Косарев В. Д. «Изначальные»: складывание древнеяпонского государства как полиэтнический процесс

   (0 отзывов)

Saygo

По общему согласию современных исследователей, царство Ямато, начиная с мифологического первоправителя Дзимму и, как минимум, до десятого, реального «первого государя» Судзина (Мимаки), представляло собой архаический родоплеменной союз. Он эволюционировал в раннефеодальное государство весьма медленно - государственность этого уровня стала оформляться лишь в VII - VIII вв., после «реформ Тайка», начатых вслед за одноименным переворотом.

 

По мере трансформации в раннефеодальную государственную систему соответствующие процессы происходили в социальной структуре Ямато. При этом особо сложную специфику имели на протяжении I тысячелетия н. э. изменения в этноплеменном составе. Каким образом и при каких обстоятельствах происходила трансформация «изначальных» в древнеяпонскую народность ямато - весьма спорные вопросы в этнологическом и расогенетическом плане.

 

При разработке этих проблем важно представить реальную суть царства Ямато, его размеры и роль на островах, возможности власти и управления, межэтнические отношения, включая взаимоотношения центра («столиц», постоянно менявшихся, и «внутренних провинций» - Утицукуни) с удельной, преимущественно «варварской» периферией, в том числе состав центральной и провинциальной знати, а также положение простого населения, хозяйственные занятия и особенности эксплуатации которого могут пролить свет на его этнический состав и изменения в нем.

 

Ямато: центр и периферия

 

Собственно царство Ямато долгие века, всю первую половину I тысячелетия н. э. и большую часть второй половины, помимо того, что не являлось царством (государством) в строгом смысле, представляя собой межплеменной союз, еще и занимало весьма малую территорию - несоизмеримо малую по сравнению с размерами Японских островов. Причем реальные пределы этой «империи» расширялись крайне медленно, так что, за редкими исключениями, лишь земля, захваченная (если верить данным «Кодзики» и «Нихонги») дружиной «Небесного воина» Ипарэбико-Дзимму, оставалась твердо контролируемой основой Ямато вплоть до VIII в., когда страна уже именовалась Нихон.

 

Границы царства Ямато, существовавшие при первом достоверном правителе Судзине (IV в.), точно определить трудно; принято считать, что они охватывали пять «внутренних земель» (Утицукуни), зафиксированных во время реформ Тайка в VIII в., - Ямато, Ямасиро, Цу (Сэтцу), Капути (совр. Кавати) и Идзуми к северу и северо-западу и частично в центральной части п-ова Кии (покоренного далеко не полностью даже в VII-VIII вв.), а на западе включали историческую область Киби. Территория Киби, - видимо, единственное завоевание Судзина, существенный прорыв Ямато на запад о-ва Хонсю (вопрос о подчинении им Страны Идзумо весьма неясен и требует отдельного рассмотрения). Все названные владения, кроме Киби (не вошедшей, однако, в Утицукуни), ныне примерно соответствуют треугольнику Нара - Киото - Осака, т. е. землям, лежавшим к югу и юго-востоку от оз. Бива (Н., Св. V, примеч. 24)1.

 

Итак, подконтрольная высшей власти царства территория (Утицукуни) даже в VII в., на момент осуществления «реформ Тайка», замыкалась в рамках будущих провинций, а тогда еще уделов или земель (куни), завоеванных, по «Кодзики» и «Нихонги», во время Восточного похода Дзимму; пределы владений изменялись несущественно, в них входили все те же пять владений - Ямасиро, Ямато, Цу (Сэтцу), Кавати и Идзуми. Но последний удел, лежавший южнее современного г. Осака, был выделен в провинцию лишь при проведении реформы, а вскоре был поделен между Кавати и вновь созданной «внешней провинцией» Кии и поэтому не отражен на картах. Многочисленные сообщения хроник о других завоеваниях и покорениях следует воспринимать критически, так как одни и те же земли «окончательно» подчинялись и присоединялись несколько раз в течение ряда веков, но так и не становились «внутренними землями», т. е. подлинными владениями Ямато. К примеру, так было с провинцией Харима (Парима-но куни), располагавшейся между Утицукуни и Киби; по хроникам, эта земля была покорена еще до Судзина, в царствование Корэя (шестого из «восьми правителей» - седьмого, начиная с «первоправителя» Дзимму), который правил «во дворце Иподо в Курода» в Парима-но куни. Более того, двое его сыновей «заклятие сотворили над землей Киби и ее усмирили» (К., Св. II. С. 49)2. Но Судзину тоже пришлось воевать в Парима-но куни и покорять Киби. И очень похоже, что он покорял здесь предшествующих покорителей, о чем далее пойдет речь. Как отмечал Н. В. Кюнер, «к 478 г. относится сообщение японского правителя китайскому императору о том, что “его отец покорил на востоке 55 государств (племен) мао-жэнь, т. е. “мохнатых людей” (айно) и на западе 66 государств (племен) и-жэнь - “варваров”...». Так что, иронически добавил Кюнер, «покорять больше было уже некого»3. Дата здесь указана по оф. хрон., и видимо, событие имело место еще позже. Вообще считается, что достоверность описываемых в хрониках событий может быть установлена только с середины VI в. Но бесспорно, что ни в V, ни в VI в. сообщение о покорении всех варваров архипелага ни в коей мере не может отвечать истине. В данном случае речь идет о правлении Юряку. Через год, незадолго до смерти, этот царь в указе объявил: «Ныне воистину мир стал единым домом... Сто родов в спокойствии слушаются правителя, четыре окраинных варвара покорены» и т. д. Под ста родами подразумевалось Ямато, под четырьмя варварами - аборигены, усмиренные со всех сторон. Подобной похвальбой о победах над «дикарями» переполнена официальная история Японии. Но едва пленные эмиси, приведенные в страну после очередного «покорения» восточных земель, узнали о смерти Юряку, как тотчас подняли бунт, теперь уже в Киби, куда их пригнали, и бунтарей снова покоряли, теперь уже в опасной близости от «внутренних земель» (Н., Св. XIV).

 

Есть недвусмысленное определение Утицукуни - «область главного японского острова... которая в VII в. находилась под непосредственным управлением царей Ямато и служила их политической и экономической базой»4. Рубежи этой территории, не совпадающие с приведенным перечнем «провинций» Утицукуни, точно указаны во II статье «Манифеста Тайка» (646 г.) и повторены в «Нихонги»: «Внутренние провинции имеют границами: к востоку от реки Ёкокапа в Набари, к югу от горы Сэнояма в Кии, к западу от Кусипути в Акаси, к северу от горы Апусакаяма в Сасанами, что в Апуми» (Н., Св. XXV). Таким образом, контролируемая зона несколько продвинулась в пределы «внешних провинций» Кии и Оми (Апуми), однако и в это время еще не охватила все земли даже в самой центральной провинции - Ямато-но куни; кроме того, верховная власть не была способна полностью занять п-ов Кии, лежащий под боком столицы.

 

В общем, даже в VIII в. понятие «внутренних провинций» сохранялось; их пределы располагались с запада от узкой прибрежной полосы пролива Акаси и Осакского залива и затем на п-ове Кии в пяти указанных провинциях (Карта 1), но полностью их не охватывали. Комментируя своеобразие этих рубежей, К. А. Попов отмечал, что они соответствуют долинам главных рек полуострова, где были пригодные для возделывания и рисосеяния земли, тогда как на горные районы власть двора не распространялась, и там все еще хозяйничали «варвары» (главным образом кудзу и цутикумо).

ccs-2-0-06159600-1445849688_thumb.jpg
Карта 1. Размеры Утицукуни в сравнении с пространствами «внешних земель»

 

Надо сказать, что на протяжении периодов Кофун, Асука и Нара (300-794 гг.) и позже, в эпоху Хэйан (794-1185 гг.), правители Ямато-Нихона весьма своеобразно делили окружающий мир, который считали безусловно подвластным себе или обязанным быть таковым согласно воле небесных богов. По данной модели, в центре находилась «столица» (постоянно блуждающая)5. Район вокруг нее назывался Кинаи (со временем это пространство стало называться Го-Кинаи и расширилось за пределы Утицукуни). Далее простирались отдаленные, но населенные «японцами» земли - Кигаи. Еще дальше лежали земли «ближних варваров» - Сёбан. Наконец, различались земли «прочих варваров» - Итэки. Эта градация пространства соответствовала степени контроля земель царским двором. Мы видим в данной модели две «японские» зоны и две зоны «варваров», или, с точки зрения подконтрольности, три пояса подчиненных территорий и пояс «диких». Причем четвертый пояс по площади значительно превышал первые три; надо еще учесть, что как в Кинаи, так и в Кигаи, не говоря о Сёбан, далеко не все территории и отнюдь не всегда были подчинены и подконтрольны столице, особенно в местностях труднодоступных, не охваченных земледелием.

 

В столице и Кинаи жили преимущественно аристократия и правящий класс, считавшие себя потомками «небесных богов» и государей-предтеч, а также влиятельные кланы, происходившие от «богов земли». В Кигаи располагались кланы удельных правителей, которым подчинялся простой народ - «сёмин». Среди населения Сёбан было много иммигрантов с континента и их потомков, живших замкнутыми общинами и объединенных в профессиональные корпорации бэ, а также «натурализовавшихся», ассимилированных «варваров», живших уже по законам и обычаям Ямато. Наконец, эмиси, хаято и прочие «варвары», не признававшие ни власти, ни традиций «японского племени», населяли Итэки6.

 

Поскольку эта геополитическая схема выглядит явно заимствованной из Китая, то думается, что она была смоделирована довольно поздно, тогда как указанные в ней «зоны» сформировались независимо от логики и воли древнеяпонских правителей. Приведенное четырехчленное деление было вынужденным; на вопрос, почему и по завершении реформ Тайка, с введением административного деления страны на провинции и уезды, понятие Утицукуни не исчезло, почему сохранялось деление на внутренние и внешние провинции, - следует ответить: потому и только потому, что полностью нивелировать статус всех территорий никогда не было под силу правителям Ямато-Нихона - вплоть до эпохи Мэйдзи.

 

Итак, и в VII-VIII вв. все уделы, не относившиеся к пяти провинциям Утицукуни, оставались «внешними землями», часть которых была освоена или осваивалась и контролировалась центром, но размеры и дела многих других в столице представляли смутно, а границы обозначались, так сказать, «теоретически» и периодически перекраивались «издалека», у царского трона - иногда после очередного «покорения» (набега), иногда по произволу двора или в результате интриг удельной знати. Что касается «покорений», то долгое время это были обычные походы с целью грабежа или сбора дани, обычно выдававшегося за «взимание налогов». «Внешние земли», номинально входя в царство Ямато, рассматривались как объекты захватов, которые удавались далеко не всегда и часто ненадолго. То были окраины перманентно мятежные и опасные, особенно «восточные провинции», Адзума-но куни, которые начинались с равнины Канто, включая расположение современного Токио и японской святыни - горы Фудзияма.

