини, став папой, в свою очередь, назначил главным инквизитором своего племянника кардинала Латино Малебранку, которого он готовил себе в преемники. Это ожесточило других кардиналов, и на очередных выборах папы Малебранка не был избран. После его смерти пост главного инквизитора оставался некоторое время свободным. Он был занят еще только один раз, при Клименте VI в середине XIV столетия. Под давлением соперничавших кардиналов папство было вынуждено отменить эту должность, дававшую слишком большую власть ее обладателю. После этого деятельностью инквизиции стали руководить различные учреждения римской курии. В ответ на протестантский раскол в XVI столетии в системе курии было создано в 1542 г. папой Павлом III специальное учреждение - Верховная конгрегация священного трибунала инквизиции, которая возглавила борьбу с ересью в мировом масштабе. Она быстро превратилась в первую не только по рангу, но и по подлинному значению и влиянию конгрегацию в системе римской курии и просуществовала, меняя наименования, вплоть до II Ватиканского вселенского собора, решением которого была преобразована в 1966 г. в Конгрегацию вероучений.
      Что же представляли собой инквизиторы? Их поставляли главным образом два монашеских "нищенствующих" ордена - доминиканцы и францисканцы. Климент V установил минимальный возраст инквизитора - 40 лет. Как правило, это были коварные, жестокие, беспощадные, тщеславные и алчные на мирские богатства фанатики и карьеристы. Происхождения они были самого разного. Доминиканец Роберто ле Бург, раскаявшийся катар, был назначен в 1233 г. инквизитором в район Луары и отличился особой кровожадностью. Два года спустя он был повышен в должности и стал инквизитором всей Франции (за исключением южных провинций). За массовые казни и грабежи его прозвали "антиеретическим молотом". Возникла опасность, что жестокости, чинимые ле Бургом, могут вызвать всеобщее восстание в стране, и это вынудило папу римского сместить его. Ле Бург был арестован и осужден на пожизненное заключение за свои преступления. В истории инквизиции это был единственный случай, когда церковные власти наказали инквизитора. С некоторыми инквизиторами расправлялось само население. В 1227 г. рыцарь Конрад де Марбург был назначен инквизитором в Германию. Шесть лет свирепствовал этот изувер, пока не был убит родственниками одной из своих многочисленных жертв. Такой же конец был уготован выступавшему в 1232 г. в роли инквизитора на севере Италии доминиканцу Петру Веронскому, на совести которого были тысячи загубленных жизней. Церковь провозгласила его "императором мучеников", возвела в ранг "святого" и объявила наравне со "святым" Домиником учредителем одноименного ордена, покровителем инквизиционных палачей.
      Доминиканец Бернар Ги в 46-летнем возрасте стал инквизитором в Тулузе в 1306 году. Он вошел в историю как "теоретик" инквизиторов, автор руководства для этих изуверов, в котором рекомендовал при допросах обвиняемых пользоваться различными коварными приемами с целью вынудить их к признанию. Особенно жестоко Ги преследовал иудеев. Николас Эймерич, также из доминиканцев, испанец, служил во второй половине XIV в. инквизитором в Тарагоне (Испания). Он был ревностным последователем Фомы Аквинского. Эймерич написал 37 богословских трактатов, в том числе знаменитое инквизиционное "Наставление инквизиторам", состоящее из подробного описания всевозможных ересей и практических советов коллегам по профессии, касающихся розыска, допросов, пыток и казни еретиков. Однако всех церковных палачей затмил своей жестокостью первый испанский генеральный инквизитор Томас да Торквемада, который за 18 лет своей "деятельности" (1480 - 1498 гг.) сжег 10220 человек живыми и 6860 изображений отсутствующих либо умерших еретиков, 97321 человека осудил на ношение позорного платья "санбенито", конфискацию имущества, пожизненное тюремное заключение и прочие кары56.
      Инквизиторы были наделены практически неограниченными полномочиями. За свои действия они отвечали только "перед богом", то есть ни перед кем. В 1245 г. Иннокентий IV предоставил инквизиторам право прощать друг другу и своим подчиненным все проступки, связанные с их "профессиональной" деятельностью. Они освобождались от повиновения своим руководителям по монашескому ордену, им разрешалось по их усмотрению являться в Рим с докладом папскому престолу. Согласно каноническому праву, всем, кто препятствовал деятельности инквизитора или подстрекал к этому других, грозило отлучение от церкви. "Ужасная власть, - отмечает Г.-Ч. Ли, - предоставленная, таким образом, инквизитору, становилась еще более грозной благодаря растяжимости понятия "преступление, выражавшееся в противодействии инквизиции"; это преступление было плохо квалифицировано, но преследовалось оно с неослабной энергией. Если смерть освобождала обвиненных от мщения церкви, то инквизиция не забывала их, и гнев ее обрушивался на их детей и внуков"57.
      Действовали инквизиторы в тесном контакте с местным епископом, который освящал их террористические акции и всемерно содействовал им. Обращаясь к епископу, папа называл его "мой брат", а к инквизитору - "мой сын". Таким образом, инквизитор приходился как бы племянником епископу. Эти "племянники" получили с введением инквизиции такую власть над верующими, о которой раньше епископы и не мечтали. Однако, как ни привлекала инквизиторов власть над людьми, как ни велики были материальные выгоды, связанные с их палаческой работой, все-таки пост епископа являлся более почетным и приносил больший доход, а главное, был пожизненной синекурой, в то время как должность инквизитора считалась временной. Инквизиторы сменялись со сменой пап, которые, в свою очередь, долго не задерживались на "святом" престоле, так как избирались в преклонном возрасте. Обычно инквизитор мечтал завершить свою карьеру получением епископской кафедры.
      В тех случаях, когда у инквизиторов было много дел, соответствующий монашеский орден выделял в их распоряжение помощников, выступавших в роли их заместителей. Инквизитор имел также право назначать в другие города своего округа уполномоченных, которые вели слежку и осуществляли аресты подозреваемых в ереси лиц, допрашивали, пытали и даже выносили им приговоры. В XIV в. в помощь инквизиторам стали назначаться советники-юристы (квалификаторы), как правило, тоже церковники, в задачу которых входило так составить обвинение и приговор, чтобы они не противоречили светскому законодательству. По существу, квалификаторы служили ширмой для беззаконий инквизиции, прикрывали юридически ее преступления. Они были лишены возможности ознакомиться с делом подсудимого: им давалось только краткое резюме показаний его и свидетелей, часто без упоминания имен якобы для того, чтобы "эксперты" могли высказать более объективно свое мнение. В действительности это делалось с той целью, чтобы скрыть имена доносчиков. Квалификаторы указывали, являются ли высказывания, приписываемые обвиняемым, еретическими или они только приближаются к ереси. Они же устанавливали, следует ли считать автора высказываний еретиком либо лишь подозревать его в этом преступлении и в какой степени. От заключения квалификаторов зависела судьба подследственного. Но даже если бы квалификаторы и захотели высказать объективное суждение о том или другом деле, они были лишены этой возможности ввиду полной своей зависимости от инквизитора. По сути дела, квалификаторы являлись служащими трибунала инквизиции, от которого получали жалованье, и принадлежали к одному и тому же ордену, что и инквизиторы. Эти "boni viri" ("надежные мужи", как их называли) были сообщниками палачей инквизиции. И тем не менее церковные историки пытаются превратить их чуть ли не в прообраз присяжных заседателей. Такое мнение высказывает, например, французский аббат Э. Вакандар. Правда, он вынужден признать, что учрежденный папами институт квалификаторов не дал положительных результатов. Но это не помешало ему присовокупить: "И все же мы должны во имя справедливости признать, что папы делали все возможное, чтобы оградить трибуналы инквизиции от несправедливых действий его отдельных судей, требуя от инквизиторов советоваться как с "boni viri", так и с епископами"58. Приходится только удивляться "благородству" римских пап, породивших чудовище в виде трибунала инквизиции и пытавшихся, правда безуспешно, превратить его в эталон справедливости и праведности...
      Инквизиторов с самого начала их деятельности обвиняли в том, что они, пользуясь отсутствием какого-либо контроля, фальсифицировали показания обвиняемых и свидетелей. Поэтому папы римские ввели в аппарат инквизиции новых персонажей - нотариуса и понятых, должных якобы способствовать беспристрастности следствия. Нотариус скреплял своей подписью показания обвиняемых и свидетелей, что делали и понятые, присутствовавшие при допросах. Это придавало следствию видимость законности и беспристрастия. Нотариус, как правило, принадлежал к духовному званию и, хотя его должность утверждалась папой, находился на жалованье у инквизитора; понятыми выступали чаще всего монахи из доминиканского ордена. Они, как и все подвизавшиеся на инквизиционном поприще, обязывались под угрозой жестоких наказаний сохранять в строгой тайне все касающееся деятельности "священного трибунала". Находясь, таким образом, в полной зависимости от воли инквизитора, нотариус и понятые ставили свою подпись под любым составленным инквизицией протоколом.
      Другими важными звеньями в аппарате инквизиции были прокурор, врач и палач. Прокурор, один из монахов на службе инквизиции, выступал в роли обвинителя. Врач следил за тем, чтобы обвиняемый не скончался "преждевременно", во время пыток. Врач также полностью зависел от инквизиции. По существу, он был помощником палача, от искусства которого часто зависели результаты следствия. Роль палача в комментариях вряд ли нуждается. Кроме руководящего аппарата трибунала, имелся подсобный, состоявший из тайных доносчиков, тюремщиков, слуг и другого обслуживающего персонала. Их называли "родственниками", или фискалами. Тайные доносчики, соглядатаи, шпионы рекрутировались из всех слоев населения. Их можно было найти в королевской свите, среди торговцев и военных, в среде художников и поэтов, дворян и простолюдинов. В это число входили также почтенные аристократы и горожане, принимавшие участие в аутодафе. Их задача заключалась в том, чтобы уговаривать осужденных публично покаяться, исповедоваться, примириться с церковью. Они сопровождали жертвы инквизиции на костер, помогали его разжечь, подбрасывали хворост в огонь. Подобная "честь" оказывалась только особо достойным прихожанам. Ряды добровольных сотрудников инквизиции исчислялись тысячами. "Родственники" инквизиции, как и все ее служители, фактически пользовались правом безнаказанности. Им разрешалось всегда носить оружие, они были неподсудны светскому и духовному судам. Всякое оскорбление, оказанное служителям инквизиции, рассматривалось как попытка помешать ее деятельности и как поступок в интересах распространения еретической "скверны". Поставленные, таким образом, в исключительное положение, "родственники" могли делать с беззащитным народом все, что угодно. Легко представить себе, какими вымогательствами занимались они, угрожая арестами и доносами. Ведь попасть в руки инквизиции было величайшим несчастьем как для правоверного католика, так и для еретика59. В сельской местности роль ищеек выполняли приходские священники, которым помогали два помощника из мирян. Инквизиция считалась тогда высшим органом государства. Ей были обязаны повиноваться все духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении ее приказов или сопротивление ее деятельности могли привести виновного на костер.
      Донос и самообвинение
      Чтобы искоренить вероотступников, следовало прежде всего их обнаружить. В первой половине XIII в., когда инквизиция начала террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда, ибо катары, вальденсы и другие еретики не скрывали своих взглядов и открыто выступали против официальной церкви. Однако после массовых казней альбигойцев, сопровождавшихся кровавыми расправами над последователями еретических учений на севере Франции, в Италии и на землях Священной Римской империи, еретики вынуждены были скрывать свои подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики стали конспирироваться, ушли в подполье. Инквизиторам было уже не просто обнаружить врагов церкви под личиной правоверных, а иногда даже и ревностных католиков. Но с течением времени инквизиторы и их помощники приобрели навыки сыска и сноровку, накопили опыт по раскрытию врагов католической церкви, изучили их уловки, посредством которых те скрывали свою деятельность от бдительного ока церковных преследователей. Для привлечения еретиков требовались основания. Таким основанием в делах веры служило обвинение одним лицом другого в принадлежности к ереси, в сочувствии или помощи еретикам. Кто и при каких обстоятельствах выдвигал подобного рода обвинения? Допустим, в определенную область, где, по имевшимся сведениям, еретики пользовались большим влиянием, посылался инквизитор. Он извещал местного епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая торжественная встреча, обеспечена достойная его ранга резиденция, а также подобран обслуживающий персонал. В том же извещении инквизитор просил назначить по случаю его прибытия торжественное богослужение и собрать всех прихожан, обещая им индульгенции за присутствие. На этом богослужении местный епископ представлял населению инквизитора, а последний обращался к верующим с проповедью, в которой объяснял цель своей миссии и требовал, чтобы в течение шести или десяти дней все, имеющие сведения о еретиках, донесли ему об этом. За отказ сотрудничать с инквизицией верующий автоматически отлучался от церкви. Снять же такое отлучение имел право только инквизитор, которому, естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг. Тот, кто откликался в установленный срок на призыв инквизитора и доносил на еретиков, получал награду в виде отпущения грехов сроком на три года. В той же проповеди инквизитор объяснял верующим суть различных ересей; признаки, по которым можно обнаружить еретика; хитрости, на которые последние пускаются, чтобы усыпить бдительность преследователей; наконец, способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали лично получать от доносчиков информацию, обещая держать в тайне имя фискала, что имело свое значение, ибо доносчику часто грозила смерть от руки родственников или друзей загубленных им жертв.
      Печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых, а порой и смехотворных подозрениях. Люди спешили "исповедаться" перед инквизитором, желая оградить в первую очередь самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту возможность для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами и соперниками. Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния. Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизитором. В тех местах, где инквизиция превращалась в постоянно действующий трибунал, отпущение грехов верующим сопровождалось требованием разоблачения врагов церкви. В Испании доносы никогда не сыпались так часто, как во время пасхальных причастий, к которым допускались только исповедовавшиеся, получившие отпущение грехов после выдачи еретиков или подозреваемых в ереси. "Эта эпидемия доносов, - пишет Х.-А. Льоренте, - являлась следствием чтения предписаний, производившихся в течение двух воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало доносить в шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц, замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафему на тех, кто пропустит этот срок, не являясь в трибунал для подачи заявлений, и все ослушники обрекались на страшные канонические кары..."60.
      Приходские священники и монахи также были обязаны доносить инквизиции о всех подозреваемых в ереси. Исповедальня служила неисчерпаемым источником для такого рода доносов. Подобного же рода рвение должны были проявлять и светские власти. Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси. Разница между этими видами доноса заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям наказание; вторых это не касалось, ибо они, выполняя свой долг правоверных сынов церкви, сообщали лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку. О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без внимания. Отказ доносчика в пользу обвиняемого от своих показаний не учитывался; учитывалось только его предыдущее показание, враждебное обвиняемому. Хотя доносчиками, как и обвиняемыми, могли стать мальчики с 14 лет и девочки с 12 лет, в действительности же принимались показания и малолетних, которые тоже могли быть обвиненными в ереси. К ответственности привлекали и беременную женщину, и глубокую старуху, и ребенка, и всех их могли подвергнуть пыткам и бросить в костер. Инквизиция вовлекала, по существу, все слои населения и людей всех возрастов в преследование и травлю инакомыслящих. Бесконечная цепь обвинений, питавших инквизицию делами против еретиков, возникала потому, что почти каждый донос имел своим следствием арест подозреваемого в ереси, допрос которого за редчайшими исключениями наводил на след других мнимых или подлинных еретиков (или им сочувствовавших) и сообщников, а их арест, в свою очередь, вовлекал еще новые имена, и так далее.
      Был еще один источник, питавший "делами" ненасытное чрево "священного трибунала", - художественные, философские, политические и другие произведения, в которых высказывались "крамольные" мысли и идеи. Несоответствие этих произведений принципам католической ортодоксальности служило основанием для привлечения их авторов к судебной ответственности. Таких авторов допрашивали, пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об этом свидетельствует, например, судьба Джордано Бруно. Считалось, что наиболее богоугодный способ обезвредить еретика - заставить его самого добровольно явиться в инквизицию, покаяться, отречься от своих заблуждений и в доказательство своей искренности выдать известных ему единомышленников. Но как добиться этого? При помощи тех же испытанных средств: страха, запугивания, угроз, террора. Инквизитор в обращении- проповеди, призывая верующих посылать ему доносы на вероотступников, одновременно объявлял для последних "срок милосердия", который длился от 15 до 30 дней. Если в течение этого "льготного" периода еретик добровольно отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников инквизиции, то он мог спасти свою жизнь, а может быть, и имущество. Правда, если он обладал крупным состоянием, то инквизиция под предлогом, что вероотступник раскаивался не по велению совести, а по "низменным" соображениям, из-за страха быть разоблаченным или из желания обмануть церковь неискренним признанием с целью сохранить свое имущество, обирала его до нитки. И все же инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых добровольно каяться не только в своих собственных грехах, но и возводить напраслину на своих родственников, друзей и знакомых, лишь бы самим спасти собственную жизнь и состояние. "Легко представить себе, - пишет Г. -Ч. Ли, - какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни быть выданным самому. Григорий IX с гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока в конце концов вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль"61.
      Для инквизиции было характерно преследование инакомыслящих и по этническому признаку. Так, в Испании и Португалии иудеи и арабы, принявшие христианскую веру, а впоследствии и их потомки подвергались преследованиям и гонениям только на основании их национальной принадлежности. Их не спасало ни верноподданническое отношение к королевской власти, ни искренние усилия ассимилироваться с местным населением, переняв не только его веру и обряды, но также язык и обычаи. Если они не могли заполучить сертификат "чистоты крови", свидетельствовавший, что среди их предков не было иудеев и арабов, инквизиция в любой момент могла привлечь их к ответственности и лишить состояния. Такие сертификаты можно было купить за очень большие деньги. Но это таило в себе другую опасность. Инквизиция знала о продаже подобных свидетельств, и ложный сертификат мог сам по себе служить вещественным доказательством виновности его обладателя.
      Наконец, неисчерпаемым источником для сочинительства дел по обвинению в ереси служили сами архивы инквизиции. Николас Эймерич поучал: "Если донос лишен каких бы то ни было признаков истины, инквизитор все равно не должен вымарывать его из своей книги, ибо то, что нельзя обнаружить сегодня, можно обнаружить завтра"62. Дела всех, кто попадал в поле зрения инквизиции, заносились в специальные списки, или реестры. Составлялись списки на подозреваемых в ереси, на осужденных, на раскаивавшихся и примирившихся с церковью, на беглецов. Копии этих списков рассылались по католическим странам и использовались местными инквизиторами для фабрикации новых дел. Подобного рода информация представляла для инквизиторов особую ценность в периоды спада их деятельности. Когда в той или другой стране или районе "священный трибунал" в действительности искоренял ересь, его непомерно разросшийся аппарат оставался фактически не у дел. Тем не менее он не только не прекращал террористической деятельности, а продолжал, используя вышеупомянутые списки, изыскивать себе новую работу, чтобы оправдать свое существование. Именно тогда наступала пора всевозможных выдуманных дел, воскрешались старые, не доказанные ранее обвинения, вновь арестовывались выпущенные в прошлом на свободу лица, использовались слухи, сплетни, "косвенные улики" для осуждения ни в чем не повинных людей. Даже устраивались процессы над давно умершими, которые, естественно, не могли защитить или оправдать себя. Однажды запущенная, инквизиционная машина уже не могла не работать. Как ненасытный Молох, она требовала все новой и новой крови, которую ей поставляли еретики, подлинные или сфабрикованные ею же самой.
      Предварительное следствие
      Получив донос или показания арестованного против третьего лица, инквизитор начинал предварительное следствие. Он вызывал на допрос свидетелей, могущих подтвердить обвинение, собирал сведения о преступной деятельности подозреваемого и его высказываниях, направлял запросы в другие инквизиционные трибуналы на предмет выявления дополнительных улик. После этого собранный материал передавался квалификаторам, которые формулировали обвинение против подозреваемого в ереси. Следовал затем арест подозреваемого. Обвинение в ереси, основанное на предположениях и косвенных уликах (например, случайное общение с еретиком, проживание с ним в одном доме), служило достаточным поводом для ареста. В Испании на арест "влиятельных лиц" требовалось предварительное согласие Верховного совета инквизиции. Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном каземате, часто закованный в кандалы или посаженный на цепь. Смерть обвиняемого или его сумасшествие не приостанавливали следствия.
      Донос (и тем более самообвинение) являлся для инквизиторов доказательством виновности обвиняемого. Церковь рассматривала каждого верующего потенциальным еретиком, ибо, по ее мнению, дьявол пытался под покровом ереси сбить всех верующих с истинного пути. Донос же считался чуть ли не мистическим актом провидения. Доносчик выступал в роли оракула, глаголящего истину. Конечно, можно было бы рассуждать и иначе. Ведь доносчик мог действовать тоже "по наущению дьявола". Но такая интерпретация доноса лишила бы инквизицию ее многочисленных жертв. Поэтому целью следствия было не проверить донос, а непременно добиться признания обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяния и "примирения" с церковью. Если же инквизиция и собирала улики, то только для того, чтобы убедить обвиняемого в необходимости признания собственной вины и раскаяния. Иначе говоря, фабрикуя улики, изобличавшие арестованного в ереси, инквизиторы действовали "в его же интересах", трудились во спасение его души. Спасти же свою душу, а тем более жизнь еретик мог только путем безоговорочного признания своей вины, путем подтверждения выдвинутого против него обвинения. Иначе говоря, улики были нужны инквизиторам и для того, чтобы лишить обвиняемого всяческой надежды на спасение иным способом, кроме чистосердечного раскаяния и "примирения" с церковью. Улики в виде свидетельских показаний, ложных или соответствовавших действительности, должны были сломить заключенного, лишить его воли к сопротивлению, заставить его сдаться на милость своего истязателя-инквизитора.
      Откуда брались такого рода улики? Их, кроме доносчиков, поставляли лжесвидетели, являвшиеся тайными осведомителями инквизиции. То были убийцы, воры и другие деклассированные элементы, показания которых не имели юридической силы в светских судах даже в средневековье. Против обвиняемого принимались свидетельства его жены, детей, матери, отца, братьев, сестер и прочих родственников, а также слуг. Однако их показания в пользу обвиняемого не учитывались, ибо считалось, что благожелательные показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля от обвиняемого. Показания раскаявшихся еретиков, а также лиц, отлученных от церкви, и сообщников обвиняемого принимались во внимание лишь в том случае, если они подтверждали обвинение. "Ибо, - как объяснял Николас Эймерич, - показания еретика в пользу обвиняемого могут быть вызваны ненавистью к церкви и желанием помешать наказанию преступлений, совершенных против веры. Подобные предположения не могут возникнуть, если еретик дает показания против обвиняемого"63. Имена доносчиков и свидетелей держались в тайне не только от квалификаторов, но и от подсудимых и их защитников, если таковые имелись. Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей установить подлинного имени свидетеля или доносчика. Например, если свидетель показал, что ему обвиняемый высказывал еретические взгляды, то последнему это сообщалось так: имеются показания какого-то лица, которое слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу64.
      Современные апологеты инквизиции не в состоянии отрицать эти факты, обличающие далеко не "священные" методы деятельности "священного трибунала". Но они все же пытаются оправдать эти методы. Например, испанский иезуит Бернардино Льорка, автор книги об испанской инквизиции, рассуждает таким образом: вопрос заключается в том, признаем ли мы законной необходимость насильственного преследования ереси путем различного рода наказаний, включая пытки и казнь виновного. Если на этот вопрос дать положительный ответ, то следует признать законной деятельность инквизиции во всех ее неприглядных деталях. Теперь эта деятельность кажется чудовищной, ибо в настоящее время отрицается необходимость в инквизиции и в насильственном преследовании ереси. Подавляющее же большинство богословов прошлого считали инквизицию нужной, защищали и оправдывали ее методы, в частности утаивание имен доносчиков и свидетелей и полных текстов их показаний. "Инквизиция, - заявляет иезуит Льорка, - не может быть подлинно действенной, если не держит в тайне своих свидетелей. Это было очевидным с самого начала ее деятельности"65.
      Очные ставки свидетелей обвинения с арестованными запрещались. Единственной причиной для отвода свидетелей считалась личная "смертельная" вражда. Для этого перед началом следствия обвиняемому предлагали составить список его личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные показания. Если среди названных лиц значилось имя доносчика или свидетеля, то их показания теряли силу. Однако арестованному инквизиторы этого не сообщали. Они продолжали настаивать на обвинениях даже в тех случаях, когда выяснялось, что это клевета или вымысел доносчиков. К тому же со временем право отвода было обставлено такими рогатками, что воспользоваться им обвиняемому практически не представлялось возможным. Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в отношениях смертельной вражды. А в роли судей, решавших, была ли между ними такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, которые рассматривали все попытки арестованного отвести свидетелей обвинения как коварные увертки и хитроумные трюки с целью запутать следствие и скрыть правду. Все свидетели были, по существу, свидетелями обвинения. Обвиняемый не мог выставить свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция обвинила бы их в потворстве и в сочувствии ереси. Правда, случалось, что свидетель менял свои показания, но инквизиция принимала во внимание только такие изменения в показаниях, которые отягощали вину обвиняемого. Необходимо отметить и то обстоятельство, что строптивый свидетель, действовавший вопреки указаниям инквизиторов, сам мог стать жертвой обвинения в ереси. Любой свидетель находился всецело во власти инквизиции, он давал клятвенное обещание, что будет хранить свои отношения с инквизицией в строгой тайне. Ему не у кого было искать помощи и защиты. Инквизиторы под предлогом, что он нарушил обет молчания или пытался ввести следствие в заблуждение, могли подвергнуть его пытке, чтобы добиться угодных им показаний. Строптивого свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное и даже пожизненное заключение или на ношение на одежде позорных знаков, изображавших чертей и языки "адского пламени". Никаких ограничительных сроков для проведения следствия не существовало. Инквизиторы имели право держать обвиняемого в тюрьме до вынесения приговора и год, и два, и десять лет, и всю его жизнь. К тому же он сам обязан был оплачивать свое пребывание здесь из своих же средств, секвестр на которые накладывался инквизицией при его аресте. Разумеется, если арестованный не представлял особого интереса для инквизиторов или у него не было состояния, позволявшего длительное время содержать его в тюрьме за его же счет, то судьба его решалась без особых проволочек. Защитники инквизиции утверждают, что ее методы соответствовали обычаям эпохи. Но это неверно. Достаточно указать хотя бы на практику светских судов в Милане в первую половину XIV века. Истец был обязан дать подписку и представить ручательство, что в случае недоказанности обвинения он сам будет наказан и возместит обвиняемому убытки. Последний имел право взять себе защитника и потребовать сообщения имен свидетелей и их показаний. Начав дело, судья под угрозой штрафа в 50 ливров должен был окончить его в течение 30 дней.
      Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого, основная цель которого заключалась в том, чтобы добиться от него признания, а следовательно, и отречения от еретических воззрений и примирения с церковью. Допрос основывался на предположении виновности допрашиваемого, что оказывало, отмечает Г.-Ч. Ли, "огромное и печальное влияние на всю юридическую систему Центральной Европы в течение целых пяти столетий"66. Обвиняемый в ереси, утверждал инквизитор Николас Эймерич, сам был обязан доказать свою невиновность, а не наоборот! Он поучал: "Хотя в гражданских делах обвиняемый может не свидетельствовать против самого себя и не раскрывать факты, которые могут служить доказательством его вины, такая обязанность существует в вопросах ереси"67. Естественно, что большинство обвиняемых в ереси клялось в своей невиновности, в верности церковным канонам, выдавало себя за ревностных католиков. Одни это делали потому, что действительно так думали, другие - с тем, чтобы скрыть свои подлинные взгляды. Инквизиторы же и тех и других предавали аутодафе (публичная церемония осуждения и наказания еретиков).
      Однако ошибочно думать, что главной целью инквизитора было бросить еретика в костер. Основным он считал превращение вероотступника из "слуги дьявола" в "раба господня". Инквизитор стремился "спасти" еретика, добиться от него раскаяния, отречения от "пагубных" верований, примирения с церковью. Но, чтобы такое превращение действительно произошло и не было бы очередным обманом "лукавого", обвиняемый должен был в доказательство искренности своего раскаяния выдать своих единомышленников. Бернар Ги приводит в своем "пособии" для инквизиторов следующий примерный текст клятвенного обещания, которое заставляли произнести раскаявшегося еретика его мучители в рясах: "Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их "верующих", сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их"68.
      Допрос начинался с того, что обвиняемого заставляли под присягой дать обязательство повиноваться церкви, правдиво отвечать на вопросы инквизиторов, рассказать все, что он знает о еретиках и ереси, и признать законным и справедливым любое наказание, к которому он будет присужден инквизицией. После такой присяги какой-либо ответ обвиняемого, не устраивавший инквизитора, давал повод последнему обвинить свою жертву в клятвопреступлении, лжесвидетельстве, отступничестве и ереси. Инквизитор избегал выдвигать конкретные обвинения в адрес еретика, ибо не без основания опасался, что его жертва будет готова дать любые требуемые от нее показания, лишь бы поскорее избавиться от своего мучителя. Инквизитор задавал десятки самых разнообразных, часто не имеющих никакого отношения к делу вопросов с тем, чтобы запутать допрашиваемого, уличить его в противоречивых показаниях, заставить наговорить с перепугу нелепости, покаяться в мелких грехах и пороках. Достаточно было инквизитору добиться признания в богохульстве, несоблюдении того или иного церковного обряда или нарушении супружеской верности, как, ухватившись за это, он вынуждал затем свою жертву признать и другие "прегрешения".
      Умение вести допрос считалось главным достоинством инквизитора. Со временем возникла своеобразная необходимость в создании детальных инструкций и руководств, в которых суммировался опыт инквизиторов и приводились варианты допросов, предназначенных для последователей различных сект. Составители этих инквизиционных пособий исходили из предпосылки, что их жертвы являются бессовестными лжецами, хитрейшими лицемерами, "слугами дьявола", которых следовало разоблачить и заставить сознаться в своих "отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало. Бернар Ги отмечал, что невозможно составить раз и навсегда данную схему допроса. В таком случае, писал он, сыны преисподней быстро приноровятся к ней и научатся без труда избегать расставляемые инквизиторами силки69. Вот примерный образец допроса, которым рекомендовал руководствоваться тот же Ги: "Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, как будто бы он уверен в том, что невиновен. Я его спрашиваю, зачем привели его ко мне. С вежливой улыбкой он отвечает, что ожидает от меня объяснения этого. Я: "Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой церкви". Обвиняемый (поднимая глаза к небу с выражением энергичного протеста): "Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинно христианской". Я: "Вы называете вашу веру христианской потому, что считаете нашу ложной и еретической. Но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?" Обвиняемый: "Я верую в то, во что верует римская церковь и чему вы публично поучаете нас". Я: "Быть может, в Риме есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете римской церковью? Когда я проповедую, я говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы веруете в часть того, что я проповедую; но в то же время вы можете быть еретиком, отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать". Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".
      Я: "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Но мы теряем время в подобных разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-духа святого?" Обвиняемый: "Верую". Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?" Обвиняемый (быстро): "Верую". Я: "Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?" Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?" Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?" Обвиняемый: "Я верую во все, чему приказываете веровать вы и хорошие ученые люди". Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте; если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите". Обвиняемый: "Я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что хорошо для меня". Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с учением ваших ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли вы, что на престоле в алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?" Обвиняемый (резко): "Верую в это". Я: "Вы знаете, что там есть тело и что все тела суть тела нашего господа. Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело господа, рождавшегося от девы, распятого, воскресшего, восшедшего на небеса и т. д.?" Обвиняемый: "А вы сами верите этому?" Я: "Вполне". Обвиняемый: "Я тоже верю этому".
      Я: "Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому?" Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам". Я: "Если вы человек простой, то и отвечайте просто, не виляя в стороны". Обвиняемый: "Я готов". Я: "Тогда не угодно ли вам поклясться, что вы никогда не учили ничему не согласному с верою, признаваемой нами истинной?" Обвиняемый (бледнея): "Если я должен дать присягу, то я готов поклясться". Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы дать ее". Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну". Я: "Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу". Обвиняемый: "Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете этого?" Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси". Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому". Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил бы пальцы и сказал: "Бог - мой свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что не согласно с истинной верой".
      Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что говорит от имени другого лица так, что, не принося настоящей присяги, он в то же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в своего рода молитву, например: "Да будет мне свидетелем бог, что я не еретик". И если его после этого спрашивают: "Поклялись ли вы?", то он отвечает: "Разве вы не слышали?" Прижатый к стене, обвиняемый обращается к милосердию судьи и говорит ему: "Если я согрешил, то я согласен поклясться; помогите мне смыть с себя несправедливое и недобросовестное обвинение". Но энергичный инквизитор не должен позволять останавливать себя подобным образом, он должен неуклонно идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях или по меньшей мере открытого отречения под присягой, так что если позднее обнаружится, что он дал ложную клятву,, то его можно будет, не подвергая новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы собираетесь дать присягу для того, чтобы избежать костра, но ваша присяга меня не удовлетворит ни десять, ни сто, ни тысячу раз, ибо вы взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости. Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами, ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением"70.
      Такая или подобная схема допроса могла запутать как "виновного" в ереси, так и любого иного человека, попавшего в инквизиторские тенета. Но все же добиться признаний только путем хитроумно и коварно построенной схемы допроса инквизиторам удавалось далеко не всегда. Тогда пускались в ход другие, не менее действенные средства - ложь, обман, запугивание. Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался перед прямой фальсификацией фактов. К обвиняемому в камеру подсаживали специально натренированных провокаторов, которые, прикидываясь его единомышленниками и доброжелателями, стремились получить против него новые улики или убедить его "сознаться". Инквизиторы использовали жену и детей обвиняемого, слезы и отчаяние которых могли сделать жертву более сговорчивой. "После угроз, - пишет Г.-Ч. Ли, - прибегали к ласкам. Заключенного выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо кормили и где с ним обращались с видимой добротой в расчете, что его решимость ослабнет, колеблясь между надеждой и отчаянием".
      У инквизиторов было множество и других средств для того, чтобы сломить волю подсудимого. Они могли без следствия и суда держать его годами в тюрьме, где он был как бы заживо погребен. Инквизиторы располагали временем, они умели ждать. Они могли вынести даже ложный смертный приговор, чтобы заставить жертву в порыве отчаяния "заговорить". Они помещали обвиняемого, как это делалось в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые, сближаясь, неминуемо угрожали раздавить узника, или бросали жертву в камеру, постепенно заливаемую водой. Они держали обвиняемого в сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали его жизнь в сущий ад. Тюрьмы инквизиции, указывает Г.-Ч. Ли, "были вообще невероятные конуры, но всегда существовала возможность, если это было в интересах инквизиции, сделать их еще более ужасными. Строгая тюрьма и суровая жизнь - положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха - считалось прекрасным средством добиться признания"71.
      "Акт милосердия"
      Все эти бесчисленные средства инквизиторского воздействия приносили свои плоды, и многие узники кончали тем, что признавали не только действительные, но и вымышленные "преступления" против веры. Многие, но не все. Причем, как правило, чем серьезнее было обвинение, тем труднее инквизиторам удавалось добиться признания. Но последним, кроме признания, требовались еще и выдача вероотступником соучастников и, наконец, отречение его от "греховных заблуждений" и примирение с церковью. А это давалось еще труднее, чем признание. Когда инквизиторы приходили к заключению, что уговорами, угрозами, хитростью невозможно сломить обвиняемого, они прибегали к пыткам, исходя из посылки, что физические муки просвещают разум значительно эффективнее, чем муки моральные. Применение инквизицией пыток на протяжении многих веков и во многих странах - одно из ярчайших доказательств неспособности церкви одержать верх над своими идейными противниками чисто богословскими методами, силой убеждения. Теперь церковники в свое оправдание говорят, что, дескать, пытки не ими были выдуманы; что они будто бы с незапамятных времен применялись светскими властями; что церковь-де только следовала их примеру, Эти лица, однако, забывают, что церковь подводила теоретический фундамент под пытки, представляя самую человеческую жизнь величайшей пыткой, наказанием за первородный грех Адама и Евы, по сравнению с чем истязание "бренного" тела во имя спасения души рассматривалось как акт милосердия по отношению к еретикам.
      Нынешние богословы, оправдывающие применение пыток инквизицией ссылкой на подобную же практику светских властей, по-видимому, не отдают себе отчета в том, что они сами развенчивают миф о "божественном характере" церковного института. Хороша же "матерь божия" (так богословы именуют церковь), если она, следуя недостойному примеру светских властей, прибегает к услугам палача, истязаниями и пытками убеждая противников в своей правоте! Нельзя не отметить и того обстоятельства, что в XVIII в., когда передовые люди Европы осуждали пытки, церковь продолжала их защищать. Даже во второй половине XIX в. папа Пий IX в своем печально знаменитом "Списке важнейших заблуждений нашего времени", опубликованном в 1864 г., осудил тех, кто утверждал, что церковь не имеет права применять к своим противникам насилие. Хотя к пыткам церковники прибегали по отношению к подозреваемым в ереси еще до установления инквизиционных трибуналов, узаконил пытки уже папа Иннокентий IV. Он предписал в булле "Для искоренения" (1252 г.): "Заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь (какое проявление отеческой заботы о грешнике! - И. Г.) всех пойманных еретиков, как губителей и убийц душ и воров священных таинств и христианской веры, с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же, как воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных ими преступлениях"72. Последующие папы подтверждали эту буллу. Александр IV, Урбан IV, Климент IV уполномочивали инквизиторов пытать еретиков, чтобы добиться от них признаний, выдачи сообщников и отречения от еретической веры. Причем инквизиторам разрешалось лично присутствовать во время истязаний и руководить ими73.
      Хотя далеко не во всех делах по обвинению в ереси упоминается о пытках, это вовсе не означает, что к ним прибегали лишь в исключительных случаях. Церковный историк инквизиции Э. Вакандар вынужден признать: отсутствие во многих делах указаний на пытки объясняется тем, что показания, данные в результате пыток, считались недействительными, если они не подтверждались обвиняемым "добровольно" сутки спустя. Это подтверждение регистрировалось в протоколе с указанием, что оно было сделано добровольно, без применения угроз и насилия74. В таких случаях предшествующие показания, данные под пыткой, часто просто уничтожались. Пытки, применявшиеся инквизицией к своим жертвам, вызывали повсеместно ужас и возмущение, и церковь не могла не считаться с этим. Однако соборы и папы римские высказывались не за отмену пыток, а за их применение "с гарантиями справедливости". Так, Вселенский собор 1311 г. постановил, что пытки могут производиться только с согласия епископа. Но подобное условие не облегчало участь жертв инквизиции. Власть "священного трибунала" была столь всеобъемлющей, а внушаемый им страх так велик, что епископы смиренно одобряли все действия инквизиторов. К тому же разве инквизиторы действовали не в интересах тех же епископов, авторитет и власть которых они защищали? Другие постановления указывали на то, что пытки должны быть "умеренными" и применяться по отношению к обвиняемому единожды. Но инквизиторы при помощи богословских казуистов, с молчаливого согласия папского престола без труда обходили такого рода ограничения. Например, чтобы не испрашивать согласия епископа на пытку, инквизиторы заявляли, что постановления собора от 1311 г. относятся к обвиняемым, а не к свидетелям. Подвергая свидетелей пытке по своему усмотрению, инквизиторы утверждали, что то же можно делать с обвиняемыми, которые при допросах превращаются в "свидетелей" по своему собственному делу или по делам других. О том, что понимать под "умеренной" пыткой, решали сами инквизиторы. Они считали, что обвиняемого можно пытать до тех пор, пока от него не будут получены необходимые показания. Только после этого пытка была бы "неоправданной" жестокостью. Столь же простыми были уловки относительно указания об однократном применении пытки. Инквизиторы объявляли пытку "незаконченной", "прерванной" и возобновляли ее по своему усмотрению до тех пор, пока жертва не давала нужных показаний или когда они убеждались в том, что пыткой нельзя сломить подсудимого.
      Обвиняемый, отказавшийся давать под пыткой нужные инквизиции показания, считался изобличенным, упорствующим и нераскаявшимся еретиком. В таких случаях его ждали отлучение от церкви и костер. Не меньшее ожесточение вызывал у инквизиторов и тот обвиняемый, который давал под пыткой требуемые от него показания, а затем отказывался подтвердить их. Такой непокорный считался "вновь впавшим в заблуждение" и как таковой подвергался новым суровым пыткам с тем, чтобы добиться от него "отречения от своего отречения". Инквизиция стремилась окутать покровом тайны все свои преступления. Ее сотрудники давали строжайший обет соблюдать секреты "священных трибуналов". Того же требовали и от жертв. Если примиренный с церковью и отбывший свое наказание вероотступник, обретя свободу, начинал утверждать, что раскаяние было добыто у него путем насилия, пыток и тому подобными средствами, то его могли вновь объявить еретиком и на этом основании отлучить от церкви и сжечь на костре. Церковные апологеты не раз утверждали, что инквизиционные пытки носили "гуманный" характер. Они ссылаются на то, что инквизитор прежде, чем передать обвиняемого палачу, зачитывал ему такое уведомление: "Мы, божьей милостью инквизитор имярек, внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и, видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины; желая услышать правду из вашего собственного рта и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем такого-то дня и в таком-то часу применить к вам пытку"75. Затем обвиняемого как бы психологически подготавливали к предстоявшим испытаниям: знакомили с инструментами пытки (фактически пугали). Инквизиторы, перед которыми во время допросов всегда лежала библия, обращались к жертвам, не повышая голоса и якобы не подвергая их оскорблениям; палачи призывали свои жертвы к покаянию, смирению, благоразумию, примирению с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение.
      Исходя из этих будто бы благочестивых побуждений, они были вынуждены-де карать еретиков решительно и беспощадно. Но эти кары не являются злом, а представляют собой спасительное "лекарство", елей на душевные раны обвиняемых. Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала, не наказывала, а отвоевывала у дьявола человеческую душу, не уродовала, а врачевала души заблудших. Инквизиция, в описаниях теологов, не мрачный застенок с палачами и инструментами пыток, а некое подобие благотворительного института, церковной "скорой помощи". "Сопротивлявшиеся ее благодетельным усилиям, - отмечает Г.-Ч. Ли, - становились виновными в неблагодарности и непослушании, темного пятна которого ничто не могло изгладить. Это были отцеубийцы, недостойные снисхождения, и если их бичевали, то им же еще оказывали этим особую милость"76. Да, инквизиторы не топтали своих жертв ногами, не избивали их палками, не вгоняли им иглы под ногти. Набор палаческих инструментов в камере пыток был весьма "однообразным": дыба, кобыла, плети. Часто применялась пытка водой, жаждой, голодом. После пытки врач даже залечивал раны, ибо на костер надлежало возводить еретика невредимым. Но от этого, естественно, положение узника инквизиции не становилось менее трагичным. Чтобы спастись, подсудимый должен был прежде признать себя виновным в предъявленном ему обвинении, а затем выдать подлинных или воображаемых сообщников. Лишь тогда ему разрешали отречься от ереси и примириться с церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то мог отделаться сравнительно легким наказанием. Если же инквизиторам удавалось его сломить только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара. Наконец, если же он упорствовал в "еретических заблуждениях", его бросали на костер.
      Приговор
      Следствие закончено. Теперь трибуналу инквизиции предстояло вынести приговор, который соответствующим образом покарал бы виновного. Создав инквизицию, церковь постоянно доказывала ссылками на библию, на сочинения Фомы Аквинского и других богословских авторитетов свое право применять не только духовные, но и телесные кары к провинившимся в вопросах веры. Иннокентий III в послании к судьям города Витербо от 25 марта 1199 г. так аргументировал необходимость жестокого преследования еретиков: "Светские законы наказывают предателей конфискацией собственности и смертью; из милосердия они щадят их детей. Тем более мы должны отлучать от церкви и конфисковывать собственность тех, кто является предателем веры Иисуса Христа; ибо куда более великий грех нанесение оскорбления божественному величию, чем величию суверена"77. Постановление Тридентского собора (1545 - 1563 гг.) призывало епископов беспощадно наказывать своих прихожан за отступничество от официального вероучения и в то же время относиться к ним с "любовью и терпением". Вот текст этого чисто иезуитского по своему духу постановления, вошедшего составной частью (§ 2244) в ныне действующий кодекс канонического права:
      "Да помнят епископы и прочие прелаты, что они пастыри, а не палачи, и да управляют они своими подданными, не властвуя над ними, а любя их подобно детям и братьям; стремясь призывами и предупреждениями отделить их от зла, дабы не наказывать их справедливыми карами, если они совершат проступки; и если все же случится, что из-за человеческой бренности они совершат проступки, то их следует исправлять, как учил апостол, соблюдая доброту и терпение, при помощи убеждений и горячих просьб; ибо во многих подобных случаях приносит большую пользу благожелательство, чем строгость, призыв к исправлению, чем угроза, милосердие, чем сила; если же серьезность преступления требует наказания, тогда следует применить суровость с кротостью, справедливость с состраданием, строгость с милосердием для того, чтобы, не создавая резких контрастов, сохранилась дисциплина, полезная и необходимая народам, и для того, чтобы те, кто наказан, исправились бы; если же они не пожелают этого, то пусть постигшее их наказание послужит другим оздоровляющим примером и отвратит их от греховных дел"78.
      Это было написано в середине XVI в., когда ярко пылали костры инквизиции в Испании, Португалии и в других странах, где католическая церковь сохраняла свои преобладающие позиции. Собственно говоря, инквизитор, как и любой священник, отлучал нарушителей церковных канонов от церкви и налагал на них другие кары. И все же между инквизитором и священником разница была весьма существенной. Последний не располагал средствами насилия и принуждения, и поэтому его осуждение не производило должного впечатления на "вероотступников". Другое дело - инквизитор, обладавший не только неограниченной властью над телом и душой своих жертв, но и мощными средствами, делавшими эту власть эффективной. Отлучение, провозглашенное инквизитором, грозило костром, в лучшем же случае длительным тюремным заключением и потерей состояния, не говоря уж о моральных и физических пытках. Хотя обвиняемый формально не был лишен возможности нанять себе защитника, как указывает Н. Эймерич, на практике подобное действие исключалось, ибо защитник еретика сам мог быть заподозрен в ереси, арестован и осужден инквизицией. Он вообще не был гарантирован от того, что не повредит своему клиенту. Его тоже могли привлечь к суду в качестве свидетеля, заставив под пыткой рассказать о подлинных взглядах обвиняемого, родственников подсудимого и друзей и выдать имеющиеся у него самого и компрометирующие его подзащитного материалы. В Испании же защитник назначался инквизицией, так что, по сути дела, это был не защитник, а сотрудник инквизиции, помогавший осудить обвиняемого. Такое положение вынужден признать даже иезуит Бернардино Льорка: "Вполне понятно, что, будучи казенным адвокатом, принадлежа, по существу, к числу сотрудников инквизиции, защитник действовал, исходя из тех же принципов, которыми руководствовался и святой трибунал, хотя и представлял интересы обвиняемого и использовал все, что могло бы облегчить его участь. Таким образом, как только выяснялась виновность преступника, адвокат прекращал его защиту, ибо в конце концов его целью, как и инквизиторов, было преследование ереси. Кроме того, и именно по той же причине, один из первых его советов обвиняемому - дать правдивые показания, признаться в ереси, в которой его обвиняли"79.
      Невежество не спасало обвиняемого от кары, ибо, писал Бернар Ги, невежда подлежал осуждению, являясь сыном "отца лжи", то есть самого дьявола. Несколько смягчали участь жертв инквизиции умопомешательство или опьянение, но и в том и в другом случае обвиняемый был обязан согласиться с выдвинутым против него обвинением и признать себя виновным, если хотел избежать костра. От обвинительного приговора жертва инквизиции не могла избавиться, даже покончив жизнь самоубийством. Такой акт считался признанием вины. Еще меньше шансов на оправдательный приговор имелось у тех, кто судился инквизицией заочно или посмертно. Вообще инквизиция никогда не оправдывала свои жертвы. В лучшем случае приговор гласил, что "обвинение не доказано". Это означало, что оно может быть доказанным в будущем. Оправдательный же приговор мог послужить помехой для нового процесса против той же жертвы. Иногда таких "оправданных" выпускали под большой залог на свободу, обязывая их ежедневно являться к дверям трибунала инквизиции и стоять там "от завтрака до обеда и от обеда до ужина" на случай, если инквизицией будут обнаружены новые улики и потребуется вновь водворить этих людей за решетку. В отличие от светских судов приговоры инквизиции, если не шла речь об отлучении и, следовательно, о костре, носили весьма расплывчатый и неопределенный характер. Инквизитор имел право смягчить, увеличить или возобновить вынесенное по приговору наказание. Такой угрозой заканчивался каждый приговор. Поэтому даже после вынесения приговора осужденный не был уверен в том, что его мытарства закончились: инквизитор мог присудить свою жертву к повторным епитимьям (покаяниям), к новому тюремному заключению или даже к костру. Прав был францисканский монах Бернар Делисье, публично заявивший в начале XIV в. в присутствии французского короля Филиппа IV, что инквизиция при существующей системе могла обвинить в ереси самих святых апостолов Петра, и Павла и они были бы не в состоянии защитить себя. Им не предъявили бы никаких конкретных обвинений, не ознакомили бы с именами свидетелей и их показаниями. "Каким же образом, - вопрошал Бернар Делисье, - могли бы святые апостолы защищать себя, особенно при том условии, что всякого, явившегося к ним на помощь, сейчас же обвинили бы в сочувствии ереси?" Приводя эту цитату, Ли присовокупляет: "Все это, безусловно, верно. Жертва была связана путами, вырваться из которых, ей было невозможно, и всякая попытка освободиться от них еще только хуже затягивала узлы"80.
      Инквизиция нередко действовала на основе противоречивых и туманных указаний римских пап и постановлений соборов. Некоторые инквизиторы составляли для своих коллег особое руководство, нечто подобное процессуальным кодексам. В Испании инквизиторы, начиная с Торквемады, издавали инструкции, регулировавшие деятельность "священного трибунала", давали пояснения на запросы провинциальных и колониальных инквизиторов. Отсутствие четкого законодательства приводило к произволу и сказывалось на приговорах. Приговоры инквизиции, как правило, отличались жестокостью. Как отмечает Ли, "ересь была столь тяжелым преступлением, что ее нельзя было загладить ни сердечным сокрушением, ни возвратом к добру. Хотя церковь объявляла, что она с радостью принимает в свои материнские объятия заблудших и раскаявшихся, но тем не менее обратный путь к ней был труден для виновного, и грех его мог быть отмыт только ценою епитимий достаточно суровых, чтобы свидетельствовать об искренности его обращения"81.
      К каким же наказаниям присуждал трибунал инквизиции? В первую очередь к различным епитимьям - от "легких" до "унизительных", затем к тюремному заключению, обычному или строгому, к галерам и, наконец, к отлучению от церкви и передаче осужденного светским властям для сожжения его на костре. Почти всегда эти виды наказаний сопровождались бичеванием осужденных и конфискацией их имущества. Нарбоннский собор (1244 г.) указал инквизиторам, что они не должны щадить мужа ради жены, жену ради мужа, отца ради детей, единственным кормильцем которых он был; ни возраст, ни болезнь не должны были влиять на смягчение приговора. Другой отличительной чертой этого суда было то, что, кроме осужденного, несли наказание его дети и потомки, иногда вплоть до третьего поколения. Они не только лишались права наследства, но и гражданских прав. Им запрещалось занимать государственные должности, быть врачами, аптекарями, адвокатами, нотариусами, менялами, вступать в монашеские ордена, принимать священнический сан. Николас Эймерич обосновывал право инквизиции наказывать детей за преступления отцов следующими соображениями: "Жалость к детям виновного (в ереси. - И. Г.), вынужденных заниматься нищенством, не может смягчить эту строгость, ибо, согласно божественным и человеческим законам, дети несут наказание за ошибки их родителей. Дети еретиков, даже если они католики, не являются исключением из этого правила, и им не следует ничего оставлять (из имущества отца. - И. Г.), даже того, что им полагается согласно естественному закону"82.
