Косарев В. Д. «Изначальные»: складывание древнеяпонского государства как полиэтнический процесс

   (0 отзывов)

Saygo

По общему согласию современных исследователей, царство Ямато, начиная с мифологического первоправителя Дзимму и, как минимум, до десятого, реального «первого государя» Судзина (Мимаки), представляло собой архаический родоплеменной союз. Он эволюционировал в раннефеодальное государство весьма медленно - государственность этого уровня стала оформляться лишь в VII - VIII вв., после «реформ Тайка», начатых вслед за одноименным переворотом.

 

По мере трансформации в раннефеодальную государственную систему соответствующие процессы происходили в социальной структуре Ямато. При этом особо сложную специфику имели на протяжении I тысячелетия н. э. изменения в этноплеменном составе. Каким образом и при каких обстоятельствах происходила трансформация «изначальных» в древнеяпонскую народность ямато - весьма спорные вопросы в этнологическом и расогенетическом плане.

 

При разработке этих проблем важно представить реальную суть царства Ямато, его размеры и роль на островах, возможности власти и управления, межэтнические отношения, включая взаимоотношения центра («столиц», постоянно менявшихся, и «внутренних провинций» - Утицукуни) с удельной, преимущественно «варварской» периферией, в том числе состав центральной и провинциальной знати, а также положение простого населения, хозяйственные занятия и особенности эксплуатации которого могут пролить свет на его этнический состав и изменения в нем.

 

Ямато: центр и периферия

 

Собственно царство Ямато долгие века, всю первую половину I тысячелетия н. э. и большую часть второй половины, помимо того, что не являлось царством (государством) в строгом смысле, представляя собой межплеменной союз, еще и занимало весьма малую территорию - несоизмеримо малую по сравнению с размерами Японских островов. Причем реальные пределы этой «империи» расширялись крайне медленно, так что, за редкими исключениями, лишь земля, захваченная (если верить данным «Кодзики» и «Нихонги») дружиной «Небесного воина» Ипарэбико-Дзимму, оставалась твердо контролируемой основой Ямато вплоть до VIII в., когда страна уже именовалась Нихон.

 

Границы царства Ямато, существовавшие при первом достоверном правителе Судзине (IV в.), точно определить трудно; принято считать, что они охватывали пять «внутренних земель» (Утицукуни), зафиксированных во время реформ Тайка в VIII в., - Ямато, Ямасиро, Цу (Сэтцу), Капути (совр. Кавати) и Идзуми к северу и северо-западу и частично в центральной части п-ова Кии (покоренного далеко не полностью даже в VII-VIII вв.), а на западе включали историческую область Киби. Территория Киби, - видимо, единственное завоевание Судзина, существенный прорыв Ямато на запад о-ва Хонсю (вопрос о подчинении им Страны Идзумо весьма неясен и требует отдельного рассмотрения). Все названные владения, кроме Киби (не вошедшей, однако, в Утицукуни), ныне примерно соответствуют треугольнику Нара - Киото - Осака, т. е. землям, лежавшим к югу и юго-востоку от оз. Бива (Н., Св. V, примеч. 24)1.

 

Итак, подконтрольная высшей власти царства территория (Утицукуни) даже в VII в., на момент осуществления «реформ Тайка», замыкалась в рамках будущих провинций, а тогда еще уделов или земель (куни), завоеванных, по «Кодзики» и «Нихонги», во время Восточного похода Дзимму; пределы владений изменялись несущественно, в них входили все те же пять владений - Ямасиро, Ямато, Цу (Сэтцу), Кавати и Идзуми. Но последний удел, лежавший южнее современного г. Осака, был выделен в провинцию лишь при проведении реформы, а вскоре был поделен между Кавати и вновь созданной «внешней провинцией» Кии и поэтому не отражен на картах. Многочисленные сообщения хроник о других завоеваниях и покорениях следует воспринимать критически, так как одни и те же земли «окончательно» подчинялись и присоединялись несколько раз в течение ряда веков, но так и не становились «внутренними землями», т. е. подлинными владениями Ямато. К примеру, так было с провинцией Харима (Парима-но куни), располагавшейся между Утицукуни и Киби; по хроникам, эта земля была покорена еще до Судзина, в царствование Корэя (шестого из «восьми правителей» - седьмого, начиная с «первоправителя» Дзимму), который правил «во дворце Иподо в Курода» в Парима-но куни. Более того, двое его сыновей «заклятие сотворили над землей Киби и ее усмирили» (К., Св. II. С. 49)2. Но Судзину тоже пришлось воевать в Парима-но куни и покорять Киби. И очень похоже, что он покорял здесь предшествующих покорителей, о чем далее пойдет речь. Как отмечал Н. В. Кюнер, «к 478 г. относится сообщение японского правителя китайскому императору о том, что “его отец покорил на востоке 55 государств (племен) мао-жэнь, т. е. “мохнатых людей” (айно) и на западе 66 государств (племен) и-жэнь - “варваров”...». Так что, иронически добавил Кюнер, «покорять больше было уже некого»3. Дата здесь указана по оф. хрон., и видимо, событие имело место еще позже. Вообще считается, что достоверность описываемых в хрониках событий может быть установлена только с середины VI в. Но бесспорно, что ни в V, ни в VI в. сообщение о покорении всех варваров архипелага ни в коей мере не может отвечать истине. В данном случае речь идет о правлении Юряку. Через год, незадолго до смерти, этот царь в указе объявил: «Ныне воистину мир стал единым домом... Сто родов в спокойствии слушаются правителя, четыре окраинных варвара покорены» и т. д. Под ста родами подразумевалось Ямато, под четырьмя варварами - аборигены, усмиренные со всех сторон. Подобной похвальбой о победах над «дикарями» переполнена официальная история Японии. Но едва пленные эмиси, приведенные в страну после очередного «покорения» восточных земель, узнали о смерти Юряку, как тотчас подняли бунт, теперь уже в Киби, куда их пригнали, и бунтарей снова покоряли, теперь уже в опасной близости от «внутренних земель» (Н., Св. XIV).

 

Есть недвусмысленное определение Утицукуни - «область главного японского острова... которая в VII в. находилась под непосредственным управлением царей Ямато и служила их политической и экономической базой»4. Рубежи этой территории, не совпадающие с приведенным перечнем «провинций» Утицукуни, точно указаны во II статье «Манифеста Тайка» (646 г.) и повторены в «Нихонги»: «Внутренние провинции имеют границами: к востоку от реки Ёкокапа в Набари, к югу от горы Сэнояма в Кии, к западу от Кусипути в Акаси, к северу от горы Апусакаяма в Сасанами, что в Апуми» (Н., Св. XXV). Таким образом, контролируемая зона несколько продвинулась в пределы «внешних провинций» Кии и Оми (Апуми), однако и в это время еще не охватила все земли даже в самой центральной провинции - Ямато-но куни; кроме того, верховная власть не была способна полностью занять п-ов Кии, лежащий под боком столицы.

 

В общем, даже в VIII в. понятие «внутренних провинций» сохранялось; их пределы располагались с запада от узкой прибрежной полосы пролива Акаси и Осакского залива и затем на п-ове Кии в пяти указанных провинциях (Карта 1), но полностью их не охватывали. Комментируя своеобразие этих рубежей, К. А. Попов отмечал, что они соответствуют долинам главных рек полуострова, где были пригодные для возделывания и рисосеяния земли, тогда как на горные районы власть двора не распространялась, и там все еще хозяйничали «варвары» (главным образом кудзу и цутикумо).

ccs-2-0-06159600-1445849688_thumb.jpg
Карта 1. Размеры Утицукуни в сравнении с пространствами «внешних земель»

 

Надо сказать, что на протяжении периодов Кофун, Асука и Нара (300-794 гг.) и позже, в эпоху Хэйан (794-1185 гг.), правители Ямато-Нихона весьма своеобразно делили окружающий мир, который считали безусловно подвластным себе или обязанным быть таковым согласно воле небесных богов. По данной модели, в центре находилась «столица» (постоянно блуждающая)5. Район вокруг нее назывался Кинаи (со временем это пространство стало называться Го-Кинаи и расширилось за пределы Утицукуни). Далее простирались отдаленные, но населенные «японцами» земли - Кигаи. Еще дальше лежали земли «ближних варваров» - Сёбан. Наконец, различались земли «прочих варваров» - Итэки. Эта градация пространства соответствовала степени контроля земель царским двором. Мы видим в данной модели две «японские» зоны и две зоны «варваров», или, с точки зрения подконтрольности, три пояса подчиненных территорий и пояс «диких». Причем четвертый пояс по площади значительно превышал первые три; надо еще учесть, что как в Кинаи, так и в Кигаи, не говоря о Сёбан, далеко не все территории и отнюдь не всегда были подчинены и подконтрольны столице, особенно в местностях труднодоступных, не охваченных земледелием.

 

В столице и Кинаи жили преимущественно аристократия и правящий класс, считавшие себя потомками «небесных богов» и государей-предтеч, а также влиятельные кланы, происходившие от «богов земли». В Кигаи располагались кланы удельных правителей, которым подчинялся простой народ - «сёмин». Среди населения Сёбан было много иммигрантов с континента и их потомков, живших замкнутыми общинами и объединенных в профессиональные корпорации бэ, а также «натурализовавшихся», ассимилированных «варваров», живших уже по законам и обычаям Ямато. Наконец, эмиси, хаято и прочие «варвары», не признававшие ни власти, ни традиций «японского племени», населяли Итэки6.

 

Поскольку эта геополитическая схема выглядит явно заимствованной из Китая, то думается, что она была смоделирована довольно поздно, тогда как указанные в ней «зоны» сформировались независимо от логики и воли древнеяпонских правителей. Приведенное четырехчленное деление было вынужденным; на вопрос, почему и по завершении реформ Тайка, с введением административного деления страны на провинции и уезды, понятие Утицукуни не исчезло, почему сохранялось деление на внутренние и внешние провинции, - следует ответить: потому и только потому, что полностью нивелировать статус всех территорий никогда не было под силу правителям Ямато-Нихона - вплоть до эпохи Мэйдзи.

 

Итак, и в VII-VIII вв. все уделы, не относившиеся к пяти провинциям Утицукуни, оставались «внешними землями», часть которых была освоена или осваивалась и контролировалась центром, но размеры и дела многих других в столице представляли смутно, а границы обозначались, так сказать, «теоретически» и периодически перекраивались «издалека», у царского трона - иногда после очередного «покорения» (набега), иногда по произволу двора или в результате интриг удельной знати. Что касается «покорений», то долгое время это были обычные походы с целью грабежа или сбора дани, обычно выдававшегося за «взимание налогов». «Внешние земли», номинально входя в царство Ямато, рассматривались как объекты захватов, которые удавались далеко не всегда и часто ненадолго. То были окраины перманентно мятежные и опасные, особенно «восточные провинции», Адзума-но куни, которые начинались с равнины Канто, включая расположение современного Токио и японской святыни - горы Фудзияма.

 

Уже то, что царский двор постоянно сосредоточивал главное внимание на Утицукуни и сохранял их рамки почти неизменными, несмотря на покорения новых «куни», расширявшие пределы государства, выглядит странно и в то же время красноречиво. Не будет большой ошибкой заключить, что до осуществления реформ Тайка древняя Япония представляла собой не царство, пусть и страдающее от междоусобиц и кланового сепаратизма, но целостное, а группу конфликтующих мини-государств (точнее, квазигосударств, общинно-родовых княжеств) на базе множества этноплеменных и межплеменных территориальных группировок, неустойчивых и подверженных вечным процессам брожения. Все вместе они, безусловно, не были царством: не только не были объединены ни в какой союз, а и не были консолидированы даже на основе конфедерации, поскольку мнение царского двора о единстве страны мало кто из удельных князей разделял, и никакого договора на сей счет не существовало. Ямато в реальной форме Утицукуни было лишь одним из княжеств. Только эта наименьшая часть представляла собой «общеплеменной союз» и пресловутое царство, будучи территорией, на которой сосредоточилась вся экономическая, политическая и духовная жизнь завоевателей и завоеванных ими местных общин.

 

Это квазигосударство, бесспорно, было сильнейшим или одним из сильнейших, но запечатленные в хрониках акты управления страной из царского дворца и проведения им общегосударственных мер представляются результатами либо прямого военного насилия, либо временных договоренностей между отдельными «центральными» и «удельными» правителями на родственной либо той или иной взаимовыгодной основе, либо, наконец, беспочвенным фантазированием царедворцев и хронистов. 

 

Существующая в истории картина могущественной и процветающей на островах «Поднебесной» в сути своей остается на совести составителей «Кодзики», «Нихонги» и других древнеяпонских трудов.

 

Замечу, что подобные или сходные точки зрения ныне все чаще высказывают японские историки, археологи и антропологи. Вот характерное высказывание. «Японский остров Хонсю не был объединен в какую-либо конкретную политическую сущность, а состоял из смеси отдельных государств, над которыми в западном и центральном регионах доминировали Ямато и линия его царей», - пишет Х. Кендзиро, показывая, как в течение периода Кофун и позже (в III-VII вв.) Ямато постепенно распространяло свое влияние на северо-восток, в регионы Канто и Тохоку. Он приводит данные о формировании упомянутой «смеси государств» на базе местного населения, отчасти с культурой яёи, отчасти - дзёмонского (то есть айноидного), но независимо от воли и роли Ямато7.

ccs-2-0-01024200-1445849689_thumb.jpg
Карта 2. Условно контролируемые царским двором территории накануне реформ Тайка (темный цвет)

 

В эпоху зрелого Ямато (поздний Кофун - Асука, рубеж VI-VII вв.), когда по западному побережью Хонсю земли эбису были захвачены до параллели о-ва Садо, а по восточному берегу - по мыс Инубо (параллель современного Токио), - в это же время вся центральная и южная части о-ва Кюсю принадлежали кумасо и хаято (карта 2).

 

По другим данным, ближе к концу означенной эпохи, примерно в середине VII в., владения двора по берегу Японского моря еще не достигали о-ва Садо, по побережью Тихого океана включали лишь п-ов Идзу, не доходя до Токийского залива; центр Кюсю был уже захвачен, но равнина Канто оставалась спорной территорией (карта 3).

 

В любом случае знаменательно то, что именно в год начала реформ Тайка (645 г.), и только тогда, ВПЕРВЫЕ была сделана попытка подчинить центральной власти восточные земли (Адзума-но куни) и наладить в них управление. В анналах об этом сказано вполне ясно: «8-я луна, 5-й день. Были назначены управители восточных провинций. Государь рек перед ними так: “В соответствии с волей Небесных божеств впервые приступаем к собиранию десяти тысяч провинций. Когда прибудете на место назначения, внесите весь государственный народ, больших и малых начальников в подворные списки. Также проведите учет обрабатываемой земли...”. И совсем не лишним было данное при этом повеление: “На пустырях следует построить склады оружия, где будут помещены мечи, доспехи, луки и стрелы, принадлежащие провинциям и уездам. В пограничных [провинциях], близких к эмиси, следует собрать оружие, пересчитать его и раздать прежним владельцам”» (Н., Св. XXV).

ccs-2-0-70657400-1445849689_thumb.jpg
Карта 3. Ситуация в VII в. (Черный цвет - Ямато, белый - независимые земли, косая штриховка - спорная территория Канто)

 

Помня, что реформами Тайка провинции (куни) и уезды (агата) были тоже введены ВПЕРВЫЕ, учтем, что осуществление административной реформы заняло всю вторую половину VII столетия; подворная перепись уездов и характеристики провинций в жанре фудоки («описания земель и обычаев») выполнялись уже в VIII в. - указ об их составлении датирован 713 г., а завершилось их составление в 733-м. Поэтому любые упоминания «провинций» и «уездов» до середины VII в. недостоверны.

 

Точно определить статус «внешних провинций» - задача непростая. Трудности их покорения только сопротивлением живших там «варваров» не исчерпывались. Более того, возможно, это и не было главной трудностью. Не менее важными, если не решающими факторами, на столетия затормозившими расширение царства Ямато и консолидацию государства, были состав правящих кланов, особенности отношений их с царским двором и тенденции к родоплеменному дроблению, постепенно переходившему в типичный феодальный сепаратизм. Эту органически присущую раннеяпонской и средневековой истории рознь многократно усиливали особенности брачных отношений, особенно полигамия государей, «принцев крови» и всей высшей знати, и отсутствие сложившегося наследственного права.

 

В данном отношении весьма красноречив пример царя Опотарасипико (Кэйко), правившего, по оф. хрон., в 71-130 гг. н. э., а реально - в конце III - начале IV в. О нем сказано, что «если посчитать всех вместе, то сыновей и дочерей у этого государя будет восемьдесят. Вот, за исключением Ямато-такэру-но микото, Вака-тараси-пико-но сумэра-микото и Ипоки-ири-бико-но мико, остальные семьдесят с лишним получили [в удел] разные страны-провинции и уезды, и государь распорядился, чтобы они туда отправились». Из записи следует также, что они последовали царскому распоряжению; поэтому те, которые затем в хрониках фигурируют «в разных уездах и провинциях» под титулом вакэ, - «это потомки тех отделившихся [вакэ] принцев и принцесс» (Н., Св. VII). В «Кодзики» сообщается по-другому: большинство из этих 80 отпрысков - 77 принцев, отправив в назначенные им уделы, разделили на куни-но миятуко, вакэ и агатануси (К., Св. II) - категории знати, которые будут охарактеризованы далее.

 

Итак, во-первых, государи и высшая элита плодили многочисленное потомство, среди коего всегда находилось много соперников и претендентов на престол при еще не установившемся наследственном праве. Во-вторых, амбициозные принцы крови и прочие потомки высшей знати, не пробившись к престолу, стремились к удовлетворению своих запросов за счет удельных земель. А потому, в-третьих, двору приходилось, вслед за разветвленным и запутанным потомством, плодить посты, титулы, должности, учреждать, делить и перераспределять уделы - и рассылать по ним «чистопородную» поросль, которую опасно было держать в таком числе возле правителя и аппарата высшей власти.

 

Часто эти пожалования и закрепления представляли собой дележ шкуры неубитого медведя, поскольку назначенные уделы новоявленным «правителям» предстояло - в очередной раз, а то и впервые - покорять. А ведь во многих из них правили совершенно самостоятельные, имеющие собственные, порой уходящие в эпоху Дзёмон линии правителей, со своими воинскими формированиями, отнюдь не склонные признавать власть Ямато. Поэтому занятие «пожалованной» земли было, как правило, делом тяжелым и кровавым. И если даже «назначенцы» справлялись с такой задачей, то дальнейшая судьба удела, власть в котором центр, скорее всего, поддержать не мог, целиком зависела от того, как новый правитель уживется с местной родоплеменной верхушкой и подвластным ей населением. Это неизбежно вело не только к консолидации, но и к дальнейшей метисации знати из правящих кланов «японского племени», которое и само было «варварским» изначально, с «варварами» внешних земель.

 

Таким образом, наряду с нараставшей (по мере пополнения островов группами эмигрантов из Кореи и Китая) монголоидизацией протояпонцев, на просторах Канто и Тохоку происходили и обратные явления - айноидизация, «эмисизация», в общем, «варваризация» удельной аристократии. Со временем, поскольку члены царского рода и высшей знати укоренялись на местах, создавались и разрастались смешанные «японско-варварские» роды удельных правителей, так что сепаратизм возникал здесь вполне естественно и неизбежно, а периодические попытки центра вмешиваться в жизнь уделов и диктовать им волю лишь усиливали его.

 

Словом, при более чем скромных размерах Утицукуни и таких же возможностях двора возникали (а также уже существовали) удельные княжества, далеко не каждое из которых выражало верность центру; это было просто неизбежно в случаях, когда такие княжества формировались на основе сложившихся ранее мини-государств «варваров». В свою очередь центр не мог привести их к верности и даже проконтролировать. В итоге островная «Поднебесная» являла собой мозаику территорий, многие из которых, и чем дальше от «центра», тем вернее, были де-факто независимыми, и о делах в них при царском дворе десятилетиями и даже веками не имели понятия.

 

Но и во «внутренних провинциях», как следует из хроник, редкое правление очередного государя обходилось без заговоров, мятежей, переворотов или их попыток; обильно лилась кровь, «скрещивались лезвия», часто летели головы принцев, высших сановников и военачальников, а порой заговорщики убивали и царей. В такой обстановке бывало не до расширения пределов и усмирения «внешних земель». Думается, современные японцы должны быть благодарны судьбе - той исторической случайности, по которой за все время с момента возникновения Ямато и до начала следующего тысячелетия не было крупных нападений на Японские острова, поскольку в описанных условиях архипелаг непременно стал бы легкой добычей завоевателя, и ни о какой Стране восходящего солнца уже никто бы не узнал.

 

Все сказанное, однако, не означает, что к моменту юридического оформления феодальной государственности Ямато-Нихона, т. е. в VII-VIII вв., центр вообще не контролировал ни одну из внешних земель. Многое зависело от того, кто был правителем, на какие «местные кадры» опирался, и от конкретного расклада центробежных и центростремительных сил. С одной стороны, в VII в. в Утицукуни не входила даже южная часть «столичной» провинции Ямато на п-ове Кии, но с другой - тот факт, что по приказу царского двора были составлены фудоки таких внешних провинций, как Харима к западу от Утицукуни, Хидзэн и Бунго на севере Кюсю и даже Хитати, глубоко вклиненной в восточные земли «варваров» (Адзума-но куни), а также Идзумо, неизменно сепаратистского края, - все эти земли на тот момент подчинялись двору.

 

Иной вопрос, давно ли они были подчинены и как долго это продолжалось далее, ведь в исторических хрониках древней Японии существуют обширные лакуны и, кроме того, налицо фантастические переносы весьма поздних ситуаций на более ранние периоды. Из записей следует, что такие окружавшие Утицукуни земли, как Харима, Оми, Ига и Исэ, были вполне управляемыми, в Исэ даже располагалось знаменитое святилище великой солнечной богини Аматэрасу, куда правители Ямато периодически ездили на поклонение. Сведения об основании святилища относятся ко времени Суйнина (вторая половина IV в.), но церемониально-культовые вояжи сюда правителей Ямато начались позже. Сложнее были отношения с Идзумо-но куни, и статус этой страны совершенно не ясен; данный вопрос следует изучать отдельно.

 

Судя по хроникам, Ямато считало своими исконными землями о-ва Сикоку и Кюсю; но даже север Кюсю, а тем более юг прочно подвластными центру не были или, во всяком случае, были далеко не всегда. Некоторые намеки на реальные пределы Ямато в VIII в. дает помещенный в «Сёку-нихонги» указ от 724 г., который устанавливал три вида «изгнания» (ссылки): 1) дальнее - в Идзу, Ава, Хитати, Садо, Оки, Тоса; 2) среднее - в Суо и Иё; 3) ближнее - в Этидзэн и Аки8. Таким образом, дальним изгнанием были Идзу и Ава - земли, южнее современных Токио и Иокогамы, провинция Хитати, расположенная еще восточнее, о-в Садо на севере Японского моря (ныне - в преф. Ниигата), о-ва Оки в Японском море севернее Идзумо и Тоса - южная провинция о-ва Сикоку. Скорее всего, все эти территории подвластными двору Ямато не были. К слову, термин «изгнание» подразумевает, скорее, удаление за рубеж, нежели в пределы государства, пусть и «в места, не столь отдаленные». Точно так же и тогда, и позже неугодных изгоняли в край Осю (ныне регион Тохоку), не подконтрольный Ямато даже в IX-X вв. Суо и Иё, определенные как места среднего изгнания, располагались по обе стороны Внутреннего моря, первая соседствовала с Идзумо, а вторая занимала северо-запад о-ва Сикоку. Наконец, к местам ближнего изгнания относилась земля Этидзэн - южная часть края Коси, где постоянно бунтовали эмиси, и Аки - территория южнее Идзумо и восточнее Суо, на северном берегу Внутреннего моря.

 

Вопрос о Сикоку также требует выяснения: о нем подозрительно мало сведений в хрониках, хотя упоминается, что сюда отправляли в «ссылку» («изгнание») впавших в немилость подданных. Весьма спорен и вопрос о владениях на Кюсю. Известно весьма загадочное обстоятельство: ни в одном описании местных земель, включая «Бунго фудоки» и «Хидзэн фудоки», т. е. областей на севере о-ва Кюсю, нет ни единого упоминания о «первоправителе» Дзимму; первый царь, там упоминаемый, - Судзин-Мимаки. Существует мнение, что именно при Судзине о-в Кюсю и был покорен, но, как уже показано, это не так. Есть одно историческое недоразумение, которое, возможно, запутывает историографию вопроса: древнее название острова, Тукуси (Цукуси), ранее означало его северную часть, которая, собственно, и была знакома знати Ямато. Что касается южной части вплоть до центра острова, то по меньшей мере до рубежа VI-VII вв. там безраздельно хозяйничали аборигены - хаято, кумасо, ама и цутикумо.

 

Скорее всего, за сценарием Восточного похода Дзимму скрывается исход, если не изгнание или бегство, какой-то части то ли аборигенов, то ли чужаков-завоевателей, то ли смешанного отряда тех и других с территории местных общин на Кюсю. По «Кодзики» и «Нихонги», Восточный поход начинался с юго-востока острова, из страны Пимука, располагавшейся в стране Со, т. е. в ареале одного из двух племенных общностей кумасо. Соответственно, в дружине Дзимму был контингент «великих воинов Кумэ». Кроме того, уже приходилось отмечать айноидные и австронезийские корни предков Дзимму.

 

По описаниям в «Кодзики» и «Нихонги», экспедиция «Небесного воина» покорила какую-то землю на севере Кюсю (эпизод с миятуко Усату-пико и Усату-пимэ, закончившийся тем, что Дзимму отдал в жены своему военачальнику женщину-соправительницу). Но это не значит, что Кюсю тогда же и был присоединен к Ямато. Впоследствии, кроме Судзина, Цукуси покорял царь Кэйко (280-316 гг.), вернее, его сын Ямато-такэру, сведения о подвигах которого в Кумасо-но куни имеют характер сказочный и не внушают никакого доверия, а затем, в середине IV в., царственная чета Тюай и Дзингу, причем последним это не удалось.

 

Соответствующее «историческое» описание похода Тюая и Дзингу на Тукуси (т. е. именно на север Кюсю) подозрительно напоминает рядом деталей перипетии Восточного похода Дзимму, только, так сказать, в зеркальном отражении. Из Ямато-но куни, где близ современного г. Нара был погребен его отец, Тюай с супругой зачем-то отправляются в Тунугу. Это нынешний г. Цуруга в преф. Фукуи, севернее Идзумо-но куни, лежавший, по сути, в южных пределах дикого края эбису - Коси. Что само по себе сомнительно: такое пространство надо было еще с боями пройти и покорить, но о битвах ничего не сообщается. Затем царю приходит в голову «отправиться в южные провинции для осмотра». Дзингу остается в Тунуге (явно со всем войском), а царь-супруг отбывает в дальний путь пешком и без войска (?!) - «пошел дальше налегке, взяв с собой двоих-троих сановников и несколько сотен чиновников». То есть - с самого запада Хонсю на п-ов Кии! Здесь, в стране Ки-но куни, южнее обычной царской ставки в Ямато, царь узнает о бунте кумасо в Тукуси и из «дворца Токороту-но мия», в котором пребывал, пускается в обратном направлении, теперь уже морем.

 

Маршрут ладьи Тюая выявляет либо плохое знание географии территорий и акваторий, которые якобы принадлежат «провинциям» Ямато, либо боязнь открытого моря. То есть опять «римейк» Восточного похода. Ведь с п-ова Кии было бы удобно и в военном отношении правильно пройти прямым путем, южнее о-ва Сикоку, и зайти к кумасо в тыл, высадившись на юго-восточном берегу Кюсю, в той же Пимуке, откуда начинался когда-то Восточный поход Ипарэбико. А Тюай плывет по Внутреннему морю до юго-западной оконечности Хонсю (маршрутом Дзимму, но в обратную сторону) и лишь отсюда поворачивает на Кюсю - здесь два острова разделяет узкий пролив. На траверзе острова Тюай долго кружит, поджидая супругу с войском. Наконец произошла высадка на берег, и «государь достиг угодий На-но агата. Там он остановился во дворце Касипи-но мия».

 

Никаких подробностей боев с кумасо в хрониках не приводится. В «Кодзики» повествование краткое: «...государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо», а супруга-государыня Дзингу, в которую «божество вселилось», была решительно против этого (К., Св. II. С. 80). Но вполне ясно, что кампания против кумасо оказалась царствующей чете не по силам. Оккупировав север Кюсю, Тюай и Дзингу там и завязли. Укрываясь в крепости, они тяжко размышляли о перспективах войны и, видимо, рассорились - Дзингу отговаривала царя от дальнейшего наступления в глубь острова, взамен предлагая нападение на Корею, по ее мнению, более легкое предприятие (?!). Мало того, ее устами божество вещало заведомую неправду о стране, которую Тюай желал покорить: «Зачем, государь, ты пе¬чалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону [моря] есть страна, сокровища которой далеко превосходят.». О-в Кюсю - исключительно благодатный край даже по сравнению с регионом Кинаи и п-овом Кии. Может быть, поэтому Тюай не очень-то поверил божественному гласу и, взобравшись на гору, стал вглядываться в западную даль, пытаясь различить там землю, но, естественно, ничего не узрел. Этот эпизод говорит о том, что войско Ямато пребывало на северо-западной оконечности Кюсю, хотя рассказ недостоверен: Тюай должен был знать о существовании Кореи и о том большом расстоянии, которое отделяет ее от Тукуси, поскольку и у его супруги, и у него самого были корейские предки.

 

В конце концов за свое неверие Тюай получил от божества смерть, хотя, по одному из вариантов, он погиб от стрелы в бою (Н., Св. VIII). Но не исключено, что за легендарным описанием стоят заговор и свержение Тюая - быть может, из-за проблем с Кюсю и возникших разногласий. Как бы то ни было, но и при Дзингу, которая после смерти Тюая правила, покуда не подрос Одзин, и после нее остров еще не раз «покоряли», вступая в схватки как с кумасо, так и с айноидными аборигенами - цутикумо, что отражено в «фудоки» северных провинций Кюсю.

 

Известные данные заставляют предполагать, что земли Утицукуни к VII-VIII вв. обзавелись своего рода «буферной зоной», отчасти проникавшей в земли «варваров» - в край Коси на северо-западе и Адзума-но куни на востоке и северо-востоке. Видимо, были пункты контроля и освоенные территории на Кюсю, Сикоку, на востоке п-ова Кии (район святилища в Исэ) и даже много восточнее, что демонстрирует управляемый статус страны Хитати, глубоко «врезанной» в «дикую» страну Хитаками - часть Адзума-но куни.