 

Уже то, что царский двор постоянно сосредоточивал главное внимание на Утицукуни и сохранял их рамки почти неизменными, несмотря на покорения новых «куни», расширявшие пределы государства, выглядит странно и в то же время красноречиво. Не будет большой ошибкой заключить, что до осуществления реформ Тайка древняя Япония представляла собой не царство, пусть и страдающее от междоусобиц и кланового сепаратизма, но целостное, а группу конфликтующих мини-государств (точнее, квазигосударств, общинно-родовых княжеств) на базе множества этноплеменных и межплеменных территориальных группировок, неустойчивых и подверженных вечным процессам брожения. Все вместе они, безусловно, не были царством: не только не были объединены ни в какой союз, а и не были консолидированы даже на основе конфедерации, поскольку мнение царского двора о единстве страны мало кто из удельных князей разделял, и никакого договора на сей счет не существовало. Ямато в реальной форме Утицукуни было лишь одним из княжеств. Только эта наименьшая часть представляла собой «общеплеменной союз» и пресловутое царство, будучи территорией, на которой сосредоточилась вся экономическая, политическая и духовная жизнь завоевателей и завоеванных ими местных общин.

 

Это квазигосударство, бесспорно, было сильнейшим или одним из сильнейших, но запечатленные в хрониках акты управления страной из царского дворца и проведения им общегосударственных мер представляются результатами либо прямого военного насилия, либо временных договоренностей между отдельными «центральными» и «удельными» правителями на родственной либо той или иной взаимовыгодной основе, либо, наконец, беспочвенным фантазированием царедворцев и хронистов. 

 

Существующая в истории картина могущественной и процветающей на островах «Поднебесной» в сути своей остается на совести составителей «Кодзики», «Нихонги» и других древнеяпонских трудов.

 

Замечу, что подобные или сходные точки зрения ныне все чаще высказывают японские историки, археологи и антропологи. Вот характерное высказывание. «Японский остров Хонсю не был объединен в какую-либо конкретную политическую сущность, а состоял из смеси отдельных государств, над которыми в западном и центральном регионах доминировали Ямато и линия его царей», - пишет Х. Кендзиро, показывая, как в течение периода Кофун и позже (в III-VII вв.) Ямато постепенно распространяло свое влияние на северо-восток, в регионы Канто и Тохоку. Он приводит данные о формировании упомянутой «смеси государств» на базе местного населения, отчасти с культурой яёи, отчасти - дзёмонского (то есть айноидного), но независимо от воли и роли Ямато7.

ccs-2-0-01024200-1445849689_thumb.jpg
Карта 2. Условно контролируемые царским двором территории накануне реформ Тайка (темный цвет)

 

В эпоху зрелого Ямато (поздний Кофун - Асука, рубеж VI-VII вв.), когда по западному побережью Хонсю земли эбису были захвачены до параллели о-ва Садо, а по восточному берегу - по мыс Инубо (параллель современного Токио), - в это же время вся центральная и южная части о-ва Кюсю принадлежали кумасо и хаято (карта 2).

 

По другим данным, ближе к концу означенной эпохи, примерно в середине VII в., владения двора по берегу Японского моря еще не достигали о-ва Садо, по побережью Тихого океана включали лишь п-ов Идзу, не доходя до Токийского залива; центр Кюсю был уже захвачен, но равнина Канто оставалась спорной территорией (карта 3).

 

В любом случае знаменательно то, что именно в год начала реформ Тайка (645 г.), и только тогда, ВПЕРВЫЕ была сделана попытка подчинить центральной власти восточные земли (Адзума-но куни) и наладить в них управление. В анналах об этом сказано вполне ясно: «8-я луна, 5-й день. Были назначены управители восточных провинций. Государь рек перед ними так: “В соответствии с волей Небесных божеств впервые приступаем к собиранию десяти тысяч провинций. Когда прибудете на место назначения, внесите весь государственный народ, больших и малых начальников в подворные списки. Также проведите учет обрабатываемой земли...”. И совсем не лишним было данное при этом повеление: “На пустырях следует построить склады оружия, где будут помещены мечи, доспехи, луки и стрелы, принадлежащие провинциям и уездам. В пограничных [провинциях], близких к эмиси, следует собрать оружие, пересчитать его и раздать прежним владельцам”» (Н., Св. XXV).

ccs-2-0-70657400-1445849689_thumb.jpg
Карта 3. Ситуация в VII в. (Черный цвет - Ямато, белый - независимые земли, косая штриховка - спорная территория Канто)

 

Помня, что реформами Тайка провинции (куни) и уезды (агата) были тоже введены ВПЕРВЫЕ, учтем, что осуществление административной реформы заняло всю вторую половину VII столетия; подворная перепись уездов и характеристики провинций в жанре фудоки («описания земель и обычаев») выполнялись уже в VIII в. - указ об их составлении датирован 713 г., а завершилось их составление в 733-м. Поэтому любые упоминания «провинций» и «уездов» до середины VII в. недостоверны.

 

Точно определить статус «внешних провинций» - задача непростая. Трудности их покорения только сопротивлением живших там «варваров» не исчерпывались. Более того, возможно, это и не было главной трудностью. Не менее важными, если не решающими факторами, на столетия затормозившими расширение царства Ямато и консолидацию государства, были состав правящих кланов, особенности отношений их с царским двором и тенденции к родоплеменному дроблению, постепенно переходившему в типичный феодальный сепаратизм. Эту органически присущую раннеяпонской и средневековой истории рознь многократно усиливали особенности брачных отношений, особенно полигамия государей, «принцев крови» и всей высшей знати, и отсутствие сложившегося наследственного права.

 

В данном отношении весьма красноречив пример царя Опотарасипико (Кэйко), правившего, по оф. хрон., в 71-130 гг. н. э., а реально - в конце III - начале IV в. О нем сказано, что «если посчитать всех вместе, то сыновей и дочерей у этого государя будет восемьдесят. Вот, за исключением Ямато-такэру-но микото, Вака-тараси-пико-но сумэра-микото и Ипоки-ири-бико-но мико, остальные семьдесят с лишним получили [в удел] разные страны-провинции и уезды, и государь распорядился, чтобы они туда отправились». Из записи следует также, что они последовали царскому распоряжению; поэтому те, которые затем в хрониках фигурируют «в разных уездах и провинциях» под титулом вакэ, - «это потомки тех отделившихся [вакэ] принцев и принцесс» (Н., Св. VII). В «Кодзики» сообщается по-другому: большинство из этих 80 отпрысков - 77 принцев, отправив в назначенные им уделы, разделили на куни-но миятуко, вакэ и агатануси (К., Св. II) - категории знати, которые будут охарактеризованы далее.

 

Итак, во-первых, государи и высшая элита плодили многочисленное потомство, среди коего всегда находилось много соперников и претендентов на престол при еще не установившемся наследственном праве. Во-вторых, амбициозные принцы крови и прочие потомки высшей знати, не пробившись к престолу, стремились к удовлетворению своих запросов за счет удельных земель. А потому, в-третьих, двору приходилось, вслед за разветвленным и запутанным потомством, плодить посты, титулы, должности, учреждать, делить и перераспределять уделы - и рассылать по ним «чистопородную» поросль, которую опасно было держать в таком числе возле правителя и аппарата высшей власти.

 

Часто эти пожалования и закрепления представляли собой дележ шкуры неубитого медведя, поскольку назначенные уделы новоявленным «правителям» предстояло - в очередной раз, а то и впервые - покорять. А ведь во многих из них правили совершенно самостоятельные, имеющие собственные, порой уходящие в эпоху Дзёмон линии правителей, со своими воинскими формированиями, отнюдь не склонные признавать власть Ямато. Поэтому занятие «пожалованной» земли было, как правило, делом тяжелым и кровавым. И если даже «назначенцы» справлялись с такой задачей, то дальнейшая судьба удела, власть в котором центр, скорее всего, поддержать не мог, целиком зависела от того, как новый правитель уживется с местной родоплеменной верхушкой и подвластным ей населением. Это неизбежно вело не только к консолидации, но и к дальнейшей метисации знати из правящих кланов «японского племени», которое и само было «варварским» изначально, с «варварами» внешних земель.

 

Таким образом, наряду с нараставшей (по мере пополнения островов группами эмигрантов из Кореи и Китая) монголоидизацией протояпонцев, на просторах Канто и Тохоку происходили и обратные явления - айноидизация, «эмисизация», в общем, «варваризация» удельной аристократии. Со временем, поскольку члены царского рода и высшей знати укоренялись на местах, создавались и разрастались смешанные «японско-варварские» роды удельных правителей, так что сепаратизм возникал здесь вполне естественно и неизбежно, а периодические попытки центра вмешиваться в жизнь уделов и диктовать им волю лишь усиливали его.

 

Словом, при более чем скромных размерах Утицукуни и таких же возможностях двора возникали (а также уже существовали) удельные княжества, далеко не каждое из которых выражало верность центру; это было просто неизбежно в случаях, когда такие княжества формировались на основе сложившихся ранее мини-государств «варваров». В свою очередь центр не мог привести их к верности и даже проконтролировать. В итоге островная «Поднебесная» являла собой мозаику территорий, многие из которых, и чем дальше от «центра», тем вернее, были де-факто независимыми, и о делах в них при царском дворе десятилетиями и даже веками не имели понятия.

 

Но и во «внутренних провинциях», как следует из хроник, редкое правление очередного государя обходилось без заговоров, мятежей, переворотов или их попыток; обильно лилась кровь, «скрещивались лезвия», часто летели головы принцев, высших сановников и военачальников, а порой заговорщики убивали и царей. В такой обстановке бывало не до расширения пределов и усмирения «внешних земель». Думается, современные японцы должны быть благодарны судьбе - той исторической случайности, по которой за все время с момента возникновения Ямато и до начала следующего тысячелетия не было крупных нападений на Японские острова, поскольку в описанных условиях архипелаг непременно стал бы легкой добычей завоевателя, и ни о какой Стране восходящего солнца уже никто бы не узнал.

 

Все сказанное, однако, не означает, что к моменту юридического оформления феодальной государственности Ямато-Нихона, т. е. в VII-VIII вв., центр вообще не контролировал ни одну из внешних земель. Многое зависело от того, кто был правителем, на какие «местные кадры» опирался, и от конкретного расклада центробежных и центростремительных сил. С одной стороны, в VII в. в Утицукуни не входила даже южная часть «столичной» провинции Ямато на п-ове Кии, но с другой - тот факт, что по приказу царского двора были составлены фудоки таких внешних провинций, как Харима к западу от Утицукуни, Хидзэн и Бунго на севере Кюсю и даже Хитати, глубоко вклиненной в восточные земли «варваров» (Адзума-но куни), а также Идзумо, неизменно сепаратистского края, - все эти земли на тот момент подчинялись двору.

 

Иной вопрос, давно ли они были подчинены и как долго это продолжалось далее, ведь в исторических хрониках древней Японии существуют обширные лакуны и, кроме того, налицо фантастические переносы весьма поздних ситуаций на более ранние периоды. Из записей следует, что такие окружавшие Утицукуни земли, как Харима, Оми, Ига и Исэ, были вполне управляемыми, в Исэ даже располагалось знаменитое святилище великой солнечной богини Аматэрасу, куда правители Ямато периодически ездили на поклонение. Сведения об основании святилища относятся ко времени Суйнина (вторая половина IV в.), но церемониально-культовые вояжи сюда правителей Ямато начались позже. Сложнее были отношения с Идзумо-но куни, и статус этой страны совершенно не ясен; данный вопрос следует изучать отдельно.