      Обычные епитимьи, накладываемые инквизицией, - чтение молитв, посещение храмов, посты, строгое исполнение церковных обрядов, хождение по святым местам, штрафы (пожертвования на "богоугодные" дела) - отличались от такого же рода наказаний, к которым прибегали священники, тем, что инквизиция применяла их к своим жертвам в "лошадиных" дозах. Такие епитимьи превращались в подлинные "подвиги благочестия" и вызывали не только моральные муки наказуемого, но приводили его самого и его семью к полной нищете. Осужденный инквизицией превращался в изгоя. Соседи и знакомые сторонились его, как прокаженного, опасаясь, что он может вновь впасть в ересь и быть привлеченным к суду инквизиции, а тогда вместе с ним могут пострадать его знакомые и друзья, на которых в таких случаях падало подозрение в содействии еретикам. Строгое соблюдение церковных обрядов, чтение молитв (иногда предлагалось повторять в присутствии свидетелей десятки раз в день одни и те же молитвы), изнурительные посты сверх предписанных церковью, пожертвования, частые паломничества к "святым" местам - все это превращалось в тяжелейшее наказание, длившееся иногда годами. Причем малейшее несоблюдение епитимий грозило новым арестом и еще более суровыми карами. В XIII в. популярным наказанием было принудительное участие в крестовых походах, однако инквизиторы впоследствии отказались от таких епитимий, опасаясь, что бывшие еретики окажут пагубное воздействие на крестоносцев.
      Но если столь изнурительными были "легкие" наказания, то можно себе представить, каким бременем ложились на плечи жертвы инквизиции так называемые "унизительные" наказания. В таких случаях ко всем перечисленным выше карам прибавлялось еще ношение позорящих знаков в виде больших холщовых нашивок шафранового цвета в форме креста. В Испании осужденного одевали в желтую рубашку без рукавов с нашитыми на ней изображениями чертей и огненных "языков" из красной материи; на голову осужденный должен был надевать шутовской колпак. Позорящие нашивки осужденный носил дома, на улице и на работе, чаще всего всю свою жизнь, лишь обновляя их. Обладатель подобных нашивок был объектом постоянных издевательств со стороны обывателей, хотя соборы лицемерно призывали верующих относиться к носителям позорных знаков с "кротостью и сожалением". Таким образом, отмечает Ли, "ношение креста, этой эмблемы христианства, было одним из самых тяжких наказаний"83. В числе "показательных" кар, которым подвергались жертвы инквизиции, фигурировало публичное бичевание. Осужденного, обнаженного по пояс, бичевал священник в церкви во время богослужения; его бичевали во время уличных религиозных процессий; раз в месяц он должен был ходить после обедни полуобнаженным в дома, где "грешил", и получать там удары розгой от верующих. Весьма часто осужденный подвергался таким экзекуциям до конца своей жизни. Бичевание применялось столь часто, что в средние века бытовала поговорка: "Можно спастись от инквизиции, избежав костра, но не порки".
      Следующим наказанием была тюрьма, причем пожизненное заключение считалось проявлением высшей степени милосердия. Тюремное заключение было трех видов: каторжная тюрьма, когда заключенного содержали в одиночной камере в ручных и ножных кандалах; строгое тюремное заключение, когда осужденный сидел в одиночной камере в ножных кандалах, иногда прикованный к стене; простое тюремное заключение предусматривало заключение в общих камерах без кандалов. Заключенных содержали на хлебе и воде, постелью им служила охапка соломы. Узникам запрещались контакты с внешним миром. Эймерич считал, что заключенных могут навещать только ревностные католики, ибо осужденные склонны к возврату к ереси и легко "заражают" ею других. Узник инквизиции, разумеется, мог, если располагал скрытыми от нее средствами, подкупить тюремщиков и обеспечить себе некоторые поблажки и льготы. Но это удавалось сравнительно редко, ибо инквизиторы, зная продажность тюремщиков, зорко наблюдали за ними и сурово наказывали уличенных в недозволенных сношениях с узниками. Правда, случалось, что инквизиторы взамен за предательство или другие оказанные им услуги, а иногда из-за недостатка тюремного помещения выпускали на свободу некоторых осужденных. Но это никогда не было их амнистией или реабилитацией. Следуя указаниям, данным Иннокентием IV в 1247 г., инквизиторы, освобождая заключенного, предупреждали его, что при первом же подозрении он будет немедленно возвращен в тюрьму и жестоко наказан без всякого суда и следствия. Вся жизнь такого бывшего узника инквизиции, по словам Ли, "принадлежала молчаливому и таинственному судье, который мог разбить ее, не выслушав его оправданий, не объяснив причин. Он навсегда отдавался под надзор инквизиционной полиции, состоявшей из приходского священника, монахов, духовных лиц и всего населения, которым приказывалось доносить о всяком упущении, сделанном им в исполнении наложенной на него епитимьи, о всяком подозрительном слове и действии, за что он тем самым подвергался ужасным наказаниям как еретик-рецидивист. Ничего не было легче для личного врага, как уничтожить подобного человека, и сделать это было тем легче потому, что доносчик знал, что имя его будет сохранено в тайне. Мы вполне справедливо жалеем жертвы костра и тюрьмы, но было ли их положение более печально, чем участь множества мужчин и женщин, ставших рабами инквизиции после того, как она пролила на них свое лицемерное милосердие?"84.
      В XIII в. инквизиторы, осудив еретика, приказывали разрушить и сравнять с землей его дом. Однако со временем стремление завладеть имуществом осужденных взяло верх, и инквизиция отказалась от такого рода разрушений. В испанских и португальских колониях инквизиторы среди прочих наказаний осуждали свои жертвы на каторжные работы, заставляя их трудиться как рабов в монастырях, или посылали в Испанию служить на галеры, где их приковывали к сиденьям и веслам. В отличие от светских судов, для которых смерть обвиняемого снимала его вину, инквизиция, как уже говорилось выше, судила и преследовала не только живых, но и мертвых. Она расправлялась с ними столь же бесцеремонно, как и с живыми. Она могла обвинить в ереси и человека, давно умершего (сто или даже двести лет тому назад). Основанием для судебного дела могло послужить заявление любого фискала или сфабрикованный с этой целью "обличительный" документ. В таких случаях выносились приговоры, постановляющие сжечь останки еретика и пепел развеять по ветру, имущество же изъять у наследников и конфисковать. Такие процессы чаще всего возбуждались с единственной целью - завладеть имуществом жертвы, к которому инквизиция проявляла порой больший интерес, нежели к спасению душ вероотступников. Деятельность инквизиции, свидетельствует Г.-Ч. Ли, протекала в "безумном вихре хищений".
      Секвестрование имущества автоматически следовало за арестом лица, подозреваемого в ереси, причем конфисковывалось все - от недвижимой собственности до домашней утвари и личных вещей арестованного. Вследствие этого семья жертвы инквизиции оказывалась лишенной средств к существованию; ее ждало нищенство или голодная смерть. В начале массового преследования еретиков на Юге Франции часть конфискованных средств использовалась на строительство тюрем, которых не хватало. В этот период еретики не только сами финансировали строительство своих темниц, но и участвовали непосредственно в их строительстве, что считалось проявлением особой преданности церкви. Впоследствии конфискованные средства делились между инквизицией, городскими властями и епископом. Французская корона и Венецианская республика со временем стали присваивать награбленные инквизицией путем конфискаций средства. В папских владениях львиная доля награбленного поступала в папскую казну. Значительная часть этих средств оседала и в карманах самих инквизиторов, помощников, фискалов и их родственников85. Массовые аресты еретиков, сопровождавшиеся секвестрованием имущества, быстро превращали цветущие экономические районы, каким была Южная Франция в начале XIII в., в руины. "Конечно, - отмечает Ли, - было бы несправедливым говорить, что скупость и жажда к грабежу были главными двигателями инквизиции, но нельзя отрицать, что эти низкие страсти играли видную роль. Все, занимавшиеся преследованием, всегда имели в виду материальную выгоду. Не заинтересованная материально инквизиция не пережила бы первой вспышки фанатизма, породившего ее; она могла бы существовать только в течение одного поколения, а затем исчезла бы и возродилась бы снова с возрождением ереси; и катаризм, против которого не было бы систематического и долгого преследования, мог бы избегнуть полного уничтожения. Но в силу законов о конфискации еретики сами сделались виновниками своего падения. Алчность и фанатизм подали друг другу руку и в течение целого столетия были сильными двигателями жестокого, непрерывного и неумолимого преследования, которое выполнило свои планы и прекратилось только за отсутствием жертв"86.
      О характере наказаний некоторое представление могут дать сведения о 636 приговорах инквизитора Бернара Ги, вынесенных им за 1308 - 1322 гг.: лица, выданные светской власти и сожженные живыми, - 40; вырытые и сожженные останки умерших - 67; осужденные к тюремному заключению - 300; вырытые останки лиц, которые были бы присуждены к тюремному заключению, - 21; осужденные на ношение крестов - 138; осужденные на паломничества - 16; осужденный за неучастие в крестовом походе - 1; беглецы - 36; осужденный за чтение талмуда (иудейской священной книги) - 1; дома, подлежащие разрушению, - 16. Эти данные красноречивы еще и потому, что здесь нет ни одного оправдательного приговора. Приговор "священного трибунала" считался окончательным и обжалованию не подлежал. Теоретически осужденный мог, конечно, обратиться к папскому престолу с просьбой о помиловании или пересмотре дела. Но такие обращения были чрезвычайно редким явлением. Сам осужденный, находившийся в руках инквизиции, был лишен практически возможности обжаловать ее действия. А его родственники или друзья опасались делать это из боязни репрессий со стороны инквизиторов, считавших жалобы на их действия проявлением гордыни и чуть ли не доказательством еретических воззрений. К тому же жалобы подобного рода были совершенно бесполезны: папский престол обычно не отвечал на них.
      Уровень инквизиторского террора не всегда был столь высок, как в XIII в.; на протяжении своей многовековой истории у инквизиции имелись взлеты и падения. Она неоднократно меняла объекты террора и его формы. Но цель ее деятельности всегда оставалась неизменной: укрепление позиций церкви и ее союзников - господствующих эксплуататорских классов путем преследования инакомыслящих, реальных или вымышленных врагов церкви и опекаемого ею несправедливого социального порядка.
      Аутодафе и костер
      Того из вероотступников, кто упорствовал в своих воззрениях и не желал вернуться в лоно католической церкви, того, кто отказывался признать свои прегрешения и примириться с церковью, того, кто, примирившись, вновь впадал в ересь, а также осужденного заочно и пойманного еретика - всех их инквизиция отлучала от церкви и "отпускала на волю"87. Эта невинная на первый взгляд формулировка таила в себе смертный приговор обвиняемому. Осужденный "отпускался на волю" в том смысле, что церковь отказывалась впредь заботиться о его вечном спасении, отрекалась от него. Обретенная таким образом осужденным "воля" влекла за собой не только позорную смерть на костре, ко и вечную "гибель" его души в потустороннем мире. Наказание, невообразимо жестокое для истинно верующего человека, но, по мнению инквизиторов, вполне заслуженное теми, кто отказался от "материнской" опеки церкви, предпочитая "служить дьяволу". Упорствующий еретик не мог рассчитывать на христианское сострадание, милосердие и любовь. Его должна была поглотить не в фигуральном, а в буквальном смысле геенна огненная. Инквизиторы предпочитали, чтобы эта кара налагалась светской властью. Разные авторы по-разному пытались объяснить подобную щепетильность инквизиторов, тем более что католическая церковь не только в далеком прошлом, но и в наше время оставляет за собой право карать вероотступников всеми видами наказаний, не исключая смертную казнь. Считать, что инквизиторы, применявшие самые изощренные пытки к своим жертвам, стеснялись самолично казнить еретиков, вряд ли логично. Объяснение этому следует искать в желании церкви превратить светскую власть в соучастника своих преступлений. Еще до учреждения инквизиции церковь стремилась обязать светскую власть преследовать еретиков. Добиться этого она не смогла и поэтому была вынуждена организовать свой собственный репрессивный орган - инквизицию. Однако зловещую привилегию официально выносить смертные приговоры, казнить еретиков и оплачивать палача88 церковь оставляла светским властям. Итак, если еретик не отрекался от своих "ложных и ошибочных" убеждений, то церковь отрекалась от него, передавая вероотступника гражданским властям с предписанием наказать его. В более поздние времена такого рода обращения сопровождались просьбами проявить к осужденному милосердие. Оно проявлялось в том, что раскаявшегося смертника душили перед казнью или надевали на его шею "воротник", начиненный порохом, чтобы сократить мучения несчастного.
      Нельзя сказать, чтобы светские власти в католических странах всегда беспрекословно и с усердием выполняли навязываемые им церковью карательные функции. В XIII и XIV вв. во многих местах светские власти отказывались по различным причинам "поступать с еретиками, как принято с ними поступать", то есть посылать их на костер. Главная причина заключалась в том, что слепое повиновение приказам инквизиции превращало светскую власть из союзника церкви в ее вассала. Там, где инквизиция была подчинена королевской власти, например, в Испании и Португалии, такого противоречия не возникало. Но во Франции, Германии, итальянских республиках и княжествах, где церковь пыталась взять верх над светской властью, чрезмерное усиление влияния инквизиции постоянно вызывало сопротивление светских властей. На подобные случаи папский престол реагировал решительно и без промедления. Виновные в невыполнении приказов инквизиции, в частности в отказе посылать на костер еретиков, отлучались от церкви; на непокорные города накладывался интердикт (запрещение отправления богослужения и совершения религиозных обрядов); папский престол призывал верующих не платить налоги и не подчиняться таким властям. Утверждение, что церковь не полномочна выдавать еретиков светской власти и требовать от последней предания их смертной казни, было признано Констанцским собором (1414 - 1418 гг.) еретическим и фигурировало в качестве одного из пунктов обвинения, выдвинутого против Яна Гуса. Инквизиция была более заинтересована в отречении еретика от его воззрений, чем в героической смерти этого вероотступника на костре. "Оставим в стороне заботу о возможности спасения души, - отмечает Ли. - Обращенный, выдающий своих соумышленников, был более полезен для церкви, чем обугленный труп; поэтому не жалели усилий, чтобы добиться отречения. Опыт показал, что фанатически настроенные люди часто жаждали мучений и желали скорой смерти на костре; но инквизитор не должен был являться исполнителем их желаний. Он знал, что первый пыл часто уступал действию времени и мучений, поэтому он предпочитал держать упорствующего еретика, одинокого и закованного, в тюрьме в течение шести месяцев или целого года; к нему допускались лишь богословы и законоведы, которые должны были действовать на его ум, или его жена и дети, которые могли склонить его сердце. И только тогда, когда все усилия не приводили ни к чему, его "выпускали на волю", но даже и после этого казнь откладывалась на день, чтобы он мог отречься, что, впрочем, случалось редко, так как не уступившие до этого времени обыкновенно не поддавались никаким убеждениям"89.
      О том, как совершалась казнь еретика, сохранилось большое количество описаний современников. Постепенно выработался своеобразный ритуал, которого инквизиция повсеместно придерживалась. Обычно исполнение приговора назначалось на праздничный день. Население призывалось присутствовать при казни. Уклонение от такого приглашения, как и проявления симпатий или жалости к вероотступнику, могло навлечь подозрение в ереси. В Испании и Португалии, а также в других странах костру предшествовало аутодафе, устраиваемое на празднично убранной центральной площади города, где в присутствии церковных и светских властей, при большом стечении народа совершалось торжественное богослужение, а затем оглашался приговор инквизиции осужденным вероотступникам. Аутодафе устраивалось несколько раз в год, и на нем иногда подвергались экзекуции десятки жертв инквизиции. За месяц до его проведения приходские священники оповещали верующих о предстоящем аутодафе, приглашая участвовать в нем и обещая за это индульгенцию на 40 дней. Накануне аутодафе на улицах развешивались флаги, гирлянды цветов, балконы украшались коврами. На центральной площади воздвигался помост, на котором устанавливались алтарь под красным балдахином и ложи для короля или местного правителя и для представителей светских, военных и церковных властей. Присутствие дам и детей приветствовалось. Так как аутодафе длилось иногда весь день, то у помоста строились общественные уборные. Накануне проходила как бы генеральная репетиция аутодафе. По главным улицам города двигалась процессия прихожан, возглавлявшаяся "конгрегацией св. Петра-мученика" (итальянского инквизитора, убитого в XIII в. за его злодеяния противниками инквизиции). Члены этой конгрегации занимались подготовкой аутодафе: строили помост, подготавливали место для костра (в Испании оно называлось кемадеро - жаровня). Вслед за процессией прихожан следовал персонал местной инквизиции в белых капюшонах и длинных балахонах, скрывавших от людских глаз их лица. Два участника процессии несли зеленоцветные штандарты инквизиции, один из которых водружался на помосте аутодафе, другой - около "жаровни".
      С восходом солнца тюрьма инквизиции гудела, точно улей. Заключенных, понятия не имевших об уготованной им участи, о степени наказания, к которому они присуждены (они узнавали об этом только на аутодафе), стража готовила к предстоявшей экзекуции. Их стригли, брили, надевали на них чистое белье, кормили обильным завтраком, иногда даже угощали стаканом вина. Затем набрасывали им на шею петлю из веревки и в связанные руки давали зеленую свечу. В таком виде осужденных выводили на улицу, где их ожидали стражники и "родственники" инквизиторов. Особо злостных еретиков сажали спиной вперед на ослов. Заключенных вели к кафедральному собору, откуда начиналась процессия. В ней участвовали те же лица, что и накануне. Теперь они шествовали со штандартами приходов, затянутыми в знак траура черной материей. Фискалы несли манекены, изображавшие умерших, сбежавших или непойманных еретиков, осужденных на костер. Процессия, участники которой пели траурные церковные гимны, медленно направлялась к площади, где должно было состояться аутодафе. Монахи, сопровождавшие заключенных, громко призывали их покаяться и примириться с церковью. Горожане наблюдали за процессией из окон домов или с тротуаров. Следуя указаниям церковников, многие из них осыпали заключенных бранью. Однако бросать в еретиков какие-либо предметы запрещалось, ибо практика показывала, что от этого могли пострадать не только жертвы инквизиции, но и сопровождавшая их стража.
      Тем временем на месте аутодафе собирались светские и церковные власти, гости, располагавшиеся на трибунах, а также горожане, заполнявшие площадь. По прибытии процессии к месту экзекуции заключенных усаживали на скамьях позора, установленных на помосте несколько ниже почетных трибун. Затем начиналась траурная месса. За ней следовала проповедь инквизитора, которая кончалась оглашением приговоров. Приговоры, чрезвычайно длинные, изобиловавшие цитатами из библии и произведений "отцов церкви", читались медленно и по-латыни. Осужденные с трудом улавливали их смысл. Если осужденных было много, то на оглашение приговоров иногда уходило несколько часов. Венчалось аутодафе экзекуциями: одних осужденных облекали в "санбенито" и шутовские колпаки, других стегали плетьми, третьих стражники и монахи волокли на "жаровню". Она располагалась на соседней площади, куда вслед за смертниками направлялись церковные, светские власти и рядовые горожане. Здесь накануне сооружался эшафот со столбом в центре, к которому привязывали осужденного; заготавливались дрова и хворост. Сопровождавшие смертников монахи и "родственники" пытались в эту последнюю минуту принудить тех к раскаянию. О желании раскаяться осужденный мог дать сигнал только знаком, так как, опасаясь, что он будет склонять народ в пользу ереси, его вели на казнь с кляпом во рту. Когда зажигался костер, особо уважаемым прихожанам предоставлялось почетное право подбрасывать в огонь хворост, чем они приумножали перед церковью свои добродетели. Согласно преданию, Ян Гус во время своей казни сказал одной старушке, занимавшейся столь богоугодным делом: "О, святая простота!"
      Палачи пытались так соорудить костер, чтобы его огонь не оставил бы и следа от осужденного. Если так не получалось, палачи рубили обуглившиеся останки на мелкие части, кости дробили, и это месиво повторно предавалось огню. Пепел, тщательно собранный, выбрасывали в реку или развевали по ветру. Подобной процедурой инквизиторы пытались лишить еретиков возможности сохранить останки своих мучеников и поклоняться им. Если осужденный на костер умирал до казни, то сжигали его труп. Сожжению предавались и останки тех, кто был осужден посмертно. В испанской и португальской инквизиции было принято сжигать на костре куклы, изображавшие смертников. Такой символической казни подвергались осужденные на пожизненное заключение, а также бежавшие из тюрем или от преследований инквизиции. Костер использовался инквизицией и для уничтожения сочинений вероотступников, иноверцев и неугодных церкви писателей. По указанию инквизиции предавались огню тысячи крамольных богословских сочинений, беспощадно истреблялись коран, талмуд, протестантские издания библии, произведения несториан, манихеев, ариан, катаров и прочих еретиков, почти полностью уничтоженные церковными палачами.
      Считала ли инквизиция себя безгрешной, не способной осудить невинного, бросить в костер ни в чем не повинного человека? Вовсе нет. Николас Эймерич, например, вовсе не отрицал, что среди жертв инквизиции могли оказаться и невинные люди. Но, поучал он, "если невинный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на суждение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду". Возникает вопрос, продолжает рассуждать тот же Эймерич, вправе ли оговоренный лжесвидетелем верующий, пытаясь спасти себя от смертного приговора, признаться в ереси и покрыть себя в результате такого признания позором? "Во-первых, - объясняет инквизитор, - репутация человека - внешнее благо, и каждый свободен пожертвовать ею с тем, чтобы избежать пыток, приносящих страдания, или спасти свою жизнь, являющуюся самым драгоценным из всех благ; во-вторых, потерей репутации не наносится никому вреда". Если же, заключает Эймерич, такой осужденный откажется "пожертвовать своей репутацией" и признать себя виновным, то исповедник обязан его призвать встретить пытки и смерть со смирением, за что ему будет уготовлена на том свете "бессмертная корона мученика"90.
      Террористическая деятельность инквизиционного трибунала, действовавшего на протяжении столетий в ряде стран, наложила отпечаток на светский суд. Как справедливо отмечает Г.-Ч. Ли, до конца XVIII в. в большей части Европы инквизиционное судопроизводство, развивавшееся в целях уничтожения ереси, сделалось обычным методом, применявшимся в отношении всех обвиняемых. В глазах светского судьи обвиняемый был человеком, стоявшим вне закона. Виновность его всегда предполагалась, и надо было во что бы то ни стало хитростью или силой вырвать его признание. Так же относились и к свидетелям. Узник, сознавшийся под пыткою, подвергался новым в надежде, что выдаст "других преступников", которых он мог знать.
      ***
      Описанная система инквизиции действовала в католических странах Европы и в колониях Испании и Португалии на протяжении столетий. С развитием книгопечатания инквизиция особое внимание уделяет преследованию "крамольной" литературы. С этой целью в XVI в. в Риме при конгрегации инквизиции создается специальный департамент цензуры, составлявший "Индекс запрещенных книг", последнее издание которого вышло в 1948 году. В "Индексе" фигурируют гуманисты эпохи Возрождения, просветители XVIII в., крупнейшие писатели, прогрессивные мыслители, виднейшие ученые. За издание и чтение книг, занесенных в "Индекс", на верующих накладывались суровые кары, вплоть до тюремного заключения и сожжения на костре. В XVIII в. инквизиция приходит в упадок. В странах, где укрепляется система так называемого просвещенного абсолютизма, деятельность инквизиции ограничивается. Просветители, идеологи рвущейся к власти буржуазии повсеместно требуют ее запрещения. Наполеон I наряду с другими феодальными институтами отменил инквизицию во всех странах, оккупированных его войсками. В Испании на территории, занятой французскими войсками, инквизиция была запрещена в 1808 году. Кортесы в Кадисе, в свою очередь, отменили инквизицию в 1813 году. С падением Наполеона I и возвращением в Испанию Фердинанда VII инквизиция была восстановлена, но после революции 1820 г. вновь запрещена. Три года спустя Фердинанд VII восстановил "священные трибуналы" под новой вывеской - "хунты по делам веры", возглавляемые епископами. Эти учреждения весьма энергично выполняли свои инквизиторские функции. На их совести лежат два последних аутодафе в Испании. 7 марта 1826 г. отлученный от церкви по обвинению в масонстве и переданный светским властям на расправу, Антонио Каро был публично повешен и затем четвертован в Мурсии. В том же году погибла на эшафоте последняя официальная жертва инквизиции - школьный учитель Каэтано Риполь. Участник освободительной войны испанского народа против Наполеона, Риполь попал в плен к французам и несколько лет провел в заточении во Франции. После падения Наполеона он вернулся на родину, где в небольшом местечке близ Валенсии открыл начальную школу. Инквизиторы арестовали Риполя, обвинив его в том, что он запрещал своим ученикам посещать церковь, молиться, причащаться и исповедоваться. На допросах Риполь заявил, что верит в бога, но не считает себя католиком и отрицает за инквизицией право судить его. В течение двух лет инквизиторы добивались от него отречения и "примирения" с церковью. Риполь мужественно отстаивал свои взгляды. Инквизиционный трибунал объявил его еретиком, "отторг" от церкви и передал его дело "светской руке" - королевскому суду, который приговорил Риполя как "упорствующего и злобствующего еретика" к конфискации имущества, смертной казни через повешение и к символическому сожжению. Последнее выразилось в том, что после повешения труп Риполя был брошен в бочку, разрисованную языками пламени, и в таком виде захоронен на "неосвященной" земле. Аутодафе и казнь над Риполем состоялись на одной из площадей Валенсии 26 июля 1826 года. Монахи, сопровождавшие осужденного на эшафот, пытались вырвать у него отречение обещанием отмены смертной казни, но Риполь предпочел виселицу сделке со своей совестью91.