 

Как сказано, в середине VII в., при правлении Котоку, когда осуществлялись «реформы Тайка», встал многотрудный вопрос объединения территорий, из которых номинально состояло государство Ямато. Отдельные эпизоды позволяют выделить некоторые опорные земли центральной власти, составлявшие пресловутую буферную зону. К примеру, в момент уже описанного решения ВПЕРВЫЕ приступить «к собиранию десяти тысяч провинций» великий оми Сога-но Исикапа-но Маро внушал государю: «Прежде следует почтить богов Неба и Земли и умиротворить их, потом - обсуждать дела управления». И тогда в уделы Вопари и Мино были отправлены высшие сановники «для совершения приношений божествам». В комментариях по этому случаю отмечается, что Вопари (соврем. Овари) и Мино граничили с восточными землями, в которые планировалась экспансия Ямато (Н., Св. XXV; Комм., примеч. 21-22).

 

Если взглянуть на карту провинций Ямато, каковы они были к началу VIII в., то, зная канву предшествующих событий по хроникам, можно предположить, что «буферными» могли быть, наряду с Вопари и Мино, следующие уделы (куни, преобразованные реформами Тайка в провинции), соседствовавшие с Утицукуни:

 

к востоку - Суруга, Сагами, Мусаси;

 

к северу - Оми, Тамба, Вакаса (далее располагалась самая южная часть расчлененного края Коси - Этидзэн);

 

к западу - Харима, Бидзэн, Биттю и Бинго (три части расчлененной общины Киби, которая была серьезным соперником союза Ямато во времена Дзимму-Судзина), а также Аки и, возможно, Суо (далее на запад и север лежали земли Идзумо, где представителям центра бывает неуютно даже в наше время);

 

к югу, точнее, к юго-западу, т. е. на о-вах Сикоку и Кюсю - Иё и Сануки, Хидзэн, Тикудзэн, Будзэн и Бунго.

 

Это лишь предположения, и вовсе не обязательно должно быть так, что каждая из перечисленных земель целиком представляла надежную опору центра или хотя бы заслон от «варварской» периферии; такие опоры и заслоны обычно располагались в отдельных пунктах, где стояли гарнизоны наместников, было собрано достаточно оружия и имелись надежные дружинники, в основном набранные из местного населения. Часто это были приморские укрепления, контролировавшие гавани.

 

Вообще, проникновение во внешние земли войска Ямато предпочитали совершать морем, поскольку со времен Судзина был создан флот, который обновили при Одзине. Благодаря этому удавалось успешно продвигаться на западе и северо-западе Хонсю, все дальше оттесняя к северу «диких эбису» из крупной племенной группировки Коси. В восточном и северо-восточном направлении, начиная с Токая и Канто, завоеватели продвигались по суше, а сухопутные кампании чаще вели к поражениям, чем к победам, как показывает борьба за овладение землями к северу от озера Бива, вплоть до VII в.9, или то, что захват восточного побережья Хонсю отставал от экспансии западного.

 

Таким образом, реальные события, насколько их можно воспроизвести по научным данным, разительно отличались от тех победных эскапад, которые являют собой, к примеру, описания подвигов Ямато-такэру на Кюсю, в землях эбису и в Идзумо или триумфальный морской поход Дзингу в Корею. Можно однозначно сказать, что и к концу I тысячелетия царскому двору не удалось покорить весь остров Хонсю, особенно его север, где лежали «провинции» Дэва и Муцу, на самом деле обширные, малоизвестные и непокорные земли; столетия после того, как, по официальным данным, «восточные земли» были полностью разгромлены, покорены и поделены на провинции, де-факто там существовали даже в начале II тысячелетия княжества «варваров», загадочных «северных эмиси», этническая идентичность которых активно дискутируется по сей день. Это тоже не случайно: этническая история и культурно-историческое развитие северных земель главного японского острова протекали все I тысячелетие почти в полном отрыве от центра - от Ямато-Нихона (Утицукуни).

 

В 1982 году к симпозиуму, который был посвящен исследованию айнов в ранне-исторической Японии, профессор Томио Такахаси - известный исследователь, посвятивший жизнь истории региона Тохоку, - представил статью «Хитаками» - о местности, как полагают, относящейся к современной преф. Иватэ. Здесь существовала грозная Исава - «конфедерация» эмиси, занимавшая также земли современной преф. Аомори и северную часть преф. Акита. В этом обширном регионе, утверждает Т. Такахаси, после того, как японский полководец Саканоуэ-но Тамуромаро в начале IX в. покорил эмиси, не было (или не обнаружено свидетельств) постоянной администрации, и эта зона оставалась пограничной для региональных властей Японии. По замечанию автора, обычные исторические описания племен эдзо после IX в., безусловно, признают, что весь регион находился под полным контролем центрального японского правительства, но это, конечно же, оспаривается современными археологическими свидетельствами10.

 

Необходимо добавить: помимо свежих данных археологии, относящихся к IX - X вв., издавна известны достоверные документы куда более поздней эпохи, в частности, записи европейцев, впервые проникших в средневековую Японию. Они свидетельствуют, что даже в XVI - XVII вв. аборигены северного Хонсю не только сохраняли свои обычаи и образ жизни, но и представляли серьезную угрозу колонизаторам, предпочитавшим укрываться от них за стенами городов-крепостей. Так, в 1565 г. иезуит Людовик Фроэс доносил руководству ордена: «На севере от Японии... находится обширная страна, населенная дикими людьми. Народ этот пристрастен к вину, храбр на войне, и японцы его очень боятся.»; далее он упоминает расположенный на севере Хонсю «японский город Акита, куда сходятся туземцы для торговли; со своей стороны, жители города также ездят к ним, но реже, так как отправляющиеся туда часто убиваются туземцами»11.

 

Истоки яёи и процессы смешанной монголоидизации

 

В таких условиях протекали на Японских островах этносинтетические процессы, приведшие через длительное время к сложению японского этноса, в расово-антропологическом отношении исключительно сложного и, судя по всему, разительно отличавшегося от первоосновы времен Дзимму. Ранее считалось бесспорным, наряду с наличием в праистории Японии «японских» и «неяпонских племен», решающее влияние расового компонента, принесшего на острова культуру яёи, и в связи с этим относительно простое и быстрое появление японского этнорасового типа с участием древнекитайского, древнекорейского и отчасти древнетунгусского элементов. Не изжито еще и старое представление, на мой взгляд, давно не имеющее права на существование: о вторжении с наступлением эпохи яёи неких племен древних японцев (неизвестно, откуда взявшихся и что из себя представлявших) со стороны Кореи на архипелаг.

 

Между тем в последние десятилетия появляется все больше данных о том, что племена, впервые освоившие культуру яёи, были носителями главным образом дзёмонского (т. е. айноидного) антропологического типа, причем этот тип был ощутим повсеместно, вплоть до юга Кюсю, а в центральных и северных регионах Хонсю превалировал даже в эпоху кофун; массовая же монголоидизация островитян произошла позже и даже в начале II тысячелетия не завершилась.

 

В связи с автохтонными истоками культуры яёи следует сказать, что и земледелие как таковое (которое на Японских островах образует один из самых ранних в мире очагов), в том числе рисосеяние, появилось на архипелаге задолго до эпохи яёи, причем не только на юге, но и в более северных регионах. Освоение рисоводства происходило в древней Японии еще в эпоху дзёмон, в течение последнего тысячелетия до н. э.12, тогда как эпоха яёи началась 300 л. до н. э. или, максимум, на столетие ранее. Но предполагается и куда более древнее освоение этой культуры на Японских островах - около 4 тыс. лет назад13.

 

Археологические исследования показывают, что уже в позднем дзёмоне на архипелаге произошли драматические изменения, связанные с тем, что древняя примитивная культивация растений привела к освоению рисосеяния. Переход к земледелию более высокой урожайности всегда и вполне естественно вызывает демографический рост. Но дзёмонское хозяйство процветало не только и не столько за счет земледелия, сколько благодаря комплексности, удачному сочетанию присваивающей (промысловой) и раннепроизводящих отраслей, длительной и успешной адаптации к экологическим условиям региона. По некоторым данным, все это потребовало усложнения социальной организации и усиления власти над обществом. И хотя столь радикальные изменения чаще всего связываются с влияниями извне, однако имеющиеся факты указывают на то, что в основе лежало стабильное локальное развитие, на которое оказывали влияние, во-первых, не массовые вторжения, а постепенные инфильтрации, во-вторых же, это были смешанные миграции - как с северо-востока Азии, в том числе со стороны тунгусо-маньчжур, так и с юга, со стороны Пасифики14.

 

Таким образом, связь эпохи яёи с Кореей, особенно в ее истоках, сильно преувеличена. Так, выясняется, что некоторые ранние глиняные сосуды яёи имеют такой же «веревочный узор», что и дзёмонская керамика, хотя существенно отличаются по форме15. Это серьезно подрывает постулат о том, что керамику яёи занесли на острова мигранты с Корейского п-ова, особенно если учесть уже сказанное о принадлежности племен, впервые освоивших культуру яёи, к дзёмонскому антропологическому типу. В наибольшей мере это касается более северных территорий архипелага. Выясняется, например, что «начальная культура яёи в Тохоку и на Хоккайдо была освоена айноидными предками»16.

 

Думается, однако, что полностью игнорировать континентальное влияние на культуру яёи, учитывая инновации в производстве керамики, металлургию и заливное рисосеяние, невозможно. Но скорее всего, носители новых технологий, проникая из Кореи на Японские острова, попадали в местную дзёмонскую среду, ввиду чего происходили взаимовлияния и постепенные изменения в материальной культуре и способах жизнеобеспечения; так могла появиться керамика переходного от дзёмона к яёи типа. Наличие на керамике яёи дзёмонского орнамента и другие черты, демонстрирующие переход от одной культуры к другой на местной основе, отмечалось и раньше. Так, М. В. Воробьев писал, что «яёи является прямым продолжением древней неолитической культуры дзёмон»17.

 

Сходные процессы должны были происходить в аграрной сфере. Бесспорно, задолго до оформления культуры яёи на Японских о-вах появились ареалы мелкомасштабного суходольного возделывания риса; позже началось освоение заливного рисосеяния. На этом этапе влияние материка не оспорить, но есть надежные данные о том, что впервые рис проник на архипелаг независимо от культуры Кореи, напрямую из Китая (причем отмечается, что китайско-японские связи могли существовать еще 5 тыс. л. н.), минуя Корейский п-ов; это обосновывается тем, что генетически родственный сорт риса, обнаруживаемый и в долине Янцзы, и в Японии, в Корее не найден18. Недавние генетические тесты найденных на юге Японии обугленных рисовых зерен показали их происхождение из дельты Янцзы в Китае (тогда как рис, выращиваемый в Японии ныне, происходит главным образом из Кореи), причем возраст образцов - 2200 лет19.

 

Что касается культуры металла, то ее революционизирующая роль очевидна, как и роль носителей этой культуры, популяций яёи, прибывавших с Азиатского материка небольшими волнами в диапазоне 300 л. до н. э. - 250-300 л. н. э. Принципиально важно выяснить при этом, какое расово-генетическое влияние на аборигенное население архипелага могли оказать пришельцы той эпохи. В последние годы по этой проблеме накоплены новые данные на базе генетических и популяционных исследований, что привело к появлению ряда гипотез. Согласно одной из них, культура яёи действительно вытеснила культуру дзёмона, однако ее носители прибыли на Японские о-ва далеко не в том числе, чтобы оказать существенное воздействие на генетический фонд дзёмонцев. Именно поэтому, считает, например, Масатоси Неи, популяционный генетик из университета в Пенсильвании (США), «в генетическом смысле между людьми дзёмона и современными японцами нет больших различий»20.

 

Революционизирующая роль привносимой с материка культуры ускорила выход из каменного века (а дзёмон Японии охватывает этапы и черты позднего палеолита, мезолита и неолитического перехода от чисто присваивающей экономики к смешанной, присваивающе-производящей) и вступление в эпоху металла, причем с освоением практически одновременно меди, бронзы и железа. Но столь кардинальное воздействие на культуру оказывалось в очень узкой зоне, охватывающей юг о-ва Хонсю, о-в Сикоку и север о-ва Кюсю. Ареал яёи был неизмеримо меньше территории, которую занимала на архипелаге культура дзёмон, и расширялся весьма медленно, что также говорит о немногочисленности мигрантов - носителей яёи. Отсюда понятно, почему расовые черты дзёмона отчетливее всего различаются поныне на севере и юге Японии. По этой же причине, как сказано, инфильтрации со стороны Кореи не могли заметно и быстро изменить этнорасовый облик преимущественно дзёмонского (айноидного) населения Японского архипелага, которое вне этого ареала продолжало жить в прежних традициях еще несколько столетий.

 

Поэтому и масштабы аграрной культуры на Японских о-вах в середине и даже во второй половине I тысячелетия н. э. не следует преувеличивать - хроники дают искаженную картину, может быть, не столько даже реальную для эпохи их составителей, сколько желательную и «списанную» с китайских образцов. Хотя при формировании Ямато в регионе Кинаи уже было распространено земледелие, включая рисоводство, однако еще немалое время ведущим занятием оставалась, как ни странно, охота. На это недвусмысленно указывает продукт, который был избран в качестве натурального налога при первом обложении им населения в правление Судзина: как значится в хронике, «...впервые переписали народ и определили подати и трудовую повинность. Подати эти называют: от мужчин - дань с кончика лука, а от женщин - дань с кончиков пальцев». То есть мужчин обязывали поставлять двору охотничью добычу, а женщин - домотканые изделия. И эта традиция оказалась настолько прочной, что и намного позже, в «Когосюи»21, было записано: «Это с тех пор пошло обыкновение, принятое ныне при отправлении обрядов Богам Неба, Богам Земли - им подносится медвежья и оленья шкуры, рога, полотно» (Н., Св. V; Комм., примеч. 25). Если бы Ямато в момент его формирования уже представляло собой типично аграрное общество рисоводческой культуры, то в качестве главной подати были бы избраны рис и другие злаковые.

 

Кроме того, отмечаемая в хрониках роль риса как ритуально-праздничной, священной пищи, которая была, скорее, роскошью и лакомством на церемониальных торжествах, чем «хлебом насущным», дает основание предположить, что масштабное рисосеяние на Японских о-вах - явление достаточно позднее. По-настоящему земледельческое развитие страны началось с середины VII в., когда в ходе реформ Тайка государство выкупало земли и уравнительно делило их между крестьянами, при этом вводя китайскую систему налогов. Но лишь спустя почти столетие, с 722 г., правительство начинает массовое создание крестьянских хозяйств с освоением целинных земель (планировалось поднять 1,2 млн. кв. км целины, но, конечно, такую площадь освоить не удалось).

 

С изрядной долей условности можно определить, что в дореформенный период этнокультурные особенности разных регионов Японского архипелага, с учетом воздействия культуры яёи, выражались в том, что на юге Кюсю и на о-вах Рюкю преобладали культуры и их носители, связанные с морскими промыслами тропического типа, на юге (Кинаи), юго-западе (Идзумо) Хонсю, на Сикоку и на северном Кюсю развивалась культура земледелия, включая заливное рисосеяние, а в центральных и более северных регионах Хонсю, как и во многих горно-лесных районах юга (т. е. на большинстве территорий архипелага), превалировал охотничье-собирательский комплекс, сопряженный с северным морским, лагунным и речным рыболовством и местами дополняемый ранним земледелием северного типа (включая выращивание суходольного риса, но главным образом проса и гречихи). Такой хозяйственно-экономический расклад дает представление и об этнической структуре региона.

 

Мы вкратце рассмотрели влияние культуры яёи на историческое развитие Японских о-вов. Что же было далее? Решительный перелом - и в культурном отношении, и в этнорасовом - наступил значительно позже. Как заключил Н. И. Конрад, приток переселенцев, прибывавших мелкими группами и прежде, усилился в V-VI вв.22 и далее непрерывно нарастал. Этому способствовала череда бурных событий на континенте: в 478 г. пало небольшое корейское государство Фуюй (яп. Пуё), поглощенное крупной северной державой Когурё (яп. Кома), в 592 г. Япония потеряла свою колонию Кая (яп. Мимана) на юге п-ова, в 663 г. Китай захватил страну Пэкче (яп. Кудара) на юго-западе и, наконец, в 668 г. китайская династия Тан разрушила Когурё, после чего весь п-ов был поделен между Поднебесной и юго-восточной страной Силла (яп. Сирага). За это же время можно констатировать причины лишь одной крупной иммиграции непосредственно из Китая - после 612 г., когда Когурё отразило китайскую агрессию, что привело к беспорядкам в Поднебесной и падению династии Суй. Каждая из этих битв и захватов вызывала массу беженцев, устремлявшихся прочь от Китая, а значит, по большей части на Японские о-ва.

 

Другим фактором было быстрое распространение в Восточной Азии буддизма. В 384 г. новое религиозное учение утвердилось в Пэкче, в 514-539 гг. - в Силле, а уже в 538 г. (по другим данным, в 539-м) из Пэкче и Силлы буддизм проникает в Ямато. Эта активная экспансия шла преимущественно из Китая, сопровождалась китаизацией обращаемых в буддизм стран и народов и активизировала приток иммигрантов в Ямато - для импортных нововведений были нужны соответствующие кадры: учителя, священники, знатоки буддийской культуры, насыщенной догматами даосизма и конфуцианства.

 

Однако не Китаю, а Корее - вернее, корейцам, а не китайцам - суждено было сыграть решающую роль как в коренных изменениях культурных основ Ямато, так и в ее радикальной монголоидизации. Китайцы также внесли свою лепту, но она была заметно скромнее: хотя на островах внедрялась именно китайская культура, распространялась она стараниями ученых кадров преимущественно корейской национальности. Но повторим: весь этот массовый и нарастающий процесс происходил значительно позже эпохи яёи.

 

Третьим элементом, способствовавшим монголоидизации японского населения, был тунгусо-маньчжурский и отчасти палеоазиатский. Можно сказать, что в изрядной мере это был элемент, общий с корейским, поскольку древнекорейское население в значительной части состояло из племен тунгусо-маньчжурского и палеоазиатского происхождения. По данным М. В. Воробьева, чосон (древние корейцы), фуюй (пуё) и население Когурё были палеоазиатами23. Однако этот элемент проникал на архипелаг не только через Корейский п-ов, но и севернее, из Маньчжурии, Приморья и Приамурья - через о-ва Сахалин и Хоккайдо или напрямую по Японскому морю - на север Хонсю. Представителями этой ветви были, в числе прочих, неизученные мисихасэ.

 

О происхождении, дислокации и влиянии на Японию мисихасэ нет устоявшегося мнения; возможно, это были совершавшие из Приморья набеги на Японские острова группы илоу-сушень-мохэ (позднейшие бохайцы); по другой версии, то был народ охотской культуры, живший на Хоккайдо. Но решение этого спорного вопроса может оказаться примиряющим конкурирующие точки зрения, так как носители охотской культуры обнаруживают много сходства с сушеньско-бохайским культурным типом и выглядят выходцами из Приморья и Маньчжурии. Вполне возможно также, что мисихасэ древнеяпонских хроник - это то же, что тончи и коропокгуру айнских легенд. Еще одна гипотеза состоит в том, что среди племен охотской культуры были палеонивхи, а возможно, и другие палеоазиаты.

 

Таким образом, мы видим, что и монголоидизация населения Японских островов была весьма сложным процессом, который детально не изучен. Можно представить, однако, как это многослойное и многокомпонентное наложение генов путает карты антропологам и популяционным генетикам, не позволяя прояснить и выстроить достоверную картину японского этнорасогенеза. Мне вообще представляется, что такая задача едва ли выполнима, во всяком случае, на современном научном уровне, а возможно, и в принципе.

 

Но при всем при том вполне ясно, что распространенное в литературе определение японской нации как «исключительно гомогенной»24 абсолютно не отвечает истине. В 1986 г. премьер-министр Японии Накасонэ Ясухиро публично заявил: «В Японии нет нацменьшинств, дамы и господа. Япония - гомогенная страна»25. Подобные определения резко противоречат научным данным и объясняются совсем не научными мотивами, точно так же, как и глубоко утвердившееся в Стране восходящего солнца представление, будто японцы никогда в прошлом не были варварами26.

 

Происхождение родов и знати Ямато

 

Вполне доступная информация позволяет утверждать, что первые же «потомки богов» и «посланцы неба», т. е. иммигранты-завоеватели Японских островов, герои Восточного похода Дзимму, где бы они первоначально ни располагались и откуда бы ни пришли, очень быстро роднились и смешивались с родоплеменной знатью аборигенов, с вождями так называемых «варваров» или «неяпонских племен». А поскольку первоначально, да и значительно позже пришельцев было несоизмеримо меньше, чем аборигенов, очевидно, что они неизбежно растворялись в местной основе.

 

Этот отчетливо прослеживаемый процесс можно показать как на персонажах мифологии - некоторых из бесчисленных богов «Кодзики» и «Нихонги», так и на примерах исторически достоверных кланов (родов, фамилий), причем самых знатных - таких, как Накатоми, Мононобэ, Сога, Абэ, Фудзивара и других. В целом представляется, что рафинированные и особо приближенные к небесному трону семейные линии все как один имеют в родословных - причем первопредками (нередко женского пола) или их супругами - людей из племен ама, кумасо, хаято, цутикумо, кудзу, саэки, эмиси и т. д.

 

Предварительно будет небесполезно разобраться в категориях древнеяпонской знати. В III-VI вв., до реформ Тайка, установился и стабильно существовал иерархический порядок, в соответствии с которым знатные роды Ямато распределялись по ряду рангов - кабанэ. Высшими кабанэ были оми и мурадзи. За ними следовали более низкие - их насчитывалось до тридцати. Все они условно делились на два типа - знать по происхождению и знать по положению в государстве. Второй тип мог означать простолюдина, чужестранца или «варвара», дослужившегося до высокого поста с присвоением соответствующего титула (заметим, что понятие «варвар» в данном случае исходит от поздних государственных строителей и правоведов). Со време¬нем картина усложнилась - появились смешанные ранги.

 

ПЕРВЫЙ ТИП. К нему относились оми, мурадзи, кими и др. Оми - высшая аристократия, имевшая прямое отношение к созданию союза Ямато и, что важно, родственная правителям через жен. К таким родам относились, например, Сога, Кадураки, Вани, Касуга, Абэ и т. д. Предками оми считался царский род, но неясно, все ли принадлежащие к оми персоны могли претендовать на занятие престола. К категории мурадзи причислялись роды, возводящие свою генеалогию к небесным богам. Это были знатнейшие и могущественнейшие роды, но у них были разные предки с кланом правителей и по этой причине они не могли претендовать на трон. Браков с семьями царей оми не заключали, но зато часто становились главами селений, земель (позже - провинций) - куни.

 

В категорию кими входили владетели областей. Эти роды вели происхождение от «богов земли» и в любом из них правомерно подозревать наследственность от вождей аборигенных племен; подтверждается это и тем, что они были ревностными хранителями старинных религиозных традиций (протосинто) и активно сопротивлялись распространению буддизма, конфуцианства и даосизма. Вероятными выходцами из аборигенной знати были и вакэ - категория самых могущественных родов вождей, правивших землями до объединения племен.

 

Если судить по характеристикам, которые даны в приложении к «Кодзики» (К., Словарь титулатуры родов и корпораций), значительная, может быть, наибольшая часть категорий местной знати, «больших людей» была аборигенной по происхождению или по крайней мере состоявшей в родстве с аборигенами. Это агатануси, вакэ, инаки, кими и множество лидеров бэ - родо-профессиональных корпораций, гильдий или цехов, объединявших крестьян, рыбаков, ремесленников и т. п. (Правда, часть таких профессиональных групп составляли пришельцы из Кореи и Китая). То же можно сказать и о втором типе кабанэ.

 

ВТОРОЙ ТИП составляла служилая знать, сформировавшаяся при дворе, в основном после V в., и относящаяся к более низким категориям. Именно ко второму типу относилась упомянутая категория миятуко (мияцуко) - старейшин принадлежащих двору уделов и деревень, а также родов-корпораций, в обилии возникших к концу V в. Ранее это были главы локальных общин, в том числе среди племен ама, кумасо, кудзу, цутигумо, саэки и т. д. Мало чем отличалась в этом смысле другая категория второго типа, но более высокого ранга, атапи (атаи) - местная знать, своевременно подчинившаяся центральному двору и благодаря этому сохранившая и наследственно занимавшая в V-VI вв. посты управителей «провинций» (куни-но миятуко, куни-но атапи), т. е. земель или областей, ранее принадлежавших покорившемуся племени или общине.

 

Ко второму типу кабанэ относились и те роды, чье название пошло от их профессионального назначения, затем став титулом рода. Таковы роды пуми-пито (фуми-хито, фубито) - официальных летописцев, воса (оса) - переводчиков и т. п., в том числе паяпито (соврем. хаято) - изначально это было названием племени, жившего на юге Кюсю, впоследствии они служили дворцовой стражей. Точно таким же образом часть народа кумасо, так называемые опокумэ (великие кумэ), которые, по «Кодзики» и «Нихонги», составляли ударную силу дружины Дзимму, позже стали корпорацией, из которой рекрутировались правительственные войска или подбирались военачальники, а затем были слиты с родом Опотомо.

 

СМЕШАННЫЙ ТИП. До реформ Тайка, в V-VI вв., возникали смешанные типы, например, оми-мурадзи, а также великие оми (опо-оми) и великие мурадзи (опо-мурази). Сам факт смешения двух принципиально разных кабанэ говорит о том, что к этой цели соискатели шли через утверждение в статусе самой авторитетной при дворе силы, на что была способна только старая аристократия. К опо-оми относились роды Кадураки, Пэгури, Косэ и, что показательно, Сога; а к опо-мурази - по большей части аристократы областей Кавати (Капути) и Сэтцу - например, роды Мононобэ и Опотомо, формировавшие дворцовую гвардию.

 

После реформ Тайка система родов была реорганизована - и окончательно запутана. Много позже, в 815 г., вышло «Синсэн сёдзироку» - «Новое уложение семей и родов». Оно сохранило и узаконило деление родов по происхождению на «божественные» и «человеческие», установив при этом социальную иерархию, структуру которой теперь стало определять государство - высшая власть царства. Так была создана ситуация, благоприятная для проникновения в высшую власть неаристократов, а значит, для фальсификации генеалогий, т. к. для продвижения на верхние ступени иерархической лестницы по-прежнему было формально необходимым высокородное происхождение.

 

Например, кабанэ сукунэ в VIII в. был одним из рангов, который жаловался родам уровня мурадзи, и в системе, установленной правителем Тэмму во второй половине VII в., он считался третьим среди наивысших. А с периода Хэйан (нач. IX в.) его получают влиятельные люди независимо от происхождения.

 

Теперь рассмотрим, как, начиная с мифологической эпохи, сами «небесные божества», а затем и их посланники на землю (пресловутые тэнсон) роднились и смешивались с «земными богами» - с вождями племен «изначальных», тех, что населяли Японские острова до нашествия цивилизаторов. При внимательном прочтении свитков такие эпизоды часто обнаруживаются еще с «эпохи богов». Так, уже первый «тэнсон» Ниниги-но микото, «пробившись сквозь восемь гряд облаков» и спустившись на пик горы Такатихо на Кюсю, берет в жены дочь «земного бога» О-ямацуми-но ками - Конохана-сакуя-химэ - и производит с ней на свет троих сыновей. А ведь «земные божества» - это вожди туземных кланов.

 

Истоки рода Накатоми. Замечание по ходу: поскольку в исторических событиях, описанных хрониками, менее всего отмечаются враждебные по отношению ко двору Ямато действия таких этнических общностей, как хаято и ама, есть основания подозревать, что именно из них, наряду с кумасо (опокумэ), в основном состояла дружина «пионеров» Хонсю, завоевателей, возглавляемых Ипарэбико-Дзимму.

 

По «Нихонги», Дзимму после высадки на северо-востоке Кюсю, в местности Уса, встретил пару миятуко Уса - Усату-пико и Усату-пимэ. Чета правителей типа хико-химэ (др.-яп. пико-пимэ), то ли супруги, то ли брат и сестра, а может быть, и то, и другое, «построили в верховьях реки Уса-капа дворец на одной опоре и устроили пир в честь прибывших». И главное в эпизоде: «Тогда по высочайшему повелению Усату-пимэ отдали в жены Ама-но танэко-но микото, высокому вельможе. Ама-но танэко-но микото - самый дальний предок рода Накатоми» (Н., Св. III). Таким образом, Дзимму, разрушив местную власть, отдал химэ (соправительницу) в жены своему соратнику, а согласившиеся на это уса-но миятуко получили наследную власть в своих общинно-племенных владениях, ставших в итоге пожалованным им уделом, и к тому же оказались породнены с божественными предками влиятельного рода будущей японской аристократии. Накатоми - один из древнейших родов знати, клан жрецов синтоистских божеств. Жрецы этого рода возглашали молитвы норито, тексты экзорцизмов и занимали ключевое положение в государстве. Характерно при этом, что они были в числе самых упорных противников утверждения буддизма в Ямато.

 

О роде Накатоми есть и более ранняя информация, несколько отличающаяся от приведенной. Один из пяти богов, по велению богини Аматэрасу сопровождавших Нининги-но микото при его сошествии на землю, аттестуется так: «...бог Амэ-но-коянэ-но микото. Есть предок мурадзи [из рода] Накатоми» (К., Св. I, гл. 30). Если так, то сподвижник Дзимму Ама-но танэко-но микото, взявший в жены Усату-пимэ, приходится потомком бога Амэ-но коянэ, сопровождавшего Ниниги, и значит, не он, а этот бог - «самый дальний предок» упомянутого рода. Но это не меняет сути: названный род после эпизода во «дворце на одной опоре» породнился с аборигенами Кюсю.

 

Следует особо подчеркнуть, что, разумеется, за достоверность множества из подобных сообщений поручиться нельзя, важно же совсем другое - а именно то, что даже в VIII в. составители священных текстов, отбирая и записывая мифы и предания, упорядочивая пантеон, приводя в систему родословные «потомков богов», всячески «редактируя» прошлое и «совершенствуя» историю, в ряде случаев не считали нужным утаивать связи предков с «варварами»; очевидно при этом и то, что они не заблуждались относительно этнического состава и истоков своего народа.

 

Анализ текстов «Кодзики», «Нихонги» и других источников убеждает, что местные родовые группировки, кланы - из Ата, Вопари, Сики, Кадураки, Капути, Унэбэ, Киби и т. д., равно как и роды, названия которых происходят от божеств неба или земли, например, Сарумэ, - все отмечены межэтническими браками «богов неба» и «земных богов», т. е. завоевателей и аборигенов. На «варварское» происхождение указывают и входящие в имена знати такие части, как Эмиси, Опокумэ, Кунису и т. п. К примеру, в «Сёку Нихонги» под 700 г. упоминается некто Саэки-но Сукунэ Маро из рода с типом родства симбэцу - «потомки божеств»27, тогда как его имя прямо указывает на аборигенов п-ова Кии, которые считались потомками «богов земли», а не неба.