 

Судя по хроникам, Ямато считало своими исконными землями о-ва Сикоку и Кюсю; но даже север Кюсю, а тем более юг прочно подвластными центру не были или, во всяком случае, были далеко не всегда. Некоторые намеки на реальные пределы Ямато в VIII в. дает помещенный в «Сёку-нихонги» указ от 724 г., который устанавливал три вида «изгнания» (ссылки): 1) дальнее - в Идзу, Ава, Хитати, Садо, Оки, Тоса; 2) среднее - в Суо и Иё; 3) ближнее - в Этидзэн и Аки8. Таким образом, дальним изгнанием были Идзу и Ава - земли, южнее современных Токио и Иокогамы, провинция Хитати, расположенная еще восточнее, о-в Садо на севере Японского моря (ныне - в преф. Ниигата), о-ва Оки в Японском море севернее Идзумо и Тоса - южная провинция о-ва Сикоку. Скорее всего, все эти территории подвластными двору Ямато не были. К слову, термин «изгнание» подразумевает, скорее, удаление за рубеж, нежели в пределы государства, пусть и «в места, не столь отдаленные». Точно так же и тогда, и позже неугодных изгоняли в край Осю (ныне регион Тохоку), не подконтрольный Ямато даже в IX-X вв. Суо и Иё, определенные как места среднего изгнания, располагались по обе стороны Внутреннего моря, первая соседствовала с Идзумо, а вторая занимала северо-запад о-ва Сикоку. Наконец, к местам ближнего изгнания относилась земля Этидзэн - южная часть края Коси, где постоянно бунтовали эмиси, и Аки - территория южнее Идзумо и восточнее Суо, на северном берегу Внутреннего моря.

 

Вопрос о Сикоку также требует выяснения: о нем подозрительно мало сведений в хрониках, хотя упоминается, что сюда отправляли в «ссылку» («изгнание») впавших в немилость подданных. Весьма спорен и вопрос о владениях на Кюсю. Известно весьма загадочное обстоятельство: ни в одном описании местных земель, включая «Бунго фудоки» и «Хидзэн фудоки», т. е. областей на севере о-ва Кюсю, нет ни единого упоминания о «первоправителе» Дзимму; первый царь, там упоминаемый, - Судзин-Мимаки. Существует мнение, что именно при Судзине о-в Кюсю и был покорен, но, как уже показано, это не так. Есть одно историческое недоразумение, которое, возможно, запутывает историографию вопроса: древнее название острова, Тукуси (Цукуси), ранее означало его северную часть, которая, собственно, и была знакома знати Ямато. Что касается южной части вплоть до центра острова, то по меньшей мере до рубежа VI-VII вв. там безраздельно хозяйничали аборигены - хаято, кумасо, ама и цутикумо.

 

Скорее всего, за сценарием Восточного похода Дзимму скрывается исход, если не изгнание или бегство, какой-то части то ли аборигенов, то ли чужаков-завоевателей, то ли смешанного отряда тех и других с территории местных общин на Кюсю. По «Кодзики» и «Нихонги», Восточный поход начинался с юго-востока острова, из страны Пимука, располагавшейся в стране Со, т. е. в ареале одного из двух племенных общностей кумасо. Соответственно, в дружине Дзимму был контингент «великих воинов Кумэ». Кроме того, уже приходилось отмечать айноидные и австронезийские корни предков Дзимму.

 

По описаниям в «Кодзики» и «Нихонги», экспедиция «Небесного воина» покорила какую-то землю на севере Кюсю (эпизод с миятуко Усату-пико и Усату-пимэ, закончившийся тем, что Дзимму отдал в жены своему военачальнику женщину-соправительницу). Но это не значит, что Кюсю тогда же и был присоединен к Ямато. Впоследствии, кроме Судзина, Цукуси покорял царь Кэйко (280-316 гг.), вернее, его сын Ямато-такэру, сведения о подвигах которого в Кумасо-но куни имеют характер сказочный и не внушают никакого доверия, а затем, в середине IV в., царственная чета Тюай и Дзингу, причем последним это не удалось.

 

Соответствующее «историческое» описание похода Тюая и Дзингу на Тукуси (т. е. именно на север Кюсю) подозрительно напоминает рядом деталей перипетии Восточного похода Дзимму, только, так сказать, в зеркальном отражении. Из Ямато-но куни, где близ современного г. Нара был погребен его отец, Тюай с супругой зачем-то отправляются в Тунугу. Это нынешний г. Цуруга в преф. Фукуи, севернее Идзумо-но куни, лежавший, по сути, в южных пределах дикого края эбису - Коси. Что само по себе сомнительно: такое пространство надо было еще с боями пройти и покорить, но о битвах ничего не сообщается. Затем царю приходит в голову «отправиться в южные провинции для осмотра». Дзингу остается в Тунуге (явно со всем войском), а царь-супруг отбывает в дальний путь пешком и без войска (?!) - «пошел дальше налегке, взяв с собой двоих-троих сановников и несколько сотен чиновников». То есть - с самого запада Хонсю на п-ов Кии! Здесь, в стране Ки-но куни, южнее обычной царской ставки в Ямато, царь узнает о бунте кумасо в Тукуси и из «дворца Токороту-но мия», в котором пребывал, пускается в обратном направлении, теперь уже морем.

 

Маршрут ладьи Тюая выявляет либо плохое знание географии территорий и акваторий, которые якобы принадлежат «провинциям» Ямато, либо боязнь открытого моря. То есть опять «римейк» Восточного похода. Ведь с п-ова Кии было бы удобно и в военном отношении правильно пройти прямым путем, южнее о-ва Сикоку, и зайти к кумасо в тыл, высадившись на юго-восточном берегу Кюсю, в той же Пимуке, откуда начинался когда-то Восточный поход Ипарэбико. А Тюай плывет по Внутреннему морю до юго-западной оконечности Хонсю (маршрутом Дзимму, но в обратную сторону) и лишь отсюда поворачивает на Кюсю - здесь два острова разделяет узкий пролив. На траверзе острова Тюай долго кружит, поджидая супругу с войском. Наконец произошла высадка на берег, и «государь достиг угодий На-но агата. Там он остановился во дворце Касипи-но мия».

 

Никаких подробностей боев с кумасо в хрониках не приводится. В «Кодзики» повествование краткое: «...государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо», а супруга-государыня Дзингу, в которую «божество вселилось», была решительно против этого (К., Св. II. С. 80). Но вполне ясно, что кампания против кумасо оказалась царствующей чете не по силам. Оккупировав север Кюсю, Тюай и Дзингу там и завязли. Укрываясь в крепости, они тяжко размышляли о перспективах войны и, видимо, рассорились - Дзингу отговаривала царя от дальнейшего наступления в глубь острова, взамен предлагая нападение на Корею, по ее мнению, более легкое предприятие (?!). Мало того, ее устами божество вещало заведомую неправду о стране, которую Тюай желал покорить: «Зачем, государь, ты пе¬чалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону [моря] есть страна, сокровища которой далеко превосходят.». О-в Кюсю - исключительно благодатный край даже по сравнению с регионом Кинаи и п-овом Кии. Может быть, поэтому Тюай не очень-то поверил божественному гласу и, взобравшись на гору, стал вглядываться в западную даль, пытаясь различить там землю, но, естественно, ничего не узрел. Этот эпизод говорит о том, что войско Ямато пребывало на северо-западной оконечности Кюсю, хотя рассказ недостоверен: Тюай должен был знать о существовании Кореи и о том большом расстоянии, которое отделяет ее от Тукуси, поскольку и у его супруги, и у него самого были корейские предки.

 

В конце концов за свое неверие Тюай получил от божества смерть, хотя, по одному из вариантов, он погиб от стрелы в бою (Н., Св. VIII). Но не исключено, что за легендарным описанием стоят заговор и свержение Тюая - быть может, из-за проблем с Кюсю и возникших разногласий. Как бы то ни было, но и при Дзингу, которая после смерти Тюая правила, покуда не подрос Одзин, и после нее остров еще не раз «покоряли», вступая в схватки как с кумасо, так и с айноидными аборигенами - цутикумо, что отражено в «фудоки» северных провинций Кюсю.

 

Известные данные заставляют предполагать, что земли Утицукуни к VII-VIII вв. обзавелись своего рода «буферной зоной», отчасти проникавшей в земли «варваров» - в край Коси на северо-западе и Адзума-но куни на востоке и северо-востоке. Видимо, были пункты контроля и освоенные территории на Кюсю, Сикоку, на востоке п-ова Кии (район святилища в Исэ) и даже много восточнее, что демонстрирует управляемый статус страны Хитати, глубоко «врезанной» в «дикую» страну Хитаками - часть Адзума-но куни.

 

Как сказано, в середине VII в., при правлении Котоку, когда осуществлялись «реформы Тайка», встал многотрудный вопрос объединения территорий, из которых номинально состояло государство Ямато. Отдельные эпизоды позволяют выделить некоторые опорные земли центральной власти, составлявшие пресловутую буферную зону. К примеру, в момент уже описанного решения ВПЕРВЫЕ приступить «к собиранию десяти тысяч провинций» великий оми Сога-но Исикапа-но Маро внушал государю: «Прежде следует почтить богов Неба и Земли и умиротворить их, потом - обсуждать дела управления». И тогда в уделы Вопари и Мино были отправлены высшие сановники «для совершения приношений божествам». В комментариях по этому случаю отмечается, что Вопари (соврем. Овари) и Мино граничили с восточными землями, в которые планировалась экспансия Ямато (Н., Св. XXV; Комм., примеч. 21-22).

 

Если взглянуть на карту провинций Ямато, каковы они были к началу VIII в., то, зная канву предшествующих событий по хроникам, можно предположить, что «буферными» могли быть, наряду с Вопари и Мино, следующие уделы (куни, преобразованные реформами Тайка в провинции), соседствовавшие с Утицукуни:

 

к востоку - Суруга, Сагами, Мусаси;

 

к северу - Оми, Тамба, Вакаса (далее располагалась самая южная часть расчлененного края Коси - Этидзэн);

 

к западу - Харима, Бидзэн, Биттю и Бинго (три части расчлененной общины Киби, которая была серьезным соперником союза Ямато во времена Дзимму-Судзина), а также Аки и, возможно, Суо (далее на запад и север лежали земли Идзумо, где представителям центра бывает неуютно даже в наше время);

 

к югу, точнее, к юго-западу, т. е. на о-вах Сикоку и Кюсю - Иё и Сануки, Хидзэн, Тикудзэн, Будзэн и Бунго.

 

Это лишь предположения, и вовсе не обязательно должно быть так, что каждая из перечисленных земель целиком представляла надежную опору центра или хотя бы заслон от «варварской» периферии; такие опоры и заслоны обычно располагались в отдельных пунктах, где стояли гарнизоны наместников, было собрано достаточно оружия и имелись надежные дружинники, в основном набранные из местного населения. Часто это были приморские укрепления, контролировавшие гавани.