      Это последнее преступление испанской инквизиции вызвало волну возмущения во всем цивилизованном мире, что заставило Фердинанда VII распустить "хунты по делам веры". Но формально инквизиция продолжала еще существовать. Только после смерти Фердинанда, в 1834 г., она была окончательно отменена и в Испании. В испанской Америке инквизиция была ликвидирована патриотами в процессе войны за независимость (1810 - 1826 гг.). Дольше всего "священные трибуналы" продержались в папских владениях в Италии, где они были восстановлены после падения Наполеона I и упразднены только в 1859 году. А папская конгрегация инквизиции ("священная канцелярия"), действовавшая с 1542 г., была отменена только II Ватиканским собором. Она прекратила свою деятельность лишь в 1966 году.
      Примечания
      1. E. van der Vekene. Bibliographie der Inquisition. Ein Versuch. Hildesheim., 1963.
      2. Ludwig von Pastor. Geschichte der Papste. T.V. Freiburg in Breisgau. 1928, S. 160, 508, 712.
      3. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directcrium inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., pp. 197 - 198.
      4. R. Hohhuth. Le Vicaire. P. 1963,: p. 224.
      5. "Enciclopedia Cattolica". T.VII. Citta del Vaticano. 1951, p. 47.
      6. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 182 - 183.
      7. "Бытие", гл. XIX, стих 24.
      8. "Числа", гл. XXI, стих 5.
      9. "Второзаконие", гл. XIII, стихи 6 - 9; гл. XVII, стихи 1 - 6.
      10. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 190, 191.
      11. C. Douais. L'Inquisition, ses origines, sa procedure. P. 1906, p. 40.
      12. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova, 1949, p. 49.
      13. Joseph de Maistre. Considerations sur la France, suivies de I'essai sur le principe generateur des constitutions politiques, et des lettres a un gentilhomme russe sur l'Inquisition Espagnole. Bruxelles. 1858, pp. 297 - 298.
      14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 306.
      15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 7, стр. 361.
      16. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 237.
      17. A.C. Shannon. Op. cit., p. 8.
      18. H. Sonderberg. La Religion des Cathares. Uppsala. 1945, pp. 37 - 44.
      19. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 62.
      20. Цит. по: С. Г. Лозинский. История папства. М. 1961, стр. 151 - 152.
      21. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. 1. М. 1936, стр. 46 - 47.
      22. Петр Абеляр. История моих бедствий. Сопроводительная статья: Н. А. Сидорова. Петр Абеляр-представитель средневекового свободомыслия. М. 1959, стр. 186 - 187.
      23. Инвеститура - акт назначения и утверждения, в данном случае - духовного лица, в должности и сане, с пожалованием земельных владений; при этом духовному лицу вручались кольцо и посох как символ духовной власти и скипетр как символ светской власти над передаваемыми ему землями.
      24. О. Г. Чайковская. Клюнийское движение X - XI вв., его социальный и политический характер. "Вопросы истории религии и атеизма". Сборник VIII. М. 1960, стр. 285 - 286.
      25. "Архив Маркса и Энгельса". Т. V, стр. 232 - 233.
      26. A.C. Shannon. Op. cit., p. 24.
      27. В. А. Сидорова. Очерки по истории ранней городской культуры во Франции. М. 1953, стр. 135.
      28. Там же, стр. 133 - 134.
      29. "Наименование еретиков Южной Франции альбигойцами, как указывает русский историк Н. А. Осокин, появляется в первый раз в 1181 г. в хронике одного лимузенского аббата, который, рассказывая о походе папского легата против еретиков-альбигойцев, объединяет под этим наименованием все антицерковные секты на юге Франции, существовавшие там во второй половине XII в. (петробрусиан, генрисиан, катаров, вальденсов и пр.)" (Н. А. Сидорова, Очерки по истории ранней городской культуры во Франции, стр. 87).
      30. Цит. по: В. И. Герье. Папа Иннокентий III. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897, стр. 385 - 386.
      31. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 44.
      32. Цит. по: М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. П. М. 1897, стр. 669.
      33. Там же, стр. 670.
      34. Pierre des Vaux-de-Cernay. Historia Albigensis. P. 1951, p. 31.
      35. Цит. по: Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 98.
      36. A.C. Shannon. Op. cit, p. 45.
      37. R. Foreville. Latran I, II, III, et Latran IV. P.1965, pp. 348 - 349.
      38. Б. Рассел. История западной философии. М. 1959, стр. 469.
      39. С. Г. Лозинский. Указ. соч., стр. 164.
      40. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 167.
      41. J. Guiraud. Histoire de requisition au moyen age. Vol. I. Origines de I'lnquisition dans le Midi de la France. Cathares et vaudois. P. 1935, pp. 1 - 6.
      42. E. Fornairon. Le Mystere Cathare. P. 1964, p. 7.
      43. F. Niel. Albigeois et Cathares. P. 1955, pp. 7 - 8.
      44. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. I. М. 1936, стр. 66.
      45. Г. -Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. I. СПБ. 1911, стр. 144.
      46. Там же, стр. 210.
      47. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 25.
      48. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 13.
      49. Ibid., p. 15.
      50. М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897.
      51. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 232 - 233.
      52. Bernardi Guidonis. Practica Inquisitionis haereticae pravitatis. P. 1886, p. 217.
      53. A.C. Shannon. Op. cit., p. 4.
      54. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 234.
      55. A.C. Shannon. Op. cit, p. 30.
      56. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 200.
      57. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 223.
      58. E. Vacandard. Op. cit., p. 101.
      59. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 241 - 242.
      60. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 208.
      61. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 236.
      62. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et de Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium inquisitorium compose vers 1358 par Nicolas Eymeric, Grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On y a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 31.
      63. Ibid., p. 36.
      64. Ibid., p. 43.
      65. B. Llorca. La Inquisicion en Espana. Madrid - Barcelona. 1936, p. 174.
      66. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 259.
      67. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium, inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint tine courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 34.
      68. B. Gui. Manuel de l'Inquisiteurs. Vol. II. P. 1927, p. 29.
      69. Ibid. Vol. I, p. 9.
      70. Ibid., pp. 65 - 71; Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 260 - 261.
      71. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 264, 265.
      72. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 85.
      73. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, pp. 110 - 111.
      74. Ibid., pp. 112 - 113.
      75. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 78.
      76. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 291.
      77. E. Vacandard. Op. cit., p. 45.
      78. "Codice de Derecho Canonico y legislation complementaria". Madrid. 1950, pp. 795 - 796.
      79. B. Llorca. La Inquisicion en Espana; Madrid-Barcelona. 1936, p. 210.
      80. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 284.
      81. Там же, стр. 292.
      82. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 109.
      83. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 297.
      84. Там же, стр. 313.
      85. A.C. Shannon. Op. cit., pp. 98 - 99.
      86. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 335 - 336.
      87. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 133.
      88. Вот один из таких счетов по сожжению четырех еретиков в Каркассоне 24 апреля 1323 г.:
      дрова                                            55 солидов    6 денариев
      хворост                                         21       "          3       "
      солома                                          2         "          6       "
      4 столба                                       10        "          9       "
      веревки                                         4         "          7       "
      палачу по 20 солидов с головы  80       "
      Итого: 8 ливеров 14 солидов 7 денариев (Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 348).
      89. Там же, стр. 341.
      90. "Le Manuel des Inquisiteurs...". pp. 151 - 153.
      91. M. Menendezy Pelayo. Historia de los heterodoxos espanoles. Т. IV. Buenos Aires. 1945, pp. 188 - 189.
    • Фрейденберг М. М. Хварское восстание 1510-1514 годов
      By Saygo
      Фрейденберг М. М. Хварское восстание 1510-1514 годов // Вопросы истории. - 1979. - № 12. - С. 108-115.
      История средневекового города, как вехами, размечена взрывами социальной борьбы. Одни из них, подобно коммунальным восстаниям в Северной Франции или распрям грандов с пополанами в итальянских городах, давно уже расцениваются как факт общеевропейского значения. Другие не возвышаются над уровнем локальных событий. Но в любом случае они служат мерилом городского развития. Знаменуя собой вызревание внутренних противоречий, они открывают историку возможность более глубокого подхода к анализу судеб города. Но они могут также воплощать локальное своеобразие того или иного пути развития и в этом случае интересны в типологическом отношении. С этой точки зрения заслуживает внимания то, что произошло в г. Хвар, на далматинском острове того же названия, в 1510 - 1514 годах. Четыре года там держали власть в руках восставшие городские низы, причем в ходе, руководстве и программе восстания выразительно преломилась специфика далматинского городского развития.
      Далмация протяженна, гориста и малоудобна для земледелия. Немногие возделанные площади, которые имелись здесь в средние века, островки и узкие полоски среди известковых скал, как правило, использовались для разведения лозы. Фигура виноградаря-издольщика была более характерна для местного аграрного ландшафта, чем пахаря - зависимого человека1. Югославские исследователи спорят по поводу природы той доли урожая, которую вносил арендатор, колон; однако скорее всего в ней следует видеть особую форму феодальной ренты. Трудно согласиться с Н. Клаич, утверждающей, что "на восточном побережье Адриатики нет власти человека над человеком, или нет феодальных отношений"2. Однако ни размер этой ренты (от 1/3 до 1/6 урожая), ни ограниченность прав земельного собственника (далматинские колоны были лично свободными) не могли вызвать бурных столкновений в деревне. К тому же в ряде коммун, например, на о. Хвар, у крестьян была возможность держать землю на льготных условиях от коммуны. Такое держание потому и именовалось "благодеянием" (gratia)3. He случайно далматинская деревня на протяжении всего средневековья не знала открытых крестьянских восстаний.
      Значительно напряженнее была обстановка в городах. Далмация до XV в. не имела ни государственного, ни административного единства. Разделенная самой природой на острова и предгорные долины, она распадалась на ряд автономных общин. Одни из них носили чисто сельский характер, являясь своеобразными крестьянскими республиками. Такими были, например, община о. Врач или хорошо известная в советской литературе Полица4. Другие имели своей базой городскую жизнь, ибо Далмация давно была краем активной урбанизации. Многие города здесь были европейски известными, структурно сложившимися и очень динамично развивавшимися вне зависимости от того, в каких условиях и как они возникали: островные Трогир и Хвар, полуостровной Задар, уцелевшие с античных времен и основанные беженцами из римских муниципий Дубровник и Сплит и даже возникший сравнительно поздно (в XI в.) Шибеник. К концу XIII в. все они выравнялись в своем развитии, обстроились и вместили в свои стены по 2,5 - 3 тыс. жителей. Только Задар имел в те годы до 8 тыс. человек. Они создали приблизительно одинаковые коммунальные учреждения и обладали однородной социальной структурой. Земельные владения, рано накопленные денежные суммы и особенно транзитная торговля позволили сформироваться и укрепиться у власти нобилитету. Приморские города стали патрицианскими коммунами с замкнутыми советами из нескольких десятков человек в каждом и узким слоем допущенной к управлению аристократии5. Образцом для них служила Венецианская республика.

      Нобилям противостояла широкая масса непривилегированного бюргерства, которую далматинские источники именуют "populares" (то есть "простые люди"), а хорватские историки - "пучанами" (от слова "пук" - народ). Ниже мы будем называть их пополанами. Возможно, их следует разделить на плебейство (слуги, наемные работники, моряки, портовый люд), "средние слои" (ремесленники, рыбаки) и самых состоятельных горожан (домо- и судовладельцы, собственники сетей, священники и пр.)6. Именно из среды состоятельных вышли некоторые вожди Хварского восстания, а самое выделение этого слоя обусловлено теми экономическими сдвигами, которые наметились в Далмации XVI века. Следовательно, именно между нобилями и пополанами проходила основная линия социальных антагонизмов: первые отстаивали свою монополию на власть, вторые стремились ее разрушить. Все приходящиеся в основном на XIV в. и отличающиеся скромными масштабами городские движения в городах далматинского побережья (1357 - 1358 гг. в Трогире, 1398 г. в Сплите7) были продиктованы этим обстоятельством. Других форм социальной борьбы, например, плебейских восстаний, далматинский город тогда не знал.
      Восстание на о. Хвар отличается от того, что происходило в других городах. Правда, и здесь даже самые почтенные поноданы были дискриминированы в политическом и правовом отношениях. А. Цвитаничу удалось установить, что коммунальный статут дискриминировал пополанов в ряде гражданских и уголовных дел8. Сейчас уже трудно придерживаться прежних представлений, что каждый член коммуны был равен перед законом, как полагал Г. Новак9. Самым же существенным было то, что пополанов отстранили от власти: им было отказано в доступе в главный орган островной администрации - Большой совет. Вти различия в средневековом хварском обществе закрепляли за каждой из социальных групп определенное место в общественной иерархии и придавали им сословный характер. Именно сословное членение вызвало к началу XVI в. у жителей о. Хвар острейший протест.
      К XVI в. в Далмации и на Хваре наметились значительные изменения. В разное время и различными путями, а с 1420 г. окончательно местные общины оказались под властью Венецианской республики. На Хваре ее супрематия была признана в 1278 г., так что к XVI в. уже успели сказаться и положительные, и отрицательные ее последствия. Несомненной заслугой венецианцев явилась активная борьба с турками, которая помогла, здешним жителям защитить свой край от османского завоевания. Хвар, между прочим, оказался в особенно выгодном положении: он не знал ни опустошительных вторжений, ни убыли населения (доля боеспособных мужчин на острове - 1400 человек из 7,6 тыс. жителей - была велика, как нигде). Тем не менее в социальной структуре тогдашней Далмации Венеция сыграла регрессивную роль. Не выступая открыто на стороне ни одной из прослоек местного населения, венецианцы сохранили и закрепили форму социального неравенства, которая к тому времени сложилась на острове. Таким образом, первой особенностью происшедших там событий было чужеземное господство, пусть не очень тягостное, но существенно влиявшее на расстановку сил.
      Второй особенностью явился хозяйственный подъем, наступивший на острове в XVI веке. Долгое время исследователи полагали, что, захватив Далмацию, Венеция начала разрушать ее экономику, в первую очередь торговлю, а все товары отныне следовало везти только в венецианскую гавань. Этот вывод основывался на изучении строгих распоряжений венецианской Синьории XV в., которые действительно полны запрещений и ограничений. Однако работы последних лет, построенные на изучении не только венецианских, а и далматинских архивов, открыли иную картину: городские торговля и ремесло под властью венецианцев обнаруживают большой запас устойчивости, никакого резкого упадка экономики не наблюдается10. А на Хваре намечается даже известный хозяйственный подъем: там не ощущается последствий венециано-турецких войн (первая - в 1499 - 1502 гг.), туда переносится торговая деятельность с побережья. По данным венецианского ревизора Д. Джустиниани, объем торговли хварской коммуны равнялся в 1553 г. 70 тыс. дукатов. Для сравнения: годичный объем торговли Корчулы составлял 9 тыс., Задара - 14 тыс., Сплита - 25 тыс. дукатов. Между прочим, в 1409 г. Венеция приобрела всю Далмацию за 100 тыс. дукатов. Торговля позволила наиболее состоятельным простолюдинам сравняться богатством с нобилями. Правда, самые видные патриции, и среди них такие известные в истории далматинского Возрождения фамилии, как Гекторовичи и Лучичи, имели не менее 500 дукатов годового дохода. Но основная их часть жила на 200 - 240 дукатов, а 15 пополанских семей имели по 200 дукатов в год11, так что серьезной разницы в имущественном положении не было.
      Наконец, еще одна черта общественной структуры Хвара, которая существенно отразилась на описываемых ниже событиях: глубокая, казалось бы, малообъяснимая близость города к деревне. Она проявлялась прежде всего в сходстве занятий. Горожане жили за счет виноградников, крестьяне - за счет промыслов и торговли. Хварские крестьяне любопытным образом использовали хозяйственный подъем, наметившийся на острове, и стали жить не только лучше, но по-городскому. Хварский автор Винко Прибоевич в 1525 г. писал о местных селах: "Дома в них высокие и обширные... с городскими украшениями, красиво выстроенные, так что недостает лишь стен, чтобы эти села приобрели облик хорошо устроенного города"12. Судя по численности населения (обычно села имели от 120 до 230 домов, но иногда даже 500), некоторые деревни не уступали городам. Горожанин же не только трудился в поле, но и владел землей в деревне, причем хварские нобили предпочитали постоянно жить там, так что их приходилось силой вызывать на заседания Большого совета. Наконец, в сознании и городских, и сельских жителей твердо присутствовало убеждение в их сопричастности к коммуне Хвар (communitas insulae Lesinae; Лесина - итальянское название данного острова). Это убеждение проявилось особенно ярко в событиях 1510 - 1514 годов.
      Все эти обстоятельства укладываются в единую схему, если усмотреть в порядках, существовавших на острове, аналогию порядкам античного полиса. В городских и островных общинах далматинского побережья вплоть до развитого средневековья удерживались черты, позволяющие, пусть в отдаленной форме, сближать их с гражданской общиной античной Греции13. Менее убедительна мысль о том, что горожане и сельские жители на Хваре суть две разные социальные категории14. Именно общность поведения горожан и жителей сел явилась характерной чертой последующих событий.
      История восстания 1510 - 1514 гг. на Хваре, или восстания под руководством Матия Иванича, как его иногда называют, служит в наши дни предметом пристального изучения: созываются симпозиумы, выпускаются сборники статей, публикуются новые источники15. Эти материалы помогают ответить на вопрос: что же произошло на Хваре в 1510 - 1514 годах? О накаленности отношений между сословиями на острове свидетельствует заговор, возникший в конце 1509 года. За несколько недель до Рождества видные пополаны собрались в доме начальника хварского порта Николы Бевильаквы и поклялись бросить вызов нобилям, убив некоторых из них. Никола и священник Матий Луканич принадлежали к верхушке непривилегированных лиц. Таким образом, в подготовке восстания отчетливо ощущается роль этой верхушки. Заговор не удался: в феврале 1510 г. произошло землетрясение, сопровождавшееся ураганом, после чего в одной из церквей был обнаружен "кровоточащий" крест, и заговорщики пали духом. Луканич в церкви при огромном стечении народа призвал всех недовольных пополанов отказаться от мятежных замыслов, косвенно свидетельствуя о наличии таковых в народе. "А вы, нобили, милуйте народ!" - восклицал он. Дело было на масленицу, карнавальная обстановка быстро сменилась покаянными настроениями, улицы города заполнились бичующимися. Этот эпизод характерен для обстановки, которая создалась к началу движения. А весною вспыхнуло открытое восстание.
      25 мая в местечке Стари Град несколько молодых дворян, по слухам, изнасиловали простолюдинку. Их окружила толпа простонародья, шестеро из них были изувечены насмерть. Вероятно, дворянская молодежь была виновата ("Патриции не без вины", - утверждал впоследствии хварский князь). На другой день около 1 тыс. вооруженных людей из всех сел подошли к г. Хвар и, не встретив сопротивления, ворвались на его улицы. Там к ним присоединилась 1 тыс. горожан, и началось избиение патрициата. "Разбежались по домам нобилей, грабя их и разрушая, сжигая документы, раня нобилей... даже в присутствии самого князя", - сообщает современник16.
      И то, как мгновенно восстание охватило остров, и то, какие массы народа оно сразу же всколыхнуло, и попытка предшествующего заговора позволяют судить об известной подготовленности событий17. Показательно, что, прежде чем приступить к погрому, повстанцы, собравшись на площади, вырвали у князя-венецианца согласие на осуществление их требований: ввести в Большой совет и пополанов; обязать нобилей выполнять те же повинности, что и народ; казнить одного из лидеров нобилитета, священника Гриффико18. Никакие чисто сельские помыслы крестьян, ворвавшихся в город, не нашли отражения в этой программе. А первые ее два пункта разрушали существовавший режим: ликвидировали монополию нобилей на власть, их сословную исключительность. Эти требования давно были на устах у простолюдинов, но в том, что их немедленно зафиксировали, чувствуется твердая рука.
      С первого момента восстания его возглавил Матий Иванич. Он был родом из хварских крестьян, его семья владела домами в двух селах19; в дер. Врбанье до сих пор существует старинная постройка "Королевские дворы", которую традиционно считают местом его рождения20. В 1468 г. он построил собственный дом, видимо, отделяясь от отца; в 1487 г. его имя упоминается в числе попечителей одной из церквей. Таким образом, к началу восстания ему должно было быть не меньше 60 лет. Он был владельцем двухмачтовой бригантины, опытным моряком и рыбаком и не порывал связей с землей. Один из источников сообщает о его прозвище - "воевода Янко". Оно было окружено в народной памяти особым ореолом, ибо так же звали известного венгерского полководца Яноша Хуньяди и некоторых других народных героев, боровшихся с турками. На атом основании Н. Клаич, между прочим, полагает, что Иванич до начала восстания главной задачей считал войну с турками, а отнюдь не борьбу с нобилями. В первую же очередь он хотел вступить на венецианскую службу, однако республика отказала ему21.
      Но не один Матий возглавлял восстание. Рядом с ним источники называют Якова Блашковича, голова которого была оценена венецианцами в 400 дукатов (за голову Иванича назначили 600), Ивана Сорелу и священника Ивана Зовинича. Ход событий восстанавливается по сообщениям венецианских чиновников ("князей" и "провидуров"), которые дошли до нас в пересказе венецианского хрониста Марино Санудо Младшего, современника восстания. Как член Большого совета республики он имел доступ к государственной документации, и достоверность его "Дневников" не вызывает сомнений22.
      Итак, господство патрициата на острове было свергнуто. Формально власть осталась в руках венецианских чиновников. Но Венеции было тогда не до Хвара: республика вела изнурительные бои с войсками Камбрейской лиги в составе папы Римского, Франции, Испании и Священной Римской империи. Враги подступали уже к воротам Падуи. Венецианцам грозила опасность потерять владения на материке, и хварские события временно утратили для них интерес. Хварские пополаны удачно выбрали время для выступления. Вот почему правительство республики, чтобы оттянуть время, предложило простолюдинам и нобилям послать своих делегатов в Венецию. Смертельные недруги встретились в одном зале летом 1510 года. Восставших представлял Иванич, нобилей - Марин Гекторович, отец поэта-гуманиста Петра Гекторовича. Венецианские сенаторы были склонны прислушаться скорее к пополанам. Недаром хронист награждает Иванича титулом "сер", а на некоторые заседания сената нобили вообще не приглашались. Переговоры затянулись до весны 1511 года. Делегаты обеих сторон то спорили -в зале заседаний Совета десяти, то ездили на Хвар, и однажды Иванич вернулся оттуда с кораблем, полным бочками с финиками и соленой рыбой (явно не для собственного пропитания!).
      Нобили, изгнанные с острова, торопили сенаторов, спеша вернуться на Хвар к уборке урожая. Речь шла, таким образом, даже не о возврате отнятого имущества, а просто о возвращении к привычному ритму жизни. В литературе 1511 год выделяется как "мертвый сезон", не отмеченный никакими значительными событиями. Но борьба шла, и летом этого года пополаны одержали серьезную победу, о чем свидетельствует недавно найденный документ23 - пока что единственное свидетельство о движении, исходящее из среды повстанцев: адресованная Совету десяти информация о происшедшем и одновременно просьба утвердить намечаемую перестройку органов власти. Нобили названы в этом документе "сеятелями раздоров, виновниками бедствий и несчастий". Их обвиняют в том, что они укрылись в соседних городах Трогире и Сплите и отказываются вопреки приказу из Венеции помириться с пополанами.
      Выразительно обрисовывается в документе будущая конституция Хвара. Первый издатель текста И. Касандрич, найдя его в архиве семьи Бучич, отметил, что к власти, согласно новой конституции, допускаются люди любого состояния, но организацию управления истолковал неточно. По его мнению, Большой совет из представителей 38 патрицианских семейств хотели заменить общим советом из 70 - 80 человек24. Однако дело обстояло несколько иначе. Авторы документа предложили объявить высшей властью общую сходку жителей острова и на ней избирать совет из 70- 80 человек для ведения повседневных дел25. Как видим, намечаемая реформа носила принципиальный характер: предлагалось оторванный от масс Большой совет нобилей заменить чем-то вроде народной ассамблеи, которая должна была владеть не иллюзорной, а вполне реальной властью. Именно от нее зависело одобрение назначаемых на должности магистратов. Всеобщая сходка членов коммуны должна была стать высшим органом управления, совсем как в первые века существования городской общины26.
      Такой проект, вероятно, замышлялся с первых дней восстания, ибо через две недели после его начала провидур Иероним Контарено доносил в Венецию, что повстанцы добиваются права "избирать служащих" и участвовать в управлении27. В этой связи важна сословная принадлежность авторов документа. Из 82 человек, его подписавших, 60 были пополанами. И хотя в отличие от 22 поименно названных нобилей они упомянуты скопом и на последнем месте, фактически именно они являлись хозяевами положения. Недаром нобили, бежавшие в Трогир и Венецию, утверждали, что соглашение "вырвано силой и страхом", и отказались признать его.
      Тем не менее вряд ли можно считать документ от 5 августа 1511 г. указанием на то, как пополаны намеревались организовать власть после победы28. Имеет смысл сопоставить две даты, указанные в документе. Созыв народного схода, объявление его общим советом, выборы 70 - 80 человек должны были произойти 2 августа. Подписавшие документ просят венецианское правительство разрешить это. Но документ датирован 5 августа. Как это объяснить? Вряд ли повстанцы имеют в виду 2 августа следующего, 1512 года. Разумное объяснение заключается в том, что они задним числом фиксировали уже совершившиеся перемены, выдавая их за программу своих будущих действий. Всеобщая сходка в качестве высшего органа власти уже была создана на острове. Победившие пополаны теперь испрашивали согласие Синьории на введенное новшество. Этим легко объясняются и поспешность, с которой было изготовлено письмо в Венецию, и раболепный стиль обращения, и уверение, что новый порядок непременно пойдет на пользу республике. Если дело обстояло так, то можно считать, что лето 1511 г. ознаменовалось победой пополанов.