 

Связь рода Мононобэ с цутикумо. Вспомним еще один эпизод Восточного похода: при высадке воинов Дзимму на Хонсю в бухте Нанипа (у современного г. Осака) произошло столкновение с цутикумо, которых возглавлял вождь Нагасунэ-бико. Война с аборигенами оказалась нелегкой, она затянулась, в конце концов Дзимму, поплутав морем вокруг п-ова Кии и посуху в его горах, пошел на переговоры. В ходе их вождь цутикумо заявил государю: «Когда-то давным-давно потомок Небесных богов сел на Небесный Каменный Корабль и спустился с Неба. Звали его Куси-тама-ниги-паяпи-но микото. Он взял в жены мою младшую сестру, Ми-касикия-пимэ. Еще одно ее имя - Нагасунэ-бимэ, еще одно ее имя - Томия-бимэ. Родился у них ребенок. Имя его - Умаси-мадэ-но микото. Поэтому я почитал Ниги-паяпи-но микото как своего господина. Разве может быть двое потомков Небесных богов?». Итак, вождь презренных «пауков», заявив о своем родстве с небесными потомками, усомнился в небесном происхождении самого Дзимму. И это написано в священных анналах, включая и то, что небесный бог, опередивший «первоправителя» Иварэ-бико на земле Ямато, взял в жены принцессу «варваров». Выложив доказательства высокого родства, «варвар» потребовал, чтобы и Дзимму, в свою очередь, доказал свою божественную миссию. Общего языка найти не удалось. Тогда появился сам Ниги-паяпи: «увидел он, что характер Нагасунэ-бико устроен наоборот, и. убил его, а войска его увел и подчинил своей власти». Этот сюжет о породнении «тэнсон» с «варварами» завершается разъяснением насчет Ниги-паяпи-но микото: «Он - дальний предок рода Моно-но бэ» (Н., Св. III). Версия, изложенная в «Кодзики», где Нагасунэ-бико назван Томибико, намного короче, но сводится к тому же: Нигипаяпи-но микото является на помощь Дзимму, они побеждают, «и вот Нигипаяпи-но микото взял в жены младшую сестру Томибико, [по имени] Томибимэ, и Дитя, у них родившееся, - Умасимади-но микото. Это предок рода Мононобэ...» (К., Св. II. С. 41).

 

Такими же изначально смешанными, «тэнсон-эмиси» или «японо-варварскими», можно считать кланы, подобные Сога и Абэ, относившиеся к оми - высшей аристократии, причастной к созданию Ямато и родственной царям через жен.

 

Клан Сога: связи с чужестранцами и аборигенами. Клан Сога представлял могущественную группировку при царском дворе, это был первый из усилившихся родов в пору сложения японской государственности. С конца VI и до середины VII в. клан фактически правил страной. Как утверждал профессор Н. И. Конрад, «своим возвышением Сога обязаны тому, что при Юряку они стали заведовать «тремя царскими сокровищницами»»; проще говоря, они обогатились при трех крупнейших складах ценностей и продовольствия, устроенных к тому времени при дворе и постоянно пополнявшихся за счет дани, трофеев и всевозможных поборов. Другая причина могущества объяснялась «тесным слиянием» дома Сога с родами Ати-но оми, Вани, Хата и Сиба Датто - «главнейшими группами переселенцев китайского происхождения», представители которых и заведовали означенными «сокровищницами»28.

 

Самый знаменитый член клана, Сога-но Эмиси, создал прецедент отстранения от власти верховного правителя; в 592 г. узурпатор организовал убийство царя Сосюна и возвел на трон свою племянницу, принцессу Тоёмикэ Касикияпимэ (царица Суйко), фактически же правили Эмиси и его сын Ирука. Так продолжалось и при царе Дзёмэе, и после его смерти, когда престол заняла его вдова (посмертное имя Когёку). Как видно, этот эксперимент столь пришелся по вкусу знати, что даже после свержения ненавистного клана посаженный на трон младший брат названной царицы (его посмертное имя - Котоку) власти не получил и был такой же марионеткой, как Суйко, Дзёмэй и Когёку. Как отмечал историк-японист Дж. Б. Сэнсом, с тех пор и до реставрации Мэйдзи императоры Японии у власти не были29.

 

Весьма важна подоплека узурпации кланом Сога верховной власти и ожесточенной борьбы против клана представителей старой аристократии. Род Сога добился в царстве высокого положения очень рано, и уже в IV-V вв. упрочил его. Но во второй половине VI в., после смерти царя Киммэи, Сога столкнулись с сильным противодействием главной военной силы Ямато - рода Мононобэ. Борьба приняла ожесточенный характер из-за того, что Сога были ревностными поборниками буддизма, а Мононобэ столь же ревностно защищали позиции протсинто. В чем были причины таких разногласий?

 

Сога-но Эмиси, захватив верховную власть, опирался на многочисленных корейских и китайских купцов, ремесленников, грамотеев, давно разбогатевших и вхожих в высшие коридоры власти, но и наладил надежную связь совсем с другой стороны - с лидерами аборигенных племен. В частности, у него в союзниках был вождь провинции Этиго, под началом которого состояло несколько тысяч вооруженных и искусных в боях эбису30. Это страшило политических противников и помогало ему творить произвол.

 

Представим специфику эпохи. О стиле правления Эмиси и историческом фоне Дж. Б. Сэнсом писал так: «Суть его внутренней политики состояла в привлечении к себе расположения проживающих в стране чужестранцев, как китайских и корейских поселенцев, известных своими знаниями и мастерством, так и полудиких воинственных эбису на северо-востоке и кумасо на юго-западе, свирепость которых делала их прекрасной личной гвардией. Япония в этот период была этнически неоднородной и не имела стабильного управления. Это были подходящие для мятежей времена; власть центрального правительства распространялась не дальше нескольких дней пути от столицы, и даже здесь ею пренебрегала и бросала вызов жадная и амбициозная знать»31.

 

Сога-но Эмиси открыто вел себя как самодержец, узурпировав прерогативы, привилегии и даже церемониал сумэра-микото (тэнно, верховного владыки). В конце концов это вывело из терпения идеологическую верхушку. Наиболее воинствующей против Сога силой был клан Мононобэ, контролировавший военное дело и, значит, верховную власть. Ведь фактически вместе с царями от власти был отстранен именно он. Сторону Мононобэ принял род Накатоми - наследственных исполнителей культов при дворе и хранителей традиций протосинто. Оба рода происходили от «варваров».

 

Напротив, «новые дворяне», выходцы из разбогатевшего, выслужившегося и добившегося влияния разночинства, особенно корейско-китайских корней, активно поддерживали буддизм. Они - иноземцы и иные «низкие» по происхождению - не могли возвести свои корни к древним божествам синто и утвердиться за счет «божественного происхождения», которого у них быть не могло; отсюда их ставка на буддизм и китайскую культуру; так они пытались повысить свой статус.

 

Сога-но Эмиси стремился к быстрейшей и радикальной китаизации Ямато с тем, чтобы добиться законного закрепления царского престола за собой, что позволяли китайские традиции и законы, но не позволяли древнеяпонские. На его пути стояли наиболее знатные роды Ямато. Не только узурпация власти, но и «вживление» в тело страны чуждой религии, а с ней и комплекса иной культуры наталкивалось на принципиальное сопротивление старой знати - приверженцев протосинто, традиции которого питали их привилегированное положение. Как принято считать в науке, окончательный итог борьбы определило то, что буддизм и китаизация максимально отвечали задачам развития феодализма и централизации государства, тогда как разрозненные культы протосинто несли в себе тенденции децентрализации, сепаратизма. Но последующая история Японии показала, что ни принятие буддизма, ни китаизация строя и культуры не устранили децентрализацию и сепаратизм, а значит, столь великие жертвы были напрасными...

 

В 587 г. по описанным причинам началась подлинная гражданская война. Этому способствовало двойственное отношение правителей Ямато к китаизации и буддизму. Так, Киммэй (правил в 540-572 гг.) не говорил ни да, ни нет как сторонникам, так и противникам буддизма, хотя уже при нем разгорелась вооруженная борьба Накатоми и Мононобэ с кланом Сога. Этот правитель умер, так и не решившись на религиозные нововведения, хотя и не препятствовал буддистам. Сменивший его Бидацу (правил в 572-585 гг.) был почитателем китайской литературы, однако в буддизм не верил. Но именно при нем в 575 г. в Ямато стал окончательно утверждаться буддизм. Через несколько лет из северокорейского государства Силла была привезена и установлена статуя Будды.

 

И тут вновь начались трудности: очередную эпидемию традиционалисты связали с завезенными из-за моря богами и гневом по этому поводу исконных божеств. Весьма красноречива запись хроники от 584 г.: «Мононобэ-но Югэ-но Мория-но Опомурази и Накатоми-но Катуми обратились к государю: “Отчего ты не следуешь словам твоих слуг? И при твоем покойном отце, и в твое правление случается много болезней - силы народа истощаются. И все это из-за того, что Сога-но Опооми поклоняется Закону Будды!”. На что Бидацу ответил: “Вы правы! Следует прекратить.”» (Н., Св. XX).

 

Вследствие этого был разрушен возведенный кланом Сога буддистский храм. Но сооружение вскоре восстановили. А следующий царь, Ёмэй (585-587 гг.), однажды всерьез заболев, принял «Закон Будды». В его правление и началась война. Она разгорелась после гибели Мононобэ-но Мория, который был главным министром при Бидацу и Ёмэе и самым решительным противником чуждого учения, и длилась долго - с 588-го по 593 г. В ходе ее клан Сога совершил убийства царя Сосюна и двух принцев и посадил на престол марионеточную правительницу Суйко (правила в 593-629 гг.), а регентом по его воле стал принц Умаяда (Сётоку-тайси), племянник Суйко и сородич Сога по матери. Именно Сётоку-тайси превратил Ямато в китаизированное буддийское государство.

 

После ранней и загадочной смерти Сётоку-тайси в 622 г. произошло максимальное усиление клана Сога. Он свергает и назначает царей, а в стране нарастает хаос. Наконец, в 644 г. против узурпатора был составлен заговор, который возглавили принц Нака-но Оэ и глава династии синтоистских жрецов Накатоми-но Каматари. Заговорщики осуществили переворот - свергли Эмиси, предварительно убив его сына Ируку, и добились отречения правительницы-марионетки Когёку в пользу ее младшего брата Котоку. В ходе переворота Тайка был вырезан почти весь клан Сога, а фамильный дворец сожжен. Видимо, уничтожение в огне дворца со всеми в нем скрывавшимися людьми создало тайну смерти самого Сога-но Эмиси; по некоторым сведениям, его убили вместе с другими домочадцами, но есть версия, что он покончил самоубийством, а перед этим сжег множество собранных им по всей стране манускриптов, более древних, нежели «Кодзики», «Нихонги» и другие упоминаемые в хрониках труды.

 

Сведения о родовых истоках Сога весьма противоречивы. С одной стороны, по записям в «Нихонги», клан относился к оми - высшей аристократии, прямо причастной к созданию союза Ямато, но не имевшей прав на престол. Почему так, неясно, ведь, по Конраду, сородичи Сога составляли «одну из ветвей рода “канцлера царицы Дзинго” - Такэноути-но сукунэ»32. А это не просто знатное положение - по хроникам, Такэноути-но сукунэ, прославившийся службой жреца, царедворца и военачальника у правителя Тюая, его супруги-регентши Дзингу и затем у ее сына, Одзина, вел гене¬алогию от царя Когэна (из тех «восьми правителей», правивших одновременно в расколовшемся союзе Ямато, речь о которых пойдет далее); стало быть, он мог иметь пра¬во на занятие трона.

 

Но по другим данным, роду Сога положили начало корейские и китайские иммигранты, а они первоначально пребывали на положении, близком к рабскому, входя в низшие слои общества; позже это были, так сказать, «разночинцы», которые могли выслужиться до «дворян», но сравняться с оми и мурадзи, будучи по происхождению чужестранцами, были не способны; их статус маркировался категорией «бэ». Н. И. Конрад прямо отмечает низкое происхождение Сога: «На это указывает и их название - Сога-бэ»33.

 

Поэтому не исключена фальсификация родословной - дело в ту эпоху, по-видимому, весьма обычное. На этот счет есть красноречивая запись в «Нихонги», относящаяся к середине VII в. Государь Котоку однажды изрек: «Во времена недавние... имена божеств и государей отделились и ими стали пользоваться роды оми и мурази. Отделившись, они стали использоваться и миятуко... Неразумные оми, мурази, томо-но миятуко и куни-но миятуко стали использовать имена божеств и правителей, входившие в их имена, по своему хотению, и они стали присваиваться людям и местам. И тогда имена божеств и имена государей, ввиду проведения несправедливых сделок с людьми, стали передаваться рабам, и чистые имена стали грязными» (Н., Св. XXV). Таким образом, в означенное время стерлись грани, разделяющие знатных персон, ведущих генеалогии от «небесных богов», и второстепенных, происходивших от «земных богов», и даже простолюдинов, что привело к массе раздоров и неразберихи, а высшие кабанэ начали обесцениваться.

 

Небезынтересна и третья сторона вопроса: красноречивое имя главы клана - Эмиси, который имел связи с «варварами». Вообще говоря, фальсификацию родословной в клане Сога подозревать не обязательно. Выясняется вот какая странность - в связи с браком, в который вступил восьмой правитель Ямато, государь Когэн. По оф. хрон., Когэн правил почти через 400 лет после первоправителя Дзимму, но тем не менее, по тем же хроникам, он взял в жены младшую сестру Удупико - вождя ама и соратника Дзимму. В данном случае составителям анналов явно отказала бдительность, благодаря чему понятно, что Когэн был современником «первоправителя» и «небесного воина», коли женился на современнике Дзимму, которого тот за особые заслуги назначил управителем земли Ямато. И именно сын Когэна от этого брака, Сога-но Исикава-но сукунэ, стал «предком оми Сога» (К., Св. II. С. 50). Значит, клан происходил по женской линии от рыболовов и мореходов ама; но в связи с чем один из Сога получил имя Эмиси, непонятно.

 

Итак, мы имеем два взаимоисключающих утверждения - о принадлежности Сога к высшей знати (оми) и указание на происхождение из низов («бэ» китайских корней). Неясны и пассажи с фамилией Исикава (тогда - Исикапа); по приведенному источнику, она не менее древняя, чем род Сога, а по другим данным, появляется лишь после свержения Эмиси и Ируки. Утверждается, что «род Исикава изначально носил фамилию Сога. В VI - первой половине VII в. это был наиболее могущественный род, представители которого неизменно занимали ведущие придворные должности. Однако после убийства в 645 г. Сога-но Ируки род утрачивает свои позиции. Фамилия Исикава была пожалована Сога в правление Тэмму (673-686 гг.)»34. Т. е. те члены рода, которым удалось избежать репрессий и сохранить доверие власти, получили новую фамилию, дабы была стерта память об одиозном клане, подвергшемся истреблению. Так или иначе, очень темной оказывается родословная Сога, сыгравшего столь значимую и мрачную роль в построении китаизированной государственности Ямато. Но при всех странностях ясно, что этот род был полиэтническим, как и большинство аристократических кланов.

 

Куро-пая и череда враждующих правителей. Чтобы разобраться с аборигенными первопредками, потомством и неординарной ролью еще одного знатного рода, следует вернуться к некоторым отнюдь не героическим событиям Восточного похода Дзимму. По «Нихонги» (Н., Св. III), будущий первоправитель Ямато, при жизни - Каму-Ямато- ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото - был четвертым сыном Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото, владетеля страны Пимука на Кюсю, от Тама-ёри-пимэ - дочери бога моря. Этнические корни владетеля, как и Тамаёри-бимэ, неясны, известно лишь, что он захватил Пимуку и взял жену, так сказать, в качестве трофея. В пятнадцать лет Поподэми Второй (ибо так же звали его айноидного деда, известного как Хоори и Отрок горной удачи) был провозглашен наследным принцем, а затем взял в жены Апирату-пимэ (Ахирацу-химэ) из селения Ата в той же Пимуке, и их первым сыном стал Тагиси-мими-но микото. Впоследствии первенец Дзимму сыграл довольно злую роль в жизни высшей власти Ямато и очень плохо кончил.

 

Эти и последующие обстоятельства важны потому, что некоторые из последователей Дзимму оказались тесно связанными с родом Пая, первопредком которого был глава локальной группировки Сики. Что же это был за род и что стоит за топонимом Сики? В хрониках не раз упоминается этот округ и его владыка (Сики-но агата-нуси) по имени Куро-Пая (тж. Паэ/Хаэ). Округ Сики, которым владел род Пая еще до того, как Кинаи был завоеван Небесным воином, сыграл не менее видную роль в истории возникновения союза Ямато, нежели север Кюсю, местность Ипарэ, страна Идзумо или земля Киби.

 

Еще при первой высадке на сушу в бухте Нанипа дружина Дзимму столкнулась с сильным сопротивлением воинов Нагасунэ-бико (или Томо-бико) - «земляных пауков» цутикумо. Потерпев в схватке с ними поражение (в бою от «стрелы, боль приносящей», погиб Итусэ-но микото, старший брат Дзимму), завоеватели предприняли плавание, высадку на сушу с восточной стороны п-ова Кии, поход через горы - и в конце концов зашли в тыл Нагасунэ. Перед этим описаны мирные и немирные контакты Дзимму с представителями аборигенных племен; в хрониках не у всех эпизодических лиц обозначена этническая принадлежность, так что трудно судить наверняка, какие из них были, с точки зрения составителей «Кодзики» и «Нихонги», «варварами», а какие принадлежали к «японским племенам». Но во многих случаях можно догадаться.

 

Так, в местности Ёсино Небесному воину встретится человек по имени Випико, вышедший из колодца (?) - «он весь светился, и у него был хвост». Не думаю, что следует причислить к «японскому племени» этого хвостатого героя; в «Нихонги» он аттестуется как «земное божество» и «первопредок обито Ёсино» (обито - в переводе и есть «хвостатые люди»), а в «Кодзики» - как «предок рода кими»35. Возможно, записи сохранили отголоски памяти о древних обитателях горных лесов Ки-но куни, которые задолго до составления хроник были ассимилированы.

 

В Ёсино произошла встреча с еще одним «хвостатым человеком». Это был «отрок из числа раздвигающих скалы» - определенно «варвар», и о нем сообщается: «первопредок рода кунису в Ёсино» (в «Кодзики» - «предок кузу из Ёсино»). Значит, кунису (кузу/кудзу) тоже влились в древнеяпонский этнос.

 

На пути дружине встретились два примечательных селения: почти в самом начале - Уда, а перед самым концом пешего перехода - пресловутое Сики. Истории с их вождями однотипны, сходны даже имена. И там, и там правят два брата, старший и младший, причем старшие упорствуют во вражде и сопротивлении, а младшие описаны как благонравные и лояльные к завоевателям. Иными словами, в лице старших братьев мы видим патриотов, защищающих свои земли и людей от чужеземного нашествия, а в лице младших - предателей не только по отношению к соплеменникам, но и к своим старшим братьям, которых они не просто предают - они доносят Небесному воину об их тайных планах, чем и обрекают тех на смерть.

 

Отличие же состоит в том, что старшего правителя из Уда по имени Э-Укаси легко и быстро убивают, хотя с его людьми расправиться оказалось сложнее. Второй непокорный правитель, Э-Сики, ожесточенно борется, возглавляя войско: он располагает свой лагерь в селении Ипарэ (будущая временная ставка победителя, затем - «столица» нескольких государей) и перекрывает все дороги, не пропуская Дзимму. И у того, и у другого, сказано в хрониках, - по «восемь десятков молодцов» (80 - обозначение большого множества в японской мифологии), а кроме того, фигурируют еще «восемь десятков молодцов» без упоминания вождя, местности и племени. Впечатление в общем таково, что против Дзимму выступают родственные или союзнические племена либо локальные группы одного племени. Когда же завоеватели вероломно, пригласив на пир и напоив, истребляют воинов Э-Сики (весьма характерная для японцев «военная хитрость», применявшаяся на протяжении многих столетий), звучит ликующая песня со знаменитыми словами: «Хотя говорят люди, / что один [воин] эмиси / равен ста, / но они [сдались] без сопротивления!». А в «Кодзики» эти несчастные прямо названы «хвостатыми людьми тутикумо». Правомерно заключить, что и люди Э-Укаси, и воины Э-Сики были «варварами».

 

А вот предатели неплохо устроились на службе у завоевателей. О первом в «Кодзики» сказано: «Этот младший брат Ото-Укаси. Предок рода Мопитори в Уда» (К., Св. II. С. 39). А Ото-Сики, младший брат правителя упомянутой местности, стал видным деятелем при Дзимму; по итогам Восточного похода за ним был закреплен «округ Сики», так что в дальнейшем «имя его - Куропая - стало титулом управителя угодий в Сики» (Н., Св. III). Вскоре Куропая (Куро-хаэ) сумел не только сохранить за собой удел, но и войти в тесный круг сподвижников «первоправителя», тесно с ним породнившись.

 

Для ясности дальнейшего изложения напомним череду правителей созданного Небесным воином, согласно «Кодзики» и «Нихонги», союза Ямато, пронумеровав в нем римскими цифрами интересующих нас «восемь правителей».

 

После Дзимму (1) правили: Суйдзэй (2-I), Аннэй (3-II), Итоку (4-III), Косё (5-IV), Коан (6-V), Корэй (7-VI), Когэн (8-VII), Кайка (9-VIII); далее воцарился Судзин (10), которому наследовал Суйнин (11).

 

Теперь возвратимся к старшему сыну Дзимму - Тагиси-мими, ветерану Восточного похода, выходцу из Пимуки на Кюсю, с которого, собственно, началась смута «восьми правителей». После смерти Дзимму он узурпировал власть и, дабы закре¬пить ее за собой, взял в жены собственную мачеху Пимэ-татара-и-сукиёри-бимэ - вдову Дзимму, его вторую супругу из рода Идзумо. Но подросшие дети Небесного воина убили узурпатора, и к власти пришел законный наследник Каму-нунакапа-мими - правитель Суйдзэй (2-I).

 

Обстоятельства и проблемы этого таинственного периода подробно изучал Д. А. Суровень36. Он убедительно показывает, что со смертью Дзимму развернулась борьба претендентов на престол, и это были не только узурпатор Тагиси-мими и законный наследник, будущий государь Суйдзэй. Видимо, едва созданный союз со смертью его основателя распался на враждующие группировки и даже, более чем вероятно, территории. В далеком будущем составители хроник изобразят яростно враждовавших представителей одного-двух, максимум двух-трех поколений как череду закономерно сменявших друг друга последователей, прямую линию - от отцов к сыновьям - восьми «потомков Неба», занявшую 450 лет. Эта череда потребовалась им еще и для того, чтобы сократить колоссальный «сдвиг времен», поскольку официальная дата воцарения Дзимму, т. е. начала династии «императоров», была отнесена к 660 г. до н. э., хотя это или соответствующее ему событие не могло состояться раньше наступления нашей эры.

 

Д. А. Суровень подсчитал, что Восточный поход проходил в конце III в. н. э., Дзимму правил примерно с 300-го по 316 г., а в 319-320 гг. был убит узурпатор Тагиси-мими и воцарился второй после Дзимму правитель Суйдзэй - первый в череде враждующих претендентов. Вся эпопея «восьми правителей», растянутая в хрониках на 450 лет, заняла 316-324 гг., после чего пришел к власти десятый правитель Судзин-Мимаки. «То есть на всех восьмерых приходится всего девять лет, причем пять из них приходится на правление Тагиси-мими и борьбу за власть с ним Суйдзэя, а четыре - на остальных семерых...», - заключает Д. А. Суровень.

 

Исследователь полагает, что после смерти Дзимму в 316 г. борьба за престол Ямато развернулась между наследниками из Кюсю (начиная со старшего сына Тагиси-мими от Апира-пимэ) и потомками по линии правителей Идзумо (Каму-яви-мими и Каму-нунакапа-мими от Химэ-татара). Мне, однако, представляется, что расклад сил и причины раздора могли быть значительно более сложными. Разбираясь в них, надо помнить, что составители хроник сознательно искажали реальные события (или сами были дезинформированы существовавшей в VIII в. мифологической версией), что показывает последовательное расположение ими на длительной хронологической дистанции героев, живших и действовавших в одно и то же весьма короткое время.

 

Вот, думается, какие могли быть мотивы и обстоятельства. Как проследил Д. А. Суровень, по крайней мере первая половина «восьми правителей» были людьми одного поколения, женатыми на женщинах из рода Куро-Пая, а в целом женщины этого рода стали супругами шестерых из «восьми правителей» между Дзимму и Судзином. И даже Судзин, десятый правитель Ямато, не был чужд роду Хаэ, правда, по побочной линии - по хроникам, он был сыном правителя Кайки от «неглавной жены» Икаси-комэ или Икагаси-комэ из рода Куро-Пая.

 

Таким образом, не исключено, что возбудителями смуты, вольно или невольно, как инициаторы или как объекты, стали потомки «презренного паука» цутикумо, предателя собственного брата, по неизвестным нам причинам вошедшего в особое доверие к «первоправителю» Дзимму, приобретшего при нем особое влияние и тем снискавшего ненависть со стороны «чистокровных» завоевателей - ведь завоеватели всегда проявляют расовое превосходство над покоренными. А тут к тому же был случай, когда покоренный возвысился над победителями, бесперебойно поставляя своих дочерей, племянниц и внучек двору в супруги правителям. Так что главное противостояние должно было сложиться не между выходцами с Кюсю и потомками Идзумо (хотя и оно более чем вероятно), а «чистым» потомством Дзимму и «полукровками» - отпрысками предателя и царского фаворита, «варвара» Куро-Пая. Кроме того, вражда должна была неминуемо разгореться и потому, что - в силу полигамных обычаев и завоевателей, и аборигенов - появилось слишком много лиц царской крови, связанных с родом Пая, которые просто-напросто передрались из-за престола.

 

Учитывая ограниченные островные пространства, а тем паче зону, первоначально захваченную дружиной Дзимму, будем иметь в виду, что раскол и смута произошли на маленькой территории, в которой тем не менее можно выделить отдельные точки дробления Ямато. Это, если судить по «столицам» и местам погребения первых десяти правителей, в первую очередь местность Сики, затем окрестности горы Унэби, далее селение Кадураки и, видимо, Курода в земле Харима (Парима).

 

Мог возникнуть и дополнительный повод к распре. С наследованием Дзимму существует явное недоразумение, которое допустили составители «Кодзики» и «Нихонги» своими противоречивыми записями. Что мы читаем в них: 1) Каму-нунакапа-мими был самим Дзимму заранее определен как наследник (Н., Св. III), и в этом случае Тагиси-мими действительно был незаконным правителем, узурпатором; 2) Но по этой же причине Каму-яви-мими не мог рассчитывать на престол, хотя в хрониках сказано нечто противоположное: при расправе братьев с узурпатором Каму-яви-мими-но микото сплоховал и, сознавая свою вину, уступил власть младшему брату, у которого рука не дрогнула (К., Св. II. С. 44; Н., Св. IV); 3) Наконец, по тем же записям, Тагиси-мими не был узурпатором. По расчетам Суровеня, накануне смерти «первоправителя» наследник был еще слишком мал - ему должно было быть 14-15 лет, а Тагиси-мими, сказано в хронике, «годами его превосходил и уже поднаторел в делах двора. Поэтому государь ему доверил управление и обходился с ним как с ближайшей родней» (Н., Св. IV).

 

Возможно, все эти противоречия и разночтения не случайны, и смута началась из-за того, что три брата не поделили наследство отца, прежде всего трон, причем отец сам тому невольно способствовал, сначала определив наследником одного сына, а затем поручив управлять страной другому. Далее же в ссору были вовлечены и другие потомки, и, как снежный ком, стали разрастаться междоусобицы, охватившие всю территорию едва возникшего союза. Весьма вероятно при этом, что округ Сики стал главным гнездом мятежа, которое Судзин в конце концов разгромил. Видимо, он захватил это владение, на что указывает то, что именно там Судзин был похоронен. Примечательно также, что со времени Судзина род Куро-пая не фигурирует в хрониках.

 

Но выясняется самое важное обстоятельство: и сам Мимаки-Судзин, возвративший порядок в стране, т. е. расправившийся с участниками смуты, сын Кайки и внук Когэна, по матери был потомком Мононобэ - рода, у истоков которого, как уже выяснялось, стояла дочь вождя цутикумо! Не будем забывать, что все происходило спустя какие-то двадцать лет после Восточного похода; действующие лица были его участниками, жертвами или свидетелями либо потомками оных в первом поколении. Так что будущий десятый правитель рос, надо полагать, под впечатлением судьбы своего предшественника Нагасунэ, погибшего в борьбе против завоевателя Ипарэбико. И он знал, кто такой Куро-Пая, какое тот совершил предательство и как цинично им пользуется. Распря могла стать удобным поводом для сведения счетов с предателем, актом долгожданной мести. К тому же трофеем стала столь важная для Ямато местность Сики, можно сказать, самый центр «государства», которую Судзин после своей полной победы сделал «столицей» Ямато.

 

Расправа с Куро-Пая и захват Сики автоматически означали смертельную схватку с большинством из «восьми правителей», поскольку они были тесно связаны с родом предателя. Так, супругой Суйдзэя (2-I) была то ли дочь (по «Нихонги»), то ли младшая сестра (по «Кодзики») Куро-Пая; Аннэй (3-II), Косё (5-IV) и Коан (6-V) были женаты на дочерях правителя Сики; Итоку (4-III) - на племяннице или внучке Хаэ; Корэй (7-VI), который, по «Нихонги», родился от дочери Хаэ и правителя Коана, взял в жены сразу двух сестер из рода Хаэ; и т. д. И уже имя третьего правителя, Аннэя (3-II) - Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото, - включает топоним Сики («Юноша из Сики...»), маркирующий родство по женской линии, причем его жена Капату-пимэ, провозглашенная государыней, была дочерью Хаэ.

 

Можно представить, какие внутренние противоречия раздирали созданный силой оружия родоплеменной союз, буквально сбитый из разношерстных этнических кусков, какие в нем действовали центробежные силы, какая взаимная ненависть бушевала. И какие противоречивые чувства обуревали исторических персонажей, в которых смешалась кровь завоевателей и побежденных, туземцев и чужаков. Думается, род профессиональных воителей Мононобэ на протяжении столетий мог тайно гордиться своим предком - неистовым и непокорным вождем цутикумо. Уместно учесть и такие любопытные факты: две младшие жены Судзина-Мимаки происходили от потомков племени ама - одна из Ки-но куни, другая из Вопари; а к Кайке, отцу Судзина, восходит информация о сложении рода Окинага-тараси-химэ (регентши Дзингу), корейское происхождение которого давно никем не оспаривается.

 

Краткое обобщение изложенного материала

 

По возможности кратко обобщим изложенные данные и предположения.

 

Я исхожу из того, что события Восточного похода, с которых начинается возникновение союза Ямато - будущего древнеяпонского государства Нихон, - события, крайне искаженные по причинам, которые здесь не место обсуждать, все-таки реально происходили. На это указывает целый ряд тщательно выписанных эпизодов, ситуаций, подробностей. В других случаях, когда вероятна поддельная вставка и измышления хронистов, такой детализации мы в хрониках не видим.