 

Вообще, проникновение во внешние земли войска Ямато предпочитали совершать морем, поскольку со времен Судзина был создан флот, который обновили при Одзине. Благодаря этому удавалось успешно продвигаться на западе и северо-западе Хонсю, все дальше оттесняя к северу «диких эбису» из крупной племенной группировки Коси. В восточном и северо-восточном направлении, начиная с Токая и Канто, завоеватели продвигались по суше, а сухопутные кампании чаще вели к поражениям, чем к победам, как показывает борьба за овладение землями к северу от озера Бива, вплоть до VII в.9, или то, что захват восточного побережья Хонсю отставал от экспансии западного.

 

Таким образом, реальные события, насколько их можно воспроизвести по научным данным, разительно отличались от тех победных эскапад, которые являют собой, к примеру, описания подвигов Ямато-такэру на Кюсю, в землях эбису и в Идзумо или триумфальный морской поход Дзингу в Корею. Можно однозначно сказать, что и к концу I тысячелетия царскому двору не удалось покорить весь остров Хонсю, особенно его север, где лежали «провинции» Дэва и Муцу, на самом деле обширные, малоизвестные и непокорные земли; столетия после того, как, по официальным данным, «восточные земли» были полностью разгромлены, покорены и поделены на провинции, де-факто там существовали даже в начале II тысячелетия княжества «варваров», загадочных «северных эмиси», этническая идентичность которых активно дискутируется по сей день. Это тоже не случайно: этническая история и культурно-историческое развитие северных земель главного японского острова протекали все I тысячелетие почти в полном отрыве от центра - от Ямато-Нихона (Утицукуни).

 

В 1982 году к симпозиуму, который был посвящен исследованию айнов в ранне-исторической Японии, профессор Томио Такахаси - известный исследователь, посвятивший жизнь истории региона Тохоку, - представил статью «Хитаками» - о местности, как полагают, относящейся к современной преф. Иватэ. Здесь существовала грозная Исава - «конфедерация» эмиси, занимавшая также земли современной преф. Аомори и северную часть преф. Акита. В этом обширном регионе, утверждает Т. Такахаси, после того, как японский полководец Саканоуэ-но Тамуромаро в начале IX в. покорил эмиси, не было (или не обнаружено свидетельств) постоянной администрации, и эта зона оставалась пограничной для региональных властей Японии. По замечанию автора, обычные исторические описания племен эдзо после IX в., безусловно, признают, что весь регион находился под полным контролем центрального японского правительства, но это, конечно же, оспаривается современными археологическими свидетельствами10.

 

Необходимо добавить: помимо свежих данных археологии, относящихся к IX - X вв., издавна известны достоверные документы куда более поздней эпохи, в частности, записи европейцев, впервые проникших в средневековую Японию. Они свидетельствуют, что даже в XVI - XVII вв. аборигены северного Хонсю не только сохраняли свои обычаи и образ жизни, но и представляли серьезную угрозу колонизаторам, предпочитавшим укрываться от них за стенами городов-крепостей. Так, в 1565 г. иезуит Людовик Фроэс доносил руководству ордена: «На севере от Японии... находится обширная страна, населенная дикими людьми. Народ этот пристрастен к вину, храбр на войне, и японцы его очень боятся.»; далее он упоминает расположенный на севере Хонсю «японский город Акита, куда сходятся туземцы для торговли; со своей стороны, жители города также ездят к ним, но реже, так как отправляющиеся туда часто убиваются туземцами»11.

 

Истоки яёи и процессы смешанной монголоидизации

 

В таких условиях протекали на Японских островах этносинтетические процессы, приведшие через длительное время к сложению японского этноса, в расово-антропологическом отношении исключительно сложного и, судя по всему, разительно отличавшегося от первоосновы времен Дзимму. Ранее считалось бесспорным, наряду с наличием в праистории Японии «японских» и «неяпонских племен», решающее влияние расового компонента, принесшего на острова культуру яёи, и в связи с этим относительно простое и быстрое появление японского этнорасового типа с участием древнекитайского, древнекорейского и отчасти древнетунгусского элементов. Не изжито еще и старое представление, на мой взгляд, давно не имеющее права на существование: о вторжении с наступлением эпохи яёи неких племен древних японцев (неизвестно, откуда взявшихся и что из себя представлявших) со стороны Кореи на архипелаг.

 

Между тем в последние десятилетия появляется все больше данных о том, что племена, впервые освоившие культуру яёи, были носителями главным образом дзёмонского (т. е. айноидного) антропологического типа, причем этот тип был ощутим повсеместно, вплоть до юга Кюсю, а в центральных и северных регионах Хонсю превалировал даже в эпоху кофун; массовая же монголоидизация островитян произошла позже и даже в начале II тысячелетия не завершилась.

 

В связи с автохтонными истоками культуры яёи следует сказать, что и земледелие как таковое (которое на Японских островах образует один из самых ранних в мире очагов), в том числе рисосеяние, появилось на архипелаге задолго до эпохи яёи, причем не только на юге, но и в более северных регионах. Освоение рисоводства происходило в древней Японии еще в эпоху дзёмон, в течение последнего тысячелетия до н. э.12, тогда как эпоха яёи началась 300 л. до н. э. или, максимум, на столетие ранее. Но предполагается и куда более древнее освоение этой культуры на Японских островах - около 4 тыс. лет назад13.

 

Археологические исследования показывают, что уже в позднем дзёмоне на архипелаге произошли драматические изменения, связанные с тем, что древняя примитивная культивация растений привела к освоению рисосеяния. Переход к земледелию более высокой урожайности всегда и вполне естественно вызывает демографический рост. Но дзёмонское хозяйство процветало не только и не столько за счет земледелия, сколько благодаря комплексности, удачному сочетанию присваивающей (промысловой) и раннепроизводящих отраслей, длительной и успешной адаптации к экологическим условиям региона. По некоторым данным, все это потребовало усложнения социальной организации и усиления власти над обществом. И хотя столь радикальные изменения чаще всего связываются с влияниями извне, однако имеющиеся факты указывают на то, что в основе лежало стабильное локальное развитие, на которое оказывали влияние, во-первых, не массовые вторжения, а постепенные инфильтрации, во-вторых же, это были смешанные миграции - как с северо-востока Азии, в том числе со стороны тунгусо-маньчжур, так и с юга, со стороны Пасифики14.

 

Таким образом, связь эпохи яёи с Кореей, особенно в ее истоках, сильно преувеличена. Так, выясняется, что некоторые ранние глиняные сосуды яёи имеют такой же «веревочный узор», что и дзёмонская керамика, хотя существенно отличаются по форме15. Это серьезно подрывает постулат о том, что керамику яёи занесли на острова мигранты с Корейского п-ова, особенно если учесть уже сказанное о принадлежности племен, впервые освоивших культуру яёи, к дзёмонскому антропологическому типу. В наибольшей мере это касается более северных территорий архипелага. Выясняется, например, что «начальная культура яёи в Тохоку и на Хоккайдо была освоена айноидными предками»16.

 

Думается, однако, что полностью игнорировать континентальное влияние на культуру яёи, учитывая инновации в производстве керамики, металлургию и заливное рисосеяние, невозможно. Но скорее всего, носители новых технологий, проникая из Кореи на Японские острова, попадали в местную дзёмонскую среду, ввиду чего происходили взаимовлияния и постепенные изменения в материальной культуре и способах жизнеобеспечения; так могла появиться керамика переходного от дзёмона к яёи типа. Наличие на керамике яёи дзёмонского орнамента и другие черты, демонстрирующие переход от одной культуры к другой на местной основе, отмечалось и раньше. Так, М. В. Воробьев писал, что «яёи является прямым продолжением древней неолитической культуры дзёмон»17.

 

Сходные процессы должны были происходить в аграрной сфере. Бесспорно, задолго до оформления культуры яёи на Японских о-вах появились ареалы мелкомасштабного суходольного возделывания риса; позже началось освоение заливного рисосеяния. На этом этапе влияние материка не оспорить, но есть надежные данные о том, что впервые рис проник на архипелаг независимо от культуры Кореи, напрямую из Китая (причем отмечается, что китайско-японские связи могли существовать еще 5 тыс. л. н.), минуя Корейский п-ов; это обосновывается тем, что генетически родственный сорт риса, обнаруживаемый и в долине Янцзы, и в Японии, в Корее не найден18. Недавние генетические тесты найденных на юге Японии обугленных рисовых зерен показали их происхождение из дельты Янцзы в Китае (тогда как рис, выращиваемый в Японии ныне, происходит главным образом из Кореи), причем возраст образцов - 2200 лет19.

 

Что касается культуры металла, то ее революционизирующая роль очевидна, как и роль носителей этой культуры, популяций яёи, прибывавших с Азиатского материка небольшими волнами в диапазоне 300 л. до н. э. - 250-300 л. н. э. Принципиально важно выяснить при этом, какое расово-генетическое влияние на аборигенное население архипелага могли оказать пришельцы той эпохи. В последние годы по этой проблеме накоплены новые данные на базе генетических и популяционных исследований, что привело к появлению ряда гипотез. Согласно одной из них, культура яёи действительно вытеснила культуру дзёмона, однако ее носители прибыли на Японские о-ва далеко не в том числе, чтобы оказать существенное воздействие на генетический фонд дзёмонцев. Именно поэтому, считает, например, Масатоси Неи, популяционный генетик из университета в Пенсильвании (США), «в генетическом смысле между людьми дзёмона и современными японцами нет больших различий»20.

 

Революционизирующая роль привносимой с материка культуры ускорила выход из каменного века (а дзёмон Японии охватывает этапы и черты позднего палеолита, мезолита и неолитического перехода от чисто присваивающей экономики к смешанной, присваивающе-производящей) и вступление в эпоху металла, причем с освоением практически одновременно меди, бронзы и железа. Но столь кардинальное воздействие на культуру оказывалось в очень узкой зоне, охватывающей юг о-ва Хонсю, о-в Сикоку и север о-ва Кюсю. Ареал яёи был неизмеримо меньше территории, которую занимала на архипелаге культура дзёмон, и расширялся весьма медленно, что также говорит о немногочисленности мигрантов - носителей яёи. Отсюда понятно, почему расовые черты дзёмона отчетливее всего различаются поныне на севере и юге Японии. По этой же причине, как сказано, инфильтрации со стороны Кореи не могли заметно и быстро изменить этнорасовый облик преимущественно дзёмонского (айноидного) населения Японского архипелага, которое вне этого ареала продолжало жить в прежних традициях еще несколько столетий.