      Хварские события нашли широкий отклик в Далмации. Не случайно современники отмечали, что "если пополаны добьются того [чего хотят], это даст толчок подобным требованиям пополанов во всей остальной Далмации, от Албании до Истрии"29. Волнения народных низов отмечены в Задаре. В 1510 г. на о. Корчула перед венецианским князем была возбуждена тяжба между нобилями и Андрием Соле, выступавшим от имени пополанов, а спустя два года ремесленники Франо и Лука Анзеловичи готовили заговор против корчуланского патрициата. Местные венецианские власти были озабочены тем, как "вырвать подобные намерения из сердец простонародья"30. В 1512 г. в Шибенике произошло восстание народных масс под предводительством Юрия Прокича, власть в городе была захвачена, многие нобили убиты или изгнаны, их имущество разграблено31. Когда от Сплитской коммуны потребовали выделить боевой корабль для борьбы с хварскими повстанцами, тамошние пополаны взялись за оружие и с криками: "На куски нобилей! Попробуем их мяса!" - бросились в порт, чтобы помешать этому.
      Даже Дубровник, державшийся обособленно от венецианской Далмации, не устоял под воздействием хварских событий. В июле 1510 г. некий священник был осужден там на 20 лет изгнания за разглашение сведений о событиях на Хваре, после чего дубровницкий сенат под страхом жестоких наказаний вообще запретил упоминать о хварских делах. Тем не менее сохранились кое-какие вести о выступлениях в Дубровнике. То доминиканский монах вывесил на дверях церкви мятежный призыв; то кого-то осудили на полгода тюрьмы за дерзкие речи32. Вот косвенные свидетельства того, что, как писали современники, "спокойствие или волнения в Далмации зависят [от событий на Хваре]"33.
      В августе 1512 г. правительство Венеции решило применить против мятежного острова силу. На Хвар была отправлена военная экспедиция из двух боевых кораблей (примерно 200 - 300 солдат и 10 пушек) под командованием провидура Себастиана Джустиниана. Сразу же выяснилось, сколь обманчивой была обстановка спокойствия, установившаяся, казалось бы, на острове. Провидур с самого начала допустил ошибку, объявив, что с острова изгоняются 65 человек, объявленных зачинщиками и вожаками восстания. Это вызвало вспышку народной ярости. В предместье собралась сходка, и прибывший туда Джустиниан сорвал голос, пытаясь перекричать толпу. "Не Синьория управляет островом, - доносил провидур, - а трое-четверо повстанческих вожаков!"34. К концу августа в распоряжении провидура было уже 800 человек, он обрушился на одно из самых богатых сел на острове - Врбоску, из которого жители в страхе бежали. Село было ограблено, одной соленой рыбы каратели захватили около 10 тыс. бочек, мяса же, вина и сыра столько, что ими можно было нагрузить 1.0 галер. Оправдываясь, Джустиниан писал позже, что он приказал поджечь только 14 домов из 90, но, видимо, село сгорело целиком. В Венеции были явно недовольны крутыми действиями Джустиниана, ибо не теряли надежды добиться примирения борющихся.
      Между тем обстановка на острове изменилась. Если раньше повстанцы в поисках справедливости апеллировали к Венеции, то теперь народное недовольство обратилось против ее наместника. В Венецию отправилась делегация из 30 человек с жалобой, а в сентябре в селе Елса произошло сражение между венецианскими солдатами и повстанцами во главе с Иваничем. Матий был ранен, а провидур вынужден спасаться бегством. "Если бы мы остались еще хоть на то время, чтобы прочитать "Отче наш", то были бы изрублены на куски", - доносил Джустиниан35. После этого правительство республики отозвало его. Карательная экспедиция закончилась провалом, и власть на острове осталась в руках восставших.
      В последующих событиях сыграли большую роль ополчение и флот, созданные повстанцами в ходе борьбы. Это был вооруженный отряд до 1 тыс. человек и 30 ладей с "доброй артиллерией" (под артиллерией в то время понимали не только пушки, но и ручное оружие). Возможно, на судах имелись "тарасы" (орудия до 30 кг весом), но вероятнее всего - деревянные самострелы и камнеметы, издавна изготовлявшиеся на Хваре. Повстанческий флот, выросший до 36 судов, блокировал остров, чтобы ни один нобиль не смог его покинуть, и взял на себя его охрану. Вплоть до конца восстания флот играл в событиях важную роль, патрулируя вдоль материкового берега, "как будто был хозяином моря"36 .
      1513-й и большая часть 1514 г. прошли без особых перемен. Островитяне занимались обычными хозяйственными делами, хотя к социальной напряженности добавилась в 1513 г. чума. В начале августа 1514 г. на острове произошло третье по счету выступление простолюдинов. На этот раз поднялось население всего острова. Князь доносил в Венецию, что город осадили 6 тыс. человек (напомним, что на острове жило всего 6 - 7 тыс.). После недельной осады город был взят, 24 нобиля изрублены, восставшие ворвались в покои князя и перебили нобилей, искавших там защиты. Остальные укрылись в тайниках или церквах, их имущество подверглось разграблению.
      На этот раз правительство Венеции решило действовать быстро. К острову была направлена эскадра из 15 кораблей. Ее командир провидур Капелло без боя потопил повстанческий флот, а затем с отрядом в 1,5 тыс. солдат разгромил укрывшихся на горе повстанцев. Это означало конец восстания. В октябре 1514 г. 19 вожаков его, в том числе два священника, были повешены на корабельных реях. Иваничу удалось спастись бегством на материк. Один из венецианских чиновников, Малипьеро, писал, что было бы справедливо повесить еще с десяток хварских нобилей, ибо именно они были виновны в происшедшем.
      Мир медленно восстанавливался на острове. Где-то скрывался Иванич, время от времени появляясь на острове и "имея намерение поднять новое восстание". Опасаясь этого, венецианцы применяли "такой террор, что никто не осмеливался носить даже нож", и шли одновременно на уступки. Они разрешили народные сходки, позволили пополанам в дополнение к патрицианскому выбрать своего казначея. В 1515 г. на литургии в Хварском кафедральном соборе нобили и простолюдины помирились друг с другом, некоторые даже побратались. След Иванича обнаруживался позднее в соседних областях Италии. Венецианцы разыскивали его, не трогая, впрочем, его жены, жившей на острове. Еще в 1519 г. он, по слухам, намеревался появиться на Хваре. Недавно выяснилось, что вождь восстания как зажиточный постоялец долго проживал в одной из римских гостиниц и скончался в 1523 году37.
      Что же все-таки произошло на Хваре? Крестьянская война? Вспышка коммунальной борьбы? Освободительное движение? Ответить на этот вопрос нелегко. Традиционное обозначение "народное восстание" потому и держится в литературе, что оно достаточно неопределенно. Мысль о восстании Иванича как о раннебуржуазной революции38 является явным преувеличением, ибо для такого вывода нет оснований. Скорее это была гражданская война со значительными элементами антифеодальной борьбы. Странно, однако, что в восстании, где участвовало столько крестьян, не обнаруживается никаких следов их требований. Ссылки на то, что свидетельства о событиях ограниченны или же исходят от врагов повстанцев39, несостоятельны: врагами были довольно наблюдательные офицеры. Попытки выявить наличие крестьянских требований основываются на том, что нобилям, бежавшим с острова, несколько лет не позволяли "убирать урожай" (то есть взимать ренту)40. Но в данном случае речь идет не о всех землевладельцах, а только о бежавших с острова, об эмигрантах. О том же, что крестьяне предъявили права на землю, не сообщает ни один источник.
      Специфика феодального держания в Далмации - колоната и его смягченная форма на Хваре притушили остроту эксплуатации в деревне. Основным типом сельского жителя оказался там не зависимый, отягощенный высокой рентою, а сравнительно крепкий хозяин, вдобавок промышлявший рыболовством или морским извозом. Близкий по роду занятий и по образу мыслей к горожанину, он в момент потрясений становился участником городских событий, так что движение крестьян оказалось составной частью движения горожан. Фактом, сблизившим тех и других, явилось чувство социальной неполноценности, которое диктовалось ущемленными сословными правами. В Далмации, где крестьяне не знали личной зависимости, привыкли быть вооруженными и умели постоять за свою честь и достоинство, городским и сельским простолюдинам было легко сомкнуться в едином порыве. Поэтому, вероятно, не случайно, что не расчетливый купец или вдохновенный проповедник, а атаман, "юнак", народный воевода выдвинулся на роль вождя восставших. Именно он возглавил движение и успешно руководил им в течение четырех лет.
      Примечания
      1. Подробнее см.: М. М. Фрейденберг. Деревня и городская жизнь в Далмации, XIII-XV вв. Калинин. 1972, стр. 97 - 116.
      2. N. Klaic. Novi pogledi na uzroke bune Matija Ivanica u svijetlu drustvenih pokreta u srednjovjekovnoj Dalmaciji. "Radovi" Instituta za hrvatsku povijest. 10. Zagreb. 1977, str. 51.
      3. I. Kasandric. Gratia - poseban oblik agrarno-proizvodnog odnosa na podrucju hvarske komune do XIX st. "Mogucnosti", Split, 1967, br. 3.
      4. См. Б. Д. Греков. Полица. М. 1951.
      5. I. Beuc. Zadarski statut iz 1305 godine. "Vjesnik" drzavnog arhiva u Rijeci. II. Rijeka- Pula. 1954; A. Cvitanic. Pravno uredenje splitske komune po statutu iz 1312 godine. Split. 1964.
      6. V. Huljic. Pobude i poticaji hvarsko-viskih pucana za ustanak i oruzanu borbu 1510 - 1514 godine. "Radovi" Instituta.., str. 112 - 117.
      7. S. Antoljak. Bune pucana i seljaka u Hrvatskoj. Zagreb. 1956.
      8. A. Cvitanic. Diskriminacija pucana u hvarskom statutu. "Radovi" Instituta...
      9. G. Novak. Hvar kroz stoljeca. Hvar. 1960, str. 69.
      10. T. Raukar. Zadar u XV stoljecu. Ekonomski razvoj i drustveni odnosi. Zagreb. 1977, sir. 246 - 253; ejusd. Venecija i ekonomski razvoj Dalmacije и XV i XVI stoljecu. "Radovi" Institute...; M. M. Freidenberg. Dinamika gradske strukture и Dalmaciji и XIV-XVI stoljeca. "Radovi" Centra Jugoslovenske akadamije znanosti i umjetnosti и Zadru. Sv. 24. 1977.
      11. "Commissiones et relationes venetae". Ed. S. Ljubic. Vol. II. Zagreb. 1877, str. 219 - 222.
      12. V. Pribojevic. О podrijetlu i zgodama Slavena. Zagreb. 1951, str. 199.
      13. N. Klaic. Povijest Hrvata и razvijenom srednjem vijeku. Zagreb. 1976, str. 154; см. также M. M. Фрейденберг. Городская община в Далмации X-XI вв. и ее античный аналог. "Etudes balkaniques", Sofia, 1977, N 2.
      14. N. Klaic. Novi pogledi.., str. 55, nota 11.
      15. Последний пример - международный симпозиум "Матий Иванич и его время" (Хвар, 10-13 февраля 1976 г.) и выпущенный по его материалам сборник с обширной библиографией по теме (N. Petric. Radovi о puckom ustanku MaiSja Ivanica. "Radovi" Institute.., str. 541 - 550).
      16. J. Stipisic. Glavni izvori za poznavanje puckog ustanka na Hvaru. "Radovi" Institute.., str. 553 - 554.
      17. A. Gabelie. Socijalni program i drustveno-politicke karakteristike puckog ustanka Matija Ivanica. "Radovi" Instituta.., str. 46 - 47.
      18. См.: "Enciklopedija Jugoslavije". Sv. 4. Zagreb. 1960, str. 402.
      19. I. Kasandric. Obitelj Ivanic (Ivaneo) iz Hvara. "Mogusnosti", 1976, br. 1.
      20. N. Dubokovi c-Nadalini. Nas zavicaj u doba Matija Ivanica. "Hvarski zbornik". 2. Split. 1974.
      21. N. Klaic. Novi pogledi..., str. 51 - 64; ejusd. Drustvena previranja i bune u Hrvatskoj u XVI i XVII stoljecu. Beograd. 1976, str. 31 sq.
      22. "Дневники" и некоторые другие источники по истории восстания опубликованы в переводе на сербско-хорватский язык Я. Стипишичем (J. Stipisic. Glavni izvori.., str. 551 - 592).
      23. I. Kasandric. Nov dokument о puckom ustanku na Hvaru. "Mogucnosti", 1977, br. 10; J. Stipisic. Nekoiiko novih arhivskih vijesti о puckom ustanku na Hvaru. "Radovi" Instituta...
      24. I. Kasandric. Nov dokument..., str. 1184.
      25. Второй издатель документа Я. Стипишич дал верный перевод этого места (J. Stipisic. Nekoiiko novih arhivskih vijesti.., str. 142).
      26. М. М. Фрейденберг. Городская община в Далмации, стр. 119 - 120.
      27. J. Stipisic. Glavni izvori.., str. 555.
      28. Так считает, например, A. Gabelic. Op. cut., str. 45.
      29. J. Stipisic. Glavni izvori.., str. 555.
      30. A. Gabelic. Op. cit., str. 41.
      31. V. Foretic. Borbe izmectu pucana i plemica na Korculi u 15. i 16. stoljecu. "Radovi" Instituta.., str. 264 - 266.
      32. J. Lucic. Prilike u Dubrovniku 1510. do 1514. i ustanak na Hvaru. "Radovi" Instituta.., str. 376 - 377.
      33. A. Gabelic. Op. cit, str. 41.
      34. J. Stipisic. Glavni izvori.., str. 562.
      35. Ibid., str. 568.
      36. L. Dancevic. Pomorske operacije u puckom ustanku na Hvaru i Visu. "Hvarski zbornik". II. Split 1974; J, Stipisic Glavni izvori.., str. 571.
      37. J. Stipisic. Nekoliko novih arhivskih vijesti, str. 147 - 148.
      38. I. Kasandric. Hvarski pucki ustanak. Split. 1978.
      39. A. Gabelic. Op. cit., str. 36.
      40. Ibid.
    • Буряков В. А. "Похищение" Муссолини: миф и реальность
      By Saygo
      Буряков В. А. Похищение Муссолини: миф и реальность // Вопросы истории. - 1980. - № 7. - С. 117-124.
      12 сентября 1943 г. бывший фашистский диктатор Италии Бенито Муссолини, находившийся в заключении на высокогорном зимнем курорте Гран Сассо, был похищен немецкими парашютистами. В этом пустынном и малопригодном для проживания месте Муссолини оказался вследствие происшедшего в Риме 25 июля 1943 г. военно-политического переворота, в ходе которого он был смещен со своего поста и арестован1. Эпизод похищения Муссолини не принадлежит к числу событий, которые сыграли решающую роль в судьбах Италии или второй мировой войны. А тщательное изучение имеющихся материалов приводит к выводу о том, что ничего реально похожего на типичное похищение (или, как это иначе называют, "освобождение") Муссолини не было. Дело свелось к операции по доставке Муссолини с бывшего места его заключения в Германию, причем операции, совершенной на территории, фактически оккупированной немецко-фашистскими войсками. Скорцени предпринял все, от него зависящее, чтобы придать этому эпизоду в целях саморекламы эффектный характер. Исходившая от Скорцени версия отвечала интересам гитлеровской пропаганды и была поэтому пущена в оборот.
      Основным источником для ознакомления с обстоятельствами похищения дуче являются воспоминания лиц, участвовавших в этой авантюре, или бывших ее очевидцами: мемуары Скорцени и Р. Морса, немецкого офицера-парашютиста, тоже участвовавшего в операции, затем самого Муссолини, наблюдавшего из окна за действиями парашютистов, и итальянского генерала Ф. Солети, насильно вовлеченного в эту авантюру2. Все эти воспоминания были опубликованы спустя значительное время после самого события. Интересны, например, обстоятельства появления статьи Солети. Доставленный вместе с Муссолини в Вену, он 14 - 16 сентября 1943 г. написал там доклад, который у него забрал Скорцени. Через несколько месяцев Солети по памяти восстановил текст доклада, опубликованный затем в газете "L'Avanti!". Что касается Муссолини, то он вначале напечатал главы из своих воспоминаний в миланской газете "Corriere della sera", а в ноябре 1944 г. выпустил их в виде книги. Мемуары Скорцени и Морса были опубликованы через семь лет после описываемых событий.
      Буржуазные историки, пишущие об Италии в годы второй мировой войны, как правило, следуют версии Скорцени3. Примером может служить английский автор И. Уискман, которая отмечает, в частности, что "освобождению" дуче был придан "по требованию Гитлера героический характер"4. Историки-неофашисты Дж. Пини и Д. Сусмель, пытаясь реабилитировать чернорубашечников и коричневорубашечников, преднамеренно делают акцент на необычайном характере эпизода, вопреки фактам стремясь убедить читателей в том, что "освобождение" было трудным и рискованным делом, а выработанный Скорцени план действий - "очень смелым". Они пишут о "волнении и восхищении друзей и врагов в связи с операцией Скорцени", являвшейся "легендарной и достойной Нибелунгов и ставшей знаменитою благодаря своему героическому античному духу и чрезвычайной технической новизне"5. Лишь немногие буржуазные историки (А. Тамаро, Ф. Дикин) строят изложение на проверенных фактах. В их рассказе операция Скорцени не представляется ни героической, ни легендарной. А. Тамаро, например, отмечает, что она "являет собой не более чем блестящее и интересное спортивное состязание"6.
      Анализ событий того периода в целом дан в работах итальянских историков-коммунистов7. Советские специалисты правильно оценивают эпизод "освобождения" дуче8 , однако ограничиваются кратким описанием событий.
      ...Шли первые часы 25 июля 1943 года. Короткая ночь, опустившаяся над Римом, близилась к концу. Завершалось и заседание большого фашистского совета, начавшееся 24 июля в величественном дворце Палаццо ди Венеция с балконом, откуда прежде любил выступать дуче. Своим названием это грандиозное сооружение XV в. обязано тому, что в нем многие десятилетия находилось посольство Венецианской республики в Риме. После прихода Муссолини к власти он избрал этот дворец своей официальной резиденцией. Продолжавшееся около десяти часов заседание протекало в драматической обстановке. Оппозиция обрушилась на дуче с резкими нападками, обвиняя его в военных и политических неудачах Италии. Ему в лицо бросали упреки в том, что он не справился со своими обязанностями. Члены совета, остававшиеся верными Муссолини, призвали его расправиться с фрондерами. Поскольку оппозиционеры не исключали самого опасного для себя исхода, то некоторые из них исповедовались перед заседанием, а их лидер Д. Гранди даже захватил с собою гранаты.
      Стрелки часов на Капитолийской башне, высившейся неподалеку от Палаццо ди Венеция, подходили к 3 час. утра, когда из подъезда стали выходить фашистские бонзы. Испуганно оглядываясь на вооруженную охрану дворца, они поспешно шли к своим автомобилям и, не задерживаясь, разъезжались. Как стало известно впоследствии, многие из них направлялись на квартиры родственников и друзей, где бы их не смог найти Муссолини. Своим видом они напоминали крыс, разбегающихся с тонущего корабля, что было недалеко от истины. На заседании была принята резолюция, фактически выражавшая недоверие Муссолини. За нее проголосовали 19 человек, против - 7.
      Следом за иерархами появилась из ворот автомашина дуче. На заднем сиденье, мрачный и насупившийся, сидел Муссолини. Путь его автомобиля, как обычно, пролегал по ул. 20 Сентября мимо резиденции короля - Квиринала и через Порта Пиа - городские ворота, через которые в 1870 г. ворвались в город итальянские войска, освободившие Рим от папской власти. Далее машина шла по ул. Номентано, не по-римски широкой и обсаженной деревьями, и наконец, въехала на принадлежавшую Муссолини виллу Торлония.
      В тот же день Муссолини попросил аудиенции у короля, чтобы проинформировать его о заседании большого фашистского совета и заручиться поддержкой для усмирения "взбунтовавшихся". Однако король сместил Муссолини с поста и отдал приказ взять его под арест. Свержение дуче явилось результатом действий двух групп заговорщиков: части фашистской верхушки и монархически настроенного генералитета. В 10 час. вечера 25 июля римское радио сообщило о событии, которое вызвало бурное ликование итальянцев: пал ненавистный диктатор. Люди выходили на улицы, обнимались, поздравляли друг друга. Стихийно возникали митинги. Их участники колоннами с пением гимнов и национальными флагами ходили по улицам, громили помещения фашистской партии, заставляли встречавшихся фашистов срывать прежние знаки различия и снимать обмундирование. Не обошлось и без курьезов, порою примечательных. В Риме один из демонстрантов радостно кричал: "Я называю Муссолини свиньей, и никто меня не арестует". В ответ ему из темноты язвительно ответили: "А попытайся крикнуть, что маршал Бадольо - свинья, и тогда, несмотря на свободу, тебе раскроят голову"9.
      Римское радио одновременно с сообщением об отстранении дуче от власти оповестило о создании нового правительства, возглавленного П. Бадольо. Правящие верхи, возложив всю вину на Муссолини, пытались уйти от ответственности за военную и экономическую катастрофу, на краю которой оказалась Италия, и предотвратить надвигавшуюся в стране революцию. Характеризуя настроения народных масс, итальянский общественный деятель Г. Сальвемини писал в июне 1943 г.: "Итальянцы на 98% против Муссолини и на 75% за Россию... Это не значит, что они стали большевиками. Это означает, что, по их мнению, луч спасения светит из России"10. Военно-монархическая диктатура Бадольо направила основные усилия на подавление выступлений трудящихся11. Втайне от гитлеровцев правительство затеяло переговоры с Англией и США о перемирии. 3 сентября 1943 г. оно было подписано в Сицилии12. Италия капитулировала перед антигитлеровской коалицией. При подписании документа стороны условились, что его оглашение состоится через несколько дней, непосредственно перед тем, как американское командование высадит в окрестностях Рима воздушный десант.



      Известие о государственном перевороте в Италии, смещении Муссолини и его исчезновении вызвало приступ ярости в руководстве нацистского рейха. Росли слухи о возможном выходе Италии из войны. Чтобы предотвратить нежелательное для фашистской Германии развитие событий и вернуть Муссолини к власти, в ставке Гитлера были разработаны планы нескольких операций: "Ось" - оккупация Италии и разоружение итальянской армии; "Штудент" - захват Рима немецкими парашютистами и осуществление контрпереворота; "Эйхе" - освобождение Муссолини из заключения. Первоочередной была признана операция "Эйхе". Возвращение Муссолини к политической жизни способствовало бы консолидации пришедших в замешательство фашистских сил Италии и создавало возможность продолжения ее участия в войне на стороне Германии.
      26 июля 1943 г. в ставке Гитлера состоялось совещание для обсуждения вопроса о деталях операции13. На него был вызван ряд офицеров, из которых фюрер должен был выбрать руководителя операции. Выбор пал на командира специального подразделения СС капитана Скорцени, нациста с родины Гитлера и лично известного начальнику имперской службы безопасности Э. Кальтенбруннеру. Фюрер поставил задачу любым способом и как можно быстрее установить место заключения Муссолини - при соблюдении абсолютной секретности. Задание должно было сохраняться в тайне даже от немецкого военного командования и германского посольства в Риме. Об операции знали лишь командир расположенной под Римом немецкой парашютной дивизии генерал А. Штудент, начальник немецкой полиции в Италии Г. Капплер и представитель Гиммлера в Италии Е. Дольманн. Последнему было приказано лично докладывать Гитлеру все сведения о местонахождении Муссолини.
      Вскоре Скорцени самолетом отправился в Италию. Вместе с 30 военнослужащими из его спецподразделения он разместился в городке Пратика ди Маре возле Рима, где располагался аэродром с немецкими самолетами и находился штаб Штудента. Место заключения Муссолини неоднократно менялось. После непродолжительного пребывания в римских казармах карабинеров он был отправлен на о-в Вентотене. 28 июля в прибрежном городке Гаэта (140 км южнее Рима) появилась машина "Скорой помощи", шедшая на большой скорости по извилистым средневековым улочкам к центру селения. Горожане, спасавшиеся от изнурительного зноя в тени деревьев возле траттории, безучастно провожали ее взглядами. Их прежде всего волновали судьбы сыновей, воевавших на фронте, дороговизна и отсутствие продуктов питания. Они с энтузиазмом обсуждали известие о падении дуче и высказывали самые фантастические предположения о его местонахождении. Никому и в голову не приходило, что в только что промелькнувшей запыленной машине везли Муссолини.
      Автомобиль въехал в порт. Невдалеке на скале высилась неприступная цитадель с башнями, внизу стоял городской собор с фресками и картинами мастеров Возрождения. Глазам прибывших открылся голубой простор Тирренского моря. На причале их ожидали офицеры во главе с начальником разведки итальянского военно-морского флота адмиралом Ф. Мауджери. Полковник Пелаги, доставивший Муссолини, передал его адмиралу. Тот пригласил дуче в катер. По прибытии корвета "Персефона" к Вентотене выяснилось, что там не нашлось подходящего помещения, и судно продолжило путь к о-ву Понца14. Между тем на основе информации, поступившей из Гаэты, в ставке Гитлера некоторое время считали, что Муссолини находится на Вентотене.
      Появление Муссолини на Понца не было обнаружено немцами, хотя там располагался немецкий военный пост наблюдения. Более того, начальник этого поста был направлен как раз на Вентотене для уточнения местонахождения Муссолини. Между немецкой и итальянской спецслужбами началась скрытая борьба, в ходе которой итальянцы путем неоднократных перемещений пытались дезинформировать своих союзников, а немцы с помощью агентуры - установить местопребывание дуче. Понца был раньше пунктом содержания политзаключенных, в том числе коммунистов. По иронии судьбы Муссолини оказался в концлагере, который по его же указанию был создан для его самых непримиримых политических противников. В состоянии полной депрессии проводил он дни заключения. "Моя система разрушена", "мое падение окончательно", - отмечал он в записях, сделанных им на Понца и потом на о-ве Маддалена. При беседе с Мауджери он заявил: "В политическом отношении я покойник"15.