 

Состав дружины Дзимму вполне отражал предшествующую ситуацию контакта: видимо, на юге о-ва Кюсю - айноидных и австронезийских (южномонголоидных элементов в смеси с австралоидными) племен. Разумеется, это - мифологическая память о временах более древних. Скорее всего, этот контакт к моменту, предшествующему описанным событиям, не был всецело мирным, и здесь могла скрываться причина исхода группы, возглавляемой будущим Дзимму, с о-ва Кюсю на о-в Хонсю. Ведь страна Пимука, откуда отбыл в Восточный поход Дзимму, не так давно была захвачена дедом «Небесного воина», т. е. этот клан там был чужим; по дальнейшему изложению событий можно предположить, что для основателей союза Ямато Кюсю стало потерянной территорией (в дальнейшем ее пришлось долго завоевывать). Далее: в группу завоевателей Ямато, включая вождя, входили представители не менее трех этнорасовых «таксонов» - горных охотников (эбису, айноидов), морских рыболовов (хаято/паяпито) и точно не идентифицированных кумасо/кумабито (возможно, это восточные монголоиды, судя по тотемному имени: кума - медведь).

 

События похода показывают, что, как обычно бывало при первобытном и общинно-родовом строе, встречи разноплеменных социумов, в том числе разных рас, легко ведут как к вражде с взаимным истреблением, так и к тесному породнению, включая межэтнические брачные союзы, препятствий к которым в традициях той эпохи или соответствующей ступени культуры не было. Мы проследили, как выдаваемые составителями хроник за представителей «японского народа», «цивилизованного племени» завоеватели последовательно адаптируют в свой состав, через браки, принятие в подданство и на службу, вождей таких племен, как ама, гипотетическое уса, кудзу (кунису), цутикумо.

 

При возникновении союза Ямато начинается дальнейшее взаимодействие с разными территориальными группами аборигенов. С этого момента нарастают и активизируются этносинтетические процессы. В описании Восточного похода есть момент, когда Дзимму покинули некоторые его соратники. Можно предположить, что уже тогда началось разбредание отдельных дружинников по просторам неведомой страны, которые всегда так манят авантюристов. Возможно, какая-то часть из них далее заложит основы некоторых «варварских мини-государств», из которых целую эпоху, с III по VII-VIII вв., будет состоять пресловутая держава «небесных императоров».

 

Постепенная экспансия, чаще вооруженная, чем мирная, союза Ямато из Кинаи в Токай и Канто, на запад, в Идзумо, на юг, на о-ва Сикоку и Кюсю, на северо-запад, в современный регион Хокурику и в край Коси, и, наконец, на северо-восток, в Адзума-но куни, Хитаками, Мициноку (современный регион Тохоку), запустила работу сложного этногенетического «котла», так как пришельцы с юга Кюсю, изначально неоднородные в этнорасовом отношении, интенсивно смешиваются с аборигенными племенами; это, помимо уже перечисленных, - саэки/сапэки, малоизвестные идуми/идзуми (возможно, родственные ама), «хвостатые люди» обито (но «хвостатыми» названы также кудзу и цутикумо), упомянутые в «Хитати-фудоки» нисимоно и яцукахаги и, конечно, эбису-эмиси. За этим обобщенным и вольно употребляемым в Ямато этнонимом скрывались в первую очередь предки айнов (но не только они), а позже, с VI - VII вв., - так называемые северные эмиси, в которых исследователи подозревают переходный тип от айноидных, дзёмонской культуры племен к древним японцам на Хонсю и к айнам - на Хоккайдо.

 

Не забудем важный аспект: так как контингент завоевателей, вторгшихся с Кюсю на Хонсю, был немногочисленным, а завоеванный ими регион был густо населен, то не может быть и речи об ассимиляции пришельцами аборигенов. Всё происходило противоположным образом, и сегодня японцы, видимо, мало чем отличались бы от древних и современных айнов, если бы не нарастающие волны другой миграции - со стороны Корейского п-ова, которые начинают оказывать существенное влияние на расовый облик населения Ямато примерно с V-VI вв., а с наибольшей силой еще позже. Этот процесс я пока лишь отмечаю, поскольку он требует отдельного, тщательного и детального рассмотрения. Добавлю, что монголоидизация древней Японии растянулась на всю вторую половину I тысячелетия н. э. и далеко не завершилась в начале II тысячелетия.

 

Следует учитывать, что поглощение формирующейся культурной и этнорасовой общностью Ямато различных «варварских» элементов архипелага не было равномерным ни во времени, ни в пространстве. Поэтому наряду с аристократическими родами, сосредоточенными преимущественно в Утицукуни, которые интенсивно роднились с корейскими и китайскими иммигрантами и довольно быстро составили своеобразную этнорасовую касту, простое население царства, особенно на периферии, жило более замкнутыми общинами и длительное время сохраняло основные черты, а позже - реликты своего племени. Поэтому знакомство антропологов с современной Японией выявляет существенные этнорасовые различия в местном населении между регионами Кинаи, Канто и особенно Тохоку: здесь жители сохраняют ощутимый сдвиг к «айноидности», который не заметен, скажем, в треугольнике Киото - Нара - Осака или на западе Хонсю.

 

Кроме постепенно растворявшихся в массиве формирующегося народа ямато потомков аборигенных племен, долгое время существовали общины более чистой этнолокальной специфики, жившие собственным этноплеменным укладом и в основном сохранявшие расово-антропологический тип «изначальных». На момент составления хроник не только была жива память о происхождении тех или иных аристократов от кудзу, саэков, ама, кумасо, хаято и т. д., но и во множестве существовали территориально-племенные группы ама, хаято, кумасо и эмиси.

 

«Цивилизаторская» политика царей Ямато по отношению к местному населению диктовалась стремлением не только к порабощению, покорению и истреблению, но и к аккультурации и ассимиляции. Широко практиковались переселения непокорных общин после очередного «умиротворения», т. е. распыление и размещение в местах, где контроль их поведения был бы облегчен, а их возможности к сопротивлению - затруднены. Это вело к сложному смешению различных этнорасовых групп; примерно то же происходило при бегстве аборигенов под натиском завоевателей из родных мест в чуждые пределы, где они смешивались с местными иноплеменниками. В обоих случаях должны были возникать ареалы культурного синтеза, но это явление совершенно не изучено.

 

Наконец, отметим действие в общих этносинтетических процессах возвратных явлений, если можно так выразиться, вторичной айноидизации представителей формирующейся народности ямато при их отрыве от общего массива Утицукуни и попадании в туземную среду: уже монголоидизированные и усвоившие китайский стиль жизни аристократы, заполучив удел в Канто, Коси или Тохоку, роднились с незатронутой еще древнеяпонским влиянием туземной знатью, а воины их дружин - с простолюдинами. В дальнейшем жизнь их потомков вдали от китаизированной цивили¬зации, например, в Тохоку, могла продолжаться столетиями, и понятно, что промежуточным итогом становилось появление популяций «варваризованных» японцев, которых ныне ученые затрудняются идентифицировать и отделить от собственно эмиси. Еще позже, с наплывом в Тохоку, а ближе к позднему средневековью и на Хоккайдо возрастающей массы японцев уже выраженного монголоидного облика, активизировался процесс «вторичной монголоидизации», и тогда становилось еще сложнее разобраться, кем в этнорасовом смысле были эти метисы, как в случае с семейством Абэ или северной ветвью клана Фудзивара. Впрочем, это - материал для будущего рассмотрения.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Н. - «Нихонги» или «Нихонсёки». Здесь и далее сноски на этот документ, включающий свитки I-XXX, даются внутри текста по изданию: Нихон сёки - анналы Японии. Т. I—II. М., 1997. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова.
2. К. - «Кодзики». Здесь и далее сноски на «Кодзики», как и на «Нихонги», даны в тексте; источник цитируется по двум изданиям: 1) Кодзики - записи о деяниях древности. Свиток I. Пер. и комм. Е. М. Пинус; 2) Кодзики. Записи о деяниях древности. Свитки II—III. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. - СПб., 1994.
3. Кюнер Н. В. Айны: рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр.119. Л. 20.
4. Манифест Тайка. - Предисловие: Ямато (Япония) VII в. / Пер. К. А. Попова, М., 1961.
5. Каждый новый государь основывал собственную «столицу». Первоначально это был просто военный лагерь и ставка вождя. За 250 лет до переворота Тайка, в течение которых правили 23 царя, в регионе Ямато была построена 31 столица - в основном на крохотном участке земли в юго-западной части долины Асука.
6. Дискриминируемые группы населения в Японии. 2008. - asia08.ru/readarticle.php?article_id=68&rowstart=0.
7. Kenjiro H. The Expansion of Yamato into the Kanto. 2004-2007. - emishi-ezo.net/emishi_kofun.html. Еще в первой половине прошлого века историк Ё. Такэкоси писал: «Только после реформ, проведенных в период Тайка императором Котоку, Япония стала государством. До реформ Тайка она была просто группой племен» (Takekoshi Yosaburo. The economic aspects of the civilization of Japan. Vol. I, 1930. P. 7).
8. Сёку-нихонги - Продолжение записей о Японии.
9. Кюнер Н. В. Айны: Рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 29.
10. Takahashi T. Hitakami. - In: Egami Namio ed. Ainu to Kodai Nippon. Tokyo, 1982. P.50-51.
11. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии Восточной Азии. I. Племя айнов // Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Т. XX: Труды антропологического отдела. Кн. 2. Вып. I. М., 1876. С. 80-81.
12. Archeology Wordsmith: Dictionary. - reference-wordsmith.com.
13. Toyohiro Nishimoto. The Jomon culture. 2000. - um.u-tokyo.ac.jp/dm2k-umdb/publish_db/books/dm2000/english/02/02-09.html.
14. Dolan R. E., Wordon R. L., eds. Japan: A country study. Washington, 1994.
15. Suzuka Tamora. Ainu language and Japan’s ancient history. 2001. - dai-3gen.net/epage0.htm.
16. Kenjiro H. Origins of the Jomon. 2006. - emishi-ezo.net/Jomon%20origins.htm.
17. Воробьев М. В. Древняя Япония. М., 1958.
18. Zhimin An. Effect of prehistoric cultures of the Lower Yangtze River on Ancient Japan. - Kaogu (Archaeology), 1984. Vol. 5. - http-server.carleton.ca/~bgordon/Rice/papers/zhimin84.htm.
19. Xiang Ah. The Huns. - republicanchina.org/Hun.html.
20. Travis J. Jomon Genes: Using DNA, researchers probe the genetic origins of modern Japanese. 2002. - pitt.edu/~annj/courses/notes/jomon_genes.html.
21. «Когосюи» - древнеяпонский литературный памятник, написанный в 807 г., автор Хоринари Имубэ, представитель старинного жреческого рода. - hattori.narod.ru/books/kogosyui.html.
22. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй: Лекции по истории Японии. Ч. 30. - katsurini.narod.ru/New_Diz/pra_rodovoi_stroy.html.
23. Воробьев М. В. Маньчжурия и Восточная Внутренняя Монголия: С древнейших времен до IX в. включительно. Владивосток, 1994. С. 134 и далее.
24. К примеру, такой образец: «Население Японии отличается редкостной этнической гомогенностью...». Говоров Ю. И. История стран Азии и Африки в средние века. Кемерово, 1998.
25. The Ainu natives of Japan. - geocities.com/ominobu/ainu.htm.
26. Этот вопрос подробно рассмотрен в работе: Hamada Shingo. Anthropology in social context: the influence of nationalism on the discussion of the Ainu. Portland, 2006.
27. Сёку Нихонги. Продолжение Анналов Японии. Св. I. Восток. № 1. 2006.
28. Подр. см.: Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
29. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры. СПб., 2002. - evrasiabooks.narod.ru/Pilgrim/SansomJapan_text.htm.
30. Воробьев М. В. Япония в III - VII вв. М., 1980. С. 117-118, 140-144.
31. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры.
32. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
33. Там же.
34. Сёку Нихонги. Св. I.
35. Кими - почетный титул провинциальной, изначально аборигенной знати. Словарь дает значение этого слова как устаревшее «государь», видимо, в древности - «вождь».
36. Суровень Д. А. Проблема периода «восьми правителей» и развитие государства Ямато в царствование Мимаки (государя Судзина) // Известия Уральского госуниверситета. № 13. Вып. 2. 1999.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Чем испанец отличается от мексиканского креола, кроме места рождения? Поэтому не суть важно. "Сначала мы их догоняли, а когда догнали - они начали нас бить" (с) - это из старой юморески Хазанова о том, как ДНД охотилась на хулиганов. Надо найти. Это очень важно. Но надо и побить после того, как нашел. А то будет все как хазановскими ДНД-шниками. И еще важно свой лагерь хорошо охранять - Педро де Вильясур проспал. Крупнейшее на первую половину XVIII века поражение - аж 35 убитых испанцев (из 43!). Масштабы, однако, впечатляют. Учитывая, что самое большое сражение войн с индейцами (не только с команчами), где американцы покрыли себя "несмываемой славой" - это Литтл Биг Хорн, а величайший американский палкавводец - это генерал Кастер ... Масштаб, однако. А еще постулируется, что пленные пеоны, больные всем, чем можно в те антисанитарные времена представить, приносили им регулярно новые болезни ... Масштабы, опять масштабы.  Вот не вспомню, то ли Шерман, то ли Грант - налетел на шайена с саблей и получил выстрел из ружья в грудь. Т.е. было с кем. И мне неважно, был ли это апач, команч или прочий злобный буратино - факт есть факт. В ГВ был случай, когда два американских полковника сошлись на саблях, так один другого "рубанул" плашмя - т.е. не понял, как саблю держит. Правда, получил пулю и успокоился навеки. А ведь оба - профессиональные кавалеристы! Кстати, у южан служил один прусский драгун - он был под два метра ростом, дрался только старинным палашом и успешно разгонял целые эскадроны, вооруженные револьверами и саблями - все боялись его появления на поле боя. В бой встречный они ходили. Только так, чтобы солдат было 5 человек (желательно меньше). Тогда героическими усилиями многократно превосходящего в силах предводителя уездных команчей одерживалась "блистательная победа", о чем сочинялись легенды и много лет пели песни у походного костерка. Ну, так все предельно просто - с басмачами, имевшими и пулеметы, была масса сабельных боев. Результат известен. И с уйгурами, которых англичане просто засыпали современными на тот момент винтовками через Кашмир, Цины как-то просто разобрались.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Давайте без эмоций - только цифры. С 1831 по 1848 год (после 1841 было несколько наиболее "опустошительных" рейдов) мексиканцы потеряли убитыми (без различия пола и возраста) 2649 человек и 852 человека (без различия пола и возраста) были пленены. 520 из них в результате возвращены за выкуп. За это же время команчи потеряли 702 воина и 32 были взяты живыми. Несомненно, при населении Мексики в 4,5 млн. человек на 1800 год это были катастрофические потери для мексиканцев (учитывая, что в большинстве своем жертвами набегов оказывались бедные плохо вооруженные переселенцы, о которых действительно мало заботилось правительство). В то же самое время наши "герои" имели на тот же период население в 45 тыс. человек (оценка).  Собственно, вот и масштаб "войны". Убитым и замученным, конечно, это не поможет, но тогда России надо было срочно сдаваться в 1845 году! Потери русской армии только в ходе Даргинской экспедиции превысили общие потери мексиканцев за всю "войну с команчами"!
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Испанцев там не было с 1821 года.   Из того что читал - катастрофичны или нет судить не буду, но творили индейцы на севере Мексики что хотели. Угоняли скот, угоняли людей в рабство. И почти не встречали сопротивления. Так как в самой Мексике творилось тогда тоже черти чего. Попадалось мнение, что удар США по Мексике в середине 19 века во-многом результат выводов из Индейской войны. "Эти неудачники от горстки дикарей отбиться не могут".  18-м веке, покуда пограничная стража была в нормальном состоянии, апачи и команчи от испанцев довольно регулярно отхватывали. Но там, насколько понимаю, главную роль играла не пика/сабля, а умение найти палаточный лагерь в прериях.   Американские военные почти не имели серьезных столкновений с команчами. Была пара стычек, после которых команчи быстро капитулировали. В 1845-65 годах южную часть Великих Равнин накрыла засуха. В 1874-75, когда им пришлось столкнуться с армией США, их всего около 1500. Во второй четверти 19 века, для сравнения, их было около 20 000. В конце 1770-х, до катастрофической оспенной эпидемии - около 40 000. С кем там американские военные не могли сражаться "копьем и саблей" - не знаю.  У техасской милиции проблемы были, и, скорее всего происходи дело на век раньше - им пришлось бы осваивать пику и саблю, но на дворе была вторая четверть 19 века и техасцы с 1840-х стали широко использовать револьверы.   Как раз время (и место, и условия) не то. В Европе пика и сабля это оружие шока, в первую голову - психологическое. Индейцы в шоковые атаки на манер регулярной кавалерии Европы во время Индейских войн с США не ходили и вообще ближний бой любили не особо. Там и крупных сражений-то почти не было.  Пример Азии подходит куда как лучше. Как бы выглядела конница тех же среднеазиатских ханств, если бы они имели доступ к револьверам и магазинным винтовкам, аналогичный армии США? 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Набеги команчей - более преувеличены, чем на самом деле катастрофичны. Учитывая, что там с событийной историей бедновато - масса преувеличений и переоценок имеет место быть. У индейцев, кстати, с патронами всегда было плохо. У испанцев немного лучше. Но в 1830-1840-е испанцы прекрасно насаживали команчей на копья, а американские военные не могли сражаться ни копьем, ни саблей. И рассказы, что мол, время не то, как-то не удовлетворяют. В Европе и Азии в это же время при более серьезных противниках, при большем насыщении огнестрельным оружием пика, шашка и другие виды холодного оружия еще прекрасно служат. А вот у американцев - нет. Почему?
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      В значительной степени, особенно в 19 веке, - от нищеты. Попадались упоминания, что испанцам всю историю их присутствия в Америке не хватало огнестрела. Далее - столкновения испанцев с индейцами на севере Мексики и далее к северу - это 16-18 века. Одна эпоха. Плюс индейцы значительную часть этого отрезка времени - либо "еще не вполне конные", либо "еще не вполне конные лучники". Серьезные столкновения американцев с индейцами Великих Равнин - с середины 19 века. На повестке дня уже револьвер и винчестер, не трогая "простых" скорострельных винтовок. И с огнестрелом американцы никогда особых проблем не испытывали. Да и индейцы Равнин в эту эпоху, кстати, тоже.    А на юге с 1820-х и далее до середины века - масштабная война новорожденной Мексики с индейцами южных Равнин, преимущественно команчами. В 1840-е эти персонажи вынесли весь север Мексики едва не до Мехико. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании
      Автор: Saygo
      Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 100-115.
      История и особенности турецкой экспансии на Аравийском полуострове почти не исследованы. Это объясняется в первую очередь отсутствием опубликованных документов и недоступностью архивов. Между тем эта проблема представляет значительный интерес. Классики марксизма-ленинизма указывали, что и в докапиталистический период правящие круги эксплуататорских обществ проводили колониальную политику1. В XIX в. эту политику осуществляли и такие крупные азиатские державы, как Османская империя. Конспектируя книги Г. Морриса "История колонизации" и Д. Гобсона "Империализм", В. И. Ленин среди стран, обладавших к началу XX в. колониями, упоминал и Турцию2.
      Колониальная политика Турции по целям, методам и последствиям существенно отличалась от политики капиталистических и тем более империалистических государств, поскольку доходы с захваченных земель доставались преимущественно феодально-помещичьей верхушке. Эксплуатация колоний в определенной мере способствовала консервации феодальных отношений, тормозила социально-экономическое и политическое развитие самой Турции и закабаленных ею арабских стран. Захватническую политику на Аравийском полуострове проводили как реакционные представители правящего класса страны, так и сторонники буржуазных реформ - лидеры "новых османов". Тесно связанный с последними и даже пытавшийся проводить в жизнь их идеи, генерал-губернатор Багдадского вилайета, а затем и великий визирь Мидхат-паша был одним из основных инициаторов этих захватов. Характерно также, что эта политика проводилась, несмотря на противодействие со стороны Великобритании, хотя "новые османы" и Мидхат-паша придерживались проанглийской ориентации. Вторжение турецких войск в Йемен в 1871 г. было вызвано стремлением турецкой правящей верхушки захватить богатства этой страны, поставить под свой контроль вывоз кофе и ввоз табака, нажиться на всевозможных поборах, налогах и пошлинах, установить свое влияние на морском пути в Персидский залив. Важное значение имели и религиозно-политические соображения: попытка суннитского султана-халифа подчинить йеменского имама, исповедовавшего шиизм зейдитского толка3. Последнее обстоятельство было особенно важным, поскольку Йемен граничил с мятежным Хиджазом, на территории которого расположены священные города Мекка и Медина. О планах Турции в этом районе свидетельствует завоевание Мидхатом-пашой в 1871 г. западного побережья Персидского залива, йеменская политика Великобритании вплоть до конца 60-х годов XIX в. характеризовалась упрочением позиций в Адене и установлением договорных (но еще не протекторатных) отношений с правителями близлежащих к нему княжеств. Открытие в 1869 г. Суэцкого канала коренным образом изменило роль и значение Красного моря, а также Йемена и Адена в мировой политике и экономике и внесло существенные изменения в английскую политику в этом районе. Крупнейшие транспортные и торговые компании ("Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани"), заинтересованные в сохранении монополии на торговые и транспортные операции в Персидском заливе, Красном море и западной части Индийского океана, энергично требовали от британского правительства немедленного расширения английской сферы влияния в Южной Аравии, захвата Сомали, активного противодействия колониальной и торговой экспансии других держав. Аден быстро превращался в опорный пункт английской политики не только в Южной Аравии, но и в Восточной Африке. Директора правлений упомянутых компаний вскоре стали членами совета Всеобщей компании Суэцкого канала, активными участниками Ассоциации по снабжению углем транспортных компаний, которая открыла свой филиал в Адене. Они были теснейшим образом связаны с влиятельным Индийским советом при министерстве по делам Индии в Лондоне и колониальными властями в Индии. Несмотря на противодействие министерства иностранных дел и многих видных деятелей парламента, этим воротилам торговых и транспортных компаний удалось добиться решения, объявлявшего Аден и прилегавшие к нему территории, а также протекторат Сомали частью... Британской Индии. Английские чиновники в Адене и резиденты в Сомали, так же как и их "коллеги" в Персидском заливе, вплоть до 1937 г. (за исключением Сомали) подчинялись губернатору Бомбея и генерал-губернатору Индии, а оккупационные войска в этом районе - английскому командующему Западно-Индийским военным округом. Это давало возможность избегать контроля со стороны английского парламента при проведении карательных экспедиций и даже больших военных операций, финансировать завоевательную политику в Южной Аравии за счет индийского бюджета и проводить ее при помощи сипаев4.
      Учитывая заинтересованность влиятельных колониальных групп и транспортных компаний в расширении позиций в Южной Аравии, британский политический резидент в Адене в ноябре 1870 г. внес в Лондон через генерал-губернатора Индии предложение: не только расширить английскую сферу влияния в этом районе, но и вступить в договорные отношения с шейхом наиболее влиятельного из зейдитских племен Йемена ду мухаммед - Халид бин Хусейном и установить ему ежегодную субсидию5. Это должно было поставить под английский контроль не только прилегающие к Адену районы, но и значительную часть Йемена. Однако в период острейшего политического кризиса, вызванного франко-прусской войной и Парижской Коммуной, английскому правительству было не до этого. Между тем турецкие власти использовали обострение борьбы между вождями зейдитских племен севера и шафиитских племен побережья и начали экспансию в Йемен, которая завершилась в 1872 г. оккупацией Саны и превращением этой страны в вилайет Османской империи. Формальным поводом для вступления турецких войск в Горный Йемен послужило приглашение имама Сейида Мохсина аль-Шехари, рассчитывавшего с помощью турок восстановить свою власть над всей страной.
      На первых порах Мохсин аль-Шехари оказывал значительную поддержку новым хозяевам страны, стремившимся распространить свое влияние вплоть до Адена. В том же 1872 г. он по турецкой указке направил послание султану Лахеджа, союзнику англичан, призывая его признать турецкий сюзеренитет6. Получив отказ, Мохсин аль-Шехари вмешался в конфликт этого султана с бежавшим под покровительство турецких властей правителем Хаушаби, энергично поддержав притязания последнего. Столкновения между местными правителями переросли в англо-турецкий конфликт. Британские власти в Адене непрерывно бомбардировали свое правительство телеграфными меморандумами, добиваясь согласия на активизацию политики в этом районе. Английский посол в Стамбуле требовал вывода турецких войск из княжеств, правители которых когда-либо заключали соглашения с колониальными властями Адена. Однако правительство Османской империи и в особенности местные турецкие власти в Йемене оказывали упорное противодействие.
      В октябре 1873 г. вице-король Индии лорд Нортбрук, которому были подчинены аденские власти, предложил отправить в Южный Йемен крупный экспедиционный корпус7. Правительство либералов, стоявшее тогда в Англии у власти, не решалось на такую меру. Министр иностранных дел Гренвиль и его заместитель Тентерден указывали, что осуществление предложения Нортбрука чревато серьезными последствиями, в том числе вооруженным столкновением между Англией и Турцией, опасным в условиях европейского кризиса, осложнений на Балканах, а также обострения англо-русских отношений в Средней Азии. Тем не менее не только английские власти в Адене, но и министерство по делам Индии в Лондоне, равно как и руководители крупнейших пароходных и торговых компаний - "Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани", - самым энергичным образом поддерживали идею военной экспедиции в Южный Йемен. И все же премьер-министр Гладстон отклонил предложение об установлении английского протектората над Южным Йеменом, ссылаясь на то, что такая акция резко ухудшит отношения Великобритании с Турцией, которые, как он подчеркнул, "так важны для соблюдения мира на Востоке". Гладстон явно опасался также сопротивления местных племен. Он заявил: "Было бы непростительным сделать из этого (района. - Г. Б.) второй Золотой берег"8.
      Внутренняя история Йемена в 70 - 90-е годы XIX в. принадлежит к числу наименее исследованных проблем. Многочисленные донесения чиновников британской колониальной и дипломатической службы в странах бассейна Красного моря, хранящиеся в Национальном архиве Индии, позволяют осветить особенности колониальной политики не только Англии, но и Турции и положение в Йемене в рассматриваемый период. Первый этап турецкого господства (1872 - 1876 гг.) может быть охарактеризован как своеобразный турецко-зейдитский кондоминиум, и не только потому, что турецкие войска вступили в страну по приглашению имама Мохсина аль-Шехари, но и потому, что районы Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны оставались под властью зейдитских шейхов. Кроме того, значительная часть зейдитских феодалов во главе с имамом и его многочисленными родственниками получала крупные пенсии от турок и принимала активное участие в управлении страной. Под управлением зейдитов находились и такие крупные административные и ремесленные центры, как Баджиль, расположенный на торговых путях юго-западнее Саны и входивший в "сферу влияния" не зейдитских, а шафиитских племенных вождей. Наконец, зейдитские шейхи получали большие доходы и от посреднических операций по снабжению турецких войск и администрации9.