 

Поэтому и масштабы аграрной культуры на Японских о-вах в середине и даже во второй половине I тысячелетия н. э. не следует преувеличивать - хроники дают искаженную картину, может быть, не столько даже реальную для эпохи их составителей, сколько желательную и «списанную» с китайских образцов. Хотя при формировании Ямато в регионе Кинаи уже было распространено земледелие, включая рисоводство, однако еще немалое время ведущим занятием оставалась, как ни странно, охота. На это недвусмысленно указывает продукт, который был избран в качестве натурального налога при первом обложении им населения в правление Судзина: как значится в хронике, «...впервые переписали народ и определили подати и трудовую повинность. Подати эти называют: от мужчин - дань с кончика лука, а от женщин - дань с кончиков пальцев». То есть мужчин обязывали поставлять двору охотничью добычу, а женщин - домотканые изделия. И эта традиция оказалась настолько прочной, что и намного позже, в «Когосюи»21, было записано: «Это с тех пор пошло обыкновение, принятое ныне при отправлении обрядов Богам Неба, Богам Земли - им подносится медвежья и оленья шкуры, рога, полотно» (Н., Св. V; Комм., примеч. 25). Если бы Ямато в момент его формирования уже представляло собой типично аграрное общество рисоводческой культуры, то в качестве главной подати были бы избраны рис и другие злаковые.

 

Кроме того, отмечаемая в хрониках роль риса как ритуально-праздничной, священной пищи, которая была, скорее, роскошью и лакомством на церемониальных торжествах, чем «хлебом насущным», дает основание предположить, что масштабное рисосеяние на Японских о-вах - явление достаточно позднее. По-настоящему земледельческое развитие страны началось с середины VII в., когда в ходе реформ Тайка государство выкупало земли и уравнительно делило их между крестьянами, при этом вводя китайскую систему налогов. Но лишь спустя почти столетие, с 722 г., правительство начинает массовое создание крестьянских хозяйств с освоением целинных земель (планировалось поднять 1,2 млн. кв. км целины, но, конечно, такую площадь освоить не удалось).

 

С изрядной долей условности можно определить, что в дореформенный период этнокультурные особенности разных регионов Японского архипелага, с учетом воздействия культуры яёи, выражались в том, что на юге Кюсю и на о-вах Рюкю преобладали культуры и их носители, связанные с морскими промыслами тропического типа, на юге (Кинаи), юго-западе (Идзумо) Хонсю, на Сикоку и на северном Кюсю развивалась культура земледелия, включая заливное рисосеяние, а в центральных и более северных регионах Хонсю, как и во многих горно-лесных районах юга (т. е. на большинстве территорий архипелага), превалировал охотничье-собирательский комплекс, сопряженный с северным морским, лагунным и речным рыболовством и местами дополняемый ранним земледелием северного типа (включая выращивание суходольного риса, но главным образом проса и гречихи). Такой хозяйственно-экономический расклад дает представление и об этнической структуре региона.

 

Мы вкратце рассмотрели влияние культуры яёи на историческое развитие Японских о-вов. Что же было далее? Решительный перелом - и в культурном отношении, и в этнорасовом - наступил значительно позже. Как заключил Н. И. Конрад, приток переселенцев, прибывавших мелкими группами и прежде, усилился в V-VI вв.22 и далее непрерывно нарастал. Этому способствовала череда бурных событий на континенте: в 478 г. пало небольшое корейское государство Фуюй (яп. Пуё), поглощенное крупной северной державой Когурё (яп. Кома), в 592 г. Япония потеряла свою колонию Кая (яп. Мимана) на юге п-ова, в 663 г. Китай захватил страну Пэкче (яп. Кудара) на юго-западе и, наконец, в 668 г. китайская династия Тан разрушила Когурё, после чего весь п-ов был поделен между Поднебесной и юго-восточной страной Силла (яп. Сирага). За это же время можно констатировать причины лишь одной крупной иммиграции непосредственно из Китая - после 612 г., когда Когурё отразило китайскую агрессию, что привело к беспорядкам в Поднебесной и падению династии Суй. Каждая из этих битв и захватов вызывала массу беженцев, устремлявшихся прочь от Китая, а значит, по большей части на Японские о-ва.

 

Другим фактором было быстрое распространение в Восточной Азии буддизма. В 384 г. новое религиозное учение утвердилось в Пэкче, в 514-539 гг. - в Силле, а уже в 538 г. (по другим данным, в 539-м) из Пэкче и Силлы буддизм проникает в Ямато. Эта активная экспансия шла преимущественно из Китая, сопровождалась китаизацией обращаемых в буддизм стран и народов и активизировала приток иммигрантов в Ямато - для импортных нововведений были нужны соответствующие кадры: учителя, священники, знатоки буддийской культуры, насыщенной догматами даосизма и конфуцианства.

 

Однако не Китаю, а Корее - вернее, корейцам, а не китайцам - суждено было сыграть решающую роль как в коренных изменениях культурных основ Ямато, так и в ее радикальной монголоидизации. Китайцы также внесли свою лепту, но она была заметно скромнее: хотя на островах внедрялась именно китайская культура, распространялась она стараниями ученых кадров преимущественно корейской национальности. Но повторим: весь этот массовый и нарастающий процесс происходил значительно позже эпохи яёи.

 

Третьим элементом, способствовавшим монголоидизации японского населения, был тунгусо-маньчжурский и отчасти палеоазиатский. Можно сказать, что в изрядной мере это был элемент, общий с корейским, поскольку древнекорейское население в значительной части состояло из племен тунгусо-маньчжурского и палеоазиатского происхождения. По данным М. В. Воробьева, чосон (древние корейцы), фуюй (пуё) и население Когурё были палеоазиатами23. Однако этот элемент проникал на архипелаг не только через Корейский п-ов, но и севернее, из Маньчжурии, Приморья и Приамурья - через о-ва Сахалин и Хоккайдо или напрямую по Японскому морю - на север Хонсю. Представителями этой ветви были, в числе прочих, неизученные мисихасэ.

 

О происхождении, дислокации и влиянии на Японию мисихасэ нет устоявшегося мнения; возможно, это были совершавшие из Приморья набеги на Японские острова группы илоу-сушень-мохэ (позднейшие бохайцы); по другой версии, то был народ охотской культуры, живший на Хоккайдо. Но решение этого спорного вопроса может оказаться примиряющим конкурирующие точки зрения, так как носители охотской культуры обнаруживают много сходства с сушеньско-бохайским культурным типом и выглядят выходцами из Приморья и Маньчжурии. Вполне возможно также, что мисихасэ древнеяпонских хроник - это то же, что тончи и коропокгуру айнских легенд. Еще одна гипотеза состоит в том, что среди племен охотской культуры были палеонивхи, а возможно, и другие палеоазиаты.

 

Таким образом, мы видим, что и монголоидизация населения Японских островов была весьма сложным процессом, который детально не изучен. Можно представить, однако, как это многослойное и многокомпонентное наложение генов путает карты антропологам и популяционным генетикам, не позволяя прояснить и выстроить достоверную картину японского этнорасогенеза. Мне вообще представляется, что такая задача едва ли выполнима, во всяком случае, на современном научном уровне, а возможно, и в принципе.

 

Но при всем при том вполне ясно, что распространенное в литературе определение японской нации как «исключительно гомогенной»24 абсолютно не отвечает истине. В 1986 г. премьер-министр Японии Накасонэ Ясухиро публично заявил: «В Японии нет нацменьшинств, дамы и господа. Япония - гомогенная страна»25. Подобные определения резко противоречат научным данным и объясняются совсем не научными мотивами, точно так же, как и глубоко утвердившееся в Стране восходящего солнца представление, будто японцы никогда в прошлом не были варварами26.

 

Происхождение родов и знати Ямато

 

Вполне доступная информация позволяет утверждать, что первые же «потомки богов» и «посланцы неба», т. е. иммигранты-завоеватели Японских островов, герои Восточного похода Дзимму, где бы они первоначально ни располагались и откуда бы ни пришли, очень быстро роднились и смешивались с родоплеменной знатью аборигенов, с вождями так называемых «варваров» или «неяпонских племен». А поскольку первоначально, да и значительно позже пришельцев было несоизмеримо меньше, чем аборигенов, очевидно, что они неизбежно растворялись в местной основе.

 

Этот отчетливо прослеживаемый процесс можно показать как на персонажах мифологии - некоторых из бесчисленных богов «Кодзики» и «Нихонги», так и на примерах исторически достоверных кланов (родов, фамилий), причем самых знатных - таких, как Накатоми, Мононобэ, Сога, Абэ, Фудзивара и других. В целом представляется, что рафинированные и особо приближенные к небесному трону семейные линии все как один имеют в родословных - причем первопредками (нередко женского пола) или их супругами - людей из племен ама, кумасо, хаято, цутикумо, кудзу, саэки, эмиси и т. д.

 

Предварительно будет небесполезно разобраться в категориях древнеяпонской знати. В III-VI вв., до реформ Тайка, установился и стабильно существовал иерархический порядок, в соответствии с которым знатные роды Ямато распределялись по ряду рангов - кабанэ. Высшими кабанэ были оми и мурадзи. За ними следовали более низкие - их насчитывалось до тридцати. Все они условно делились на два типа - знать по происхождению и знать по положению в государстве. Второй тип мог означать простолюдина, чужестранца или «варвара», дослужившегося до высокого поста с присвоением соответствующего титула (заметим, что понятие «варвар» в данном случае исходит от поздних государственных строителей и правоведов). Со време¬нем картина усложнилась - появились смешанные ранги.

 

ПЕРВЫЙ ТИП. К нему относились оми, мурадзи, кими и др. Оми - высшая аристократия, имевшая прямое отношение к созданию союза Ямато и, что важно, родственная правителям через жен. К таким родам относились, например, Сога, Кадураки, Вани, Касуга, Абэ и т. д. Предками оми считался царский род, но неясно, все ли принадлежащие к оми персоны могли претендовать на занятие престола. К категории мурадзи причислялись роды, возводящие свою генеалогию к небесным богам. Это были знатнейшие и могущественнейшие роды, но у них были разные предки с кланом правителей и по этой причине они не могли претендовать на трон. Браков с семьями царей оми не заключали, но зато часто становились главами селений, земель (позже - провинций) - куни.

 

В категорию кими входили владетели областей. Эти роды вели происхождение от «богов земли» и в любом из них правомерно подозревать наследственность от вождей аборигенных племен; подтверждается это и тем, что они были ревностными хранителями старинных религиозных традиций (протосинто) и активно сопротивлялись распространению буддизма, конфуцианства и даосизма. Вероятными выходцами из аборигенной знати были и вакэ - категория самых могущественных родов вождей, правивших землями до объединения племен.

 

Если судить по характеристикам, которые даны в приложении к «Кодзики» (К., Словарь титулатуры родов и корпораций), значительная, может быть, наибольшая часть категорий местной знати, «больших людей» была аборигенной по происхождению или по крайней мере состоявшей в родстве с аборигенами. Это агатануси, вакэ, инаки, кими и множество лидеров бэ - родо-профессиональных корпораций, гильдий или цехов, объединявших крестьян, рыбаков, ремесленников и т. п. (Правда, часть таких профессиональных групп составляли пришельцы из Кореи и Китая). То же можно сказать и о втором типе кабанэ.