      29 июля, во время пребывания на Понца, Муссолини исполнилось 60 лет, в связи с чем Гитлер направил ему в подарок 24-томное собрание сочинений одного из идейных предшественников фашизма, немецкого философа Ф. Ницше. Вручение подарка немецкие спецслужбы хотели использовать для выяснения места заключения Муссолини. Между тем 6 августа последнего перевели на о-в Маддалена, где находились военно-морская база и гарнизон. Однако помещен он был не на территории базы, а в поодаль расположенном здании, на вилле Вебер16. Маддалена - небольшой малонаселенный остров возле северного побережья Сардинии. Единственный населенный пункт острова находился на юге, а вилла стояла на окраине этого поселка. Отсюда открывался живописный вид на море. Экс-диктатор предпочитал проводить время на веранде, обращенной именно к морю.
      После первых недель депрессии он заметно ожил. Заминка в наступлении англо-американских войск породила в нем вспышку оптимизма. С расчетом оправдаться перед потомством он принялся за дневник, где в напыщенно-высокопарной манере распространялся по поводу того, что фашизм "возвел Италию в ранг великой державы" и что его режим был "счастливым временем" для страны: что у итальянцев неизбежно появится ностальгия по фашистскому режиму, и т. п.17. Между тем гитлеровские разведывательные службы и Скорцени лихорадочно выясняли, куда же переведен дуче. Из перехваченного ими письма дочери Муссолини немцы узнали, что он находится на Маддалене. Срочно был разработан план нападения на виллу Вебер.
      Предусматривалась высадка с подводной лодки немецкого десанта, переодетого с английскую морскую форму. Для проверки сведений лейтенант немецкой армии Бартер, владевший итальянским языком, переодевшись итальянским моряком, 18 августа прибыл на Маддалену. На балконе виллы он увидел Муссолини, о чем тут же известил Скорцени. Тот вылетел к Маддалене, чтобы сфотографировать подходы к вилле. Однако его самолет был перехвачен и сбит английскими истребителями. Скорцени и экипаж самолета оказались в море18. Оправившись от купания, Скорцени вернулся в штаб Штудента. Здесь 20 августа ему сообщили о вызове в ставку Гитлера, который выказывал раздражение продолжительностью операции и требовал разобраться, где же находится Муссолини, поскольку шеф немецкой военной разведки В. Канарис настаивал на том, что дуче якобы помещен на один из островов Тосканского архипелага.
      Но, когда Скорцени вернулся из Германии в Пратику ди Маре, ему сообщили, что Муссолини на Маддалене уже нет: его увезли в неизвестном направлении. Итальянцы разгадали цель появления над виллой Вебер немецкого разведывательного самолета и сделали очередной ход. Они вывезли Муссолини 28 августа рано утром на гидросамолете, который сделал посадку на оз. Браччано, в 50 км севернее Рима19. При выходе из самолета экс-диктатор пристально всматривался в окрестности, пытаясь определить, где он находится. Но местность не была ему знакома. Перед ним лежало небольшое озеро, которое когда-то было кратером вулкана. По пологим берегам к нему сбегали крестьянские домики, полоски пожелтевшей кукурузы и поблекшие от жары виноградники. Невдалеке высился на мощной каменной платформе замок Одескальки с глубоко запавшими бойницами. При мысли о том, что его выдадут противнику, у экс-диктатора начинали дрожать колени, на лбу появлялась холодная испарина. Кстати, такая возможность была тогда реальной. Из итальянских документов известно, что с подобным предложением обращался к правительству начальник итальянской военной разведки генерал Дж. Карбони20.
      При посадке самолета Муссолини был опознан итальянскими солдатами, несшими патрульную службу. Они опрометью бросились в штаб, откуда вернулись с командиром, возымевшим намерение захватить дуче. Но машина "Скорой помощи" исчезла, а офицер, вышедший из гидросамолета, сказал, что доставил лишь ящики с лекарствами. В тот же день, 28 августа, итальянские спецслужбы предприняли отвлекающую акцию: порт Ла Специя был оцеплен нарядом карабинеров, чтобы привлечь внимание немецкой разведки. В ставке Гитлера возникла версия о нахождении Муссолини в Ла Специи - крупной базе итальянского военно-морского флота. Но уже 6 сентября немецкая разведка располагала данными о новом месте заключения Муссолини - в отеле "Кампо императоре". Сообщение поступило от немецкого офицера, видевшего Муссолини у Браччано при его пересадке из гидросамолета в автомашину. Исчерпывающие сведения о новом месте заключения Берлину удалось получить из перехваченной переписки министерства внутренних дел Италии с полицейским комиссаром Дж. Гуэли, которому была поручена охрана Муссолини.
      Отель "Кампо императоре" расположен в области Абруццо (Центральная Италия), в горах Гран Сассо, наиболее возвышенной части Апеннинского хребта. Дорога из Рима на последнем, наиболее трудном участке пути протяженностью в 21 км упирается в отвесную скалу, у подножия которой находится нижняя станция фуникулера. Верхняя его станция на высоте в 2122 м построена на краю седловины, ограниченной с севера самыми высокими вершинами Гран Сассо (пик Корно Гранде достигает 2914 м). Там-то и расположен "Кампо императоре", построенный для любителей горнолыжного спорта21. Его избрали местом заключения потому, что он находится сравнительно недалеко от Рима, причем в труднодоступной местности. К "Кампо императоре" вела лишь одна шоссейная дорога, на которой легко заметить появление подозрительных лиц, а к гостинице можно подняться лишь с помощью фуникулера. Заключенному разрешили в сопровождении офицера прогулки возле отеля. Он мог слушать радио и читать газеты. Еду ему подавали отдельно. Нередко он играл в карты с охраной, которая по сравнению со стражей на Маддалене и Понца была усилена. У входных дверей стояли пулеметы, из которых была произведена пристрелка местности.
      Как установили позднее, в ближайшем окружении Муссолини находился его скрытый сторонник капитан Файола, который был кем-то вроде адъютанта и камергера. В его обязанности входило наблюдение за Муссолини внутри помещения, обеспечение режима дня и выполнение мелких поручений. Файола организовал 8 сентября встречу Муссолини с "пастухом", поводом для появления которого возле отеля явилась доставка творожников из овечьего молока, заказанных экс-диктатором. Этот человек, средь белого дня беспрепятственно прошедший мимо охраны, владел большим стадом овец. Убежденный фашист, он при встрече с Муссолини рассказал: "Мы все в деревне продолжаем оставаться фашистами. Нас никто не беспокоит. Закрыты лишь фашистские клубы". "Пастух" проинформировал дуче, что "немцы уже у ворот Рима" и "когда узнают, где вы находитесь, придут вас освободить"22. Тамаро высказывает предположение, что "пастух" "был переодетым немецким агентом"23.
      8 сентября немцы произвели воздушную разведку Гран Сассо. Скорцени с помощником сделали аэрофотосъемку территории, прилегающей к отелю, особое внимание уделив возможности посадки и взлета самолета. В тот же день Скорцени отправился в Рим, на встречу с итальянскими фашистами, разрабатывавшими план освобождения дуче, и из разговора с ними убедился, что они не располагают какими-либо неизвестными ему сведениями, а их заговор находится в начальной стадии. 9 сентября король бежал из Рима, правительство Бадольо развалилось, гитлеровцы захватили итальянскую столицу. Такого развития событий можно было избежать, если бы американцы сдержали свое обещание и высадили военный десант возле Рима. В этом случае, вероятно, иной была бы и судьба Муссолини. К 10 сентября в Италии сложилась следующая обстановка. В Южной Италии, на значительном расстоянии от Рима, англо-американские войска вошли в боевое соприкосновение с немецкой армией, и вскоре там установилась линия фронта. Центральная итальянская власть распалась, немцы полностью овладели Римом. Столица, как и "Кампо императоре", оказалась теперь на территории, занятой гитлеровцами. В создавшихся условиях фактически не было необходимости ни "похищать", ни "освобождать" Муссолини, так как он находился в зоне, контролируемой гитлеровцами. Это обстоятельство понимали карабинеры, охранявшие Муссолини, и свою задачу они видели лишь в том, чтобы живым передать его немецкому командованию, что являлось для них гарантией выпутаться невредимыми из сложившейся ситуации.
      Ни король, ни члены правительства перед бегством из Рима не дали никаких распоряжений относительно дуче, хотя дорога, по которой они направлялись в Пескару, пролегала недалеко от места заключения Муссолини, и достаточно было простого распоряжения, чтобы автомашина с ним присоединилась к колонне. В здании, где был заключен экс-диктатор, находилась постоянно действующая радиостанция, через которую можно было и из Бриндизи, где после бегства обосновались король и правительство, передать команду о доставке туда Муссолини. Существует мнение, что Бадольо договорился с главнокомандующим немецкими войсками в Италии А. Кессельрингом об оставлении дуче гитлеровцам при условии, что они не станут препятствовать бегству короля из Рима24.
      10 сентября Гитлер выступил по радио с речью, посвященной итальянским событиям, в которой назвал Муссолини "самым великим сыном итальянской земли после падения античного мира"25. Дуче, слышавшему это выступление, стало ясно, что Гитлер связывал с ним какие-то расчеты и что в ближайшее время немцы вывезут его из места заключения. В тот же день он услышал по английскому радио, что антигитлеровская коалиция требует от итальянских властей его выдачи. Это известие повергло его в состояние паники. В ночь на 12 сентября он вступил в "дипломатическую переписку" с начальником охраны, сообщив ему, что живым союзники его не получат. Тогда охрана отобрала у него железные предметы, чтобы он не решился на самоубийство.
      10 сентября Скорцени начал непосредственную подготовку своей операции по "спасению" бывшего фашистского главаря Италии. Решено было использовать хорошо вооруженную группу эсэсовцев (26 человек), переброшенную к Гран Сассо на планерах. По заявке Штудента 12 планеров были доставлены из Южной Франции26. Одновременно другой отряд (120 человек) должен был на автомашинах появиться у нижней станции фуникулера, захватить ее и, поднявшись наверх, участвовать в овладении гостиницей.
      В инструкции, данной начальнику охраны арестованного дуче комиссару Гуэли правительством Бадольо, была предусмотрена ликвидация Муссолини в случае возникновения угрозы захвата его немцами. Однако это указание было фактически отменено 8 сентября, когда начальник полиции К. Сенизе позвонил по телефону Гуэли и приказал ему "действовать с максимальной осторожностью"27. Гуэли сделал из этого соответствующие выводы. 12 сентября утром на нижней станции фуникулера состоялась его встреча с префектом г. Аквилы. Оба пришли к мнению о неизбежности скорого появления немцев. Тем не менее никаких мер по усилению охраны не было предпринято, и ее не привели в состояние боевой готовности. Ближе к полудню Гуэли получил из Аквилы телефонограмму о том, что туда прибыла немецкая автоколонна, которая интересовалась дорогой на Гран Сассо. Гуэли продолжал пассивно выжидать. В час дня ему прислали повторную радиограмму из Рима от Сенизе: "Рекомендовать инспектору Гуэли максимальную осторожность"28. Но он уже и без того решил не оказывать сопротивления29. Таким образом, операция не таила для Скорцени никакой опасности. С аэродрома Пратика ди Маре поднялись в воздух немецкие самолеты, буксировавшие девять планеров. Три других вышли из строя и в операции не участвовали. На первом планере вместе со Скорцени находился генерал Солети, силой привезенный из Рима. Он формировал ранее отряд карабинеров, охранявших Муссолини в Гран Сассо, и они хорошо знали генерала в лицо. Ему было приказано не допустить стрельбы в немцев.
      В своих мемуарах Муссолини пишет, что 12 сентября в 2 часа пополудни он, сидя у окна, увидел, как в 100 м от гостиницы приземлился планер, за ним - другие. В связи с ограниченностью пространства и неровностью местности посадка представляла опасность. Один планер разбился, находившиеся в нем получили ранения30 . Из первого планера выскочили несколько эсэсовцев. Двое с пулеметом остались на месте, остальные устремились к гостинице. К ним присоединились люди из других планеров. Впереди бежал в генеральской форме Солети, кричавший сгрудившимся карабинерам: "Не стрелять!". Муссолини, высунувшись из окна, тоже кричал итальянцам: "Вы что, не видите? Ведь это итальянский генерал. Не стреляйте!"31. Отряд парашютистов под командованием майора Морса, прибывший на автомашинах к нижней станции фуникулера, без боя захватил ее и поднялся наверх. Не встретив здесь сопротивления, парашютисты тоже устремились к отелю. Отряд карабинеров, охранявший Муссолини, насчитывал 250 человек и имел на вооружении 4 пулемета, 30 автоматов, самозарядные винтовки32. Он мог бы дать немцам отпор. Но карабинеры, заранее получившие приказ не открывать огня, сдались без боя.
      В комнате Муссолини Скорцени увидел находившихся там Гуэли и Файолу, которые поспешили заявить, что сдаются. Один из них предложил Скорцени как победителю бокал вина33. Эсэсовцев поразил внешний вид Муссолини. Он был совсем не похож на того дуче, который обычно изображался на портретах. Он состарился, был небрит, производил впечатление тяжелобольного, костюм сидел на нем мешковато. Муссолини попросил Скорцени доставить его в собственное имение Рокка делле Каминате, возле Римини. Но тот отклонил просьбу, сообщив, что есть приказ привезти его к Гитлеру.
      В 3 часа дня к небольшому немецкому самолету, приземлившемуся на площадке перед гостиницей одновременно с планерами, направились Скорцени и Муссолини. Несмотря на возражения пилота, объяснившего, что машина рассчитана на одного пассажира, Скорцени посадил в нее Муссолини и сел сам. Перегруженный самолет с трудом поднялся в воздух. Никакой необходимости в доставке Муссолини воздушным путем уже не было, однако Скорцени не устраивало прозаическое завершение операции. Кроме того, он опасался, что соперничавшие с ним гитлеровские службы, воспользовавшись возвращением порознь Муссолини и Скорцени, попытаются лишить Скорцени лавров. Вечером 12 сентября с аэродрома Пратика ди Маре вылетел трехмоторный немецкий самолет, на борту которого находились Муссолини, Скорцени, Солети и Гуэли. 13 сентября, после остановки в Вене, Муссолини прибыл в Мюнхен, где его ждала семья. На другой день самолет с дуче приземлился в ставке Гитлера в Растенбурге. У трапа дуче встречал сам фюрер34.
      Самолет с Муссолини еще находился на пути в Вену, когда гитлеровское радио передало сообщение: "Немецкие отряды парашютистов и войск безопасности, приданные подразделению "СС", завершили сегодня операцию по освобождению дуче, которого держала в заключении клика изменников. Операция проведена успешно. Дуче находится на свободе. Таким образом сорвана задуманная правительством Бадольо передача его англо-американцам"35. Печать и радио нацистского рейха открыли шумную пропагандистскую кампанию вокруг "освобождения" Муссолини. Сигнал был дан Геббельсом, заявившим: "Никакой военный эпизод не поразил до такой степени души во всех странах"; "рейх может отметить это событие как первоклассную моральную победу"36. Целью этой кампании было ободрить итальянских фашистов, подтолкнув их к возобновлению политической деятельности. Своим славословием гитлеровская пропаганда хотела также отвлечь внимание населения стран фашистского блока от тяжелых поражений, которые терпела немецкая армия на Восточном фронте. Итальянцы узнали о событии из газет, вышедших 13 сентября. Это сообщение вызвало среди них немало различных домыслов. Многие были уверены, что вместо Муссолини фигурирует его двойник.
      14 сентября при личной встрече Гитлер тоном, не терпевшим возражений, указал Муссолини, что тот должен делать в Италии, куда он вернется. И дуче 18 сентября в речи по радио, обращенной к итальянцам, заявил о восстановлении фашистского режима в Италии, возобновлении ее участия в войне на стороне Германии, воссоздании фашистской милиции. Для привлечения народа на свою сторону он прибег к беззастенчивой демагогии, обещая "опираться только на неимущие классы", "сбить спесь с буржуазии", "передать предприятия рабочим, а землю - крестьянам". 23 сентября Муссолини сформировал новое правительство. В тот же день вместе с министрами он переехал в Италию, разместившись в курортном городке Сало на оз. Гарда. По его названию новое фашистское государство стало иронически именоваться "республикой Сало"37. Эта "республика", ставшая с самого начала немецкой марионеткой, была последним актом позорной истории итальянского фашизма. А начавшееся в Северной Италии 25 апреля 1945 г. национальное восстание, в первых рядах которого находились коммунисты, положило конец бесславному существованию и "республики Сало", и самого Муссолини.
      Примечания
      1. О предшествовавших событиях см. А. Виноградов, Правда о том, как Италия вышла из второй мировой войны. "Вопросы истории", 1979, N 5.
      2. F. Soleti. Come Mussolini fu liberate da Campo Imperatore. "L'Avanti!", R., 19.VII.1944; "Memoires de Mussolini 1942 - 1943 (al tempo del bastone e della carotta)". P. 1948; O. Scorzeny. Missions secretes. P. 1950; R. Mors. Le "SS" Otto Scorzeni a menti. "Courrier", Geneve, 14.XII.1950.
      3. A. Tarnaro. Due anni di storia 1943 - 1945. Vol. I. R. 1948; G. Pini, D. Susmel. Mussolini l'uomo e l'opera. Firenze. 1953 - 1955; M. Mourin. Ciano contre Mussolini. P. 1960; F. Deakin. Storia della repubblica di Salo. Torino. 1963; L. Fermi. Mussolini. Milano. 1963; L. Salvatorelli, L. Mira. Storia d'Italia nel periodo fascista. Torino. 1964; R. Zangrandi. 1943: 25 luglio - 8 settembre. Milano. 1964, etc.
      4. E. Wiskemann. L'asse Roma - Berlin. Firenze. 1960, p. 405.
      5. G. Pini, D. Susmel. Op. cit.. p. 315.
      6. A. Tamaro. Op. cit. Vol. I, p. 554.
      7. П. Тольятти. Итальянская коммунистическая партия. М. 1959; его же. Жизнь и борьба Итальянской коммунистической партии. М. 1963; его же. Избранные статьи и речи. Т. I. М. 1965; М. Эрколи. Италия в войне против гитлеровской Германии. М. 1964; Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1951; "Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммунистической партии". М. 1953; Р. Батталья. История итальянского движения Сопротивления. М. 1954; М. и М. Феррара. Очерки итальянской политической жизни 1943 - 1958. М. 1961; G. Amendola. Comunismo, antifascismo e Resistenza. R. 1967; P. Spriano. Storia del Partito Comunisto Italiano. Vol. I. Torino. 1967; E. Santarelli. Storia del fascismo. Vol. III. R. 1973.
      8. Н. А. Ковальский. Итальянский народ против фашизма. М. 1957; С. М. Слободской. Итальянский фашизм и его крах. М. 1946; П. Овсянин. Конец режима Муссолини. М. 1965; Г. С. Филатов. Последние дни Муссолини. "Новая и новейшая история", 1965, NN 2 - 3; его же. Крах итальянского фашизма. М. 1973; И. О. Дмитриев. Заговор против Муссолини. "Вопросы истории", 1965, NN 3 - 7; "История Италии". Т. 3. М. 1971, Н. П. Комолова. Движение Сопротивления и политическая борьба в Италии, 1943 - 1947. М. 1972; О. В. Серова. Италия и антигитлеровская коалиция, 1943 - 1945. М. 1973; Б. Р. Лопухов. История итальянского фашизма. М. 1977.
      9. A. Tamaro. Op. cit., p. 58.
      10. Цит. по: С. М. Слободской. Указ. соч., стр. 198.
      11. Н. А. Ковальский. Указ. соч., стр. 33 - 39.
      12. О. В. Серова. Указ. соч., стр. 97 - 101.
      13. П. Овсянин. Указ. соч., стр. 69.
      14. Там же, стр. 67.
      15. F. Deakin. Op. cit., pp. 533, 532.
      16. Г. С. Филатов. Крах итальянского фашизма, стр. 359.
      17. A. Tamaro. Op. cit., p. 282.
      18. Г. С. Филатов. Крах итальянского фашизма, стр. 359.
      19. "Memoires de Mussolini", p. 118.
      20. A. Tamaro. Op. cit, p. 284.
      21. "Italia Centrale. Guida breve". Vol. II. Milano. 1952, p. 231.
      22. G. Pini, D. Susmel. Op. cit., p. 303.
      23. A. Tamаro. Op. cit., p. 558.
      24. R. Zangrandi. Op. cit., pp. 512, 520.
      25. G. Pini, D. Susmel. Op. cit., p. 314.
      26. Ibid., p. 316.
      27. F. Deakin. Op. cit., p. 535.
      28. Ibid.
      29. G. Pini, D. Susmel. Op. cit., p. 319.
      30. Ibid., pp. 320 - 322.
      31. "Memoires de Mussolini", p. 182.
      32. Г. С. Филатов. Крах итальянского фашизма, стр. 359; A. Tamaro. Op. cit., p. 554.
      33. П. Овсянин. Указ. соч., стр. 73 - 74; A. Tamaro. Op. cit., pp. 554 - 555.
      34. "Memoires de Mussolini", p. 184.
      35. A. Tamamro. Op. cit., p. 556.
      36. Ibid., p. 553.
      37. "История Италии", Т. 3, стр. 184.
    • Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в.
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в. // Вопросы истории. - 1982. - № 4. - С. 68-84.
      В результате захвата турками Константинополя (1453 г.) и их последующего распространения на Балканский полуостров в лице Османской империи возник мощный фактор угрозы для Западной Европы. Ф. Энгельс сравнивал турецкую экспансию XV и XVI столетий с арабским нашествием VIII века1. Но к концу XVI в. этот фактор стал терять свое прежнее значение, и в XVIII-XIX веках Османская империя ради сохранения своих владений, и подавления национально-освободительного движения покоренных ею народов ищет покровительства у западноевропейских государств.
      Восточный вопрос являлся одним из крупнейших узлов международных противоречий нового времени, в нем весьма причудливо переплетались экономические и политические интересы многих ведущих государств Европы.
      Предыстории восточного вопроса и политической истории Османской империи посвящена огромная литература. Остается, однако, ряд нерешенных вопросов, часть из которых мы попытаемся осветить. В задачу настоящей статьи входит рассмотрение разносторонних, и в первую очередь политических, отношений ведущих государств Западной Европы с Османской империей в XV-XVI веках. Причем акцент делается на политике западноевропейских государств по отношению к Турции. В более узком смысле нашей задачей является изучение причин перелома в отношениях Западной Европы и Османской империи. Часто встречающееся в литературе мнение о том, что решающим моментом было морское сражение 7 октября 1571 г. при Лепанто, в котором испано-венециано-папский флот одержал победу над турецким, мало что объясняет, ибо эта победа решала исключительно проблему турецкой экспансии в Западном Средиземноморье. К тому же военный успех в битве при Лепанто ни политически, ни экономически в должной мере не был реализован. Истоки перелома надо искать во всем комплексе экономических, социальных, политических и религиозных процессов, происходивших в Западной Европе и Османской империи, и в их взаимоотношениях, особенно в период наибольшего взаимодействия, т. е. во второй половине XV-XVI веке.
      В буржуазной историографии существует несколько достаточно ярко выраженных тенденций, которые, несмотря на различия в интерпретации политических событий, сходны в одном - в игнорировании экономических и социально-политических аспектов политики западноевропейских государств в отношении Османской империи. Одна из них берет начало в первой половине XIX в., когда началось серьезное изучение отношений западноевропейских держав с Турцией. Й. Хаммер, И. Цинкайзен и в начале нынешнего столетия Н. Йорга2, введя в научный оборот обширный фактический материал, дали исключительно политическую интерпретацию проблемы. Наиболее четко это направление отразилось в работах Л. Ранке, считавшего, что перелом в отношениях Западной Европы и Порты произошел вследствие ошибок султана Сулеймана I Кануни (1520 - 1566 гг.) во внутреннем управлении, а именно из-за вмешательства женщин гарема в государственные дела, и утверждения испано-австрийской державы Габсбургов, отчего "христиане довольно сильно могли противостоять врагу в Африке, Испании и Венгрии"3.
      Установки школы Ранке, заменявшей анализ исторических явлений изложением фактов дипломатической истории, сказываются и в той трактовке перелома в отношениях Западной Европы с Османской империей, которую давал такой крупный французский историк, как Р. Мунье, видевший причины этого перелома в структуре мусульманской семьи, существовании полигамии и гарема, а также неопределенности права наследования4. Описательность и поверхностность преобладают и в таком солидном издании, как "Кэмбриджская новая история"5.
      Рассматривая захват турками Константинополя и падение Византии в 1453 г., как водораздел между средневековой и новой историей, западногерманский турколог Ф. Бабингер стремился тем самым как бы подчеркнуть, что историческое развитие Османской империи с того времени становилось частью общеевропейского исторического процесса6. В работах современного турецкого историка Х. Иналджыка (ныне работающего в США) настойчиво проводится идея о том, что Турция в эту эпоху влилась в общий поток европейского экономического развития, приведшего к современному капитализму7. Но при этом ни тот, ни другой исследователи даже не попытались поставить вопрос о разнице уровней социально-экономического и политического развития западноевропейских государств и Османской империи, что, естественно, затрудняло понимание их роли во всемирной истории.
      С 40-х годов XX в. проблемы истории Османской империи и в особенности ее отношений с западноевропейскими государствами стали привлекать большое внимание историков США. Это связано с экономической и политической экспансией американского империализма на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье. Для американской историографии свойственно стремление характеризовать государственный строй Османской империи как "империализм"8, т. е. налицо модернизаторские тенденции. Империализм лишается времени и пространства, его легко распространить на любую эпоху и формацию. Весьма рельефно такой подход выступает у К. Кортепетера, считающего, что проблемы Османской империи свойственны всем империям9. Не меняет сути дела и замена П. Шуге термина "империализм" понятием "пограничные общества", которым будто бы всегда свойственно стремление к расширению своей территории (к этим обществам автор относит и Османскую империю, и Россию XVI-XIX вв., и США прошлого века10, объединяя эти государства без учета способов производства, господствовавших в них). Подобная трактовка турецкой экспансии приводит и к неверному пониманию роли отношений между Османской империей и Западной Европой в мировой истории.