      Турки и их йеменские союзники


      Стремление османских колонизаторов к сговору с зейдитской феодально- племенной верхушкой объяснялось не только трудностями, возникавшими при управлении вольнолюбивыми горцами Йемена. С первых дней оккупации Саны турецкие власти, ссылаясь на то, что районы Южной Аравии составляли неотъемлемую часть йеменской территории, старались из политико- стратегических соображений распространить свое господство на всю Южную Аравию (за исключением собственно Адена). С этой целью широко использовались династические, экономические и политические связи, а также территориальные притязания зейдитских феодалов, духовных и светских вождей на районы, примыкавшие к Адену. Однако планы турецких экспансионистов отнюдь не ограничивались районом Адена. И в Стамбуле и в штабе турецкого генерал-губернатора в Сане разрабатывались проекты подчинения Хадрамаута и выхода через Оман к Персидскому заливу. Для осуществления всех этих планов власти Османской империи стремились заручиться содействием имама и влиятельных шейхов племен Северного и Восточного Йемена, что в конечном счете и было одной из важнейших основ турецко-зейдитского кондоминиума в Йемене.
      Наступательная политика Порты в Южной Аравии сталкивалась с агрессивными планами английских колонизаторов. Лишь острые столкновения с Францией в Африке и Россией в Азии несколько сдерживали пыл британских захватчиков на юге и юго-востоке Аравийского полуострова. Но это отнюдь не означало, что они согласны были передать эти важные в стратегическом отношении районы туркам. Стремясь избегнуть открытого конфликта с Великобританией в Южной Аравии, турецкая дипломатия вынуждена была маневрировать, что было причиной разногласий среди правящих кругов Османской империи. 14 декабря 1873 г. военный министр Хусейн Авни-паша обвинил великого визиря Мехмет Рюштю-пашу и министра иностранных дел Решида-пашу в том, что они фактически поощряют Англию в ее действиях в Йемене. В начале 1874 г. Хусейн Авни-паша сам стал великим визирем, сохранив при этом портфель военного министра. 28 января 1874 г. турецкий посол в Лондоне вручил Гренвилю пространную ноту, в которой указывалось, что территории Лахеджа и Хаушаби являются неотъемлемой частью Йемена, принадлежащего Османской империи. Посол подчеркнул, что Аравия - родина ислама, а султан как наместник пророка и глава халифата является покровителем священных городов ислама и господином всего Аравийского полуострова10. В Форин оффисе это заявление расценили как подготовку к тому, чтобы предъявить претензии не только на окрестности Адена, но и на Хадрамаут и часть Омана. В марте 1874 г. турецкие войска неожиданно оккупировали расположенный на основном караванном пути из Саны в Аден и имевший поэтому большое военное и политическое значение пункт Далу - главный город одноименного эмирата и входящей в его состав территории Амири.
      После прихода к власти консервативного правительства Дизраэли (февраль 1874 г.), тесно связанного с наиболее агрессивными колониальными кругами, британские колониальные власти в Адене и Индии вновь вносят предложение об объявлении протектората над Южной Аравией. В мае 1875 г. британский политический резидент в Адене генерал Шнейдер представил развернутый план "освобождения" Далы с использованием значительных воинских сил, в том числе пехотных, артиллерийских и саперных. Тентерден написал на этом проекте: "Шнейдер предлагает начать войну против Турции"11. Однако до этого не дошло. Увеличение численности английских войск в районе Адена, нажим по дипломатической линии, а также напряженность внутриполитической обстановки в Константинополе, где в течение мая - августа 1876 г. были свергнуты два султана подряд, привели к тому, что в сентябре 1876 г. турецкие войска эвакуировали Далу и всю окружающую ее территорию Амири. Планы Османской империи, добивавшейся присоединения Южной Аравии к Йемену и выхода к Баб-эль-Мандебскому проливу, провалились. Британские колонизаторы существенно расширили свою сферу влияния за счет важной в стратегическом и экономическом отношении территории Далы, а также Восточного Йемена.
      Провал южноаравийских планов турецкой правящей верхушки был непосредственно связан с обострением финансового и политического кризиса Османской империи в 1873 - 1876 годах. В октябре 1875 г. Порта объявила о частичном банкротстве. Против турецких угнетателей поднялись в 1875 - 1876 гг. народы Балканского полуострова12. Ухудшение международного и внутреннего положения Османской империи, энергичное противодействие Великобритании сделали невозможным продолжение наступательной политики на юге Аравии. Тем самым отпала необходимость в сохранении турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом. Обострение обстановки на Балканах и подготовка войны с Россией требовали укрепления духовного авторитета султана-халифа (суннита), что делало нецелесообразным дальнейшее сотрудничество с еретиками-зейдитами. Кроме того, финансовый кризис повлек за собой усиление финансово-экономической эксплуатации Йемена турками. Немалую роль сыграла и общая тенденция к централизации Османской империи, усилившаяся с принятием конституции 1876 года. В конце 1876 - начале 1877 г. турецко-зейдитский кондоминиум в Йемене был ликвидирован, зейдитские шейхи лишились пенсий, были изгнаны с теплых местечек в местной администрации, турецкие власти взяли в свои руки управление основными йеменскими городами, в том числе и Баджилем, внутренняя торговля была обложена высокими пошлинами13.
      В этих условиях феодально-племенная верхушка 14 основных зейдитских племен во главе с имамом Мохсином, поддержанная купечеством и ремесленниками, переходит к борьбе с турецкими захватчиками. Беспощадная эксплуатация населения Йемена, бесчеловечная расправа со свободолюбивыми горцами, жестокие преследования на религиозной почве, особенно усилившиеся при новом султане Абдул-Хамиде II, - все это объединило народы Йемена. Освободительная борьба против турецких захватчиков проходила под лозунгами феодального национализма и характеризовалась свойственной подобным движениям противоречивостью. Обнаружилась, в частности, склонность феодально-племенной верхушки к сговору с английскими колонизаторами.
      В 1877 - 1878 гг. между турецкими войсками и населением Йемена имели место серьезные военные столкновения. Особенно крупный конфликт произошел в ноябре - декабре 1877 г., когда турецкие войска безуспешно пытались проникнуть в центр зейдитских владений - район Саады. Установилось неустойчивое равновесие. Власть имама, несмотря на противодействие османской администрации, распространилась на все территории, расположенные к северу, северо-западу и частично северо-востоку от Саны. Такое положение в Йемене сохранялось до июля 1878 г., до смерти имама Мохсина аль-Шехари. В середине 80-х годов зейдиты усиленно распространяли версию, что Мохсин передал свое звание, права и привилегии активному проповеднику зейдитского учения Шараф эд-Дину, женатому на его дочери, и оставил ему в наследство свое имущество, причем последний будто бы тогда же был единогласно избран имамом зейдитов14. Версия эта в искаженном виде проникла и в английскую историографию15.
      В действительности провозглашение Шараф эд-Дина имамом осенью 1878 г. происходило в условиях острого конфликта местной феодально-племенной верхушки с турками. По-видимому, феодалы и вожди племен не смогли договориться между собой о том, кто же займет пост имама, ибо было принято решение просить английские колониальные власти в Адене включить всю территорию Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны в состав британских владений. В середине сентября 1878 г. в Адене появился представитель зейдитской правящей верхушки кади Яхья бин Мухамед аль-Хашими с письмом, подписанным верховными шейхами и эмирами 14 зейдитских племен, в том числе племени ду мухаммед. В письме от "эмиров и шейхов зейдитов великому английскому правительству", датированном 17 шаабана 1295 г. (сентябрь 1878 г.), указывалось: "Мы предлагаем передать владение над всей нашей страной вам, а в качестве гарантии этого мы дадим вам заложников, будем слушаться вас и подчиняться вам. Те из арабских вождей наших племен, которых вы захотите увидеть у себя, приедут к вам. Намекните нам только, что вам нужно от нас. Мы посылаем это письмо с кади Яхья, который уполномочен нами выполнить все ваши указания"16. 25 сентября 1878 г. английский резидент в Адене генерал Лох дал следующий ответ: "Я должен объяснить вам, о друзья, что вы в настоящее время находитесь в пределах Турции, и что турецкие и другие территории находятся между вашей страной и британской границей, и что великое правительство не имеет желания вторгаться в чужие пределы так же, как оно не допустит вторжения в свои пределы. Кроме того, я считаю, что великое правительство в настоящее время не имеет желания расширять свои нынешние границы, и поэтому я уверен, что великобританское правительство, которому будет направлена ваша петиция, в настоящее время не примет вашего предложения"17.
      Получив такой ответ, шейхи зейдитских племен избрали имамом Шараф эд-Дина и начали самостоятельно готовиться к борьбе с турками. В 1881 - 1882 гг. военные действия развернулись на всем пространстве между Саадой и Саной. Тесня противника, зейдиты заняли всю территорию племени архат вплоть до Садана. Активную деятельность по сколачиванию антитурецкой коалиции йеменских племен развернул алжирский эмигрант сейид Аль-Мановар, проживавший длительное время в Йемене. Его проповеди способствовали разжиганию религиозного фанатизма18. Особенно осложнилось положение турецких войск в районах, прилегающих к Сане, весной 1882 г. в связи с серьезными беспорядками в Ходейде, служившей им основной базой на побережье Красного моря. Там скопилось большое количество раненых турецких солдат, которые ждали отправки в Стамбул. Не получая в течение 40 месяцев денежного содержания, они восстали, захватили здание таможни и 20 дней удерживали его в своих руках19.
      События в Ходейде совпали с восстанием племен Асира. Против турецкого господства поднялись крупнейшие племена страны - шамран, хумран, бану-назир. Объединившись под руководством шейха Ахмеда бин-Фазла, сына казненного турками правителя Асира, племенные ополчения осадили порт эль-Лохея. В феврале 1882 г. они дважды врывались в город, а в марте, вытесненные подоспевшими турецкими подкреплениями, отступили в горные районы на северо-западе страны, перерезав при этом все коммуникации между побережьем и главным городом Асира - Абха. Перепуганное турецкое командование начало срочно перебрасывать войска из Джидды и Ходейды в Асир. В донесении английского вице-консула в Джидде указывалось, что "восстал весь Асир"20. Впервые против турецких колонизаторов одновременно выступили и зейдитские и шафиитские племена. Лишь огромным напряжением сил, с помощью артиллерии и путем подкупа отдельных шейхов турецкому командованию удалось упрочить свое положение на побережье. Однако севернее Саны, то есть на зейдитской территории, оно по-прежнему было бессильно.
      В конце 1883 г. военные действия в Северном и Северо-Западном Йемене возобновились. С йеменской стороны в 1884 г. выступили ополчения и отряды тех зейдитских племен, шейхи и эмиры которых за 6 лет до этого предлагали признать британский протекторат и таким образом сохранить по крайней мере часть своих доходов и влияния, используя англо-турецкие противоречия. Турецкое командование двинуло в район Хаджа и Дафира 17 полков. Не добившись успеха, оно попыталось организовать покушение на имама. Когда и оно не удалось, агенты генерал-губернатора Йемена через вождей племени хашид предложили феодально-племенной верхушке зейдитов прекратить восстание за огромную по тем временам сумму (20 тыс. талеров), но это предложение было также отклонено21. Военные действия продолжались с переменным успехом. Характерно, что в своих донесениях в Бомбей и Калькутту исполнявший обязанности английского резидента в Адене майор Хантер (автор известного труда об Адене22) настоятельно рекомендовал своему начальству избегать всякого вмешательства в йеменско-турецкий конфликт, ибо это могло крайне осложнить положение британских владений. Одновременно его волновали усилившиеся слухи о том, что Порта собирается назначить бывшего правителя Дофара сейида Фадла генерал-губернатором Йемена23. В придворных кругах Стамбула были убеждены, что только Фадл, известный своими антибританскими настроениями, пользовавшийся доверием султана Абдул-Хамида, способен не только сохранить турецкое господство в Йемене, но и распространить его на Юго-Восточную Аравию. Более опасную для англичан кандидатуру на пост генерал-губернатора Йемена трудно было найти, ибо он получил согласие Абдул-Хамида на захват Дофара и Хадрамаута и присоединение их к Йемену24. Поэтому англичане приняли меры, чтобы задержать Фадла в Стамбуле. Тем временем турецким властям удалось ослабить натиск зейдитских племен и вынудить Шараф эд-Дина отступить к Сааде.
      Длительные военные действия не способствовали, однако, упрочению турецких позиций в Йемене, чем поспешили воспользоваться британские колонизаторы. Во второй половине 80-х годов начинается новый этап их экспансии в Йемене, что было связано с международными событиями того периода, в первую очередь с улучшением англо-германских отношений, а также образованием Средиземноморской Антанты и некоторым ослаблением напряженности в англо-русских отношениях. Захват Кипра в 1878 г. и в особенности оккупация Египта в 1882 г. значительно усилили политические и стратегические позиции Великобритании на Ближнем Востоке и привели к резкому обострению англо-турецких отношений. Все это развязало руки сторонникам английской экспансии на юге Аравийского полуострова, которые еще в 1878 г., когда в Бомбее, Калькутте и Лондоне изучали предложения зейдитской верхушки о готовности перейти в английское подданство, в резкой форме выражали недовольство слишком поспешными, как они считали, действиями резидента, ответившего, как уже отмечалось выше, отказом. К их числу принадлежал и руководитель департамента по иностранным делам английской администрации в Индии А. Лийал, в дальнейшем один из влиятельнейших членов Индийского совета в Лондоне. Особенно он возмущался тем, что Лох в ответе зейдитам признал, что они "находятся в пределах Турции". В своей телеграмме в Бомбей от 24 апреля 1879 г. Лийал потребовал, чтобы Лох представил объяснения по поводу своего опрометчивого шага. В директивах, направленных в Аден в 1879 г., английские власти в Индии настоятельно требовали, чтобы Лох и его преемники ни при каких условиях не фиксировали в письменном виде, что владения зейдитских шейхов, расположенные к северу, северо-западу и северо-востоку от Саны, признаются частью Йеменского вилайета Османской империи25.
      Об усилении британской агрессии на юге Аравийского полуострова свидетельствовали события, связанные с упоминавшимся уже продолжительным англо-турецким конфликтом по вопросу об эмирате Дала. В 1872 г. правителем Далы стал Али Мокбил, признавший турецкий сюзеренитет над всем эмиратом. В 1873 г. после посещения Адена с целью установления контакта с английскими властями он был арестован турками, посадившими на престол его дядю Мухаммеда Масаада. Хотя под давлением британских дипломатов турецкие власти и освободили Али Мокбила, они по-прежнему признавали правителем его дядю. В эмирате разгорелась кровопролитная гражданская война, в ходе которой Мухаммед Масаад был убит. Турецкие власти предложили Али Мокбилу стать правителем Далы при условии, что он вновь признает османский сюзеренитет. Под давлением из Адена Али Мокбил отказался; тогда турецкое командование утвердило сына убитого эмира Абдуллу Масаада правителем Далы и Амири. Последовал новый демарш английского посольства в Стамбуле, и, поскольку описываемые события происходили в разгар национально-освободительного движения на Балканах, Порта вынуждена была отступить, и Али Мокбил вновь торжественно въехал в Далу, откуда в 1876 г., как уже отмечалось выше, были выведены турецкие войска. Однако гражданская война в княжестве продолжалась, поскольку турецкие власти по-прежнему негласно поддерживали Абдуллу Масаада. Так было до 1879 г., когда при поддержке англичан и их союзников Али Мокбил стал хозяином почти на всей территории эмирата, за исключением ее северо- западной части. В марте 1880 г. в эмирате опять появились турецкие войска. Али Мокбил снова обратился за помощью в Аден, откуда в Далу был направлен крупный отряд с артиллерией. Воспользовавшись пребыванием британских войск в княжестве, аденские власти подписали 2 октября 1880 г. соглашение с Али Мокбилом, по которому он обязался поддерживать "дружеские отношения" с англичанами и обеспечивать бесперебойное передвижение караванов по дорогам княжества. За это ему выплачивалось пособие в 50 талеров.
      В мае 1881 г. это соглашение было ратифицировано вице-королем Индии. Британские колонизаторы получили возможность активно вмешиваться в пограничные конфликты между Али Мокбилом и местными турецкими властями в йеменских городах Катабе и Таиззе. При поддержке англичан отряды Али Мокбила в течение 1883 - 1885 гг. систематически вторгались на йеменскую территорию, нападали на караваны, облагали данью племена, проживавшие за пределами эмирата. Это крайне накалило обстановку во всей пограничной полосе, но британские власти продолжали поддерживать Али Мокбила. Уж очень выгодным было стратегическое положение Далы. Проблема границ между Далой и Восточным Йеменом оставалась неурегулированной. Однако весной 1885 г. в связи с обострением русско-английских отношений в Средней Азии и осложнением положения в бассейне Красного моря (вследствие разгрома махдистами англо-египетских войск в Судане, а также упрочения французских позиций в Обоке и оккупации Италией Массауа) в Лондоне решено было договориться с турками о временном модус вивенди в вопросе о границах Далы.
      Упрочение британских позиций в Дале было широко использовано для всемерного расширения английского влияния в Южной Аравии. В 1883 - 1895 гг. по предложению вице-короля Индии Дафферина и вопреки протестам Гладстона был установлен официальный протекторат над теми княжествами вблизи Адена, с которыми у английских, властей до этого были лишь договорные отношения26. Это не только укрепило позиции Великобритании на юге Аравийского полуострова, но и способствовало ослаблению турецкого влияния в Йемене. В 1890 г. после смерти Шараф эд-Дина имамом становится Мухаммед ибн Яхья Хамид эд-Дин, в 1891 г. возглавивший новое, более мощное выступление против турецкого господства, в котором приняли активное участие как зейдитские, так и другие племена, населявшие Йемен. До настоящего времени в литературе нет подробного исследования этого движения. Ряд авторов ошибочно считает, что восстание началось не в 1891 г., а в 1892 году27. Французский специалист по арабским проблемам Е. Юнг без всяких оснований утверждает, что это движение вообще не имело существенного значения28. Известный английский востоковед Г. Филби сводит его почти исключительно к деятельности имама Мухаммеда ибн Яхья Хамид эд-Дина, ограничивает район восстания горными территориями Йемена, непомерно раздувает значение религиозной стороны выступления29. Четкую характеристику причин восстания дает лишь В. Б. Луцкий30.
      Усиление эксплуатации Йемена, бесконечные поборы и вымогательства, жадность и коррупция турецкой администрации, колоссальные злоупотребления при взимании налогов - все это превратило страну в кипящий котел уже в конце 80-х годов. По свидетельству корреспондента "The Times", посетившего Йемен, ополчение племен Восточного Йемена, возмущенное произволом турецкого правителя города Дамар, еще в 1889 г. ворвалось в город и взорвало резиденцию паши, не пощадив жен и детей правителя31. Таких столкновений было немало.
      Весной 1891 г. началось восстание в Асире. Известие о первых успехах повстанцев, разгромивших ряд турецких гарнизонов на побережье, произвело большое впечатление в Стамбуле. Султана Абдул-Хамида II и его ближайшее окружение особенно беспокоили два обстоятельства: возможность соединения повстанцев Асира с отрядами имама Мухаммеда, а также тесная связь, которую восставшие поддерживали с английской агентурой (повстанцы Асира были снабжены английским оружием). Тем временем восстание охватило и Йемен. В июне 1891 г. в кровопролитном сражении близ Шабила был полностью уничтожен турецкий отряд Аариф-бея. Османским подкреплениям, прибывшим в начале июля в Ходейду, не удалось пробиться в Сану, поскольку коммуникации между горными районами Йемена и побережьем были перерезаны повстанцами. Турецкий гарнизон в Сане был осажден. В середине июля в Ходейду прибыли крупные подкрепления во главе с новым генерал-губернатором Хасаном Эдиб-пашой. Однако к началу августа наступавшие от Ходейды турецкие войска после ожесточенных боев были остановлены йеменскими отрядами у Манаха. Расположенные севернее и восточнее этого города населенные пункты Мафхак, Эль-Хамис, Матна были захвачены крупными йеменскими отрядами, которыми командовал шейх Ахмед эль-Шохани. Одновременно активизировались действия повстанцев на побережье. По данным английских консулов, в этом районе против турок выступали ополчения племен общей численностью в 12 тыс. человек во главе с шейхом Насир эль-Мабхутом32.
      В августе 1891 г. началось восстание основных зейдитских племен во главе с имамом Мухаммедом эд-Дином. Повстанцы захватили Таизз и основные центры Восточного Йемена33. Положение османского командования осложнялось тем, что дислоцированные в Йемене и Асире части и соединения VII турецкого корпуса не могли пополняться на месте, а в условиях всеобщего восстания отправлять из Сирии в Йемен арабские части было бы делом небезопасным. Поэтому в Ходейду направлялись резервы и призывники преимущественно из Малой Азии. К концу сентября в Ходейде и на побережье было сконцентрировано свыше 15 тыс. турецких солдат и большое количество артиллерии. Главнокомандующим был назначен Ахмед Фейзи-паша. В Стамбул продолжали поступать сообщения об активном участии англичан и их агентуры в йеменском восстании, в частности о том, что они через Лахедж систематически снабжают оружием повстанцев34. В сентябре в Ходейде был арестован директор таможенного управления Йемена Мухаммед Шюкрю-эффенди по обвинению в попустительстве нелегальному провозу оружия из Адена. Властям было дано строжайшее предписание вскрывать все тюки с табаком, поступающие из этой английской колонии35.
      Британские правящие круги рассчитывали, что йеменско-асирское восстание не только поможет укрепить их влияние на юге Аравии, но и явится средством воздействия на султана. "Аравия - кошмар султанских снов, ахиллесова пята в его броне, - писал премьер-министр Солсбери 14 сентября 1891 г. британскому послу в Стамбуле Уайту, - потому что именно в Аравии в один прекрасный день может появиться противостоящий султану повелитель правоверных"36. Значение аравийского вопроса как рычага давления на Абдул-Хамида особенно остро ощущали в Лондоне летом и осенью 1891 г. в связи с очередным обострением обстановки на Ближнем Востоке, Настоятельные обращения Порты к английскому правительству с просьбами подписать конвенцию о сроках эвакуации британских войск из Египта и франко-русское сближение осложняли положение Великобритании на Ближнем Востоке и в особенности в Египте. Этому способствовала также отставка 3 сентября великого визиря Кямиля-паши, известного своими проанглийскими тенденциями. В сентябре - октябре нажим на Англию в египетском вопросе со стороны турецкой дипломатии, поддержанной Францией и Россией" резко усилился37. В этих условиях британские правящие круги стремились максимально использовать йеменско-асирский козырь. Британский посол в Стамбуле Уайт намеренно не опровергал слухов об английской помощи повстанцам. В Лондоне рассчитывали, что напуганный Абдул-Хамид" стремясь сохранить свои аравийские позиции, пойдет на уступки в египетском вопросе.
      В октябре 1891 г. войскам Ахмеда Фейзи-паши удалось ценой значительных жертв прорваться к Сане и соединиться с ее гарнизоном. Отряды имама отступали к Сааде. Несмотря на то, что военные действия продолжались в Асире и восточнее Ходейды, турецкое командование поспешило двинуть войска в Восточный Йемен38, чтобы, заняв Таизз и Катабу, закрыть британской агентуре дорогу в страну. Одновременно новый великий визирь Джевад-паша рекомендовал султану направить в Красное море несколько военных кораблей, чтобы затруднить англичанам вмешательство в йеменские дела. В Порте были убеждены, что вторичное завоевание Йемена можно осуществить со значительно меньшими жертвами и быстрее, если устранить интриги Великобритании, стремившейся, как уже упоминалось, использовать йеменское восстание для укреплений своих позиций на Ближнем Востоке.
      Победа на подступах к Сане отнюдь не означала восстановления власти над Йеменом. Корреспондент "The Times", посетивший страну в ноябре - декабре 1891 г., писал: "Несмотря на то, что турки вернули себе города, которые они потеряли, они в настоящее время бессильны что-либо сделать с горными племенами, которые все еще сохраняют свою независимость и не верят никому, кроме их любимого имама Мухаммеда Хамид эд-Дина... Эти горные племена составляют большую часть Йемена... Как сообщил мне турецкий генерал-губернатор, его силы совершенно недостаточны для того, чтобы привести к покорности эти племена"39. Несмотря на публикацию победных реляций, османские власти хорошо понимали сложность положения в Йемене и принимали соответствующие меры политико-идеологического характера. Осенью 1891 г. Абдул-Хамид направил к имаму две делегации, включавшие не только известных мусульманских деятелей Турции, но и двух шафиитских сейидов с побережья - из Асира и Бейт аль-Факиха. Представители султана не смогли попасть в Сааду, но они переправили имаму письма Абдул-Хамида, призывавшие к покорности. Ответы Мухаммеда Хамид эд-Дина были вежливыми по форме, но резкими по содержанию. Вину за возникновение конфликта он возлагал на продажных турецких чиновников и подчеркивал, что он не может передать управление арабской страной в руки турецкого султана40. В феврале 1892 г. имам обратился с новым воззванием к шейхам и эмирам зейдитских племен, призывая их к возобновлению борьбы с турками, концентрации отрядов в районе Кафлат Адера и подготовке к наступлению на Сану41.
      В течение всего 1892 г. военные действия проходили с переменным успехом. В январе - марте британские власти решили использовать напряженную Ситуацию, создавшуюся в Йемене, для очередного акта агрессии. С этой целью в пограничные с Восточным Йеменом районы Далы и Хаушаби была направлена английская топографическая экспедиция. Без всякого согласования с турками она вела съемку местности и устанавливала геодезические знаки не только в горных районах Далы, но и на территории Шабри, которую даже британские власти не считали своей сферой влияния. Турецкое командование в это время пыталось восстановить свою власть в районе Катабы. Действия английских топографов вызвали резкие протесты турецкой дипломатии. Порта официально обвинила британскую сторону во вторжении на османскую территорию и во вмешательстве в йеменские дела. Английские власти в Индии и Адене отклонили эти протесты на том "основании", что упоминавшихся в них населенных пунктов вообще, мол, нет на английских картах42. Наряду с прямым вмешательством в йеменские дела и систематическим снабжением повстанцев оружием британские колонизаторы внимательно следили за переброской подкреплений турецким войскам в Йемен, Асир и Хиджаз и размещением в этих вилайетах дополнительных контингентов турецкой армии. Об этом, в частности, свидетельствует составленный в мае 1893 г. английским военным атташе в Стамбуле полковником Чермсайдом секретный отчет "О дислокаций частей VII турецкого корпуса"43.
      Во второй половине 1892 г. военные действия в Йемене продолжались. Используя превосходство в пехоте и особенно в артиллерии, Ахмед Фейзи-паша трижды пытался нанести удар по основным силам имама, расположенным в районе Саады, Однако до серьезных боев дело не доходило, так как турецкое командование вынуждено было каждый раз перебрасывать свои силы в Восточный Йемен и на побережье, где вновь и вновь вспыхивали восстания против османского господства44.
      Таким образом, есть все основания считать, что восстание 1891 - 1892 гг. было мощным освободительным движением, охватившим не только зейдитские районы, но весь Йемен и Асир и нанесшим тяжелый удар по военному могуществу Османской империи. Не случайно именно с тех пор Йемен стали называть "кладбищем турок"45. Однако к концу 1892 г. военные действия в Йемене начали затихать, и турецкая военная администрация восстановила свою власть во всех основных городах страны, за исключением Саады. Горные же районы по-прежнему находились под властью имама. Ослабление освободительного движения было связано не только с военным превосходством турок. Оно было прямым результатом активной деятельности османских властей и в особенности личных эмиссаров Абдул-Хамида, разжигавших в стране, с одной стороны, панисламистские настроения, а с другой - рознь между зейдитами и шафиитами.
      В феврале 1893 г. к английскому проконсулу в Египте Кромеру явился бывший шериф Неджда Абдаллах эль-Могхири. Он сообщил, что в течение ряда лет по личному поручению султана разъезжал по различным районам Аравийского полуострова, в том числе и Йемену, и вел панисламистскую пропаганду, подкупая шейхов и эмиров племен, всячески добиваясь перехода феодально-племенной верхушки на сторону Турции. Абдаллах эль-Могхири предъявил Кромеру копии многочисленных писем и посланий, которыми обменивался Абдул-Хамид с вождями племен46. Но этим дело не ограничивалось. По утверждению полковника Чермсайда, всемерная поддержка, оказанная султаном лидерам пресловутой "арабской клики" в Стамбуле - шейхам Абу эль-Худе и Эссаду-эффенди, была вызвана стремлением создать видимость арабофильской политики и таким образом воздействовать на шейхов и правителей местных племен и княжеств47. О непосредственных успехах этой политики в Йемене свидетельствует попавшая в мае 1893 г. в руки английского посла в Стамбуле Форда копия петиции группы йеменских шейхов (преимущественно шафиитских) на имя Абдул-Хамида, в которой указывалось, что шейхи, ведущие свой род от древних химьяритских правителей, готовы признать сюзеренитет султана и выплачивать Порте ежегодный налог в 5,5 млн. пиастров, а также мобилизовать армию в 80 тыс. человек для упрочения турецкого господства в Йемене и завоевания Хадрамаута при условии, если будут сохранены все их права и привилегии48. Однако сделка не состоялась. Видимо, подписавшие декларацию шейхи были недостаточно сильны, да и османское правительство не желало сохранения всех их прав и привилегий.
      Во всяком случае, уже в 1894 г. в стране снова вспыхнуло восстание. На этот раз оно началось в Асире, где в мае - июне под руководством шейха Али бин Аида основные племена, населявшие эту территорию, открыто выступили против турецких завоевателей49. В 1895 г. вновь восстал Йемен. К октябрю ополчение крупнейших зейдитских племенных объединений хашед и бакил, насчитывавшее более 40 тыс. человек, двинулось под руководством имама на Сану. В нескольких сражениях на дальних подступах к столице султанские войска были разбиты. По английским данным, большинство йеменских воинов было вооружено винтовками Мартини. Корреспондент "The Times" сообщал, что количество огнестрельного оружия, которым располагали повстанцы, в 10 раз превышало то, которое было в их распоряжении в 1891 году. Для нового восстания характерно, по словам корреспондента, и еще одно обстоятельство: "Многие турецкие солдаты, изнуренные, уставшие смотреть, как деньги, предназначенные на их содержание, растрачиваются на пьянство и разврат офицеров, дезертировали и присоединились к арабам"50. По британским консульским данным, имам Мухаммед эд-Дин чувствовал себя настолько уверенно, что приступил в городе Кафлат Адере к чеканке собственной монеты51.
      Стремясь сохранить свои позиции, турецкие власти действовали в следующих направлениях: в Ходейду и другие порты Аравийского побережья были направлены крупные контингента войск, преимущественно из Анатолии; к имаму и шейхам влиятельных йеменских племен вновь выехали представительные делегации мусульманского духовенства с письмами и подарками от Абдул-Хамида52. Одновременно турецкий посол в Лондоне по поручению султана несколько раз заявлял резкий протест премьер-министру Солсбери в связи с британским вмешательством в йеменские дела и в особенности непрекращающейся контрабандой английского оружия через Аден в Йемен. По указанию Солсбери было проведено расследование, установившее, что через порт Рас эль-Ара это оружие действительно поступало в Йемен. Однако аденские и индийские колониальные власти доказывали, что ни у них, ни у сюзерена этого порта-султана Лахеджа не хватает сил и средств для борьбы с контрабандой, которая якобы идет из французских владений в Джибути53. Несмотря на обещание принять меры хотя бы для частичного пресечения контрабанды, английское оружие продолжало поступать в Йемен.
      В течение всего времени, прошедшего после начала восстания в 1891 г., турецкие каратели истребили огромное число мирных жителей, разрушили свыше 300 городов и селений. Тем не менее в зоне зейдитских племен на севере и северо-западе от Саны хозяином положения оставался имам Мухаммед и подчиненные ему шейхи племен.
      В 1898 г. в стране начинается новый этап движения, завершившийся в начале XX в. свержением господства османов. В марте 1899 г. имам Мухаммед обратился к английскому резиденту в Адене с предложением о провозглашении британского протектората. К сожалению, документов об этом интересном эпизоде обнаружить пока не удалось. Известно лишь, что просьба была отклонена54. В декабре 1899 г. имам Мухаммед повторил свое предложение. Как и в 1878 г., оно было адресовано султану Лахеджа Ахмеду Фадлу. В этом документе говорится: "Поскольку вы являетесь другом британского правительства и близки ему, я убедился, что ваши восхваления его деятельности свидетельствуют о его добрых намерениях. Поэтому я прошу вас передать ему наше предложение относительно раздела Йемена. Вся страна должна быть разделена на две части. Территории от Эль-Мохадира и все прилегающие к нему районы должны принадлежать мне, а остальные территории (за исключением некоторых) - британскому правительству. При окончательном соглашении будет дана полная информация, и я буду получать ежегодно определенную сумму (как субсидию). Я хочу и желаю, чтобы это соглашение было осуществлено через вас и чтобы оно включало условие, дающее нам необходимую защиту, а также запрет ввозить турецкое военное снаряжение и боеприпасы в Йемен. Я не боюсь турецких атак, и благодаря богу они не могут победить нас. Если они попытаются напасть, они будут разбиты"55. Британский резидент в Адене генерал Крэг отклонил это предложение, сославшись на дружественные отношения Англии с Портой. Тем не менее английские власти придавали предложению имама большое значение. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что о нем было немедленно доложено не только вице-королю Индии и министру по делам Индии, но и премьер-министру Солсбери56.
      Предложение имама Мухаммеда существенно отличается от предложения зейдитских шейхов 1878 года. В то время как последние готовы были передать всю страну, под протекторат Британской империи, имам Мухаммед предлагал раздел. Любопытно, что линия раздела проходит через Эль-Мохадир, то есть по границе между владениями зейдитов и шафиитов57. Предложение имама Мухаммеда отнюдь не свидетельствует о том, что зейдитские вожди считали себя побежденными. Вместе с тем очевидно, что они уже не рассчитывали удержать власть над всей страной и надеялись путем сделки с англичанами сохранить господство хотя бы над частью Йемена и вызвать конфликт между Великобритании ей и Турцией, что должно было упрочить позиции зейдитской верхушки. Это понимали и в Лондоне. Осенью 1899 г., когда международное положение Великобритании осложнилось из-за англо-бурской войны и борьбы за раздел Китая, думать о новом конфликте не приходилось. Однако, не желая упускать возможность для расширения своих владений и сферы влияния в Аравии, британские власти еще весной 1899 г. разработали проект учреждения в Сане своего консульства с тем, чтобы иметь непосредственный контакт с зейдитами и систематически Получать информацию о положении в стране. Этот план попал в австрийскую прессу, а затем вопрос о нем был поднят в парламенте58. Вследствие преждевременной огласки и сложного международного положения план не был осуществлен. Но он дает ясное представление о тактике британских колониальных кругов в отношении Йемена, ожидавших благоприятной обстановки для отторжения от этой страны значительной части ее территории, изоляции от побережья, а затем и закабаления.
      Турецкие колонизаторы были лишь номинальными хозяевами Йемена. Тридцатилетнюю историю османского господства в Йемене в XIX в. можно разделить на три этапа: 1870 - 1876 гг. - период турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом; 1877 - 1890 гг., когда турецкие колонизаторы пытались оттеснить зейдитскую верхушку и сосредоточить в своих руках господство над Йеменом, и, наконец, 1891 - 1899 гг. - период широкого освободительного движения народов этой страны против власти султана, трижды (в 1891 - 1892, 1894 - 1895 и 1898 - 1899 гг.) превращавшегося в освободительную войну народов Йемена против турецкого господства. Следовательно, речь идет не об эпизодическом восстании 1891 г., как это утверждает западная историография, а о длительной борьбе народов Йемена (со свойственными эпохе феодального национализма противоречиями), заложившей фундамент их освобождения от турецкого, а в дальнейшем и от английского ига.
      Троекратное обращение зейдитских шейхов к Великобритании с предложением об установлении протектората и о разделе страны на сферы влияния помогает развеять усиленно распространявшуюся йеменскими роялистами и их союзниками из реакционного лагеря легенду о том, что предки и предшественники свергнутого в 1962 г. имама Йемена Бадра всегда были непримиримыми борцами с английскими колонизаторами. С другой стороны, в Великобритании была влиятельная группировка, заинтересованная в немедленной широкой экспансии в Южной Аравии, в использовании Адена как плацдарма для наступления на Йемен и Хадрамаут. В эту группировку входила английская администрация Индии и подчиненные ей аденские власти, крупные транспортные и торговые компании, колониальные банки - словом, все, кто стремился превратить Персидский залив и Красное море в британские озера, а Средний Восток - в монопольную сферу влияния Англии. Уже в конце XIX в. эта "средневосточная" группировка во главе с Керзоном проявляет большой интерес к разделу Ирана и захвату арабских районов Османской империи. Ставка правящих кругов Великобритании на расчленение Турции, конкретно выраженная в предложениях, сделанных Германии в 1895 г. и царскому правительству в 1898 г., резкая активизация захватнической политики в Южной Аравии на рубеже XIX-XX вв., значительное ослабление Османской империи, все в большей степени превращавшейся в полуколонию, ее сговор с английскими колонизаторами (соглашение 1903 г., согласно которому от Йемена в пользу английского протектората в Адене была отторгнута значительная территория) - все это свидетельствовало, что в эпоху империализма главным врагом народов Йемена становятся английские колонизаторы. Против них во все возрастающей степени обращается национально-освободительная борьба народов Йемена и всей Южной Аравии.
      Таким образом, и английская колониальная политика в Южной Аравии прошла в XIX - начале XX в. два этапа. Первый (1839 - 1869 гг.) - от захвата Адена до открытия движения по Суэцкому каналу - сводился к постепенному упрочению позиций в Адене, изоляции Йемена от побережья и установлению контроля над Баб-эль-Мандебским проливом. Второй (1870 - 1903 гг.) - характеризовался всемерным расширением колониальных владений в Южной Аравии, использованием антитурецкой освободительной борьбы народов Йемена для расчленения страны на основе сговора, а в ряде случаев шантажа и угроз в отношении Турции. Эти этапы английской колониальной политики определялись соотношением сил на Ближнем Востоке, все увеличивавшимся стратегическим значением Суэцкого канала и Красного моря, прогрессировавшим ослаблением Османской империи, международным положением Великобритании, все большим воздействием империалистических сил на внутреннюю и внешнюю политику страны. Особое влияние в этом отношении оказывала пресловутая "средневосточная" группировка английских империалистов - главный инициатор раздела арабских стран и британской агрессии в Йемене. Именно эта группировка сыграла значительную роль в развязывании первой мировой войны и закабалении многих арабских стран и народов. В наши дни ее преемником стала пресловутая "суэцкая группа", одна из главных зачинщиц англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 г., до сих пор судорожно пытающаяся сохранить остатки былого английского колониального господства к востоку от Суэца, и в частности в бассейне Индийского океана.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 25, ч. 1, стр. 364; В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 379.
      2. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 229, 383.
      3. Суннизм и шиизм - два основных направления в исламе. Турецкие султаны претендовали на религиозно-политический суверенитет над всеми мусульманами-суннитами. Зейдиты - секта шиитского направления, резко враждебная суннизму и отказывавшаяся признать политическую и религиозную власть турецких султанов. Зейдитские имамы Северного Йемена пытались подчинить население Южного Йемена, племена которого были шафиитами, то есть принадлежали к одному из направлений суннизма.
      4. Подробнее см. Г. Л. Бондаревский. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива, М. 1968, стр. 15 - 56.
      5. National Archives of India. Foreign Department (далее - NAI. F. D.). Political A. 1879. Offer of Allegiance to the British Government by Zeydi Tribes near Aden, N 65, p. 2.
      6. T. Marston. Britain?s Imperial Role in the Red Sea Area 1800 - 1878. Hamden. 1961, p. 400.
      7. Ibid., p. 416.
      8. NAI. F. D. Secret F. March 1885. Disputes between the Turkish Government and the Amir of Zhali, p. 1; T. Marston. Op. cit. p. 418. Гладстон имел в виду освободительную борьбу ашанти, населявших Золотой берег, против английских колонизаторов (см. "История Африки в XIX - начале XX в.". М. 1967, стр. 279 - 284). Известно, что ашанти своим героическим сопротивлением на 20 лет задержали колониальную экспансию Великобритании в Западной Африке.
      9. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, pp. 2 - 3.
      10. T. Marston. Op. cit. pp. 423, 429 - 430.
      11. Ibid., p. 455.
      12. А. Ф. Миллер. Краткая история Турции. М. 1948, стр. 92 - 94; А. Д. Новичев. Турция. Краткая история. М. 1965, стр. 100 - 104.
      13. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, p. 3.
      14. NAI. F. D. 1884. External A. Yemen rebellion, N 264, p. 1.
      15. См., например, H. Ingrams. The Yemen. L. 1963, p. 58.
      16. В декларации, которая сопровождала послание, говорилось: "Мы, чьи подписи и печати приложены к этому документу, объявляем, что мы передадим великому правительству в Адене через посредство уважаемого султана Фадла бин Али аль-Абдали все территории - Йемению, Марибию, Саадию и все города, расположенные там, - Аль-Джоф, Хашет, Архат, Нехм, районы Саады, Шехори, Ануми Шарафи, Марвани, Машрахи. Мы готовы выполнить все ваши указания, направленные на то, чтобы удостовериться в нашей лояльности, и готовы предоставить заложников. Бог свидетель, что мы выполним все это". Документ был скреплен теми же 14 подписями и печатями, что и предыдущий (NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 67, pp. 1 - 2).
      17. Ibid., N 71, p. 4.
      18. NAI. F. D. Political A. Yemen Affairs, May 1882, N 22 А.
      19. Ibid., N 32.
      20. Ibid., N 22 A.
      21. NAI. F. D. External A. Insurrection in Yemen, 1884, NN 208, 210, 212, pp. 1 - 3.
      22. F. M. Hunter. An Account of the British Settlement of Aden in Arabia, L. 1877.
      23. NAI. F. D. External A. 1884, N 208, pp. 1 - 2.
      24. NAI. F. D. Secret. 1880. Syid Fazil. The Moplah Outlaw, NN 59 - 66, pp. 1 - 3; NAI. F. D. External A. 1883, N 22, pp. 2 - 3; J. G. Lorimer. Gazetteer of the Persian Gulf. Vol. I. Calcutta. 1915, pp. 590 - 597.
      25. NAI. F. D. Political A. 1879, N 65, p. 3; N 74, p. 5; N 152 - 154, pp. 1 - 21.
      26. C. U. Aitchison. A Collection of Treaties. Engagements and Sanads Relating to India and Neighbouring Countries. Vol. XI. Delhi. 1929, pp. 5 - 30.
      27. F. Stuhlmann. Der Kampf um Arabien zwischen der Turkei und England. B. 1916, S. 73; H. Jacob. Kings of Arabia. L. 1923, p. 75.
      28. Е. Юнг. Державы накануне арабского восстания. "Аравия и европейские державы". Сборник. М. 1924, стр. 38.
      29. H. Philby. Arabia. L. 1930, pp. 205 - 207.
      30. В. Б. Луцкий. Новая история арабских стран. М. 1965, стр. 319 - 320.
      31. "The Times", 23.IV.1892.
      32. NAI. F. D. Secret E. February 1892. Revolt in Yemen, NN 256, 262, 266.
      33. Ibid., N 266.
      34. "The Times", 25.VIII.1891.
      35. NAI. F. D. February 1892, Revolt in Yemen, NN 263, 273.
      36. G. Cecil. Life of Robert Marquis of Salisbury. Vol. IV. L. 1932, p. 388.
      37. C. Smith. The Embassy of Sir William White at Constantinople. Oxford 1957 pp. 145 - 149.
      38. NAI. F. D. Secret E. February 1892, Revolt in Yemen, NN 266, 270, 277.
      39. "The Times", 23.IV.1892.
      40. H. Philby. Op. cit., p. 207; NAI. F. D. Secret E. March 1892, Revolt in Yemen, N. 152.
      41. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Revolt in Yemen, N 141.
      42. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Alleged Encroachment by the Aden Authorities on Turkish Territory in Yemen, NN 95 - 107; August 1892, NN 79 - 101.
      43. NAI. F. D. Secret E. August 1893, Distribution of the 7 Ordu of the Turkish Army in Yemen and Hedjaz, NN 268 - 271.
      44. Ibid., April 1896, Rebellion in Yemen, N 227.
      45. H. Jacob. Op. cit., p. 75.
      46. NAI. F. D. Secret E. January 1894, Affairs of Turkish Arabia, Hedjaz, Yemen, N 450.
      47. Ibid., N 456.
      48. Ibid., N 459.
      49. Ibid., August 1894, Revolt in Yemen, N 310.
      50. "The Times", 20.XI.1895; NAI. F. D. Secret E. January 1896, Arab Insurrection in Yemen, NN 227 - 228.
      51. Ibid., NN 229, 233.
      52. Ibid.
      53. NAI. F. D. Secret E. March 1896, Alleged Importation of Arms and Ammunition into Yemen via Aden, NN 56 - 66.
      54. NAI. F. D. 1900, Secret E. Desire of the Imam of Sana to come under the Protection of the British Government, N 69 (1 - 26), p. 1.
      55. Ibid.
      56. Ibid., N 127, p. 2.
      57. H. Ingrams. Op. cit., p. 30.
      58. NAI. F. D. Secret E. September 1899, Question of the Appointment of a British Consul in Sana, NN 195, 197, 199.
    • Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия
      Автор: Saygo
      Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия // Вопросы истории. - 1971. - № 12. - С. 204-209.
      Астрономические познания египтян - очень древнего происхождения. Основной причиной, побудившей жителей долины Нила заняться наблюдениями за небесными телами, были чисто практические нужды, прежде всего потребность в совершенствовании календаря в связи с развитием земледелия. По всей вероятности, первичный земледельческий календарь, отражавший строгий ритм регулярно повторявшихся разливов Нила, появился в Египте еще и архаическую эпоху - в IV тыс. до н. э.1. Он, по-видимому, не был приурочен к каким-либо астрономическим явлениям и учитывал лишь сезонные изменения водного режима реки. Однако постепенно необходимость уточнения и исправления календаря, уточнения отдельных дат, в частности связанных с религиозными праздниками, способствовала более внимательному изучению небесных явлений, накоплению знаний о звездах и других небесных телах. Так зародилась древнеегипетская астрономия.
      Нужно, однако, учитывать, что развитие астрономии в столь отдаленные времена, при объективной затрудненности познания сложнейших закономерностей Вселенной, могло совершаться только в связи с разработкой общих, иллюзорных, религиозно-мифологических представлений о Земле, небе, звездах, человеке и мироздании в целом. Естественная цикличность земледельческого производства в Египте, определившая создание соответствующего первичного календаря, непосредственно обусловливалась периодически повторявшимися из года в год наводнениями. Разлив Нила, как известно, начинается регулярно в июле и вызывается мощными тропическими ливнями, идущими в горах Абиссинии и в районе великих центральноафриканских озер. Почти вся нильская долина оказывается на несколько месяцев под водой. Лишь в конце октября река постепенно входит в свои берега. Начинается страдная пора в жизни земледельца - пахота, посев и т. д. Следующей весной, в апреле - мае, происходит созревание хлебов (пшеницы, ячменя, эммера). Наступает время жатвы и обмолота. В июле Нил разливается вновь. Календарь учитывал все эти сезонные природные и хозяйственные процессы.