 

ВТОРОЙ ТИП составляла служилая знать, сформировавшаяся при дворе, в основном после V в., и относящаяся к более низким категориям. Именно ко второму типу относилась упомянутая категория миятуко (мияцуко) - старейшин принадлежащих двору уделов и деревень, а также родов-корпораций, в обилии возникших к концу V в. Ранее это были главы локальных общин, в том числе среди племен ама, кумасо, кудзу, цутигумо, саэки и т. д. Мало чем отличалась в этом смысле другая категория второго типа, но более высокого ранга, атапи (атаи) - местная знать, своевременно подчинившаяся центральному двору и благодаря этому сохранившая и наследственно занимавшая в V-VI вв. посты управителей «провинций» (куни-но миятуко, куни-но атапи), т. е. земель или областей, ранее принадлежавших покорившемуся племени или общине.

 

Ко второму типу кабанэ относились и те роды, чье название пошло от их профессионального назначения, затем став титулом рода. Таковы роды пуми-пито (фуми-хито, фубито) - официальных летописцев, воса (оса) - переводчиков и т. п., в том числе паяпито (соврем. хаято) - изначально это было названием племени, жившего на юге Кюсю, впоследствии они служили дворцовой стражей. Точно таким же образом часть народа кумасо, так называемые опокумэ (великие кумэ), которые, по «Кодзики» и «Нихонги», составляли ударную силу дружины Дзимму, позже стали корпорацией, из которой рекрутировались правительственные войска или подбирались военачальники, а затем были слиты с родом Опотомо.

 

СМЕШАННЫЙ ТИП. До реформ Тайка, в V-VI вв., возникали смешанные типы, например, оми-мурадзи, а также великие оми (опо-оми) и великие мурадзи (опо-мурази). Сам факт смешения двух принципиально разных кабанэ говорит о том, что к этой цели соискатели шли через утверждение в статусе самой авторитетной при дворе силы, на что была способна только старая аристократия. К опо-оми относились роды Кадураки, Пэгури, Косэ и, что показательно, Сога; а к опо-мурази - по большей части аристократы областей Кавати (Капути) и Сэтцу - например, роды Мононобэ и Опотомо, формировавшие дворцовую гвардию.

 

После реформ Тайка система родов была реорганизована - и окончательно запутана. Много позже, в 815 г., вышло «Синсэн сёдзироку» - «Новое уложение семей и родов». Оно сохранило и узаконило деление родов по происхождению на «божественные» и «человеческие», установив при этом социальную иерархию, структуру которой теперь стало определять государство - высшая власть царства. Так была создана ситуация, благоприятная для проникновения в высшую власть неаристократов, а значит, для фальсификации генеалогий, т. к. для продвижения на верхние ступени иерархической лестницы по-прежнему было формально необходимым высокородное происхождение.

 

Например, кабанэ сукунэ в VIII в. был одним из рангов, который жаловался родам уровня мурадзи, и в системе, установленной правителем Тэмму во второй половине VII в., он считался третьим среди наивысших. А с периода Хэйан (нач. IX в.) его получают влиятельные люди независимо от происхождения.

 

Теперь рассмотрим, как, начиная с мифологической эпохи, сами «небесные божества», а затем и их посланники на землю (пресловутые тэнсон) роднились и смешивались с «земными богами» - с вождями племен «изначальных», тех, что населяли Японские острова до нашествия цивилизаторов. При внимательном прочтении свитков такие эпизоды часто обнаруживаются еще с «эпохи богов». Так, уже первый «тэнсон» Ниниги-но микото, «пробившись сквозь восемь гряд облаков» и спустившись на пик горы Такатихо на Кюсю, берет в жены дочь «земного бога» О-ямацуми-но ками - Конохана-сакуя-химэ - и производит с ней на свет троих сыновей. А ведь «земные божества» - это вожди туземных кланов.

 

Истоки рода Накатоми. Замечание по ходу: поскольку в исторических событиях, описанных хрониками, менее всего отмечаются враждебные по отношению ко двору Ямато действия таких этнических общностей, как хаято и ама, есть основания подозревать, что именно из них, наряду с кумасо (опокумэ), в основном состояла дружина «пионеров» Хонсю, завоевателей, возглавляемых Ипарэбико-Дзимму.

 

По «Нихонги», Дзимму после высадки на северо-востоке Кюсю, в местности Уса, встретил пару миятуко Уса - Усату-пико и Усату-пимэ. Чета правителей типа хико-химэ (др.-яп. пико-пимэ), то ли супруги, то ли брат и сестра, а может быть, и то, и другое, «построили в верховьях реки Уса-капа дворец на одной опоре и устроили пир в честь прибывших». И главное в эпизоде: «Тогда по высочайшему повелению Усату-пимэ отдали в жены Ама-но танэко-но микото, высокому вельможе. Ама-но танэко-но микото - самый дальний предок рода Накатоми» (Н., Св. III). Таким образом, Дзимму, разрушив местную власть, отдал химэ (соправительницу) в жены своему соратнику, а согласившиеся на это уса-но миятуко получили наследную власть в своих общинно-племенных владениях, ставших в итоге пожалованным им уделом, и к тому же оказались породнены с божественными предками влиятельного рода будущей японской аристократии. Накатоми - один из древнейших родов знати, клан жрецов синтоистских божеств. Жрецы этого рода возглашали молитвы норито, тексты экзорцизмов и занимали ключевое положение в государстве. Характерно при этом, что они были в числе самых упорных противников утверждения буддизма в Ямато.

 

О роде Накатоми есть и более ранняя информация, несколько отличающаяся от приведенной. Один из пяти богов, по велению богини Аматэрасу сопровождавших Нининги-но микото при его сошествии на землю, аттестуется так: «...бог Амэ-но-коянэ-но микото. Есть предок мурадзи [из рода] Накатоми» (К., Св. I, гл. 30). Если так, то сподвижник Дзимму Ама-но танэко-но микото, взявший в жены Усату-пимэ, приходится потомком бога Амэ-но коянэ, сопровождавшего Ниниги, и значит, не он, а этот бог - «самый дальний предок» упомянутого рода. Но это не меняет сути: названный род после эпизода во «дворце на одной опоре» породнился с аборигенами Кюсю.

 

Следует особо подчеркнуть, что, разумеется, за достоверность множества из подобных сообщений поручиться нельзя, важно же совсем другое - а именно то, что даже в VIII в. составители священных текстов, отбирая и записывая мифы и предания, упорядочивая пантеон, приводя в систему родословные «потомков богов», всячески «редактируя» прошлое и «совершенствуя» историю, в ряде случаев не считали нужным утаивать связи предков с «варварами»; очевидно при этом и то, что они не заблуждались относительно этнического состава и истоков своего народа.

 

Анализ текстов «Кодзики», «Нихонги» и других источников убеждает, что местные родовые группировки, кланы - из Ата, Вопари, Сики, Кадураки, Капути, Унэбэ, Киби и т. д., равно как и роды, названия которых происходят от божеств неба или земли, например, Сарумэ, - все отмечены межэтническими браками «богов неба» и «земных богов», т. е. завоевателей и аборигенов. На «варварское» происхождение указывают и входящие в имена знати такие части, как Эмиси, Опокумэ, Кунису и т. п. К примеру, в «Сёку Нихонги» под 700 г. упоминается некто Саэки-но Сукунэ Маро из рода с типом родства симбэцу - «потомки божеств»27, тогда как его имя прямо указывает на аборигенов п-ова Кии, которые считались потомками «богов земли», а не неба.

 

Связь рода Мононобэ с цутикумо. Вспомним еще один эпизод Восточного похода: при высадке воинов Дзимму на Хонсю в бухте Нанипа (у современного г. Осака) произошло столкновение с цутикумо, которых возглавлял вождь Нагасунэ-бико. Война с аборигенами оказалась нелегкой, она затянулась, в конце концов Дзимму, поплутав морем вокруг п-ова Кии и посуху в его горах, пошел на переговоры. В ходе их вождь цутикумо заявил государю: «Когда-то давным-давно потомок Небесных богов сел на Небесный Каменный Корабль и спустился с Неба. Звали его Куси-тама-ниги-паяпи-но микото. Он взял в жены мою младшую сестру, Ми-касикия-пимэ. Еще одно ее имя - Нагасунэ-бимэ, еще одно ее имя - Томия-бимэ. Родился у них ребенок. Имя его - Умаси-мадэ-но микото. Поэтому я почитал Ниги-паяпи-но микото как своего господина. Разве может быть двое потомков Небесных богов?». Итак, вождь презренных «пауков», заявив о своем родстве с небесными потомками, усомнился в небесном происхождении самого Дзимму. И это написано в священных анналах, включая и то, что небесный бог, опередивший «первоправителя» Иварэ-бико на земле Ямато, взял в жены принцессу «варваров». Выложив доказательства высокого родства, «варвар» потребовал, чтобы и Дзимму, в свою очередь, доказал свою божественную миссию. Общего языка найти не удалось. Тогда появился сам Ниги-паяпи: «увидел он, что характер Нагасунэ-бико устроен наоборот, и. убил его, а войска его увел и подчинил своей власти». Этот сюжет о породнении «тэнсон» с «варварами» завершается разъяснением насчет Ниги-паяпи-но микото: «Он - дальний предок рода Моно-но бэ» (Н., Св. III). Версия, изложенная в «Кодзики», где Нагасунэ-бико назван Томибико, намного короче, но сводится к тому же: Нигипаяпи-но микото является на помощь Дзимму, они побеждают, «и вот Нигипаяпи-но микото взял в жены младшую сестру Томибико, [по имени] Томибимэ, и Дитя, у них родившееся, - Умасимади-но микото. Это предок рода Мононобэ...» (К., Св. II. С. 41).

 

Такими же изначально смешанными, «тэнсон-эмиси» или «японо-варварскими», можно считать кланы, подобные Сога и Абэ, относившиеся к оми - высшей аристократии, причастной к созданию Ямато и родственной царям через жен.

 

Клан Сога: связи с чужестранцами и аборигенами. Клан Сога представлял могущественную группировку при царском дворе, это был первый из усилившихся родов в пору сложения японской государственности. С конца VI и до середины VII в. клан фактически правил страной. Как утверждал профессор Н. И. Конрад, «своим возвышением Сога обязаны тому, что при Юряку они стали заведовать «тремя царскими сокровищницами»»; проще говоря, они обогатились при трех крупнейших складах ценностей и продовольствия, устроенных к тому времени при дворе и постоянно пополнявшихся за счет дани, трофеев и всевозможных поборов. Другая причина могущества объяснялась «тесным слиянием» дома Сога с родами Ати-но оми, Вани, Хата и Сиба Датто - «главнейшими группами переселенцев китайского происхождения», представители которых и заведовали означенными «сокровищницами»28.

 

Самый знаменитый член клана, Сога-но Эмиси, создал прецедент отстранения от власти верховного правителя; в 592 г. узурпатор организовал убийство царя Сосюна и возвел на трон свою племянницу, принцессу Тоёмикэ Касикияпимэ (царица Суйко), фактически же правили Эмиси и его сын Ирука. Так продолжалось и при царе Дзёмэе, и после его смерти, когда престол заняла его вдова (посмертное имя Когёку). Как видно, этот эксперимент столь пришелся по вкусу знати, что даже после свержения ненавистного клана посаженный на трон младший брат названной царицы (его посмертное имя - Котоку) власти не получил и был такой же марионеткой, как Суйко, Дзёмэй и Когёку. Как отмечал историк-японист Дж. Б. Сэнсом, с тех пор и до реставрации Мэйдзи императоры Японии у власти не были29.