      Модная в буржуазной историографии со времени трудов А. Тойнби периодизация всеобщей истории по цивилизациям сказалась и в исследованиях Ф. Броделя, объясняющего начало кризиса Османской империи упадком средиземноморской цивилизации11. Американский исследователь Э. Хесс трактует проблему отношений Западной Европы и Османской империи как столкновение двух мощных цивилизаций12.
      Правильное понимание проблемы возможно лишь на основе марксистско-ленинской методологии, т. е. при учете уровней социально-экономического развития как западноевропейских государств, так и Османской империи. В XVI в. Западная Европа вступала в капиталистическую эру13; это не означало, конечно, что процессы становления капитализма везде протекали успешно. Напротив, они проходили неравномерно и испытывали тенденцию не только к необратимому, но и к обратимому варианту развития14. Одним из основных признаков кризиса феодализма и генезиса капитализма было возникновение национальных централизованных государств. Этому процессу пытались так или иначе препятствовать две универсальные силы западноевропейского средневековья - Священная Римская империя и папство, особенно при Карле V Габсбурге (1519 - 1555 гг.), стремившемся создать единую католическую монархию и поддерживавшем реакционные политические силы в Западной Европе.
      Необходимо отметить, что в эту эпоху (в значительной мере по причине формирования общеевропейского рынка и начала процесса создания мирового рынка) Европа из "суммы государств" становилась их системой. "Вся Западная и Центральная Европа, включая сюда и Польшу, развивалась теперь во взаимной связи"15. Итальянские войны между Францией и Германской империей (1494 - 1559 гг.), начавшаяся в XVI в. Реформация, это крупнейшее антифеодальное социально-политическое и идеологическое движение, а также Шмалькальденская война 1546 - 1548 гг., т. е. война между Карлом V и союзом немецких протестантов (Шмалькальденский союз образован в начале 1531 г.) предопределили далеко не равнозначное, а подчас и прямо противоположное отношение различных государств и политических сил Западной Европы к Турецкой империи.
      Иную картину являла собой Османская империя. Турецкое общество того времени шло по пути развития феодальных отношений, что выражалось в росте частного феодального безусловного землевладения - мюльков - за счет дарений султана, а также в том, что опорой империи и двигательной силой ее агрессивных войн был класс турецких феодалов, набиравшийся сил в процессе и в итоге завоеваний16. Необходимо заметить, что в последнее время наметилась тенденция к переосмыслению представлений о феодальном господствующем классе Османской империи, в частности рассмотрению его не как наследственной аристократии крови, связанной с землевладением17.
      Во второй половине XV - начале XVI в. в Турции существовали все три формы феодальной ренты при преобладании натуральной и денежной. Значительную часть населения составляли кочевые племена, еще не осевшие на землю и занимавшиеся скотоводством. Применялся и труд рабов, которых давали войны (вопрос о роли рабовладельческого уклада в хозяйственном развитии империи все еще является дискуссионным). Во второй половине XV в. Османская империя сложилась в основных чертах, сохранившихся в течение ряда последующих столетий18. Стимулами, побуждавшими турецких феодалов вести грабительские войны, были: стремление к захвату чужих земель, эксплуатация и ограбление местного населения, стремление овладеть важными в стратегическом отношении территориями с тем, чтобы превратить их в плацдарм для дальнейших захватов, и т. д. Вследствие этого Османская империя оказалась неспособной связать Европу с Востоком и восточными рынками и сыграть свою роль в процессе т. н. первоначального накопления в западноевропейских странах. Характеризуя причины, препятствовавшие нормальному экономическому развитию феодальной Турции, Энгельс писал: "В самом деле, турецкое, как и любое другое восточное господство несовместимо с капиталистическим обществом; нажитая прибавочная стоимость ничем не гарантирована от хищных рук сатрапов и пашей; отсутствует первое основное условие буржуазной предпринимательской деятельности - безопасность личности купца и его деятельности"19.
      Естественно, что при этих исходных позициях отношения между Западной Европой и Османской империей неизбежно должны были приобрести сложный и противоречивый характер. Завоевание турками славянских государств Балканского полуострова и захват в 1453 г. Константинополя поставили Западную Европу перед угрозой турецкого вторжения. Близорукая политика римских пап и германских императоров, ставивших условием помощи Византии подчинение православной церкви римскому престолу, обернулась в конце концов угрозой с востока и возникновением нового узла международных противоречий.
      Папство, а затем и германские императоры попытались противопоставить возросшей турецкой угрозе обветшавшую средневековую идею крестового похода против турок. Лозунг борьбы христиан против мусульман-турок был формой, в которую должно было облечься это военно-политическое мероприятие20. Реставрация идеи крестового похода произошла во время соборного движения, точнее, после Базельского собора 1431 - 1449 годов21. Но соборы отражали уже национальные интересы отдельных стран, поэтому зачастую призывы к проведению крестового похода расценивались как предлог для укрепления морального и политического авторитета папской власти. У папства, как заметил швейцарский историк Г. Пфефферман, было двойственное положение: осуществляя функции духовного главы всего католического мира, римские папы в то же время были территориальными князьями в Италии и постоянно вмешивались в европейские дела. Немудрено, что зачастую они сказывали своим детям и родственникам большую помощь, чем общему делу борьбы с турецкой угрозой22. Более того, папа Александр VI Борджа подстрекал турецкого султана Баязида II напасть на Венецию, с которой папская курия враждовала из-за ряда земель в Италии23.
      В начале понтификата Льва X (1513 - 1521 гг.) П. Джустиниани и П. Кверини составили мемориал, основной мыслью которого было: если христиане нанесут поражение туркам, мамелюки" и персы им не страшны. Сам Лев X, неоднократно призывавший западноевропейских монархов принять участие в крестовом походе, 6 марта 1518 г. издал буллу, провозглашавшую пятилетнее перемирие среди католических государств и грозившую отлучением от церкви за его нарушение24.
      Начиная с Льва X и до 50-х годов XVI в. римские папы проводили антитурецкую политику, что было связано с возникавшей время от времени опасностью вторжения турок в Италию. Но когда в 1552 г. французские войска заняли Сиену, в которой папа Юлий III имел личные и фамильные связи, папская курия пыталась начать переговоры с турками (хотя и безуспешно), т. к. Порта уже в течение нескольких десятилетий являлась союзником Франции. Папа Павел IV, начав войну против испанского короля Филиппа II, рассчитывал на помощь Франции и ее связи с Османской империей25. Но после завершения Тридентского собора (1545 - 1563 гг.), ставшего главным орудием Контрреформации в XVI в., и начала религиозных войн во Франции, на которую уже нельзя было больше рассчитывать, папство пошло на сближение с Испанией, главным противником турок в Западной Европе.
      Отношение светских государей Западной Европы к идее крестового похода с самого начала было достаточно прохладным. В апреле 1454 г. император Фридрих III по просьбе папы созвал конгресс в Регенсбурге, но ни сам он, ни другие европейские монархи, за исключением польского короля, туда не явились. Энергичные призывы Э. С. Пикколомини, ставшего папой Пием II, в конечном счете успеха также не имели26. Турки не могли не обратить внимания на пассивность европейских монархов. В написанных в конце XV в. "Записках янычара" серба Константина Михайловича, долгое время прослужившего в янычарах, приводится высказывание одного из вельмож Мехмеда II, как нельзя лучше характеризующее реакцию турецких феодалов на бесплодные усилия организовать крестовый поход: "Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском папе, что намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров"27.
      Но было бы, конечно, неверно абсолютизировать пассивность западноевропейских монархий в турецком вопросе. Они действительно часто проявляли пассивность и уклончивость, но до тех пор, пока это не касалось их ближайших интересов, тем более что явная турецкая угроза стала нависать над ними лишь к началу 20-х годов XVI века.
      Долгое время считалось, что непосредственные контакты между государствами Западной Европы и Османской империей начались лишь в самом конце XV века. Исследования, проведенные Бабингером в турецких архивах, показали, что фактический правитель Флоренции Лоренцо Великолепный в интересах флорентийской торговли в Восточном Средиземноморье и вытеснения оттуда венецианцев вел переговоры с Мехмедом II (1451 - 1481 гг.). Но к 90-м годам связи Флоренции с Турцией были фактически прерваны из-за итальянских войн. Некоторые связи имели с турками и неаполитанские короли из Арагонской династии28.
      Следует заметить, что в XIV-XVI вв. радикальные народные движения и секты включали в свои наивные доктрины идею избавления от угнетения со стороны "своих феодалов" путем турецкого завоевания. Проявилась эта тенденция еще во времена турецких завоеваний на Балканах, а затем перенеслась и в Западную Европу. Например, нидерландские "морские гезы" носили на своих головных уборах амулеты с надписью "Лучше турки, чем папа".
      В литературе неоднократно утверждалось, что империя Карла V возникла как альтернатива турецким нашествиям. Однако, когда дед Карла V император Максимилиан I в начале XVI в. провозгласил идею реставрации Священной Римской империи, первым шагом в осуществлении которой должен был стать поход на Рим для коронования императорской короной подобно германским императорам X-XII вв., а следующим - крестовый поход против турок, вряд ли кто сомневался, что настоящая цель этих действий - получить деньги и солдат от германских князей для войны против Франции29. 12 ноября 1503 г. в Аугсбурге император издал мандат с призывом к курфюрстам и сословиям империи присоединиться к крестовому походу. Но, когда в 1515 г. посланник папы Льва X Э. да Витербо передал императору призыв папы участвовать в крестовом походе, тот воскликнул: "Вы с ума сошли! Я думаю, что вначале необходимо реформировать церковь. После этого проведем экспедицию"30.
      Усилению турецкой угрозы в Центральной Европе способствовали обстоятельства, связанные с наследованием венгерского престола. Ставший в 1458 г. королем Венгрии крупный магнат Матиаш Хуниади (Корвин) в течение многих лет воевал с Чехией, в результате чего к Венгрии были присоединены Моравия, Силезия и Лужицы. В 1477 - 1485 гг. он вел войну с Австрией (в 1485 г. венграми была оккупирована Вена). Матиаш Корвин намеревался стать германским императором, но в результате обострения его отношений с Империей ослабели оборонительные рубежи с Османской державой.
      В конце XV - начале XVI в. венгерские короли Владислав II и Лайош II (женатый на внучке Максимилиана I Марии) примирились с Габсбургами. Но сильная партия венгерского дворянства под предводительством Яноша Запольяи противопоставила союзу королей с Габсбургами свои связи с польскими Ягеллонами. Борьба этих партий свела на нет военные усилия Венгрии, что предопределило ее разгром турками и последовавший распад31.
      В 1525 г. было ясно, что Сулейман I готовит поход на Венгрию. Так как венгерский король Лайош II являлся союзником Габсбургов, его обращения за помощью к папе Клименту VII, враждовавшему тогда с Карлом V, к Венеции и английскому королю Генриху VIII повисли в воздухе. Отказавшись, по существу, от помощи Яноша Запольяи, Лайош II со своей небольшой армией, во много раз меньшей, чем турецкая, потерпел поражение при Мохаче 29 - 30 августа 1526 г. (сам король погиб).
      Сулейман был хорошо осведомлен о внутриполитической борьбе в Венгрии. Кроме того, его походу благоприятствовало состояние международных отношений в те годы. Во-первых, Османская империя к вступлению Сулеймана на престол значительно расширила свои владения. Консолидировался класс феодалов. Империя приблизилась к зениту своего могущества, что нельзя объяснить, как это часто делалось буржуазными историками, одними лишь военными и политическими талантами Сулеймана Великолепного.
      Становление военно-ленной системы способствовало дальнейшему расширению турецких завоеваний. В свою очередь, непрерывные завоевательные войны и необходимость держать в повиновании население завоеванных земель и попавшее в феодальную зависимость турецкое крестьянство сплачивали феодалов вокруг султана. Внутренние усобицы и крестьянские восстания, происходившие во время правления Баязида II, прекратились. К тому же турки более чем за полстолетия убедились, что западноевропейские государства не смогут предпринять наступательные действия против них.
      При султане Селиме I (1512 - 1520 гг.) турки нанесли поражение персам в битве в Чалдыранской долине 23 августа 1514 г., что открыло им дорогу в Египет, находившийся под властью союзников персов - мамелюков. Мамелюкское государство было ослаблено, раздиралось изнутри борьбой между мамелюкской верхушкой и местным населением. Экономическое и торговое могущество мамелюкского Египта было подорвано португальцами, вытеснившими арабских купцов с Индийского океана. Поражение мамелюков было предрешено32. После этих завоеваний военная мощь Османской империи значительно возросла, усилился класс турецких феодалов, окрепла центральная власть. Поднялось международное значение Турции и ее влияние на судьбы стран Европы, Азии и Африки, возросла опасность закабаления новых народов турецкими феодалами.
      Позиция Франции облегчила турецкую агрессию в Венгрии, в особенности после того, как французский король Франциск I обратился за помощью против Карла V к Сулейману I. Период с 20-х по 60-е годы XVI в. характеризовался наибольшим взаимодействием Османской империи с западноевропейскими государствами. Предопределено оно было, конечно, не только возросшей мощью империи, но и соотношением сил в Западной Европе, ибо этот же период являлся временем ожесточенного конфликта между Францией и Габсбургами, подъема Реформации, когда решались судьбы будущего развития и устройства Западной и Центральной Европы. Со стороны Франции борьба против Габсбургов в конечном счете носила прогрессивный характер, поскольку отражала тенденцию к созданию национальных суверенных государств в противовес универсалистской, наднациональной, реакционной политике Габсбургов.
      Позиция Франции по отношению к Османской империи отнюдь не была однозначной с самого начала и претерпела сложную эволюцию. Современник этих событий итальянский гуманист и политический деятель Ф. Гвиччардини в "Истории Италии" подчеркивал, что турецкая угроза способствовала началу итальянского похода французского короля Карла VIII33, т. к. его официальной конечной целью был крестовый поход против турок. Французская монархия руководствовалась территориальными интересами французского дворянства и в какой-то мере торговыми интересами купечества, нуждавшегося в транзитных пунктах в Италии в своей левантийской торговле34. Но во французской историографии долгое время занимала прочные позиции концепция А. Делаборда, в основу которой легла официальная версия Карла VIII35. В этой концепции так или иначе преобладает тенденция облагородить и придать религиозное облачение завоевательским целям французской монархии в Италии.
      Крестовый поход провозглашался Карлом VIII и его советниками под предлогом восстановления прав на султанский престол младшего сына Мехмеда II Джема, потерпевшего поражение в борьбе с Баязидом за трон. Переговоры между турецким султаном Баязидом II и римскими папами Иннокентием VIII и Александром VI, согласившимися за солидное вознаграждение удалить Джема с дипломатической сцены (как предполагают, Джем был отравлен), стали прецедентом в истории отношений Османской империи с Западной Европой. С тех пор турецкие султаны не только внимательно следили за расстановкой сил в Западной Европе, но и охотно предлагали союз и военную помощь в случае обострения европейских конфликтов. Во время похода Людовика XII в 1500 г. в Италию Баязид II, предвидя обострение франко-испанского конфликта, предложил неаполитанскому королю Федериго свою помощь в случае испанского наступления на Неаполь36. Воспользовавшись углублением франко-испанского конфликта, турецкий султан одержал победу над оставшейся в изоляции Венецианской республикой. Турки завладели Дураццо, Лепанто и рядом других земель, в том числе Ионическими островами. Война нанесла большой ущерб венецианской торговле, поэтому Венеции, по замечанию Ф. Гвиччардини, был "крайне необходим мир37.
      До франко-турецкого союза все-таки было далеко, ибо Габсбурги не заявили достаточно ясно о своих притязаниях на европейское господство, и, что необходимо отметить, не началась Реформация в Германии, которая сильно отвлекала впоследствии их внимание от турецкого вопроса.
      Сближение французской монархии с Османской империей было прямым следствием всей ее предшествующей восточной политики38. Стремясь отвлечь часть сил Максимилиана I на восточные границы его империи, французская дипломатия вела переговоры в Венгрии и Польше о создании антигабсбургского союза. Франциск I под всяческими предлогами уклонялся от помощи венгерскому королю, воевавшему против турок, т. к. турецкая угроза в большей степени могла сковывать Габсбургов, чем возможный габсбургско-венгерский конфликт. Поэтому призывы папы Льва X к французскому королю оставались безрезультатными. Франциск I отвечал в напыщенной форме, но весьма уклончиво39.
      Дипломатическая активность Франции на восточных границах империи Карла V в начале 20-х годов была направлена главным образом на укрепление связей с Польшей и с партией Яноша Запольяи. Примечательно, что в, формулировании и проведении восточной политики Франции ведущую роль играл бывший испанский подданный А. Ринкон, эмигрировавший после подавления восстания комунерос (1520 - 1522 гг.) во Францию40.
      Поворотным моментом в истории международных отношений первой половины XVI в. была битва при Павии 24 февраля 1525 г. между войсками Франциска I и Карла V, в которой французы потерпели поражение, а их король попал в плен. Изменившееся соотношение сил побудило французского короля обратиться за помощью к Сулейману I. Думается, что П. Шуге переоценивает опасность для Порты со стороны империи Карла V, считая именно это обстоятельство решающим в создании франко-турецкого союза41. Скорее всего Османская империя искала союзника для расширения своих владений и вторжения в плодородные венгерские земли.
      После захвата Белграда в 1521 г. и Родоса в 1522 г. Порта ждала момента для вторжения в глубь Европы. Обращение французского короля дало ей прекрасный повод. Первое французское посольство не добралось до Стамбула, его перебили турецкие солдаты, не знавшие, с какой целью оно направлялось в Турцию. Несколько позднее венгерский магнат Я. Франджипани в одежде паломника пронес под стелькой башмака письмо Франциска I турецкому султану. После этого-то письма Сулейман и подготовил армию для вторжения в Венгрию.
      Когда брат Карла V эрцгерцог Фердинанд, заручившись поддержкой ряда венгерских баронов, предъявил претензии на венгерский трон, партия Яноша Запольяи провозгласила своего предводителя королем. Внутриполитическая борьба в Венгрии, начавшаяся еще при Лайоше II, таким образом, не только не прекратилась после трагедии при Мохаче, но еще больше обострилась. Соперничающие партии меньше всего думали о национальной независимости Венгрии и судьбе венгерского народа. Этот аспект нередко забывают буржуазные исследователи, когда пишут, что, если бы Габсбурги могли весь свой военно- политический потенциал использовать против турок в Венгрии, венгерская проблема, т. е. присоединение Венгрии к Австрии, была бы решена42. Ведь и после того, как Венгрия отпала от Османской империи и перешла к Австрии, венгерский народ неоднократно поднимался на национально-освободительную борьбу.
      В создавшейся ситуации французская монархия не только продолжала оказывать знаки внимания Яношу Запольяи, но и признала его, ставшего вассалом султана, единственным законным королем Венгрии и заключила с ним 28 октября 1528 г. союзный договор, главным содержанием которого было обязательство помогать в военных действиях против Габсбургов43. А так как Франция начала переговоры с Портой, этот договор ни в коей мере не означал, что Франция будет защищать венгерские земли от турецких нашествий. Дальнейшее обострение франко-габсбургского конфликта и неуклонное стремление Османской империи к укреплению своей власти над Венгрией и в Северной Африке, откуда она беспрестанно угрожала Габсбургам, неизбежно привели к заключению первого франко-турецкого соглашения в феврале 1535 г., которое известно под названием договора о капитуляциях44.
      К. Маркс отмечал, что истоки восточного вопроса восходят к так называемым капитуляциям, причем речь шла о двух типах капитуляций: для подчинившихся турецким завоевателям немусульман и капитуляциях, определявших статус иностранцев на основании особых привилегий (а потом и договоров), дарованных султанами иностранцам. Между тем западные державы, а с 70-х годов XVIII в. и Россия настаивали на своем праве протектората над своими единоверцами, но не подданными. Поэтому Маркс четко определял, что источником конфликта были капитуляции второго типа45.
      Практическое осуществление договора о капитуляциях способствовало рассредоточению военных сил Габсбургов на два фронта. Фердинанд, по существу, не имел возможности оказывать сколько-нибудь существенную поддержку военно-политическим мероприятиям Карла V. В Западном Средиземноморье активно действовали тунисские корсары Хайреддина Барбароссы, номинального вассала султана. Нередко их корабли стояли во французских портах. Карл V неоднократно пытался ликвидировать базы Барбароссы и североафриканских беев - вассалов Османской империи, но безуспешно. Наиболее значительная экспедиция была проведена в 1541 г. в Алжире, но большая часть габсбургской армии погибла от жажды и болезней, а многие корабли были уничтожены бурей46.
      Франко-турецкий союз, по сути, просуществовал вплоть до окончания итальянских войн. При заключении ряда договоров с Карлом V, в том числе в июне 1538 г. в Ницце, французская сторона давала обещания участвовать в крестовом походе против турок, но всегда успокаивала султана, что не будет предпринимать против него никаких действий. Особенно сложным было положение французской дипломатии, когда в 1541 г., после смерти Яноша Запольяи, турки захватили его владения в Венгрии и стали угрожать германским землям. Так как немецкие протестантские князья рассматривали Францию в качестве своего неофициального союзника, французской дипломатии приходилось отрекаться от союза с Османской империей, внушая при этом туркам, что участие Франции в антитурецком союзе лишь облегчает их судьбу и мешает Карлу, ибо Франция вовсе не собирается поддерживать его антитурецкие мероприятия. Ярким образцом этой линии французской дипломатии является мир в Крепи в. 1544 г. между Карлом V и Франциском I47.
      Очень характерна ирония А. Ринкона в письме коннетаблю Франции А. Монморанси от 20 февраля 1540 г., в котором дипломат выражает радость, узнав, что между Францией и Карлом V достигнуто полное согласие о крестовом походе против турок, и сожалеет, что не увидит его счастливого исхода48. Ринкон знал, что писал, ибо вся восточная политика Франции была направлена на срыв крестового похода под эгидой Габсбургов и папства.
      К концу итальянских войн характер отношений между Францией и Османской империей изменился. Сказались, конечно, не усиленные призывы Габсбургов отказаться от союза с турками, а перемены в международной обстановке и во внутреннем положении в самой Франции. После того как Карл V отрекся от императорской короны (формально 24 февраля 1558.г.), франко-габсбургский конфликт стал отходить на второй план.
      Заключенный в апреле 1559 г. мир в Като-Камбрези привел к установлению испанского господства в Италии. Франция отказалась от претензий на итальянские земли. Известно, что заключение этого мира было ускорено финансовым банкротством французской и испанской монархий в 1557 году. Во Франции к концу 50-х годов XVI в. в немалой степени благодаря неудачному исходу итальянских войн резко обострились внутриполитические конфликты, приведшие в конце концов к гугенотским войнам (1562 - 1594 гг.). Франция вплоть до конца XVI в. перестала быть активным участником европейских событий и играть существенную роль в восточной политике. Но именно этого больше всего и опасалась турецкая сторона, ибо потеря такого союзника, как Франция, сильно ограничивала возможности турецкой экспансии в Центральной Европе и Западном Средиземноморье: недаром французский посол в Стамбуле де ля Винь писал в июне 1558 г., что турки боятся заключения мира между Францией и Испанией49.
      Весьма сложную и противоречивую позицию в отношениях Западной Европы с Османской империей занимала Англия50. В восточной политике Англии, пожалуй, наиболее ярко проявился переход от политических интересов к преобладанию экономических, что было связано с более интенсивным развитием процесса первоначального накопления, чем в других странах Западной Европы. Участие Англии сначала в союзах с Габсбургами, а затем в антигабсбургских коалициях подразумевало отнюдь не одинаковое разрешение турецкого вопроса английской монархией. Главными критериями здесь являются отношение английской дипломатии к попыткам Габсбургов и папства организовать крестовый поход, отношение к франко-турецкому союзу, а также попытки установить контакты с Яношем Запольяи.
      Английская монархия с самого начала прохладно отнеслась к идее крестового похода. После битвы при Павии она стала склоняться к союзу с Францией и, естественно, отнюдь не исключалась габсбургской дипломатией из числа возможных союзников Османской империи51. Попытки английской дипломатии укрепить свои позиции в Юго-Восточной Европе начались не с англо-турецких переговоров, а с установления военно-дипломатических связей с Яношем Запольяи. Во время обострения борьбы Запольяи с Фердинандом английская дипломатия сделала определенный шаг к сближению с венгерским владетелем, оказывая ему финансовую помощь, хотя нужно заметить, что сведения венецианских дипломатов, дававших информацию об этом, не всегда отличались большой достоверностью (в июне 1526 г. Запольяи получил 100 тыс. дукатов, в ноябре того же года - 25 тыс.)52. Неизбежным результатом этой политики должен был стать военно-дипломатический союз Англии и Запольяи. Но миссия Т. Уоллопа, направившаяся с этой целью в Венгрию в 1527 г., не была выпущена агентами Фердинанда из Моравии53. Тем не менее, когда в Лондон в июле того же года прибыл находившийся на службе у Запольяи известный польский авантюрист И. Лаский, Генрих VIII согласился помогать Запольяи, не жалея ни казны, ни чего-либо другого в своих владениях54.
      В начале 30-х годов XVI в. важной задачей как английской, так и французской дипломатии было предотвращение антитурецкого союза Карла V и протестантских княжеств Германии55. По условиям предполагавшегося союза князья должны были предоставить Карлу V военную помощь против турок; взамен император обещал не вмешиваться в их религиозную политику. Однако ни Парижу, ни Лондону не удалось добиться осуществления своих замыслов. 23 июня 1532 г. князья и император заключили Нюрнбергский религиозный мир56.
      Во второй половине 30-х годов XVI в., когда английская монархия пыталась стать посредником в отношениях Франции и Габсбургов и пошла на сближение с протестантскими княжествами Германии, турецкий вопрос мало ее интересовал. Наметившийся в начале 40-х годов англо-габсбургский союз автоматически исключал Англию из возможных союзников Турции в Западной Европе.