      Иероглифический календарь на стене храма в Ком-Омбо

      Звездный календарь эпохи среднего царства

      Небесная богиня Нут и фигурки людей, символизирующие звезды. Изображение из гробницы Рамсеса VI
      Египетский календарный год в том виде, в каком он известен, был солнечным. Он состоял из 365 дней и подразделялся на три больших периода, по четыре месяца в каждом. Каждый месяц, в свою очередь, включал в себя 30 суток. В конце года 5 дополнительных суток посвящались богам Осирису, Исиде, Гору, Сету, Нефтиде. Названия трех периодов весьма характерны и отражают земледельческое происхождение древнеегипетского календарного года: "наводнение" ("ахет"); "выход" ("перет"); "урожай" ("шему"). Египетский календарь в целом весьма прост. Нетрудно заметить его сходство с нашим, современным, что не удивительно, поскольку григорианский календарь развился из древнеегипетского. Основной недостаток последнего состоял, однако, в том, что он делал календарный год немного короче действительного, солнечного. Как известно, Земля совершает полный оборот вокруг Солнца за 365 дней и еще примерно 1/4 часть суток. Этот небольшой излишек, не учитывавшийся древнеегипетским календарем, приводил к тому, что Новый год в древнем Египте как бы перемещался во времени, начинаясь через каждые 4 года на один день раньше.
      Календарный год торопился, опережая солнечный. Если первоначально такое опережение было малозаметным, то постепенно оно стало ощущаться. Со временем появилась необходимость закрепить начало года за каким-либо постоянным и неизменным событием или явлением. Было замечено, что на широте Мемфиса разлив Нила начинается обычно в тот день, когда на южном небосклоне ранним утром впервые становится заметен яркий блеск Сириуса, или, как его называли в эллинистическую эпоху, Сотиса (значительную часть года Сириус не виден, так как восходит поздно, когда Солнце уже стоит высоко над горизонтом). Это происходит по юлианскому календарю 19 июля. День 19 июля, день начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса и первичного видимого появления Сириуса на утреннем небе, и был принят за исходную точку для отсчета времени. Когда именно это произошло, в каком году существовавший до того как бы стихийно, простейший календарь получил "привязку" к восходу Сириуса, сказать трудно. Несомненно только, что это могло случиться лишь после длительного предшествующего развития древнеегипетского общества, скорее всего, в эпоху Древнего царства, в III тыс. до н. э. Подходящей датой мог бы, кажется, считаться 2781 год до н. э., о чем см. ниже. "Привязку" календарного Нового года к точно фиксируемому астрономическому явлению, несомненно, следует рассматривать как большое научное достижение древних египтян.
      Установление твердой астрономической отправной точки для начала года не устраняло, однако, коренного недостатка египетского календаря. По-прежнему египетский календарный год был короче действительного, солнечного, примерно на 1/4 часть суток. По-прежнему столетиями "пропадали" отсутствовавшие в египетском календаре дополнительные часы. Это приводило к тому, что египетский год забегал вперед. За каждые 120 лет его расхождение с солнечным годом возрастало на один месяц. Естественно, что Новый год по календарю не совпадал с первым видимым появлением Сириуса на небе и началом разлива Нила. Только через 1460 лет, когда расхождение между календарным годом и солнечным оказывалось равным одному году, Новый год по календарю совпадал с астрономическим. Иными словами, такое совпадение наблюдалось только один раз в 1460 лет. Впоследствии, по-видимому, уже в эллинистическую эпоху, промежуток времени в 1460 лет получил наименование "период Сотиса", Современными, исследователями этот период используется для установления древнеегипетской хронологии. Дело в том, что в документах сохранились сведения о том, в какой день какого месяца по календарю наблюдался восход Сириуса. Достаточно в этом случае знать год начала ближайшего периода Сотиса, чтобы установить точную дату события, упоминаемого в документе.
      Благодаря сообщению римского писателя Цензорина известно, что один из периодов Сотиса начался в 139 г., н. э. Если теперь от этого года отсчитывать по 1460 ,лет в глубь веков, можно определить, когда начинались эти периоды в прошлом. Оказалось, что по современному летосчислению они начинались в 1321 г. до н. э., в 2781 г. до н. э. и в 4241 г. до и. э. Можно ли рассматривать эти. даты, например две последние, как время "введения" календаря 4241 г. до н. э., по-видимому, для этого не подходит, так как относится еще к архаическому периоду в истории Египта. Такая дата, как 2781, г. до н. э., как будто более предпочтительна. Не исключено, что именно тогда было впервые замечено совпадение начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса с видимым восходом Сириуса. Данное наблюдение и было использовано для астрономической, точной фиксации календарного Нового года. Не о "введении" календаря при этом шла речь (календарь существовал и раньше), а всего лишь о его "привязке" к определенному астрономическому явлению.
      Как же знание начальных годов нескольких периодов Сотиса помогает установлению точных исторических дат? Один из текстов эпохи Среднего царства сообщает, например, о том, что в 7-й год царствования фараона Сенусерта III звезда Сириус впервые стала видимой на утреннем небе в 15-й день 8-го месяца по календарю. Это означает, что восход Сириуса отмечался не в календарный Новый год, а на 225 дней позднее (30x7 + 15 = 225). Если известно, что после одного полного оборота Земли вокруг Солнца расхождение между календарным египетским и солнечным годами составило примерно 1/4 часть суток" то через 4 года это расхождение уже было равно одному полному дню, или 24 часам. Следовательно, расхождение в 225 суток могло накопиться через 900 лет (225x4 = 900). Если, теперь отнять 900 лет от 2781 г. до н. э., наиболее подходящей даты начала соответствующего периода Сотиса, то окажется, что 7-й год царствования Сенусерта III по. нашему летосчислению соответствует 1881 г. дон. э.
      Древнеегипетский календарь при всех его недостатках имел и большие достоинства. Он был прост, строен, логичен и потому лег в основу используемого ныне календаря. В 46 г. до н. э. Юлий Цезарь, усовершенствовав древнеегипетский, создал новый, календарь, получивший впоследствии наименование "юлианского". Главная его особенность состояла в том, что через каждые 4 года вводились дополнительные сутки. Соответствующие годы стали называться "високосными". Юлианский календарь устранял основной недостаток древнеегипетского календарного года - компенсировал недостачу четвертой части суток. Но дело, в том, что продолжительность, солнечного хода немного меньше, чем 365 суток и 6 часов. В юлианском календаре постепенно накапливался небольшой излишек времени, и от того летосчисление по этому календарю немного отставало от действительного. Этот недостаток был устранен в 1582 г. реформой римского папы Григория XIII. Отныне начиная с 1600 г. следовало исключать високосные годы, с дополнительным 366-м днем из всех тех круглых столетних дат (типа 1700, 1800, 1900 и т. д.), у которых первые две цифры образуют число, не делящееся на четыре,. Это означает, что если 1600 и 2000 гг. являются високосными, то 1700, 1800, 1900 гг. високосными считать нельзя. Теперь календарный год практически полностью совпал с солнечным. Сохраняющееся между ними расхождение настолько незначительно (3 секунды за один год), что достигнет величины, равной 24 часам, только через 2 с лишним тысячи лет. Григорианским календарем, восходящим к древнеегипетскому, пользуются в настоящее время почти повсюду. В нашей стране он был введен после Октябрьской революции.
      Наблюдение за небесным сводом, Солнцем, звездами, планетами, вычисление ночного и дневного времени, наблюдение за календарем, за точным соблюдением религиозных праздников входили в древнем Египте в компетенцию особых жрецов, получавших соответствующую подготовку при храмах, по-видимому, в так называемых "домах жизни" ("пер анх"). Осмысление устанавливавшихся при этом конкретных астрономических явлений, естественно, могло быть только религиозно- мифологическим. Все небесные тела рассматривались как атрибуты какого-либо божества. Так, Солнце, видимый солнечный диск - это бог Ра; звезды - дети богини неба Нут. Египетские жрецы уже довольно хорошо ориентировались в видимых невооруженный глазам Звёздах, Наблюдали их восход, кульминацию, то есть прохождение через Небесный меридиан, и заход. Особенно хорошо они представляли себе структуру звездного неба в ее северной, околополюсной стороне. Звёзды они сгруппировали в созвездия, получившие наименований по животным, контуры которых, как казалось жрецам, эти созвездия напоминали. Имелись созвездия "быка", "скорпиона", "гиппопотама", "крокодила". Современным названиям созвездий они, как правило, не соответствуют. Так, Большая Медведица называлась у древних египтян "Бычья нога". Кроме звёзд, им были известны и планеты - Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Как и звезды, они считались атрибутами или символами различных божеств (обычно Гора, Сета, Осириса). На потолках храмов, дворцов и гробниц эпохи Нового царства, таких, как гробница Сенмута - приближенного фараона, царицы Хатшепсут (XVIII династия), как ложная гробница-"кенотаф" фараона Сети I в Абидосе (XIX династия), как дворец Рамсеса II "Рамессеум" (XIX Династия), как дворец и заупокойный храм Рамсеса III в Мединет-Абу (XX династия); как ряд гробниц других Рамессидов (XX династия), сохранились изображения довольно точных звёздных карт,таблицы звезд, позволявшие определять ночное время; расчеты наблюдений за прохождением звезд через небесный меридиан. Самый небесный свод понимался по-разному, в зависимости от использования того или иного религиозного мифа.
      При обилии в древнем Египте различных религиозных культов, связанных с почитанием многочисленных богов общеегипетского или местного, номового значения, представления о возникновении мира, в частности неба, были естественно, многообразными. Небесный свод понимался иногда как море, покоящееся на четырех опорах, иногда как небесная корова, иногда как богиня Нут в облике женщины. Последнее представление было наиболее распространенным. Оно связывалось с популярной гелиопольской концепцией создания мира богом Солнца Ра. Жрецы этого центрального древнеегипетского божества учили, что бог Ра возник сам из первобытного хаоса Нун, поднявшись из бездны в цветке лотоса. Затем Ра создал бога воздуха Шу и его супругу - богиню Тефнут. Шу и Тефнут породили богиню неба Нут и бога Земли Геба. Вначале Нут и Геб находились в Тесном соприкосновении друг с другом. Но бог Ра повелел богу воздуха Шу разделить их. Отныне бог земли Геб покоится внизу, а стоящий на нем Шу держит на поднятых руках богиню нёба Нут. Согласно мифу, Нут и Геб породили Осириса и Нейду, Сета и Нефтиду. От Осириса и Исиды произошел бог Гор, а от Сета и Нефтиды - Анубис. Богиня Нут представлялась вознесенной над землей - Гебом, которого она касалась своими вытянутыми руками и ногами, и повернувшейся лицом на запад. По ее груди и Животу Днём путешествует в своей ладье бог Солнца Ра; а ночью - Луна, звёзды, планеты. Считалось, что Ра ночью опускается на западе в подземное царство и затем плывет в обратном направлении по подземному Нилу. Что касается звёзд - детей Нут, то утром на рассвете мать поглощает их с тем, чтобы вновь родить после захода Солнца.
      В Дошедшем до нас астрономическо-мифологическом трактате, так называемом папирусе "Карлсберг N 1"2, сохранился рассказ о том, как Геб упрекает Нут за жестокое обращение с ее детьми-звездами. Текст этого папируса - весьма любопытное произведение: справочник и комментарий к изображенным на Потолках гробниц, дворцов и храмов небесным картам и вместе с тем пособие к звездным Таблицам, с помощью которых определялось время ночью, и собрание теоретических сведений по древнеегипетской космогонии. В 13 разделах папируса рассказывается о богине неба Нут, о восходе Солнца и наступлении Дня, о движений Солнца, о границах Неба, о звездах - показателях ночного времени, о заходе Солнца и Наступлений ночи, о западном входе в подземный мир, о восходе Звезд, о Гебе, требующем от Нут, чтобы она вернула звезды, которые поглотила утром, о звездах и Солнце, о восходе звезд, о Гебе и звездах, о звездах и Луне. Можно сказать, что папирус "Карлсберг N 1" содержит сочинение, представляющее собой древнейший обобщающий труд по астрономии, в котором сделана попытка объяснить основные закономерности Вселенной.
      К числу достижений древних египтян в области практической, прикладной астрономии относится разработанный ими способ определения ночного времени по звездам. Важность достигнутых при этом результатов нисколько не умаляется от того, что побуждением к соответствующим изысканиям послужили иллюзорные цели. По одному из религиозных представлений, фараон после смерти путешествовал в ладье бога Ра: днем - по небесному своду (то есть по животу богини Нут), а ночью - по подземному Нилу, протекающему в царстве теней. Считалось очень важным точно знать, в каком месте подземного мира находится образ умершего фараона в тот или иной час ночи. С эпохи Среднего царства, в связи с общей демократизацией заупокойного культа, уже каждый умерший удостаивался чести путешествовать в ладье бога Ра. Именно с конца этой эпохи появился обычай изображать на внутренней поверхности крышек саркофагов подробные таблицы звезд и созвездий, в задачу которых как бы входило сообщать покойнику ночное время с тем, чтобы он знал, в каком месте подземного мира он находится.
      Подобные звездные таблицы в большом количестве дошли до нас. Они изображены, естественно, и на потолках многих гробниц, дворцов, заупокойных храмов - в гробнице уже упоминавшегося Сенмута, в "Рамессеуме", в Мединет-Абу, в гробнице Рамсеса IV. Исключительный интерес представляет изображение на потолке гробницы Сенмута3. Здесь, помимо таблицы звезд - определителей ночного времени, показаны северная и южная стороны небосвода, северные околополюсные созвездия, кульминация звезд "Eta" и "Zeta" Большой Медведицы, кульминация звезды "Beta" Малой Медведицы (все это позволяло провести линию небесного меридиана на широте Фив). На северной стороне небосвода представлены также 12 кругов, соответствующих 12 месяцам египетского календаря, с подразделением каждого на 24 сегмента. Сегменты эти делили время от захода до восхода Солнца на 24 временных отрезка. По-видимому, каждый отрезок ночи характеризовался соответствующим расположением звезд на небе. Месячные ночные круги, изображенные на потолке гробницы Сенмута, таким образом, уточняли показания звездных таблиц.
      Структура звездных таблиц отражает познания египтян в области астрономии. Принцип организации таблиц был следующим. Жрецы - "астрономы" древнего Египта - заметили, что каждому отрезку ночи соответствует появление на небе определенной звезды. Ночь, то есть время от захода Солнца до его восхода, подразделялась на 12 частей, или "часов" (в действительности эти небольшие отрезки времени не соответствовали нашему "часу", так как продолжительность ночи менялась в зависимости от сезона). Было, кроме того, замечено, что в разные периоды года разные звезды показывают одно и то же время, причем через каждые 10 дней звезда-показатель "часа" - как бы отступает на 1/12 часть ночи назад, то есть начинает показывать время, более раннее на 1 "час". В результате накопления всех этих наблюдений были произведены следующие расчеты: весь год подразделили на 36 частей и еще 5 дополнительных дней; в каждой из 36 частей было по 10 дней; для каждой из этих десятидневок, или "декад", определялся набор тех 12 звезд или их групп-созвездий, которые показывали последовательно все 12 "часов" ночного времени в течение соответствующей "декады".
      В конце эпохи Нового царства, в период царствования фараонов Рамессидов, появился ещё один способ определения ночного времени по звездам, засвидетельствованный изображениями на стенах гробниц Рамсеса VI, Рамсеса VII и Рамсеса IX4. Этот способ, будучи разновидностью первого, заключался в следующем. В ночное время два жреца садились на корточки на крыше храма лицом друг к другу строго в направлении небесного меридиана, то есть в направлении с севера на юг. Один из них смотрел на лицо другого через маленькое отверстие простого по устройству визирного инструмента. В то же время первый жрец - наблюдатель с помощью веревочного отвеса с грузилом отмечал положение звезды на небе относительно тела противосидящего. Если какая-либо звезда находилась строго над головой последнего, это означало, что она достигла своей высшей точки на небе, то есть находится на линии небесного меридиана. Но звезда могла быть и ниже этого меридиана, по ту или иную сторону от него. Каждое подобное положение фиксировалось наблюдателем, отмечавшим, что она стоит над правым или левым глазом, над правым или левым ухом, над правым или левым плечом второго жреца. Теперь достаточно было обратиться к соответствующей звездной таблице (всего их было 24 - по 15 ночей на каждую), чтобы узнать, какому "часу" ночи соответствует установленное наблюдателем положение соответствующей звезды на небе в данную "пятнадцатидневку" года (в каждой таблице отмечалось положение на небе относительно тела жреца 12 звезд для всех 12 ночных "часов").
      Так двумя способами, весьма близкими по исходным данным, определялось в эпоху Нового царства ночное время. Дневное время устанавливалось по солнечным часам, исключительно простым по своему устройству. Они состояли из двух деревянных брусков, соединенных вместе. На одном бруске, расположенном на плоскости в направлении с востока на запад, имелись деления. Другой был поставлен своей широкой стороной перпендикулярно к первому в направлении с севера на юг. Тень, отбрасываемая вторым бруском, попадала на деления первого и таким образом фиксировала дневное время. Время это, как и ночное, делилось на 12 частей (от восхода до захода Солнца). Но, поскольку продолжительность дня летом больше, чем зимой, каждая из 12 частей дня далеко не всегда соответствовала нынешнему представлению об одном часе.
      Большим научным и техническим достижением древних египтян было изобретение водяных часов, или, как их называли греки, клепсидр. Особенно много клепсидр дошло до нас от эллинистической эпохи, но некоторые водяные часы (в том числе их макеты, предназначавшиеся для приношения в дар богам во время специальных религиозных церемоний), а также их описания и изображения восходят к эпохе Нового царства. Известен, в частности, изобретатель усовершенствованных водяных часов по имени Аменмес, "хранитель печати" фараона Аменхотепа I (XVIII династия). Водяные часы употреблялись в основном в храмах для определения ночного времени. Принцип их устройства таков. Центральная часть часов - каменный, квадратный или круглый в плане сосуд с небольшим отверстием внизу. Поскольку богом письма, счета и времени был Тот, то и посвященного ему павиана обычно изображали на одной из наружных стенок сосуда (меж ног павиана располагалось отверстие, через которое вытекала вода). Сосуд наполнялся с наступлением ночи, к утру он оказывался опорожненным. На его внутренней стенке имелись деления, определявшие время. Следует отметить, что при градуировке учитывалось сезонное изменение продолжительности ночи. Египтяне не додумались до равномерного деления суток на 24 часа. Они делили и день и ночь на 12 частей, но при этом каждая из подобных частей, или "часов", изменялась по длительности от зимы к лету. Было принято, в частности, что зимой ночь длиннее, чем летом, в пропорции 14 : 12. Это соотношение и фиксировалось на шкале времени водяных часов. Обычно шкала с делениями помещалась на внутренней стенке сосуда, из которого вытекала вода. Но были, по-видимому, и часы иного устройства, в которых градуировалась внутренняя стенка той чаши, куда вода стекала. Достижения древних египтян в астрономии были, следовательно, весьма значительны. В отличие от вавилонской астрономии египетская наука о звездах и небесных явлениях не знала астрологических увлечений. Ни в одном из древнеегипетских документов не говорится о влиянии звезд на судьбы людей. В этом смысле египетские жрецы-звездочеты явно превзошли по трезвости суждений своих вавилонских собратьев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. W. Wolf. Kulturgeschichte des alten Ägypten. Stuttgart. 1962, S. 94.
      2. Н. O. Larige, O. Neufеbаuer. Papyrusi Caflsberg N 1. Kobenhavrr. 1940; O. Neugebauer, R. A. Parker, Egyptian, Astronomical Texts.. Vol. I, L. ,1960, pp. 38 - 94.
      3. A. Pogo. Senmut's Astronomical Celling. "Isis", vol. XIV (2), Bruxelles, 1930, N 44, pp. 301 - 325.
      4. См. O. Neugebauer, R. A. Parker. Op. cit. Vol. II. L. 1964.
    • Ханин З. Я. Японские парии
      Автор: Saygo
      Ханин З. Я. Японские парии // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 128-137.
      1. Проблема сегрегации в современной Японии
      В наши дни искушенный читатель, интересующийся Японией, знает или, во всяком случае, может знать многое о жизни этой страны. Ежегодно в мире на разных языках публикуется немало книг, статей и очерков, посвященных буквально всем аспектам истории и современного положения Японии. Однако о японских париях - низших социальных группах за пределами Японии знают крайне мало1. А на Японских островах эта проблема стала исследоваться лишь после второй мировой войны. Может быть, дискриминация париев в общественной жизни современной Японии - малоприметное и незначительное явление? Или же парии не играли какой-либо заметной роли в истории страны? В русле ответа на эти вопросы стоит и проблема отношения к ним разных слоев японского общества.
      Позицию официальных буржуазных кругов по этому поводу можно выразить далеко не безобидным софизмом: "Раз наше законодательство запрещает у нас всякую сословную дискриминацию, значит, у нас нет никакой особой социальной и политической проблемы". В данном случае власти нарочито исходят из ложной посылки, что все стороны жизни японского общества определяются существующими в стране юридическими уложениями2 и, значит, отсутствуют условия для дискриминации париев, а посему не существует какой-то особой проблемы. Официальные круги Японии практически самоустранились от участия в решении этой проблемы, что, по сути дела, способствует дискриминации париев, именуемых в современной Японии буракумин3. Власть имущие, монополистические буржуазные круги солидаризируются с официальным курсом по отношению к буракумин и "не замечают" этой социальной проблемы.
      Однако буракумин вполне отчетливо ощущают остроту дискриминации. Обеспокоенность этой части общества сложившейся ситуацией нашла свое выражение в возрождении после второй мировой войны Союза освобождения бураку (Бураку Кайхо домэй), объединяющую усилия тех людей, которые в разных сферах общественной жизни ведут борьбу за решение проблемы сегрегации париев. Существуют некоторые объективные обстоятельства, позволяющие по-разному оценить явления дискриминации буракумин. Дело в том, что значительная доля этого явления относится скорее к сфере социальной психологии, анализировать которую всегда особенно сложно. Она, как подводная часть айсберга, обычно скрыта от наблюдателя. Поэтому трудно представить подлинные масштабы подобного явления. Как, например, социально и политически оценить чувства человека, лишенного возможности получить образование, квалификацию или продвинуться по служебной лестнице лишь потому, что он житель бураку? Или как измерить глубину боли девушки, от которой отвернулся жених, узнав, что она происходит из буракумин? Какова общественная значимость фактов оскорбления людей, которые практически не могут свободно селиться среди "добропорядочных" японцев, общаться с ними, передвигаться беспрепятственно по стране и т. д.4?
      Отношение к буракумин определяется в первую очередь традициями и предрассудками, возникшими и сформировавшимися за многие столетия до появления нынешнего поколения японцев. Старые предрассудки продолжают программировать сознание и сферу чувств миллионов людей, создавая привычный стереотип недостойного, порочного жителя бураку, в большой степени нагнетая такую атмосферу, при которой сотни тысяч жителей бураку изолируются от остального населения страны. Но в практике дискриминации японских париев имеется и надводная, вполне осязаемая часть. Например, городские кварталы, населенные буракумин, представляют собой по преимуществу трущобы, а сельские бураку - наиболее нищие и запущенные деревни. В поселениях париев обычно более низкий, чем в среднем по стране, уровень медицинского обслуживания, меньше школ, хороших дорог и зеленых насаждений, наибольшая скученность. Не удивительно, что среди жителей бураку уровень здоровья и продолжительность жизни ниже, чем в среднем по стране. Около 70% буракумин проживает в настоящее время вне городов. Лишь 40% сельских жителей бураку имеет небольшие участки земли, в среднем до 3 тан5 на хозяйство, причем, как правило,худшего качества и наименее удобно расположенные6. Для сравнения укажем, что подавляющая часть японских крестьян владеет наделами от 0,5 до 3 те земли7. К аренде земли на кабальных условиях и к различным побочным заработкам вынуждены прибегать почти все жители сельских бураку.
      На промышленных предприятиях буракумин чаще всего используются на самых низкооплачиваемых, трудных и опасных видах работ, не требующих особой квалификации: грузчики, уборщики мусора, дорожные рабочие и т. д. Даже на крупнейших, по-современному оборудованных предприятиях их могут подчеркнуто изолировать от остальных рабочих. Так, на судостроительных верфях в Хиросиме администрация предприятий выдает рабочим - буракумин защитные каски особой расцветки, что позволяет любому определить социальную специфику их хозяев. Для этих рабочих на предприятиях порой оборудуются специальные душевые помещения, особые расчетные конторы и т. д.8. Несмотря на промышленный бум последних десятилетий, в Японии среди буракумин неизменно сохраняется большое число безработных и полубезработных. (И это в то время, когда в страну ввозят рабочих-иностранцев.)
      Значительная часть жителей бураку перебивается временными заработками. По-прежнему среди буракумин довольно распространены и старые, традиционные виды их деятельности в рамках кустарного производства - изготовление обуви, изделий из бамбука, соломы, мелкое кожевенное производство и мелочная торговля вразнос. Общая численность жителей бураку в наши дни определяется исследователями по-разному: в пределах от 1,3 млн. до 3 млн. человек, а число их поселений - от 4 до 6 тысяч9. При этом особо отмечается, что около 1 млн. выходцев из бураку проживает вне своих поселений10. Таким образом, очевидно, не менее 3 % всего населения Японии отнесено к категории людей "второго сорта".
      История низших социальных групп, поставленных в положение отверженных, чрезвычайно сложна и противоречива. Она насчитывает многие сотни лет. Поэтому сегрегация париев уже давно стала хронической и весьма болезненной проблемой японского общества. Сегодня предубежденный японец отличает жителей бураку от остального населения страны не по их "оскверненности" (с точки зрения буддийских догм, парии занимались "грязными" видами работ), а следуя живучей традиции, приписывавшей буракумин разные отрицательные врожденные качества (лень, нечистоплотность, трусость, коварство и т. п.).
      Как свидетельствует история японских париев, социальный предрассудок обладает большой жизнестойкостью. Одна из причин этого заключается в том, что предрассудок формируется не на основе анализа и точного знания объективной реальности, а в сфере веры путем априорного восприятия определенных реалий. В связи с этим социальный предрассудок, будучи суждением, оторванным от живой, постоянно меняющейся реальности, лишен способности к быстрой эволюции и потому крайне живуч. Отрицательный стереотип жителя бураку, появившийся на основе указанных выше предрассудков, как раз и способствует столь долго воспроизводству традиционного отношения к отверженной части населения Японии.
      Но не социальный предрассудок определяет сегрегацию японских париев: даже самый предубежденный японец признает, что ленивые, нечистоплотные, коварные и т. п. люди имеются не только среди буракумин. Изоляция части жителей страны и наделение их всяческими отрицательными качествами сегодня в общих чертах определяются старой традицией - социально и психологически обособлять жителей бураку от остального населения. Социальная традиция, хотя бы и такая явно отрицательная, как сегрегация жителей бураку, нередко обладает огромной внутренней силой. Имеющая многовековую практику, она может оказаться даже более эффективной, чем юридические акты властей, особенно те из них, которые не были подкреплены желанием воплотить их в жизнь11.
      По какому же признаку осуществляется сегрегация и дискриминация париев? Ответить на этот вопрос совсем не легко, особенно в историческом ракурсе рассмотрения этого явления. В самом деле, если за пределами Японии с неизбежной дозой удивления узнают о феномене "буракумин", то тот факт, что японские парии никогда не отличались от остального населения страны ни в расовом, ни в национальном, ни в религиозном отношениях, явно озадачивает. В отличие от многих других капиталистических стран, где дискриминация части населения обычно осуществляется на "готовой" базе - расовой, национальной или религиозной, в Японии в силу имманентных закономерностей развития социально-антагонистического общества это явление выкристаллизовывалось путем внутреннего размежевания. Именно поэтому внешние признаки сегрегации никогда не были в этой стране четкими и неизменными. Линия раздела между париями и остальным населением Японии всегда определялась скорее подспудными социально-экономическими и политическими процессами развития страны, а внешне выражалась в правовых ограничениях первых, а также в традициях и предрассудках, содержание которых на протяжении истории в какой-то степени менялось.
      В течение многих столетий основным признаком сегрегации париев была "оскверненность" этих людей "грязью" крови и смерти. Это распространялось на скотобоев, могильщиков, кожевников и т. п. Однако сейчас больше, чем когда-либо ранее, принцип "оскверненности" не может рассматриваться логически обоснованным признаком дискриминации. Прежде всего среди буракумин почти не осталось профессиональных скотобоев и кожевников, а убоем скота и кожевенным производством, ничуть не оскверняя себя, занимаются многие тысячи "чистых" японцев. Да и догмы буддизма уже давно не играют столь значительной роли в определении характера социальных отношений в стране, как это было в период феодализма. Но сегрегация буракумин тем не менее продолжается. По какому же признаку она осуществляется? Чем отличаются буракумин от остальных японцев? В наши дни практически ничем. Единственный сохранившийся до сих пор признак - это то, что какая-то часть населения проживает или когда-то проживала в особых поселениях, так называемых токусю бураку, большинство которых были созданы в конце периода междоусобных войн (XVI в.) и в начале эпохи правления дома Токугава (XVII в.). Именно поэтому сегрегация париев в современной Японии воспринимается не более как традиция, подкрепленная комплексом предрассудков.
      Возникает вопрос: каким же образом в наши дни узнают, кто житель бураку?12. В современной Японии выходцы из бураку могут на какое-то время скрыть свое происхождение, что многие и пытаются сделать, в первую очередь те сотни тысяч буракумин, которые расселились по стране и живут далеко за пределами своих бураку. Однако надолго завуалировать это редко кому удается. Дело в том, что при любом официальном столкновении с обществом, например, при поступлении в учебное заведение или на работу, при женитьбе, переезде, поселении в новой квартире и при многих других обстоятельствах, от человека требуют предъявления личных документов и поручительств от его родных, соседей или знакомых, вследствие чего почти обязательно устанавливается его социальный статус. Жителей бураку иногда определяют и по фамилиям, которые нередко образуются от названий их родных бураку. Вместе с тем сотни тысяч париев не намерены и сами скрывать и не скрывают свой социальный статус: они по- прежнему продолжают жить в "особых поселениях", а порой даже с вызовом подчеркивают свое происхождение, стремясь хотя бы в такой форме защитить собственное человеческое достоинство13. Кроме того, желание буракумин сохранить сословное единство объясняется надеждами на то, что их сложные социальные и экономические проблемы окажется более возможным решить в рамках бураку, в кругу "своих" людей.