 

Весьма важна подоплека узурпации кланом Сога верховной власти и ожесточенной борьбы против клана представителей старой аристократии. Род Сога добился в царстве высокого положения очень рано, и уже в IV-V вв. упрочил его. Но во второй половине VI в., после смерти царя Киммэи, Сога столкнулись с сильным противодействием главной военной силы Ямато - рода Мононобэ. Борьба приняла ожесточенный характер из-за того, что Сога были ревностными поборниками буддизма, а Мононобэ столь же ревностно защищали позиции протсинто. В чем были причины таких разногласий?

 

Сога-но Эмиси, захватив верховную власть, опирался на многочисленных корейских и китайских купцов, ремесленников, грамотеев, давно разбогатевших и вхожих в высшие коридоры власти, но и наладил надежную связь совсем с другой стороны - с лидерами аборигенных племен. В частности, у него в союзниках был вождь провинции Этиго, под началом которого состояло несколько тысяч вооруженных и искусных в боях эбису30. Это страшило политических противников и помогало ему творить произвол.

 

Представим специфику эпохи. О стиле правления Эмиси и историческом фоне Дж. Б. Сэнсом писал так: «Суть его внутренней политики состояла в привлечении к себе расположения проживающих в стране чужестранцев, как китайских и корейских поселенцев, известных своими знаниями и мастерством, так и полудиких воинственных эбису на северо-востоке и кумасо на юго-западе, свирепость которых делала их прекрасной личной гвардией. Япония в этот период была этнически неоднородной и не имела стабильного управления. Это были подходящие для мятежей времена; власть центрального правительства распространялась не дальше нескольких дней пути от столицы, и даже здесь ею пренебрегала и бросала вызов жадная и амбициозная знать»31.

 

Сога-но Эмиси открыто вел себя как самодержец, узурпировав прерогативы, привилегии и даже церемониал сумэра-микото (тэнно, верховного владыки). В конце концов это вывело из терпения идеологическую верхушку. Наиболее воинствующей против Сога силой был клан Мононобэ, контролировавший военное дело и, значит, верховную власть. Ведь фактически вместе с царями от власти был отстранен именно он. Сторону Мононобэ принял род Накатоми - наследственных исполнителей культов при дворе и хранителей традиций протосинто. Оба рода происходили от «варваров».

 

Напротив, «новые дворяне», выходцы из разбогатевшего, выслужившегося и добившегося влияния разночинства, особенно корейско-китайских корней, активно поддерживали буддизм. Они - иноземцы и иные «низкие» по происхождению - не могли возвести свои корни к древним божествам синто и утвердиться за счет «божественного происхождения», которого у них быть не могло; отсюда их ставка на буддизм и китайскую культуру; так они пытались повысить свой статус.

 

Сога-но Эмиси стремился к быстрейшей и радикальной китаизации Ямато с тем, чтобы добиться законного закрепления царского престола за собой, что позволяли китайские традиции и законы, но не позволяли древнеяпонские. На его пути стояли наиболее знатные роды Ямато. Не только узурпация власти, но и «вживление» в тело страны чуждой религии, а с ней и комплекса иной культуры наталкивалось на принципиальное сопротивление старой знати - приверженцев протосинто, традиции которого питали их привилегированное положение. Как принято считать в науке, окончательный итог борьбы определило то, что буддизм и китаизация максимально отвечали задачам развития феодализма и централизации государства, тогда как разрозненные культы протосинто несли в себе тенденции децентрализации, сепаратизма. Но последующая история Японии показала, что ни принятие буддизма, ни китаизация строя и культуры не устранили децентрализацию и сепаратизм, а значит, столь великие жертвы были напрасными...

 

В 587 г. по описанным причинам началась подлинная гражданская война. Этому способствовало двойственное отношение правителей Ямато к китаизации и буддизму. Так, Киммэй (правил в 540-572 гг.) не говорил ни да, ни нет как сторонникам, так и противникам буддизма, хотя уже при нем разгорелась вооруженная борьба Накатоми и Мононобэ с кланом Сога. Этот правитель умер, так и не решившись на религиозные нововведения, хотя и не препятствовал буддистам. Сменивший его Бидацу (правил в 572-585 гг.) был почитателем китайской литературы, однако в буддизм не верил. Но именно при нем в 575 г. в Ямато стал окончательно утверждаться буддизм. Через несколько лет из северокорейского государства Силла была привезена и установлена статуя Будды.

 

И тут вновь начались трудности: очередную эпидемию традиционалисты связали с завезенными из-за моря богами и гневом по этому поводу исконных божеств. Весьма красноречива запись хроники от 584 г.: «Мононобэ-но Югэ-но Мория-но Опомурази и Накатоми-но Катуми обратились к государю: “Отчего ты не следуешь словам твоих слуг? И при твоем покойном отце, и в твое правление случается много болезней - силы народа истощаются. И все это из-за того, что Сога-но Опооми поклоняется Закону Будды!”. На что Бидацу ответил: “Вы правы! Следует прекратить.”» (Н., Св. XX).

 

Вследствие этого был разрушен возведенный кланом Сога буддистский храм. Но сооружение вскоре восстановили. А следующий царь, Ёмэй (585-587 гг.), однажды всерьез заболев, принял «Закон Будды». В его правление и началась война. Она разгорелась после гибели Мононобэ-но Мория, который был главным министром при Бидацу и Ёмэе и самым решительным противником чуждого учения, и длилась долго - с 588-го по 593 г. В ходе ее клан Сога совершил убийства царя Сосюна и двух принцев и посадил на престол марионеточную правительницу Суйко (правила в 593-629 гг.), а регентом по его воле стал принц Умаяда (Сётоку-тайси), племянник Суйко и сородич Сога по матери. Именно Сётоку-тайси превратил Ямато в китаизированное буддийское государство.

 

После ранней и загадочной смерти Сётоку-тайси в 622 г. произошло максимальное усиление клана Сога. Он свергает и назначает царей, а в стране нарастает хаос. Наконец, в 644 г. против узурпатора был составлен заговор, который возглавили принц Нака-но Оэ и глава династии синтоистских жрецов Накатоми-но Каматари. Заговорщики осуществили переворот - свергли Эмиси, предварительно убив его сына Ируку, и добились отречения правительницы-марионетки Когёку в пользу ее младшего брата Котоку. В ходе переворота Тайка был вырезан почти весь клан Сога, а фамильный дворец сожжен. Видимо, уничтожение в огне дворца со всеми в нем скрывавшимися людьми создало тайну смерти самого Сога-но Эмиси; по некоторым сведениям, его убили вместе с другими домочадцами, но есть версия, что он покончил самоубийством, а перед этим сжег множество собранных им по всей стране манускриптов, более древних, нежели «Кодзики», «Нихонги» и другие упоминаемые в хрониках труды.

 

Сведения о родовых истоках Сога весьма противоречивы. С одной стороны, по записям в «Нихонги», клан относился к оми - высшей аристократии, прямо причастной к созданию союза Ямато, но не имевшей прав на престол. Почему так, неясно, ведь, по Конраду, сородичи Сога составляли «одну из ветвей рода “канцлера царицы Дзинго” - Такэноути-но сукунэ»32. А это не просто знатное положение - по хроникам, Такэноути-но сукунэ, прославившийся службой жреца, царедворца и военачальника у правителя Тюая, его супруги-регентши Дзингу и затем у ее сына, Одзина, вел гене¬алогию от царя Когэна (из тех «восьми правителей», правивших одновременно в расколовшемся союзе Ямато, речь о которых пойдет далее); стало быть, он мог иметь пра¬во на занятие трона.

 

Но по другим данным, роду Сога положили начало корейские и китайские иммигранты, а они первоначально пребывали на положении, близком к рабскому, входя в низшие слои общества; позже это были, так сказать, «разночинцы», которые могли выслужиться до «дворян», но сравняться с оми и мурадзи, будучи по происхождению чужестранцами, были не способны; их статус маркировался категорией «бэ». Н. И. Конрад прямо отмечает низкое происхождение Сога: «На это указывает и их название - Сога-бэ»33.

 

Поэтому не исключена фальсификация родословной - дело в ту эпоху, по-видимому, весьма обычное. На этот счет есть красноречивая запись в «Нихонги», относящаяся к середине VII в. Государь Котоку однажды изрек: «Во времена недавние... имена божеств и государей отделились и ими стали пользоваться роды оми и мурази. Отделившись, они стали использоваться и миятуко... Неразумные оми, мурази, томо-но миятуко и куни-но миятуко стали использовать имена божеств и правителей, входившие в их имена, по своему хотению, и они стали присваиваться людям и местам. И тогда имена божеств и имена государей, ввиду проведения несправедливых сделок с людьми, стали передаваться рабам, и чистые имена стали грязными» (Н., Св. XXV). Таким образом, в означенное время стерлись грани, разделяющие знатных персон, ведущих генеалогии от «небесных богов», и второстепенных, происходивших от «земных богов», и даже простолюдинов, что привело к массе раздоров и неразберихи, а высшие кабанэ начали обесцениваться.

 

Небезынтересна и третья сторона вопроса: красноречивое имя главы клана - Эмиси, который имел связи с «варварами». Вообще говоря, фальсификацию родословной в клане Сога подозревать не обязательно. Выясняется вот какая странность - в связи с браком, в который вступил восьмой правитель Ямато, государь Когэн. По оф. хрон., Когэн правил почти через 400 лет после первоправителя Дзимму, но тем не менее, по тем же хроникам, он взял в жены младшую сестру Удупико - вождя ама и соратника Дзимму. В данном случае составителям анналов явно отказала бдительность, благодаря чему понятно, что Когэн был современником «первоправителя» и «небесного воина», коли женился на современнике Дзимму, которого тот за особые заслуги назначил управителем земли Ямато. И именно сын Когэна от этого брака, Сога-но Исикава-но сукунэ, стал «предком оми Сога» (К., Св. II. С. 50). Значит, клан происходил по женской линии от рыболовов и мореходов ама; но в связи с чем один из Сога получил имя Эмиси, непонятно.

 

Итак, мы имеем два взаимоисключающих утверждения - о принадлежности Сога к высшей знати (оми) и указание на происхождение из низов («бэ» китайских корней). Неясны и пассажи с фамилией Исикава (тогда - Исикапа); по приведенному источнику, она не менее древняя, чем род Сога, а по другим данным, появляется лишь после свержения Эмиси и Ируки. Утверждается, что «род Исикава изначально носил фамилию Сога. В VI - первой половине VII в. это был наиболее могущественный род, представители которого неизменно занимали ведущие придворные должности. Однако после убийства в 645 г. Сога-но Ируки род утрачивает свои позиции. Фамилия Исикава была пожалована Сога в правление Тэмму (673-686 гг.)»34. Т. е. те члены рода, которым удалось избежать репрессий и сохранить доверие власти, получили новую фамилию, дабы была стерта память об одиозном клане, подвергшемся истреблению. Так или иначе, очень темной оказывается родословная Сога, сыгравшего столь значимую и мрачную роль в построении китаизированной государственности Ямато. Но при всех странностях ясно, что этот род был полиэтническим, как и большинство аристократических кланов.