      Оживление английской активности в отношении Турецкой империи началось с конца 70-х годов XVI века. В 1578 г. английский дипломат У. Хэрбонн был послан в Стамбул, через два года между Англией и Портой был заключен договор о капитуляциях, а еще через год основана Левантийская компания. Лондон стремился приобрести торговые привилегии и добивался союза с Турцией против Испании, с которой Англия вела непримиримую войну57. Левантийская компания была наиболее крупной из английских акционерных обществ второй половины XVI в., ее прибыли бывали обычно не менее 300%. В 1600 г. Левантийская компания была преобразована в Ост-Индскую компанию, ставшую, как известно, орудием колониальной политики в Индии. Английская торговля и дипломатическая активность в Османской империи были результатом начавшегося во второй половине XVI в. бурного развития английской шерстяной мануфактуры и внешней торговли Англии. Несмотря на то, что Франция и Венецианская республика получили торговые привилегии от Порты раньше, чем Англия, именно она сумела развернуть в Турции широкомасштабные торговые операции. Причины этого заключаются прежде всего в развитии в Англии капитализма.
      И все же центральное место в отношениях Западной Европы с Османской империей занимало габсбургско-турецкое соперничество, о причинах которого мы уже говорили. Необходимо отметить, что конкретные мероприятия восточной политики Габсбургов находились в известном противоречии со взятой ими на себя ролью политического лидера крестового похода против турок. В сущности, феодальная империя, тормозившая развитие капиталистических отношений и формирование национальных государств в Западной Европе, защищала свои интересы в борьбе против другой феодальной империи. С одной стороны, территориальная экспансия являлась способом сохранения феодализма, с другой - способом его дальнейшего развития. Это рождало массу сложных политических комбинаций. И, конечно же, столкновение двух империй могло прекратиться не само собой, а только с распадом или ослаблением одной из них, а то и обеих. В XV-XVII вв. габсбургско-турецкое соперничество придавало большое своеобразие международным отношениям в Европе и на Ближнем Востоке.
      Мы уже говорили, что идею крестового похода Максимилиан I использовал для вытеснения французов из Италии. Его внук Карл V не гнушался связями с мусульманским миром. В 1518 г. и 1525 г. он вел переговоры с персидскими шахами Измаилом и Тахмаспом о совместной военной кампании против турок58. Персидская держава Сефевидов была самым сильным соперником Османской империи на Востоке. Официальным вероисповеданием в Иране была шиитская разновидность ислама, тогда как в Турции господствовало суннитское направление, что накладывало на отношения между двумя восточными феодальными державами отпечаток религиозной борьбы. Само собой разумеется, что именно это обстоятельство стремилась использовать габсбургская дипломатия.
      Конечно, роль лидера христианской Европы в борьбе против Турецкой империи придавала дополнительный импульс притязаниям Габсбургов на создание единой католической империи. Но Франция и Англия менее всего были склонны поддерживать мероприятия Габсбургов и отвергали средневековую идею главенства Священной Римской империи над всеми государствами Западной Европы.
      Другим камнем преткновения были особые отношения императоров с германскими князьями. Императоры не могли без согласия князей набирать наемников в их владениях. При Максимилиане I князья давали такую возможность императору. Но с началом Реформации в Германии часть князей, поддерживавших ее, ставила предоставление военной помощи для борьбы против турок в связь с вопросом о свободе вероисповедания. Пока турецкое нашествие непосредственно не угрожало владениям князей, они под разными предлогами отказывались от предоставления помощи Карлу V. На Нюрнбергском рейхстаге в апреле 1524 г. они ставили условием помощи императору присоединение к крестовому походу королей Англии и Франции. Хотя на том же рейхстаге было решено предоставить Карлу V военную помощь против турок сроком на три года59, эта помощь императором так и не была получена. Князья прекрасно понимали, что турецкая угроза постоянно отвлекает силы Габсбургов от германских проблем. Американские исследователи С. Фишер-Калати и К. Кортепетер, утверждая, что причины успеха и консолидации лютеранства в Германии следует больше отнести к турецким нашествиям60, преувеличивают роль турецкой угрозы в истории Реформации в Германии. Такой взгляд принижает значение социально-экономических сдвигов и внутриполитических катаклизмов, составлявших основу "раннебуржуазной революции N 1" в Германии61. Внешний фактор, несомненно, способствовал укреплению лютеранства. Немецкие князья сумели использовать в своих политических целях турецкую угрозу. Но главные причины успеха лютеранства состоят в другом. Начав цикл раннебуржуазных революций в Западной Европе, немецкая Реформация в виде бюргерско-умеренной реформации Лютера послужила средством укрепления власти территориальных князец62.
      В политике Габсбургов борьба против Реформации и борьба против Османской империи были тесно связаны друг с другом, но эта связь не всегда проявлялась однозначно. Вначале подчинение Италии, отражение турецкой экспансии и искоренение лютеранства ставились в один ряд и должны были происходить параллельно63. Папская курия предлагала вначале искоренить лютеранство, а затем нанести поражение туркам. С такой программой выступил 20 июня 1530 г. на Аугсбургском рейхстаге папский нунций64. Понятно, что папская курия считала подавление лютеранства необходимым условием укрепления католической церкви и последующего за этим ее лидерства в антитурецком крестовом походе.
      На том же Аугсбургском рейхстаге немецкие князья решили выделить для крестового похода 40 тысяч пеших и 8 тысяч конных воинов65. Но после того как император отказался признать "Аугсбургское исповедание", в котором выдвигалось требование свободы вероисповедания, и пригрозил восстановить Вормский эдикт 1521 г., протестантские князья образовали Шмалькальденский союз, положив начало военно-политической оппозиции немецкого протестантизма Габсбургам. Естественно, они сразу же попытались использовать для укрепления позиций союза затруднения императора в восточной политике. В апреле 1531 г. послы Шмалькальденского союза заявили Карлу V, что если он хочет получить поддержку протестантов в антитурецкой кампании, то не должен принимать против них никаких мер и не созывать вселенский собор66. В иных условиях это обращение вряд ли возымело бы действие, но после осады Вены турками в 1529 г. вести о готовящемся новом турецком нашествии сделали императора более сговорчивым, и он пошел на заключение Нюрнбергского религиозного мира 1532 г.
      Но и после заключения этого мира Карл V не оставлял надежд на подавление протестантских князей, которые тем временем начали переговоры с Францией, а затем и с Англией о заключении военно- политического союза. Папе Павлу III, призывавшему императора к более решительным действиям против турок, он ответил 27 августа 1537 г., что очень занят французскими и германскими делами и поэтому ему чрезвычайно трудно откликнуться на призыв папы67.
      Политика протестантских князей, в свою очередь, способствовала турецким нашествиям, ибо любые попытки императора оказать давление на сторонников Аугсбургского исповедания приводили к отказу их предоставить крайне необходимую Габсбургам военную помощь. Поэтому безрезультатно завершились переговоры габсбургских дипломатов с ландграфом Гессенским летом 1538 г.68. В июле следующего года послы ландграфа заявили Фердинанду и одному из крупнейших католических князей Германии, герцогу Генриху Саксонскому, что Габсбурги не получат помощи против турок, если католические князья не одобрят Нюрнбергский религиозный мир и решения Франкфуртского рейхстага, принятые в апреле 1539 г.69.
      Император мог бы игнорировать эти заявления в случае успешных военных кампаний против Франции и Османской империи. Но объединенный флот императора, Венеции и папы потерпел поражение 28 сентября 1538 г. в битве при Превезе. А когда французская армия остановила продвижение германских и испанских наемников императора в Провансе70, он был вынужден пойти на заключение договора с Францией в Ницце в июне 1538 года.
      Создавшаяся ситуация обусловила два направления в габсбургской дипломатии. Первое состояло в том, что были возобновлены попытки изолировать друг от друга германских протестантов и Францию. Второе возникло после провала экспедиции 1541 г. в Алжир. Не имея возможности бороться на три фронта, то есть против Шмалькальденского союза, Франции и Османской империи, император начал искать пути для заключения мирного договора с Портой. Поскольку турки в это время возобновили войны против Персии, они могли пойти на перемирие с Карлом V, воспользовавшись которым он собирался нанести удар германским протестантам. Для сложившейся накануне габсбургско-турецких переговоров обстановки характерен эпизод на Шпейерском рейхстаге в июне 1544 г. В ответ на призывы Карла V начать войну против врагов христианской веры - Османской империи и французского короля, который давно уже находится в союзе с турками, протестантские князья отвечали: "Сомнительно, чтобы король Франции являлся таким же врагом христианской веры, как турки"71. После этого Габсбурги пошли на заключение мира с Францией и начали переговоры с турецким султаном, стремясь разгромить германских протестантов.
      В мае 1545 г. в Стамбул был отправлен посол Карла V Г. Вельтвик. Главным содержанием инструкций, данных Вельтвику, было: пока существует перемирие с французским королем и Франция продолжает войну против Англии, необходимо заключить мир с турками - он должен облегчить императору борьбу против германских протестантов и Франции72. В том же году договор с турками был заключен. Это, конечно, не означало полной нейтрализации Османской империи, ибо в случае прекращения войн с персами она могла вновь угрожать восточным границам империи Габсбургов. Уже в разгар военных действий против Шмалькальденского союза в апреле 1547 г. император писал датскому королю Кристиану III, что выступлениями протестантских князей могут воспользоваться турки73. Кстати, с турками, особенно в начале Нидерландской революции, пытались установить связи и приверженцы принца Оранского; впрочем, эти попытки не имели продолжения.
      Следует коснуться еще одного очень важного аспекта отношений между Габсбургами и Османской империей - вопроса о последствиях Аугсбургского религиозного мира 1555 г. для Оттоманской Порты. Казалось бы, то, что было плохо для Габсбургов, должно быть хорошо для их врагов - турок. Поскольку империя Карла V распалась на две части (австрийскую и испанскую), основной удар турок в Центральной Европе должна была принять Австрия. Но так как протестантские князья получили свободу вероисповедания, они теперь в большей степени, чем прежде, готовы были предоставить военную помощь ставшему императором Фердинанду I от турок, которые в перспективе могли угрожать и их владениям. Необходимо также заметить, что Фердинанд I больше заботился о своих австрийских владениях и практически не посягал на сепаратизм германских князей. Турецкая опасность так или иначе способствовала политической консолидации Австрии, а это была сильная преграда на пути турецкой экспансии.
      Эти обстоятельства не могли не изменить соотношения сил между Портой и странами Центральной и Западной Европы. Значительные изменения к тому времени произошли в социальном и политическом развитии самой Османской империи. Увеличивалось число феодалов, которых надо было наделять землей. На новых землях можно было бы не только поселить тысячи турецких феодалов, но и получить большие дополнительные средства от налогообложения. Усиливавшееся же сопротивление европейских стран затрудняло завоевания в Европе. Эти обстоятельства все сильнее вынуждали Порту перенести центр своей экспансии на восток74. Хотя в феврале 1553 г. между Сулейманом I и новым французским королем Генрихом II (1547 - 1559 гг.) был заключен союзный договор, согласно которому султан обязался предоставить французскому королю свой флот на два года для военных операций против Карла V за 300 тыс. золотых дукатов, активных действий в Европе турки в это время не вели.
      В 1556 г. Османская империя добилась территориальных приобретений в Африке. Ее коммуникации и границы еще больше растянулись, что потребовало новых усилий для удержания захваченных земель и войн против Габсбургов и персидских шахов. Но силы Османской империи были истощены. Осложнилась внутриполитическая ситуация. В первой половине XVI в. в Малой Азии происходили крупные антифеодальные движения. Примечательно, что они приходились на пору наибольшего могущества Порты, показав тем самым, что уже тогда империю, наводившую ужас на другие страны и народы, сотрясали глубокие социальные конфликты, предвестники ее упадка75.
      Процесс развития феодализма в Османской империи привел к распаду военно-ленной системы, которая обеспечивала сплочение феодалов вокруг султанского трона. Тимары (военно-ленные условные наследственные земельные владения) дробились и теряли свой военно-ленный характер. Происходил рост крупного землевладения за счет мелкого и среднего. Соответственно усиливалась эксплуатация крестьянства феодалами. Был введен закон о возвращении беглых. А. Д. Новичев подчеркивает, что распад турецкой военно-ленной системы коренным образом отличался от разложения феодализма в странах Западной Европы. Процесс, аналогичный западноевропейскому, проходил в Турции преимущественно во второй половине XVIII века76. Главной причиной распада военно-ленной системы стала борьба за перераспределение феодальной ренты между центральной властью во главе с султаном, крупными провинциальными феодалами и мелкими феодалами - тимариотами. Этот момент стал определяющим в сворачивании турецких нашествий и в переломе в отношениях Османской империи с Западной Европой. Ускорили же их факторы дипломатического и военного характера. Ими являлись Аугсбургский религиозный мир 1555 г. и мир, подписанный в Като-Камбрези в 1559 году.
      Немаловажным является вопрос о значении битвы при Лепанто. Выше уже говорилось, что долгое время эту битву считали переломным моментом в отношениях между Западной Европой и Османской империей. Э. Хесс в статье "Битва при Лепанто и ее место в истории Средиземноморья" выступил против этого мнения, указав, что после Лепанто ни Испания, ни Венеция так и не добились от Порты каких-либо уступок, турецкий флот был восстановлен через три года, а сколько-нибудь решительных действий испанцев против турок не последовало, так как они бросили почти все силы против нидерландской революции77. Хесс выдвинул на первый план факторы военно-стратегические и политические, игнорируя при этом процессы социально-экономического развития самой Турции. Во Франции начались религиозные войны, полностью отвлекшие внимание французской, монархии от восточной политики. К концу XVI в. Франция изменила негативное отношение к планам Австрии отвоевать у турок венгерские земли на благожелательное. Причиной послужило усиление Англии, добивавшейся приобретения привилегий и установления своего влияния в Османской империи с целью заключения союза против Испании.
      В последние годы XVI - первое десятилетие XVII в., когда турки были заняты войной с Австрией, персы вытеснили их из Грузии, Армении и Курдистана78. Успехи персов ускорили подписание мира между Австрией и Турцией 11 ноября 1606 г. в Ситвароке. Этот договор весьма знаменателен, ибо Австрия как покровительница католиков в Османской империи получила возможность вмешиваться во внутренние дела Турции. По мнению А. Д. Новичева, этот договор стал внешнеполитическим выражением упадка Османской империи79.
      Итак, временем наиболее мощного столкновения и взаимодействия между западноевропейскими государствами и Османской империей, начиная со второй половины XV и вплоть до начала XVII в., был период с 20-х по 60-е годы XVI века. С одной стороны, это объясняется наивысшим подъемом экспансии феодальной Османской империи при Сулеймане Великолепном, с другой - этому благоприятствовали два важных явления в историческом развитии самой Западной Европы - итальянские войны и Реформация. Установление союзнических отношений с Францией и начавшаяся Реформация в Германии позволили Турецкой империи усилить свою завоевательскую политику в Центральной Европе и Средиземноморье. Однако начавшийся распад военно-ленной системы турецкого феодализма ослабил изнутри наступательную мощь турок. К этому добавились и изменения в соотношении сил в Западной Европе в результате заключения сначала Аугсбургского религиозного мира, а затем мира в Като-Камбрези. Два эти события обозначили перелом в отношениях между Западной Европой и Османской империей.
      Решающим же условием, определявшим отношения между западноевропейскими государствами и Оттоманской Портой в последующие столетия, было значительное преимущество ведущих западноевропейских государств в социально-экономическом развитии по отношению к Османской империи. Развитие капитализма в ряде стран Западной Европы неизбежно увеличивало этот разрыв. В условиях усиливавшейся колониальной экспансии западноевропейских государств заключение первого договора о капитуляциях в конечном счете стало отправной точкой для усиления их влияния на отсталую феодальную турецкую монархию. С развитием восточной торговли Турция стала играть особую роль в проникновении западноевропейского капитала на восточные рынки80. Вместе с тем борьба западноевропейских государств за влияние на Турецкую империю стала источником ее длительного сохранения.
      Примечания
      1. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 6. с. 180.
      2. Hammer J. Geschichte des Osmanischen Reiches. 2. Ausg. Bd. 1 - 2. Pest. 1834; Zinkeisen J. Geschichte des Osmanischen Reiches in Europa. Bd. 2 - 3. Gotha. 1854 - 1855; Jorga N. Geschichte des Osmanischen Reiches. Bd. 2 - 3. Gotha. 1909.
      3. Ранке Л. Государи и народы Южной Европы. СПб. 1856, с. 76; Ranke L. Die Osmanen und die Spanische Monarchie im XVI und XVII. Jahrhundert. Leipzig. 1877.
      4. R. Mousnier. Les XVI е et XVII е siecles. In: Historie générale des civilisations. T. IV, 5 ed. P. 1965, pp. 468 - 469.
      5. The New Cambridge Modern History. Vol. I-II. Cambridge. 1957 - 1958.
      6. Babinger F. Mehmed der Eroberer und seine Zeit. München. 1953, S. 106.
      7. Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. Lnd. 1978, p. 58.
      8. См. Fishes S. Foreign Relations of Turkey. 1481 - 1512. Urbana. 1948; Fischer-Calati S. Ottoman Imperialism and German Protestantism. 1520 - 1555. Cambridge (Mass.). 1959; Kortepeter C. Ottoman Imperialism during the Reformation: Europe and Caucasus. Lnd. - N. Y. 1973 (led. N. Y. 1972); Setton K. Europe and the Levant in die Middle Ages and the Renaissance. Lnd. 1974; Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. 1453 - 1804. Seattle - Lnd. 1977.
      9. Kortepeter C. Op. cit, p. 244.
      10. Sugar P. Op. cit., p. 64.
      11. Braudel F. La Méditerranée et le Monde méditerranéen a l'epoque de Philippe II. P. 1949, pp. 716 - 717.
      12. Hess A. The Battle of Lepanto and its Place in Mediterranean History. - Past and Present, 1972, N 57, p. 72.
      13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 23, с. 728.
      14. См. подробнее Чистозвонов А. Н. Понятие и критерии обратимости и необратимости исторического процесса. - Вопросы истории, 1969, N 5.
      15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 501.
      16. Новичев А. Д. История Турции. Т. I. Л. 1963, с. 53, 55 - 56.
      17. Иванов Н. А. О типологических особенностях арабо-османского феодализма. - Народы Азии и Африки, 1978, N 3; см. также Жуков Е. М., Барг М. Д., Черняк Е. Б., Павлов В. И. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М. 1979, с. 253 - 255.
      18. Новичев А. Д. Рабство в Османской империи в средние века. В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Вып. 2. Л. 1978; его же. История Турции. Т. I, с. 80.
      19. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 33.
      20. Ивонин Ю. Е. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI в. - Вопросы истории, 1978, N 11, с. 88 сл.
      21. Грабарь В. Э. Вселенские соборы западнохристианской церкви и светские конгрессы XV в. В кн.: Средние века. Вып. 2. 1946, с. 275.
      22. Pfeffermann H. Die Zusammenarbeit der Renaissancepäpste mil den Türken. Bern. 1946, S. 76.
      23. Fisher S. Foreign Relations, p. 41.
      24. Setton K. Op. cit., pp. 371 - 372, 406.
      25. Pfeffermann H. Op. cit., S. 210, 214.
      26. Mowat R. History of European Diplomacy. 1451 - 1789. N. Y. 1971 (1 ed. 1928), pp. 8, 9.
      27. Записки янычара, написанные Константином Михайловичем из Островицы. М. 1978. с. 95.
      28. Babinger F. Spälmittelalterische fränkische Briefschaften aus dem grossherrlichen Seray zu Stambul. München. 1963, S. 7, 27, 42, 90.
      29. Wiesflecker H. Kaiser Maximilian I. Das Reich, Österreich und Europa an der Wende zur Neuzeit. Bd. II. München. 1975, S. 157; Bd. III. München. 1977, S. 26, 39, 83, 86.
      30. Corps universelle diplomatique du droit des gens. Par J. Dumont. T. IV. Pt. I. Amsterdam. 1726, pp. 45 - 47; Setton K. Op. cit., p. 393.
      31. История Венгрии. Т. I. M. 1971, с. 229.
      32. Stripling G. The Ottoman Turks and the Arabs. 1511 - 1574. Urbana. 1942, pp. 15, 28, 32, 36.
      33. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. I. Milano. 1803, p. 221.
      34. История Франции. Т. I. М. 1972, с. 173.
      35. Delaborde H. L'expédition de Charles VIII en Italie. P. 1888. О полемике по этому вопросу см. Marongiu A. Carlo VIII e la sua...crosiata (come problema storiografica). In: Ricerche storiche et economiche in memoria di Corrado Barbagallo. Napoli. 1970.
      36. Fischer S. Foreign Relations, p. 77.
      37. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. III. Milano. 1803, p. 212.
      38. О восточной политике Франции см. Ursu J. La politique orientale de François Ier. P. 1908.
      39. Négotiations de la France dans le Levant. Par E. Charriere. T. I. P. 1848 (далее - Négotiations), pp. 14, 17 - 18.
      40. См. Buorrilly V.-L. Antonio Rincon et la politique orientale de François Ier (1522 - 1541). - Revue historique, 1913, N 113.
      41. Sugar P. Op. cit., p. 68.
      42. Lhotsky A. Das Zeitalter der Hauses Österreich. Die ersten Jahre der Regierung Ferdinands I in Österreich (1520 - 1527). Wien. 1971, S. 202.
      43. Négotiations, t. I, p. 164.
      44. См. Данциг Б. М. К вопросу о капитуляциях на Ближнем Востоке. - Народы Азии и Африки, 1971. N 3.
      45. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 10, с. 168 - 169.
      46. См. Thil R. La croisade de Charles-Quint. [S. 1]. 1836.
      47. Ursu J. Op. cit., pp. 155, 164 - 165.
      48. Négotiations, t. I, p. 425.
      49. Lettres, memoires d'état des roys, ambassadeurs et autres ministres sous les regnes de François premier, Henry II et François II. Par G. Ribier. T. II. P. 1666, p. 756.
      50. См. подробнее Ивонин Ю. Е. Из предыстории восточного вопроса в первой половине XVI в. (Англия и франко-турецкий союз). - Вестник ЛГУ, история, язык, литература, 1974, вып. 1, N 2.
      51. Об этом писал протонотарий Дж. Карачоллс Карлу V в ноябре 1525 г. (Calendar of Letters, Despatches and State Papers, Relating to the Negotiations between England and Spain. Ed. by P. de Gayandos. Vol. III. Pt. 1. Lnd. 1873, N 276).
      52. Calendar of State Papers and Manuscripts. Relating to English Affairs, Existing in the Archives and Collections of Venice. Ed. by R. Brown. Vol. III. Lnd. 1869, NN 1371, 1438.
      53. State Papers. Henry VIII. Vol. VI. Lnd. 1849, N 153.
      54. State Papers. Henry VIII. Vol. I. Lnd. 1830, N 118.
      55. Slate Papers. Henry VIII. Vol. VII. Lnd. 1849, N 301; См. также Ridley J. Thomas Cranmer. Ch. III. Oxford. 1962.
      56. Corps universelle. T. IV. Pt. II, pp. 87 - 89.
      57. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 139 - 140; Kortepeter C. Op. cit., p. 215.
      58. Lanz К. Correspondenz des Kaisers Karl V. Bd. I Leipzig. 1844, S. 52 - 53, 168 - 169.
      59. Deutsche Reichstagsakten unter Kaiser Karl V. Bd. 4. Gotha. 1905, S. 244, 302, 777.
      60. Fisher-Calati S. Op. cit., p. 117; Kortepeter C. Op. cit., p. IX.
      61. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. с. 417.
      62. Там же. Т. 7, с. 434.
      63. Луис де Праэт - Карлу V, 30 июля 1529 г. (Lanz K. Op. cit., Bd I. S. 320).
      64. Tetleben V. Protokoll des Augsburger Reichstages 1530. Göttingen. 1958, S. 69.
      65. Ibid., S. 180, 196.
      66. Lanz K. Op. cit. Bd. I, S. 437.
      67. Pápiers d'Etat du Cardinal de Granvelle. T. II. P. 1841, pp. 518 - 524.
      68. Staatspapiere zur Geschichte des Kaisers Karl V. Von K. Lanz. Stuttgart. 1845, S. 255, 259, 262.
      69. Politisches Archiv des Landgrafen Philipp des Grossmütigen von Hessen. Bd. 1. Leipzig. 1904, S. 313.
      70. См. Мосина З. В. Из истории борьбы французского народа за национальное государство (Вторжение испано-германских войск во Францию в 1536 г.). В кн.: Средние века. Вып. IV. М. 1953.
      71. Papiers d'Etat. Т. III. P. 1812, pp. 21 22.
      72. Lanz К. Op. cit. Bd. II. Leipzig. 1815. S. 400, 430, 441, 444.
      73. Ibid, S. 557.
      74. Новичев А. Д. История Турции. Т I. c. 90.
      75. Там же, с 112; Werner E., Markov W. Geschichte der Türken. Brl. 1979, S. 109.
      76. Там же, с. 115, 117, 118. Положение А. Д. Новичева, однако, не является неоспоримым. В частности, И. М. Смилянская считает, что к концу XVIII в. в Османской империи произошел переход к позднему феодализму (Смилянская И. М. Социально-экономическая структура стран Ближнего Ввстока на рубеже нового времени. М. 1979, с. 193). Но эта точка зрения, пожалуй, еще сильнее подчеркивает отсталость Османской империи по сравнению с западноевропейскими государствами в социально-экономическом развитии.
      77. Hess A. Op. cit., pp. 53, 71, 72.
      78. См. Сванидзе М. Х. Турецко-иранские отношения в начале XVII в. и Грузия. В кн.: Проблемы истории Турции. М. 1978.
      79. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 140.
      80. Смирнов Н. А. К истории борьбы европейских держав за колониальное порабощение Турции в XVI-XVIII вв. - Труды Московского института истории, философии и литературы, исторический факультет, 1938, т. II, с. 163; см. также Мейер М. С. Влияние "революции цен" в Европе на Османскую империю. - Народы Азии и Африки, 1975, N 1.