      Приведенные здесь сведения дают некоторое представление о той грани, которая отделяет буракумин от остального населения страны. Чтобы обнаружить подлинные истоки рассматриваемого явления, следует обратиться к далекому прошлому Японии.
      2. Немного истории
      Проблема происхождения японских париев остается еще далеко не решенной и во многом спорной14. По истории париев сохранилось немного надежных источников, причем часть из них носит довольно случайный характер и отображает не слишком существенные стороны жизни социальных низов. В поисках истоков тех основных черт, которые были характерны для положения буракумин как последней модификации японских париев, - социальной сегрегации, фиксации круга презираемых занятий, комплекса унизительных предрассудков, правовых ограничений и т. д. - обратимся к истории различных низших групп общества, сменявшихся на протяжении многих веков на истерической арене феодальной Японии15.
      В простейших формах проблема дискриминации (имеются в виду такие ее элементы, как предрассудки и презрение по отношению к "чужакам", экономические и правовые ограничения) возникла при первобытнообщинном строе, когда началось обособление в его рамках каких-то привилегированных групп. Уже тогда в социальной психологии закрепилась идея противопоставления "мы" и "они", при которой "они" могли считаться "не вполне людьми"16. Древнейшие китайские, корейские и японские источники зафиксировали на рубеже и в первые века нашей эры наличие в Японии крупных племенных объединений, нередко воевавших между собой: племена ва, эбису, кумасо и другие17. Советский исследователь С. А. Арутюнов резонно замечает, что в этом случае представители кумасо могли восприниматься людьми ва как "инородцы"18, "чужаки", к которым те относились с презрением. В наиболее сильном племенном объединении древности ва, кроме вождя и его окружения, знати и "простого народа", источники отмечают наличие еще одной социальной группы, так называемых сэйко - рабов-ремесленников, принадлежавших родовой знати19. По-видимому, традиция социального объединения по профессиональному признаку восходит здесь именно к ней.
      Известно, что в первые века нашей эры на Японские острова с материка разными путями попало значительное число корейцев и китайцев, обладавших специальными навыками и знаниями: гончары, шелководы, кузнецы, седельщики, ювелиры, зеркальщики, корабелы, ткачи, портные, вышивальщики, лекари, учителя, астрономы, правоведы, архитекторы, живописцы. Эти нужные племенной знати люди иногда переселялись на Японские острова добровольно, но чаще всего попадали сюда в качестве пленников, захваченных во время походов на материк, особенно частых в III-VI веках20. Пытаясь решить проблему происхождения "отверженности" в Японии, некоторые японские исследователи и общественные деятели обращались именно к этому историческому факту, который, казалось бы, логично и просто все объяснял21. Появление в стране групп иноземцев связывалось ими с неизбежностью возникновения при этом комплекса отрицательных предрассудков и с изоляцией "чужаков" или же с механическим привнесением пренебрежения к ремесленникам и торговцам, существовавшего тогда на прежней родине попавших на Японские острова китайцев и корейцев22.
      Однако известные нам факты исключают приемлемость для Японии теории происхождения париев на этнической основе. Дело в том, что оказавшиеся на Японских островах китайцы и корейцы практически не составили там отдельной социальной группы и не были изолированы от общества по этническому признаку. Большинство из них вошли в уже давно существовавшее объединение так называемых бэ - зависимых от знати ремесленников-крестьян, потомков представителей родов-данников. Труд бэ целиком принадлежал их господам, но по своему реальному положению они были скорее крепостными, чем рабами23. Однако, даже будучи бэ, китайцы и корейцы как более квалифицированные мастера в меньшей степени, чем остальные члены этой группы, занимались сельскохозяйственным производством. Они играли заметную роль во многих сферах хозяйственной жизни первых государственных образований Японии: в военном деле, строительстве, делопроизводстве24. Кроме того, потомки чужеземцев вошли не только в состав бэ, но и в состав хэймин ("простого народа"), знати и высокопоставленных чиновников25.
      Таким образом, мы не можем констатировать какого-то особого пренебрежения к китайцам и корейцам, их этнической отчужденности. Отношение к ним определялось не их происхождением, а скорее тем социальным статусом, которого они смогли добиться на новой родине. Да и процесс ассимиляции вообще исключил в конце концов элементы этнической обособленности. Но проблема дискриминации все же сохранялась в стране и позднее.
      Во второй половине VII в. население страны было разделено на две неравные части: на большинство полноправных, "благородных" (рё, или рёмин) и меньшинство неполноправных, "презираемых", "подлых" (сэн, или сэммин). Таким образом, впервые было юридически зафиксировано деление японского общества по принципу "достойности". Сэммин - объединение сословного характера, отделенное от остального общества, само не было социально единым. Оно состояло из 5 замкнутых подсословий, в значительной степени различавшихся между собой по правам, экономическим возможностям и социальному рангу. В состав сэммин входили слуги и рабы, за которыми были закреплены обязанности по обслуживанию императорских могильников, дворца, чиновничьего аппарата, представителей знати и бюрократии. По формам зависимости они делились на государственных и личных, причем положение последних было несравненно более тяжелым. Несмотря на большие различия между ними, для остального общества все 5 групп сэммин представляли сравнительно единое сословное целое, низкое и презираемое. Это подчеркивалось обязанностью всех сэммин носить платье лишь желтого цвета, что сразу исключало для "благородных" сомнения в определении социального статуса первых26. Различными запретами на самоуправление, на установление прямых деловых контактов и унизительными предрассудками сэммин были поставлены гораздо ниже основной части трудового населения страны - крестьян27. Такое положение сэммин в обществе подчеркивалось также переводом в их состав провинившихся лиц и преступников, что считалось суровым наказанием.
      Весьма низкое место в системе социальной иерархии занимали в то время еще две группы - дзакко и томобэ, которые формировались по профессиональному признаку. Эти объединения ремесленников-крестьян по своему реальному положению и отношению к ним окружающих были близки к сэммин, хотя формально относились к "благородным". Об этом, в частности, свидетельствует возможность наказания рёмин переводом его в состав дзакко или томобэ28. Сэммин, дзакко и томобэ имели черты сходства с возникшими впоследствии объединениями париев - низкий социальный статус, правовые ограничения, презрительные оценки их человеческих качеств, но во многом и отличались от них. Первые обладали правом заниматься сельским хозяйством, при определенных условиях могли рассчитывать на переход в состав рёмин, их реальное положение в обществе в основном определялось юридическими нормами, а не традициями и предрассудками. Так, известны случаи привлечения крестьян для выполнения некоторых повинностей сэммин.
      Структура феодального общества в Японии, естественно, не оставалась неизменной: постепенно модифицировались формы землевладения, положение крестьян, ремесленников и низших социальных групп. При этом трансформация, и весьма серьезная, низших слоев общества была не каким-то исключительным феноменом, а закономерным следствием перемен во всей феодальной структуре страны. К X-XI вв. чрезвычайно централизованная социально-экономическая и политическая система,, опиравшаяся в значительной мере на законодательство второй половины VII в. по существу, потерпела крах. Возникла и окрепла новая, в значительной степени децентрализованная структура, базой которой стало поместное землевладение. С развитием поместий (сёэнов) постепенно формировались и новые низшие социальные группы, в какой- то мере изолированные от общества и презираемые, а также отличавшиеся от уже распавшихся объединений сэммин, дзакко и томобэ. Но своему положению они оказались гораздо ближе возникшим впоследствии буракумин. То были группы сандзё-но тами (люди сандзё) и каварамоно (жители кавара).
      Термином "сандзё" определялись включенные в поместные владения запущенные участки земли, покинутые крестьянами и, следовательно, не обеспечивавшие налогами и податями государственную казну29. Присоединяя эти участки к своим владениям, администрация сёэнов селила на них, в частности, бродяг - бывших крестьян, ремесленников, а также потомков сэммин, дзакко и томобэ. Жители этих новых поселений и назывались сандзё-но тами. Почти полностью лишенные возможности заниматься сельскохозяйственным производством, они освобождались от налогов и других повинностей, определяемых владением землей. Однако это вовсе не делало их жизнь более легкой, чем жизнь крестьян. Они привлекались к выполнению трудовых повинностей, которые были не только чрезвычайно тяжелыми, но в соответствии с буддийскими догмами рассматривались как "оскверняющие", унижающие человека: к захоронению трупов, уборке нечистот, сдиранию шкур с животных, производству изделий из кожи и т. д. Словом "кавара" (буквально "пойма реки") также обозначали свободные от налогового обложения участки земли, не включавшиеся во владения феодалов и крестьян. Чаще всего это были совершенно бесплодные, непригодные для сельского хозяйства, покрытые галькой участки прибрежной полосы вдоль реки. Селившиеся в период раннего средневековья в этих кавара бродяги оказывались в положении относительно независимой, но наиболее нищей части населения страны. Производительный труд был для них не доступен. Поэтому многие каварамоно оказались вынужденными добывать себе средства к существованию нищенством, какими-либо примитивными публичными представлениями, а многие женщины становились профессиональными гадалками, проститутками и пр.
      С постепенным включением поселений кавара в состав сёэнов социальные и профессиональные различия между каварамоно и сандзё-но тами значительно стирались, и они составили, по существу, единое, презираемое по признаку "оскверненности" сословное объединение30. Оно было настолько презираемым и изолированным, что сюда нередко направлялись неизлечимо больные (например, прокаженные) или в качестве сурового наказания - преступники из числа "достойных". В некоторых материалах той эпохи описывается, как в г. Нара из окрестных поселений приходили за подаянием нищие - каварамоно и прокаженные. Им обычно довольно охотно подавали милостыню. Однако их и боялись, особенно прокаженных, полагая, что они несут столь страшную кару за порочность, недостойное поведение и грехи31.
      Усиление процесса традиционной сегрегации низших групп и презрения к ее представителям выразилось, в частности, в том, что в XIII-XIV вв. за ними закрепились названия эта (что буквально означает "много грязи", причем здесь имеется в виду идея не только физического, но и нравственного осквернения) и хинин (не человек). В течение длительного времени эти слова были почти синонимами. Но к XV-XVI вв. они стали употребляться для обозначения двух групп париев, в социальном и профессиональном отношениях все более различавшихся между собой32.
      Существенной особенностью положения японских париев становились традиционные ограничения в выборе видов деятельности. Им отвели определенную роль в сфере хозяйственной и культурной жизни страны, но лишили права владеть землей, заниматься сельскохозяйственным производством. Последнее же в условиях феодализма неизменно являлось показателем определенной добропорядочности, социальной надежности и даже респектабельности. Парии имели право на занятия некоторыми видами ремесла и торговли, которые рассматривались тогда как довольно низкие и в какой-то мере сомнительные виды деятельности. Однако при всем том реально складывалась следующая ситуация. Во-первых, ограничения, обязывавшие париев заниматься точно зафиксированными видами "низких" работ, практически обернулись для них гарантиями своеобразных монополий, которые обеспечивали им некоторые материальные выгоды. Во-вторых, отодвинутые, как считали феодальные власти, на самые задворки социальной и экономической жизни страны, группы париев в действительности играли все более заметную роль в процессе нормального функционирования всего хозяйственного механизма общества. Достаточно указать, например, на далеко не полный перечень занятий, доступных японским париям в XV в.: убой скота, кожевенное производство, некоторые виды строительного, кузнечного и горного дела, производство обуви, военного снаряжения (доспехов, колчанов, тетив и т. д.), изделий из бамбука, соломы, гончарных и фарфоровых, рытье колодцев, разбивка садов и парков, малярные, транспортные, дорожные и ирригационные работы33.
      Таким образом, японские парии практически оказались занятыми в разнообразных и важных сферах хозяйственной жизни страны и играли в них существенную роль. Столь большое многообразие в доступных им видах занятий убедительно свидетельствует о несостоятельности суждения о том, что единственной причиной образования явления "отверженности" в Японии послужили якобы лишь буддийские представления об "оскверненности грязью" смерти и крови.
      Низшие социальные группы страны сыграли также достаточно заметную роль и в развитии различных жанров простонародных представлений. Артистическая деятельность в условиях феодальной Японии считалась "недостойной", "низкой", и именно это сделало ее сравнительно доступной для париев34. В их среде постепенно сформировались постоянные, даже наследственные артистические труппы, специализировавшиеся в самых разных жанрах: танцах, пении, речитативном декламировании популярных сочинений, акробатике, жонглировании, кукольных представлениях, хождении по канату, дрессировке животных (в основном обезьян), показе фокусов, игре на музыкальных инструментах.
      В XV-XVI вв. завершился распад поместной, сёэнной системы: возникли крупные автономные владения, принадлежавшие новым феодальным сюзеренам, так называемым даймё. Процесс формирования этих владений сопровождался кровопролитными войнами между наиболее мощными даймё, которые привели к значительным политическим и социальным переменам, в том числе и в низших слоях общества. Прежние узы зависимости париев от владельцев сёэнов слабели. Вместо этого над ними устанавливалось более прочное и беспощадное господство со стороны усиливавшихся даймё. Стремясь упрочить свои экономические и военные позиции в длительной борьбе с враждебными феодалами, многие даймё создавали чаще всего в пределах или вблизи своих крепостей, городов особые поселки, куда по их приказу свозили париев из разных районов их владений. Жителей этих поселков прежде всего обязали удовлетворять военные потребности даймё: производить доспехи, конскую сбрую, колчаны, тетивы. Кроме того, им вменили в обязанность, причем в большем объеме, чем прежде, служить феодалам в качестве шпионов, доносчиков, охранников, тюремщиков и палачей. Они же должны были первыми отбивать нападения крестьян в случае их восстаний. Закрепление за париями подобных "полицейских" повинностей еще более углубило пропасть между ними и остальным населением. Наряду с этим неизменно сохранялись и их традиционные повинности.
      Новые поселения париев, называвшиеся бураку, пополнялись и за счет бродяг, нищих, провинившихся или разорившихся крестьян, ремесленников и торговцев35. Во время создания в XVI-XVII вв. большинства существующих до наших дней бураку в среде париев в полном соответствии с общими закономерностями развития страны усилился процесс классового расслоения. Многочисленные эдикты даймё, а также сегунов в период Токугава имели своей главной целью как можно дольше сохранить сословную разъединенность народа, изолированность буракумин. Были регламентированы разные стороны жизни париев и юридически закреплены те социальные традиции, которые просуществовали впоследствии сотни лет.
      3. Кто же они, японские парии?
      Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, недостаточно ограничиться лишь общим рассмотрением современного положения буракумин и истории отдельных социальных групп, находившихся в условиях определенной изоляции от остального населения Японии. Для этого совершенно необходимо установить закономерности развития дискриминации, связывающие все данные группы в единое целое. В классовом обществе, где закрепляются социальное неравенство, сословный и классовый антагонизм, появляются на разных исторических стадиях социальные группы, в положении которых сказываются все противоречия, отрицательные черты существующей системы в наиболее концентрированном виде - эксплуатация, презрение и нетерпимость к угнетенным и их сегрегация. На дно общества могут быть отброшены группы, изолированные по самым разным признакам (расовому, национальному, религиозному и др.). В Японии такие признаки "не сработали": не оказалось достаточных объективных условий. Поэтому потребность феодального общества в подобных группах была реализована там особым способом.
      Существовавшие в феодальной Японии социальные группы, поставленные ниже остальных слоев общества, - бэ, сэммин, дзакко, томобэ, сандзё-но тами, каварамоно, эта, хинин, буракумин - в своей основе, несомненно, связаны между собой: на протяжении многовековой истории в их положении постепенно накапливались черты, которые и составили явление "отверженности". Не следует думать, что здесь существовала обязательная наследственная связь; что сэммин, например, - это обязательно потомки бэ, а предками каварамоно являлись только сэммин, хотя в какой-то мере такая связь также имела место. Скорее всего каждая новая модификация низших групп общества формировалась на базе уже сложившихся, характерных для положения прежних объединений, социальных и политических правовых норм, традиций и предрассудков. Даже самый факт неизбежности создания новых групп, после распада по каким-то причинам старых, свидетельствует об этой закономерности и связи. Если в глубокой древности формирование низших социальных объединений главным образом определялось волей знати и законоположениями властей, то с ХII-ХIII вв. оно все больше зависело от складывавшихся традиций и предрассудков. Последние, казалось, превращались в независимую общественную силу, которая способствовала формированию из низших социальных групп объединений "классических" париев. Сегрегация отверженных в Японии явилась закономерным результатом постепенной, многовековой трансформации низших социальных групп феодального общества, эволюционировавших в соответствии с его основными социальными принципами. В процессе этой эволюции некоторые особенности положения низших групп исчезали, но вместе с тем накапливались те черты, которые постепенно и составили комплекс "отверженности". А особую роль в этом отношении сыграли буддийские идеи "осквернения", освящавшие японский вариант сегрегации части населения страны.
      В связи с этим многие специфические черты развития подобного явления в Японии определялись тем, что "линия раздела... между сэммин и обычным народом не была точно определена, и, кроме того, мерка оценки ее не была неизменной"36. Это, например, такие специфические особенности, как последовательное возникновение на протяжении многовековой истории разных презираемых групп, заметно отличавшихся друг от друга; параллельное существование объединений, даже в какой-то степени противопоставленных друг другу по правам, экономическим возможностям и их социальным оценкам; обычная практика пополнения групп отверженных представителями "благородных" сословий, а при определенных условиях - право на переход париев в состав "народа". Несмотря на эту специфику, в японском обществе довольно четко определяются представители низших социальных групп - париев. Вначале это происходило благодаря юридическому закреплению социального размежевания, впоследствии традиции социального и политического остракизма, способствовавшие воспроизведению групп париев, определили новые способы внешнего выражения сегрегации: кожаные значки на одежде, ночные фонарики. Наконец, в наши дни внешние признаки для выделения буракумин почти исчезли, но возможностей для осуществления постоянной их изоляции осталось еще немало.
      Выясняя вопрос о происхождении "отверженности" в Японии, следует остановиться на роли буддийских догм об "оскверненности" в процессе формирования дискриминации. Эта роль, хотя и важная, часто несколько преувеличивается37. У нас нет оснований считать их единственным источником "отверженности". В действительности представления об "осквернении" живодерством существовали на Японских островах до того, как туда в VI-VII вв. проник буддизм38. Возможно, тогда они были связаны с тотемизмом отдельных родов39, но практически еще не влияли заметно на характер социальных отношений. После VII в. догмы буддизма в течение долгого времени также не оказывали сколько-нибудь значительного воздействия на идеологическое закрепление положения низших социальных групп. Лишь с XI-XII вв. с уменьшением эффективности правового барьера между "народом" и париями функцию инструмента в осуществлении сегрегации довольно успешно стали выполнять глубоко укоренившиеся в сознании широких народных масс буддийские представления об "осквернении". Эти представления освящали складывавшиеся социальные отношения. Между тем идея "осквернения" никогда не была источником и основным признаком сегрегации. Она просто "удачно" подошла к давно развивавшемуся в стране социальному процессу. Но ее роль нельзя и преуменьшать: формы "отверженности" в Японии в том виде, в каком они просуществовали в течение многих веков, складывались именно под влиянием соответствующих идей буддизма.
      Итак, правильнее всего считать японских париев закономерным продуктом своеобразной эволюции многих элементов феодального общества Японии на протяжении сотен лет. Проблема сегрегации париев - существенная и неотъемлемая часть истории Японии и ее современной действительности. Среди участников движения за освобождение буракумин в настоящее время ведутся ожесточенные споры относительно возможных способов решения данной проблемы. Прогрессивные силы страны высказываются в пользу значительных социально-экономических, политических и идейных перемен, без которых трудно будет устранить из жизни общества сохраняющееся в нем такое социальное зло, как сегрегация париев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. На русском языке о них см.: Катаяма Сэн. Движение эта - мощный фактор революционной борьбы японского пролетариата. "Коммунистический Интернационал", 1923, N 26/29; Симадзаки Тосон. Нарушенный совет. М. - Л. 1931; Б. Горбатов. В Японии и на Филиппинах. М. 1953; 3. Я. Ханин. Из истории происхождения дискриминации в Японии. "Страны и народы Востока". Вып. VI. М. 1968; его же. Проблема сэммин и ее изучение. "История, культура, языки народов Востока". М. 1970.
      2. Об этом можно судить, например, по следующему отрывку из официального заявления, помещенного в газете "Фукуре симпо" вскоре после принятия в 1889 г. первой конституции: "Есть люди, которые говорят о том, что необходимо расширить права син хэймин (новых граждан - так с 1871 г. после формальной отмены сегрегации стали называть париев. - 3. X.). Однако мы совершенно не понимаем, какие их права нам следует расширить. Они и так уже стали равными со всеми и вместе с нами, со всем народом пользуются всеми правами и свободами. По второй статье конституции и им предоставлены все права и свободы, личные и имущественные. И в этом они ни на волосок не отличаются от нас. Более того, в законодательстве всей структуры нашей Японской империи вы не найдете и следа ущемления их прав или ограничения их свобод" (цит. по: "Бураку мондай сэмина". (Семинар по проблемам бураку"). Т. IV. Киото. 1969, стр. 29). По существу, эта точка зрения властей осталась неизменной и поныне, хотя и в новой конституции, принятой после второй мировой войны, оказалось необходимым в качестве актуальной задачи подчеркнуть запрет всякой сословной дискриминации (ст. 14,18 и 22 конституции) (см. "Современная Япония". М. 1968, стр. 502 - 503).
      3. Буракумин - жители бураку (поселков).
      4. Разумеется, невозможно описать бесконечное множество ситуаций, в которых подчеркивается "неполноценность" жителей бураку.
      5. 1 тан приблизительно равен 0,1 га.
      6. Иноуэ Киёси. Бураку мондай-но кэнкю. (Изучение проблем бураку). Киото. 1965. Приложение, стр. 24.
      7. 1 тё приблизительно равен 1 га. "Современная японская деревня". Сборник. М. 1964, стр. 39.
      8. "Труд", 11. V. 1969. стр. 129
      9. Ватанабэ Хироси. Микайхо бураку-но ситэки кэнкю. (Исследование истории не освобожденных поселков). Токио. 1963, стр. 4;Тодзё Такаси. Бураку си-но кадай. (Проблемы истории бураку). "Бураку мондай сэмина". Т. II. Киото. 1969, стр. 25; "Коннити-но бураку мондай". ("Проблемы бураку сегодня"). Токио. 1969, стр. 9 - 10.
      10. Наканиси Гию. Бураку кайхо ундо-но гэндзё. (Современное состояние движения за освобождение бураку). "Бураку мондай кэнкю", 1963, N 9 (т. 14), стр. 8-9.
      11. Например, изданный в августе 1871 г. закон об отмене сегрегации японских париев практически мало что изменил в положении жителей бураку.
      12. В период Токугава жителей бураку обязывали носить одежду особых расцветок, значки из кожи, определенные прически. Собственно, и сейчас эта традиция в какой-то мере сохраняется: например, защитные каски особых расцветок для рабочих - буракумин, о которых уже шла речь.
      13. Рассуждения "Раз вы буракумин, значит, вы все плохи" они противопоставляют свое суждение: "Хотя мы и буракумин, мы ничем не хуже вас". В период подъема освободительного движения париев Общество уравнения (Суйхэйся) не раз обращалось с призывом: "Не стыдитесь того, что вы буракумин!", "Гордитесь тем, что вы буракумин!". ("Бураку мондай сэмина". Т. IV, стр. 74).
      14. О некоторых аспектах этой дискуссии см.: Уэда Масааки. Иваюру дзинруй кигэн сэцу-но кэнто. (Обзор так называемых антропологических теорий происхождения). "Бураку мондай сэмина". Т. II, стр. 56 - 71; Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 1 - 24.
      15. Хаясия Тацусабуро, ёкои Киёси. Рэкисигаку ва бураку мондай то до торикунда ка? (Как историография рассматривала проблему бураку?). "Бураку", N174 (5), стр. 5.
      16. Б. Ф. Поршнев. Социальная психология и история. М. 1966, стр. 81 - 82.
      17. Н. И. Конрад. Лекции по истории Японии. Ч. I. (Древняя история). М. 1937, стр. 18.
      18. С. А. Арутюнов. Этническая история Японии на рубеже нашей эры. "Восточноазиатский этнографический сборник". М. 1961, стр. 149.
      19. "Бураку си-ни кан-суру соготэки кэнкю". ("Комплексное изучение истории Японии"). Т. I. Токио. 1955, стр. 17.
      20. Ким Бусик. Самкук Саги. (Исторические записи трех государств). М. 1959; Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 31, 48.
      21. Суждения об иноземных истоках дискриминации париев в Японии высказывали историки XVII-XIX вв., а также некоторые современные исследователи проблемы, например, проф. Татикава Сэйдзиро. (Критический анализ подобных теорий см.: Ватанабэ Хироси. Указ, соч., стр. 6).
      22. В Китае и Корее ремесленники в ту эпоху имели чрезвычайно низкий социальный статус (см. 3. Г. Лапина. К вопросу о традициях в экономических учениях китайского средневековья. "Народы Азии и Африки", 1969, N 4, стр. 58 - 59).
      23. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 62.
      24. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуя, Фудзитани Тосио, Хаясия Тацусабуро, Иноуэ Киёси. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1956, стр. 11.
      25. Иноуэ Киёси, Китахара Тайсаку. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Токио. 1960, стр. 26.
      26. Уэда Масааки, Харада Томохико. Бураку-но рэкиси. (История бураку). Т. 1. Киото. 1960, стр. 26.
      27. Сакота Есикадзу. Дзинкэн-но рэкиси. (История прав человека). Киото. 1965, стр. 23.
      28. Китаяма Мофу, Нарамото Тацуяидр. Указ, соч., стр. 32.
      29. Там же, стр. 70.
      30. В некоторых материалах встречается такая характеристика представителей этого сословия: "Они не люди", "из людей они самые низкие..., они поедают мясо убитых коров и лошадей" (цит. по: Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 54.)
      31. "Нингэн мина кёдай". ("Все люди-братья"). Киото. 1965, стр. 106.
      32. Ямамото Нобору. Бураку сабэцу-но сякайгакутэки кэнкю. (Социологическое исследование дискриминации бураку). Киото. 1966, стр. 21.
      33. Уэда Масааки, Харада Томохико. Указ, соч., стр. 48 - 49.
      34. В средневековой Японии термин "каварамоно" воспринимался как синоним слова "артист" (В. Н. Chamberlain. Things Japanese. Tokyo. 1905, p. 150).
      35. Уэда Масааки, Харада Томохико, Фудзитани Тосио, Наканиси Есио. Бураку-но рэкиси то кайхо ундо. (История и освободительное движение бураку). Киото. 1965, стр. 84.
      36. J. В. Cornell. "Caste" injapanese Social Stratification: A Theory and Case. "Monumenta Nipponicca". Vol. XXV, 1970, pp. 117 -118.
      37. Буддийским догмам обычно отводится в этом процессе решающая роль (см., например, БСЭ. Т. 49. Изд. 2-е, стр. 231).
      38. См. упоминания об этом в древнейших молитвословиях - норито ("Литература Китая и Японии". М. 1935, стр. 17, 25, 26).
      39. Н. И. Конрад. Указ, соч., стр. 13.
    • Козлов О. Ф. Хованщина
      Автор: Saygo
      Козлов О. Ф. Хованщина // Вопросы истории. - 1971. - № 8. - С. 200-205.
      Смутно и тревожно было в Московском Кремле в последних числах апреля 1682 года. Умирал царь Федор Алексеевич. Бояр и придворных занимал вопрос: кто из двух братьев будет провозглашен царем - Иван или Петр? И кто будет править за нового царя? Ведь ни больной и.слабоумный юноша Иван, ни десятилетний мальчик Петр не могли управлять государством. В той обстановке резко усилилась борьба между двумя соперничавшими боярскими группировками: Милославскими и Нарышкиными. Первая намеревалась провозгласить царем Ивана, вторая - Петра. Нарышкины - родственники второй жены царя Алексея Михайловича, - заручившись поддержкой патриарха Иоакима, объявили царем Петра. Правительницей стала мать Петра, царица Наталья Кирилловна. Старые временщики Языковы, Лихачевы были удалены от двора, а их место заняли новые. Волна событий подняла выше всех брата царицы Ивана Кирилловича Нарышкина, которому в 23 года был пожалован сан боярина и оружничего, что вызвало явное неодобрение других бояр. Не обладая серьезным опытом управления, Нарышкины в предвидении возможных затруднений возлагали большие надежды на прибытие в Москву опытного администратора А. С. Матвеева.
      При Алексее Михайловиче он занимал ответственные посты в государственном аппарате, но после смерти царя происками И. М. Милославского, фактически возглавлявшего правительство при царе Федоре, был удален от двора и сослан. По прибытии в Москву А. С. Матвеев должен был стать ближайшим помощником царицы.
      Вскоре возникли осложнения: на третий день царствования Петра стрельцы подали челобитную на своих полковников, обвиняя их в "насильствах, налогах и всяких разорениях". Челобитную стрельцов поддержали солдаты полка нового строя М. О. Кравкова, также подавшие жалобу на своего полковника. Выступление московских стрельцов было настолько сильным, что обеспокоенное этим правительство Натальи Кирилловны было вынуждено удовлетворить требования стрельцов и распорядилось бить полковников батогами и взыскать с них большие суммы денег. По словам очевидца, датского резидента Розенбуша, "полковники перед приказом были раздеты, положены на брюхо и сечены до тех пор, пока стрельцы не закричали "довольно"1. Следует отметить, что это была повторная челобитная стрельцов. Первую, еще при Федоре Алексеевиче, подавали стрельцы полка Пыжова на своего полковника, который систематически не выдавал им половину денежного жалованья. Дело было решено тогда не в пользу стрельцов. Стрелецких выборных повелели бить кнутом и отправить в ссылку2.
      Совершенствование военного дела и военной техники требовало от стрельцов довольно сложной выучки, приобретаемой постоянными упражнениями. Между тем стрельцы были не только воинами. В свободное от службы время они занимались мелкой торговлей и ремеслами. Некоторые из них, накопив достаточную сумму денег, покупали в торговых рядах лавки или брали казенные подряды. Ко всем правительственным мероприятиям, связанным с изменением положения стрельцов, они относились настороженно. Особенно сильное их возмущение вызывали злоупотребления властью со стороны стрелецких полковников. Наконец, многие стрельцы являлись раскольниками. В силу этих обстоятельств стрельцы в конце XVII в. были легко возбудимой массой. Поэтому различные придворные группировки нередко старались использовать их в борьбе за власть.


      Царь Петр Алексеевич во время стрелецкого бунта. Октавия Россиньон, 1859

      Стрелецкий бунт. Н. Д. Дмитриев-Оренбургский, 1862

      Петр Великий в детстве, спасаемый матерью от ярости стрельцов. К. Штейбен, 1830

      Никита Пустосвят. Прения о вере. В. Перов, 1880-1881
      Вернемся, однако, к описываемым событиям. Добившись удовлетворения своих требований, стрельцы все же не были уверены, что правительство Натальи Кирилловны, укрепив свое положение, не расправится с ними. Поэтому их никак не устраивал приезд в Москву 11 мая А. С. Матвеева. Не желала этого и партия Милославских. И вот 15 мая в Москве ударили в набат. По его сигналу вооруженные стрельцы ворвались в Кремль. Дело в том, что к этому времени по Москве был пущен слух, будто Нарышкины тайно "извели" царевича Ивана, и стрельцы явились к царскому двору, чтобы покарать "убийц". По совету Матвеева было решено вывести на крыльцо и Петра и Ивана, чтобы стрельцы воочию убедились в ложности слуха. При появлении царевичей стрельцы и пришедшие с ними горожане несколько притихли. Некоторые стрельцы поднимались на крыльцо и спрашивали Ивана, "прямой ли он царевич Иван Алексеевич, и кто из бояр-изменников его изводит". "Меня никто не изводил, и жаловаться мне не на кого"3, - отвечал Иван. Однако стрельцы не уходили, а требовали, чтобы им выдали Матвеева и Ивана Нарышкина, который будто бы примерял царскую корону и надевал на себя бармы. Князья М. А. Черкасский и И. А. Хованский уговаривали стрельцов разойтись по домам. Тогда стрельцы подали им длинный список, в котором значились те, кого они требовали выдать на расправу: князья Ю. А. и М. Ю. Долгорукие, Г. Г. Ромодановский, К. П. и И. К. Нарышкины, А. С. Матвеев, И. М. Языков и другие. Тем временем часть стрельцов, не ожидая ответа на свои требования, прошла из сеней Грановитой палаты на Красное крыльцо и сбросила на подставленные копья боярина Матвеева. Патриарх попытался было остановить их, но ему не дали говорить, а из толпы закричали: "Не нужно нам ни от кого никаких советов, время разбирать, кто нам надобен". Расправившись с Матвеевым, стрельцы ворвались во дворец, крича, что они изведут всех государевых недоброхотов.
      Найдя в алтаре дворцовой церкви Воскресения спрятавшегося там Афанасия Нарышкина, стрельцы выволокли его на площадь и зарубили. В тот же день они убили Г. Г. Ромодановского, фаворита умершего царя Федора боярина Языкова, думного дьяка Лариона Иванова и нескольких других бояр и думных людей. Тогда же они лишили жизни М. Ю. и Ю. А. Долгоруких. На следующий день стрельцы снова пришли в Кремль и потребовали выдать им И. К. Нарышкина, грозя в противном случае перебить всех бояр. Стрельцов удалось уговорить уйти. Но вскоре они пришли снова и заявили, что на этот раз без И. К. Нарышкина не уйдут. Требование стрельцов поддержала царевна Софья, сказавшая царице: "Брату твоему не отбыть от стрельцов; не погибать же нам всем за него". Бояре, напуганные стрелецкими угрозами, также просили царицу выдать брата стрельцам. О:степени испуга бояр свидетельствует такой факт: когда Иван прощался с сестрой, к ним подошел князь Яков Одоевский и стал их торопить: "Сколько вам, государыня, не жалеть, а все уж отдать придется, а тебе, Ивану, отсюда скорее идти надобно, а то нам всем придется погибнуть из-за тебя"4. Как только Нарышкин вышел из дворца, его схватили стрельцы и потащили в застенок Константиновской башни, где стали пытать, обвиняя в государственной измене, а затем казнили на Красной площади. Спустя два дня по требованию стрельцов был пострижен в монахи дед царя Петра боярин К. П. Нарышкин.
      Став хозяевами в столице после событий 15 и 16 мая, стрельцы строго следили за порядком в городе. "Во все время кровопролития, - писал Розенбуш, - воровство и грабеж тотчас наказывались смертью, хотя бы украденная вещь не стоила алтына... Ни о каких грабежах, ни о поджогах не было слышно... Ночью по всем улицам содержалась хорошая и крепкая стража, и все утихло, как будто ничего не случилось"5. Пытаясь упрочить свое новое положение официальным актом, стрельцы добились от правительства грамоты с перечислением их заслуг. Стрелецкое войско переименовали в "надворную пехоту", а на Красной площади решено было поставить столб с перечнем заслуг стрельцов. По словам одного из иностранцев, "на площади поставлен четвероугольный столб, на нем выделаны два отверстия наподобие окон, в отверстиях будут вставлены черные доски с надписями, начертанными белыми буквами"6.
      Итак, со многими Нарышкиными расправились. Возникают вопросы: кто направлял действия стрельцов и кем был составлен "проскрипционный список"? Очевидцы событий сообщали, что список был составлен И. М. Милославским, организатором заговора против Нарышкиных. Однако - некоторые факты заставляют сомневаться - в этом. Если считать, что Милославский был главой заговора, то почему же после переворота он был смещен со всех занимаемых, им до этого постов? По словам современника событий А. А. Матвеева, И. М. Милославский, поссорившись с князем Хованским, боялся за свою жизнь, "ездя по подмосковным своим вотчинам, всячески укрываясь, как бы подземный крот"7. Непонятно также, зачем Милославскому понадобилось включать в список близких ему лиц. Среди бояр и думных дьяков там были названы думные дьяки. Аверкий Кириллов и Григорий Богданов, помощники Милославского. Если придерживаться рассматриваемой версии, то логически следовало ожидать, что немедленно после расправы над Нарышкиными Милославские объявят царем Ивана и захватят регентство в свои руки. Однако этого не случилось. Прошло восемь дней после избиения Нарышкиных, когда впервые было выдвинуто требование об избрании Ивана на царство. А ведь в таком водовороте событий восемь дней - большой срок.
      Гораздо более заметную роль в событиях сыграл князь Иван Андреевич Хованский. Потомок великого князя Литовского Гедимина, Хованский очень гордился своим происхождением и ненавидел "худородных" Лихачевых, Языковых и Нарышкиных, захвативших почетные и руководящие посты в государственном управлении, в то время как он должен был довольствоваться более чем скромным положением боярина не у дел. Сына его, князя Петра Ивановича, держали на службе вдали от столицы. Незавидное положение Хованских было усугублено еще и обеднением его рода. Все, вместе взятое, несомненно, могло заставить князя Хованского выступить на стороне восставших стрельцов и с их помощью расправиться с ненавистными временщиками. "Проскрипционный список", по мнению чл.-корр. АН СССР С. К. Богоявленского, был составлен не без участия Хованского. На это, в частности, указывает и такой факт: в список был включен Г. Г. Ромодановский, которого трудно заподозрить в симпатиях к Нарышкиным. А вот у Хованского с ним были старые счеты, забыть о которых тот, без сомнения, не мог. Истоки вражды восходят к 1668 г., когда П. И. Хованский по местническим счетам отказался быть полковым воеводой вместе с Г. Г. Ромодановским. В этом князя Петра поддержал его отец, за что по царскому указу и был посажен в тюрьму, а молодой Хованский под конвоем выслан на крестьянской телеге в полк.
      Вряд ли забыли заносчивые потомки Гедимина и "вину" думного дьяка А. Кириллова, в прошлом посадского человека, осмелившегося сделать строгое внушение П. И. Хованскому за упущение по службе в бытность его воеводой на Северной Двине. Конечно, И. А. Хованский прямо не поднимал стрельцов на восстание. Но, снискав их расположение нарочитой простотой обращения и приверженностью к старым обычаям, он стремился воспользоваться волнениями стрельцов в личных целях. Популярности Хованского среди стрельцов способствовало также и то, что он покровительствовал раскольникам, многие из которых были стрельцами. Вполне возможно, что именно им был пущен по Москве слух о том, что Иван Нарышкин задумал сделаться царем и примерял корону. Так или иначе, но волею судеб Хованский выдвинулся тогда на передний план и приобрел в столице большое влияние, что подтверждается показаниями датского посла Розенбуша. 16 мая в присутствии царицы Марфы Матвеевны (вдовы царя Федора) и царевны Софьи И. А. Хованский спрашивал стрельцов, не следует ли отправить Наталью Кирилловну в монастырь. Предложение Хованского стрельцы встретили криками одобрения8. Замысел Хованского был коварным: если Петр будет царем, то стоит только отправить Наталью Кирилловну в монастырь, и никто из Нарышкиных не сможет быть регентом по праву родства. Такой оборот дела больше всего устраивал Хованского, так как тогда вся власть могла бы перейти непосредственно к нему. Меньше всего его устраивал Иван в качестве царя, так как при нем регентом стал бы И. М. Милославский. Что касается царевны Софьи, то на первых порах после ослабления Нарышкиных ей было невыгодно заточение в монастырь царицы Натальи Кирилловны, поскольку это усиливало позиции Хованского.
      Подготавливая захват власти, Софья стала сколачивать свою партию из виднейших бояр и привлекать к себе стрельцов. Последнее ей было необходимо, чтобы лишить Хованского поддержки. Одновременно с этим в стрелецких полках намеренно вели разговоры в пользу царя Ивана: 25 мая выборные от стрельцов снова направились в Кремль, заявив, что к ним приходила постельница Федора Семенова и говорила, что царь Иван "болезнует о своем государстве, да и государыни де царевны о том сетуют". Вопрос о двоевластии был поднят еще 23 мая, и думные люди беспрекословно все "согласны учинилися". Но в этот день еще не решили, кто из двух царей будет старшим. Заявление стрельцов выдвигало на первый план царя Ивана, а Петру предназначалась второстепенная роль9. Учитывая требования стрельцов, боярская дума, патриарх и высшее духовенство 26 мая объявили выборным стрельцам и всему народу: Ивану быть первым царем, Петру - вторым. Стрельцам были выданы из казны ценные подарки; велено кормить бесплатно каждый день по два полка. Но волнения среди стрельцов продолжались. Спустя три дня их выборные пришли в Кремль с новым требованием: по молодости обоих царей управление государством поручить их сестре, царевне Софье. И это требование было выполнено.
      Теперь, когда Софья взяла власть в свои руки, ей в первую очередь захотелось расправиться с И. А. Хованским: только тогда могла она чувствовать себя полновластной правительницей. Чтобы подорвать влияние Хованского и расположить к себе стрельцов, Софья с удвоенной энергией стала удовлетворять их претензии. Им была выплачена огромная по тому времени сумма - 240 тыс. рублей. Кроме того, Софья распорядилась выдать каждому стрельцу по 10 рублей. Задача, которую поставила перед собой Софья, облегчалась тем, что положение Хованского не было прочным. Из-за своего самомнения, а главным образом потому, что он не имел никакой опоры, кроме стрельцов, он не мог создать вокруг себя постоянную и значительную группу преданных ему и влиятельных в стране людей, которых можно было бы поставить во главе приказов. Поэтому среди руководителей государственных учреждений осталось много лиц, выдвинувшихся еще при царе Федоре. Этот отряд пополнился сторонниками Софьи и Милославских, среди которых видную роль играл фаворит Софьи князь В. В. Голицын. А Хованский мог рассчитывать только на стрельцов. Но многие из них уже переметнулись на сторону Софьи, которая постепенно стала оттеснять Хованского на задний план. В день венчания на царство Ивана и Петра никто из Хованских не выполнял никаких почетных обязанностей. Перед началом церемонии было "сказано боярство" И. А. Хованскому и М. А. Плещееву, старому врагу Хованских, принадлежавшему к второстепенному дворянскому роду. Пожалование боярства Плещееву одновременно с Хованским было прямым оскорблением Хованских, которые как представители высшего дворянства имели право переходить из стольников в бояре, минуя окольничество.
      Видя, что положение его весьма непрочно, И. А. Хованский сделал ставку на раскольников, составлявших примерно половину московских стрельцов. При этом он надеялся привлечь некоторую часть московского посада, поскольку среди посадских людей тоже были раскольники. К этому времени на площадях столицы стрельцы стали вести открытый разговор о том, что настало время "постоять за старую веру". В полку Титова даже приступили к составлению челобитной, в которой от патриарха и властей требовался ответ, за что они "старые книги возненавидели и возлюбили новую, латинскую веру". Составив с помощью монаха Сергия и других слобожан челобитную, стрельцы передали ее Хованскому, который сказал их выборным: "Я и сам грешный вельми желаю, чтобы по-старому было в святых церквах единогласно и немятежно..., несумненно держу старое благочестие, чту по старым книгам и воображаю на лице своем крестное знамение двумя перстами". Хованский обещал подать челобитную государям и правительнице Софье. Договорились и о том, чтобы 23 июня на. Лобном месте или в Кремле на Соборной площади устроить диспут с патриархом и архиереями. От раскольников должен был выступить известный расколоучитель Никита Пустосвят (бывший суздальский священник Н. К. Добрынин).
      В назначенный день стрельцы и посадские раскольники, предводительствуемые Никитой Пустосвятом, пришли в Кремль, где были встречены думными дьяками во главе с И. А. Хованским, спросившим их о цели прихода, как будто бы ему ничего не было известно. Никита ответствовал, что пришли они "побить челом о старой православной вере, чтоб велено было патриарху и архиереям служить по-старому; а если патриарх не захочет служить по-старому, то пусть даст ответ, чем старые книги дурны"10. Хованский взял у них челобитную и отнес во дворец. Вернувшись, он сказал, что патриарх просит перенести диспут на 3 июля. С тем ревнители старой веры и ушли. Тем временем выяснилось, что не все стрелецкие полки готовы "постоять за старую веру". Прения о вере состоялись 5 июля, и не на Соборной площади, а в Грановитой палате. Последнее было сделано по настоянию Софьи, желавшей ограничить число участников диспута со стороны стрельцов и посадских людей. От имени раскольников к народу, набившемуся в Кремль, обратился монах Сергий со словом о разногласиях раскольников с официальной церковью. Пока Сергий поучал народ, выборные от стрельцов отправились к Хованскому узнать, где будет происходить собор. Князь велел передать раскольникам, чтобы они шли в Грановитую палату, где их уже ждали царевна Софья, патриарх Иоаким, архиереи и бояре.
      Патриарх обратился к пришедшим с вопросом: "Зачем пришли в царские палаты и чего требуете от нас?" Никита Пустосвят отвечал: "Мы пришли к царям-государям побить челом о исправлении православной веры, чтоб дали нам свое праведное рассмотрение с вами, новыми законодавцами". На это патриарх отвечал: "Не вам подобает исправлять церковные дела, вы должны повиноваться матери святой церкви и всем архиереям... Книги исправлены с греческих и наших харатейных (то есть старинных рукописных. - О. К.) книг по грамматике, а вы грамматического разума не коснулись и не знаете, какую содержит в себе силу". Затем перешли к чтению челобитной раскольников. Но, когда дошли до места, где говорилось, что патриарх Никон с монахом Арсением завладели душой царя Алексея Михайловича, Софья не выдержала и с гневом сказала: "Выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон". Однако стрельцы, на чью поддержку рассчитывала Софья, не все ее поддержали, а некоторые из выборных заявили ей: "Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет"11. Негодующая Софья пригрозила уйти из Москвы и собрать дворянское войско.
      Несколько иначе описывает события, происходившие в Грановитой палате, Савва Романов - один из предводителей раскольников, бывший келейник Макарьевского монастыря. Челобитную по указанию Софьи читал один из думных дьяков. Во время чтения Софья несколько раз вступала в споры с раскольниками, но всякий раз своими доводами они заставляли ее замолчать. Когда чтение было закончено, "патриарх же и вси власти против челобитной нимало ответа не дали, только сидят, повеся головы. Бояре же, друг на друга возглядываясь, улыбаются, что власти ответа не дадут; а инии зело плачут, слышавше толикое описание ересей в новых книгах и великую их неправду". Тогда Софья сказала пришедшим: "Идите же с миром". Раскольники такое окончание прений восприняли как свою победу над официальной церковью, о чем незамедлительно возвестили народу на Соборной и Красной площадях: "Победихом! Победихом! Веруйте, люди, по-нашему! Мы всех архиереев препрехом и посрамихом!" Тот же Савва Романов сообщал, что после окончания прений Софья позвала в царские палаты выборных от стрелецких полков, обещая им "дать дары и чести великия", если они уговорят стрельцов отойти от раскольников. В тот же день царевна приказала выдать выборным по 50 - 100 руб. и "велела поить на погребах, чего ни хотят"12. И затем в течение трех дней Софья склонила на свою сторону многих стрельцов; они стали бить расколоучителей, говоря: "Вы де бунтовщики и возмутители всем царством". 11 июля на Красной площади Никите Пустосвяту отсекли голову.
      Посеяв раздор среди ревнителей старой веры и частично расправившись с ними, Софья уехала в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда 29 августа переехала поближе к Москве, в село Коломенское. Через несколько дней у ворот Коломенского дворца было найдено подметное письмо, в котором говорилось, что Хованский задумал убить царей, возмутить крестьян против бояр и захватить престол. Хотя клеветнический характер письма был очевиден, Софья воспользовалась им как предлогом для созыва дворянского ополчения. 17 сентября И. А. Хованскому было приказано прибыть в подмосковное село Воздвиженское якобы для встречи послов украинского гетмана. Туда же приехала Софья вместе с боярами и вооруженными дворянами. При ней был и стрелецкий стремянной полк. Как только Хованский появился в Воздвиженском, его схватили, а затем казнили на околице села. Борьба с дворянским ополчением показалась стрельцам безнадежной. Поэтому, когда Софья объявила о своей готовности "простить" стрельцов, если они изъявят покорность, последние принесли ей повинную.
      Как видно, так называемая "хованщина" - восстание стрельцов 1682 г. - не была вызвана ни происками Софьи и Милославских, ни прямыми действиями князя Хованского. Это восстание возникло прежде всего в результате изменения экономического положения стрельцов и притеснений со стороны их начальников. К восставшим стрельцам с сочувствием относился простой люд Москвы. Стрельцы ошибочно считали, что если им удастся поставить под свой временный контроль правительство, которое возглавили бы "угодные" им царь Иван, царевна Софья и князь Хованский ("батька", как они его называли), то этим они обеспечат себе надежное положение в будущем. Но восстание было подавлено, а события 1682 г. еще раз показали, как боровшиеся между собой группировки господствующего класса использовали в своих интересах народные движения.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Цит. по: М. П. Погодин. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. 1672 - 1689. Исследования. М. 1875, стр. 41.
      2. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VII, т. 13. М. 1962, стр. 265 - 266.
      3. Там же, стр. 270.
      4. Там же, стр. 271 - 274.
      5. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 47, 49.
      6. "Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексея Михайловича, посланное из Москвы к архиепископу Коринфскому Франциску Мартелли". "Журнал Министерства народного просвещения", 1835, январь, стр. 80.
      7. С. К. Богоявленский. Хованщина. "Исторические записки", 1941, N 10, стр. 185.
      8. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 53.
      9. С. К. Богоявленский. Указ. соч., стр. 194 - 195.
      10. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 279, 281.
      11. Там же, стр. 287 - 288.
      12. См. В. И. Буганов. Московские восстания конца XVII века. М. 1969, стр. 230- 231.
    • Старая карта и Гэвин Мензис
      Автор: Чжан Гэда
      Вот такая карта выдается за карту, скопированную с карты Чжэн Хэ, составленную в 16 году Юнлэ (1418):

      Известно, что именно ее некий Гэвин Мензис выдает за доказательство своей правоты.
      Что любопытного в этой карте - она поздняя. Слов нет. Не ранее конца XVII в. А, скорее - все же XVIII. Но настоящая ли на ней дата?
      В левом углу надпись:
      Правда, самой картины "Поднесение дани всеми вассалами Поднебесной" 天下諸番識貢圖 я так и не нашел.
      Рядом печать и подпись нарисовавшего ее чиновника:
      臣莫易仝繪
      В его существовании сомневается даже китайский вариант Википедии - всеведущая Байкэ.Байду, где написано, что "по неподтвержденным историческим данным этот человек жил примерно в 1710 - 1780 гг." В "Дай Цин личао шилу" этот человек не упоминается, хотя труд такого уровня не мог остаться незамеченным, да и простому смертному не был бы поручен.
      Ну и сам Мензис сел в лужу - он про 1421 г. писал, а тут - 1418 ...
      Что за карта и как ее понимать? Подделка?