 

Куро-пая и череда враждующих правителей. Чтобы разобраться с аборигенными первопредками, потомством и неординарной ролью еще одного знатного рода, следует вернуться к некоторым отнюдь не героическим событиям Восточного похода Дзимму. По «Нихонги» (Н., Св. III), будущий первоправитель Ямато, при жизни - Каму-Ямато- ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото - был четвертым сыном Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото, владетеля страны Пимука на Кюсю, от Тама-ёри-пимэ - дочери бога моря. Этнические корни владетеля, как и Тамаёри-бимэ, неясны, известно лишь, что он захватил Пимуку и взял жену, так сказать, в качестве трофея. В пятнадцать лет Поподэми Второй (ибо так же звали его айноидного деда, известного как Хоори и Отрок горной удачи) был провозглашен наследным принцем, а затем взял в жены Апирату-пимэ (Ахирацу-химэ) из селения Ата в той же Пимуке, и их первым сыном стал Тагиси-мими-но микото. Впоследствии первенец Дзимму сыграл довольно злую роль в жизни высшей власти Ямато и очень плохо кончил.

 

Эти и последующие обстоятельства важны потому, что некоторые из последователей Дзимму оказались тесно связанными с родом Пая, первопредком которого был глава локальной группировки Сики. Что же это был за род и что стоит за топонимом Сики? В хрониках не раз упоминается этот округ и его владыка (Сики-но агата-нуси) по имени Куро-Пая (тж. Паэ/Хаэ). Округ Сики, которым владел род Пая еще до того, как Кинаи был завоеван Небесным воином, сыграл не менее видную роль в истории возникновения союза Ямато, нежели север Кюсю, местность Ипарэ, страна Идзумо или земля Киби.

 

Еще при первой высадке на сушу в бухте Нанипа дружина Дзимму столкнулась с сильным сопротивлением воинов Нагасунэ-бико (или Томо-бико) - «земляных пауков» цутикумо. Потерпев в схватке с ними поражение (в бою от «стрелы, боль приносящей», погиб Итусэ-но микото, старший брат Дзимму), завоеватели предприняли плавание, высадку на сушу с восточной стороны п-ова Кии, поход через горы - и в конце концов зашли в тыл Нагасунэ. Перед этим описаны мирные и немирные контакты Дзимму с представителями аборигенных племен; в хрониках не у всех эпизодических лиц обозначена этническая принадлежность, так что трудно судить наверняка, какие из них были, с точки зрения составителей «Кодзики» и «Нихонги», «варварами», а какие принадлежали к «японским племенам». Но во многих случаях можно догадаться.

 

Так, в местности Ёсино Небесному воину встретится человек по имени Випико, вышедший из колодца (?) - «он весь светился, и у него был хвост». Не думаю, что следует причислить к «японскому племени» этого хвостатого героя; в «Нихонги» он аттестуется как «земное божество» и «первопредок обито Ёсино» (обито - в переводе и есть «хвостатые люди»), а в «Кодзики» - как «предок рода кими»35. Возможно, записи сохранили отголоски памяти о древних обитателях горных лесов Ки-но куни, которые задолго до составления хроник были ассимилированы.

 

В Ёсино произошла встреча с еще одним «хвостатым человеком». Это был «отрок из числа раздвигающих скалы» - определенно «варвар», и о нем сообщается: «первопредок рода кунису в Ёсино» (в «Кодзики» - «предок кузу из Ёсино»). Значит, кунису (кузу/кудзу) тоже влились в древнеяпонский этнос.

 

На пути дружине встретились два примечательных селения: почти в самом начале - Уда, а перед самым концом пешего перехода - пресловутое Сики. Истории с их вождями однотипны, сходны даже имена. И там, и там правят два брата, старший и младший, причем старшие упорствуют во вражде и сопротивлении, а младшие описаны как благонравные и лояльные к завоевателям. Иными словами, в лице старших братьев мы видим патриотов, защищающих свои земли и людей от чужеземного нашествия, а в лице младших - предателей не только по отношению к соплеменникам, но и к своим старшим братьям, которых они не просто предают - они доносят Небесному воину об их тайных планах, чем и обрекают тех на смерть.

 

Отличие же состоит в том, что старшего правителя из Уда по имени Э-Укаси легко и быстро убивают, хотя с его людьми расправиться оказалось сложнее. Второй непокорный правитель, Э-Сики, ожесточенно борется, возглавляя войско: он располагает свой лагерь в селении Ипарэ (будущая временная ставка победителя, затем - «столица» нескольких государей) и перекрывает все дороги, не пропуская Дзимму. И у того, и у другого, сказано в хрониках, - по «восемь десятков молодцов» (80 - обозначение большого множества в японской мифологии), а кроме того, фигурируют еще «восемь десятков молодцов» без упоминания вождя, местности и племени. Впечатление в общем таково, что против Дзимму выступают родственные или союзнические племена либо локальные группы одного племени. Когда же завоеватели вероломно, пригласив на пир и напоив, истребляют воинов Э-Сики (весьма характерная для японцев «военная хитрость», применявшаяся на протяжении многих столетий), звучит ликующая песня со знаменитыми словами: «Хотя говорят люди, / что один [воин] эмиси / равен ста, / но они [сдались] без сопротивления!». А в «Кодзики» эти несчастные прямо названы «хвостатыми людьми тутикумо». Правомерно заключить, что и люди Э-Укаси, и воины Э-Сики были «варварами».

 

А вот предатели неплохо устроились на службе у завоевателей. О первом в «Кодзики» сказано: «Этот младший брат Ото-Укаси. Предок рода Мопитори в Уда» (К., Св. II. С. 39). А Ото-Сики, младший брат правителя упомянутой местности, стал видным деятелем при Дзимму; по итогам Восточного похода за ним был закреплен «округ Сики», так что в дальнейшем «имя его - Куропая - стало титулом управителя угодий в Сики» (Н., Св. III). Вскоре Куропая (Куро-хаэ) сумел не только сохранить за собой удел, но и войти в тесный круг сподвижников «первоправителя», тесно с ним породнившись.

 

Для ясности дальнейшего изложения напомним череду правителей созданного Небесным воином, согласно «Кодзики» и «Нихонги», союза Ямато, пронумеровав в нем римскими цифрами интересующих нас «восемь правителей».

 

После Дзимму (1) правили: Суйдзэй (2-I), Аннэй (3-II), Итоку (4-III), Косё (5-IV), Коан (6-V), Корэй (7-VI), Когэн (8-VII), Кайка (9-VIII); далее воцарился Судзин (10), которому наследовал Суйнин (11).

 

Теперь возвратимся к старшему сыну Дзимму - Тагиси-мими, ветерану Восточного похода, выходцу из Пимуки на Кюсю, с которого, собственно, началась смута «восьми правителей». После смерти Дзимму он узурпировал власть и, дабы закре¬пить ее за собой, взял в жены собственную мачеху Пимэ-татара-и-сукиёри-бимэ - вдову Дзимму, его вторую супругу из рода Идзумо. Но подросшие дети Небесного воина убили узурпатора, и к власти пришел законный наследник Каму-нунакапа-мими - правитель Суйдзэй (2-I).

 

Обстоятельства и проблемы этого таинственного периода подробно изучал Д. А. Суровень36. Он убедительно показывает, что со смертью Дзимму развернулась борьба претендентов на престол, и это были не только узурпатор Тагиси-мими и законный наследник, будущий государь Суйдзэй. Видимо, едва созданный союз со смертью его основателя распался на враждующие группировки и даже, более чем вероятно, территории. В далеком будущем составители хроник изобразят яростно враждовавших представителей одного-двух, максимум двух-трех поколений как череду закономерно сменявших друг друга последователей, прямую линию - от отцов к сыновьям - восьми «потомков Неба», занявшую 450 лет. Эта череда потребовалась им еще и для того, чтобы сократить колоссальный «сдвиг времен», поскольку официальная дата воцарения Дзимму, т. е. начала династии «императоров», была отнесена к 660 г. до н. э., хотя это или соответствующее ему событие не могло состояться раньше наступления нашей эры.

 

Д. А. Суровень подсчитал, что Восточный поход проходил в конце III в. н. э., Дзимму правил примерно с 300-го по 316 г., а в 319-320 гг. был убит узурпатор Тагиси-мими и воцарился второй после Дзимму правитель Суйдзэй - первый в череде враждующих претендентов. Вся эпопея «восьми правителей», растянутая в хрониках на 450 лет, заняла 316-324 гг., после чего пришел к власти десятый правитель Судзин-Мимаки. «То есть на всех восьмерых приходится всего девять лет, причем пять из них приходится на правление Тагиси-мими и борьбу за власть с ним Суйдзэя, а четыре - на остальных семерых...», - заключает Д. А. Суровень.

 

Исследователь полагает, что после смерти Дзимму в 316 г. борьба за престол Ямато развернулась между наследниками из Кюсю (начиная со старшего сына Тагиси-мими от Апира-пимэ) и потомками по линии правителей Идзумо (Каму-яви-мими и Каму-нунакапа-мими от Химэ-татара). Мне, однако, представляется, что расклад сил и причины раздора могли быть значительно более сложными. Разбираясь в них, надо помнить, что составители хроник сознательно искажали реальные события (или сами были дезинформированы существовавшей в VIII в. мифологической версией), что показывает последовательное расположение ими на длительной хронологической дистанции героев, живших и действовавших в одно и то же весьма короткое время.

 

Вот, думается, какие могли быть мотивы и обстоятельства. Как проследил Д. А. Суровень, по крайней мере первая половина «восьми правителей» были людьми одного поколения, женатыми на женщинах из рода Куро-Пая, а в целом женщины этого рода стали супругами шестерых из «восьми правителей» между Дзимму и Судзином. И даже Судзин, десятый правитель Ямато, не был чужд роду Хаэ, правда, по побочной линии - по хроникам, он был сыном правителя Кайки от «неглавной жены» Икаси-комэ или Икагаси-комэ из рода Куро-Пая.

 

Таким образом, не исключено, что возбудителями смуты, вольно или невольно, как инициаторы или как объекты, стали потомки «презренного паука» цутикумо, предателя собственного брата, по неизвестным нам причинам вошедшего в особое доверие к «первоправителю» Дзимму, приобретшего при нем особое влияние и тем снискавшего ненависть со стороны «чистокровных» завоевателей - ведь завоеватели всегда проявляют расовое превосходство над покоренными. А тут к тому же был случай, когда покоренный возвысился над победителями, бесперебойно поставляя своих дочерей, племянниц и внучек двору в супруги правителям. Так что главное противостояние должно было сложиться не между выходцами с Кюсю и потомками Идзумо (хотя и оно более чем вероятно), а «чистым» потомством Дзимму и «полукровками» - отпрысками предателя и царского фаворита, «варвара» Куро-Пая. Кроме того, вражда должна была неминуемо разгореться и потому, что - в силу полигамных обычаев и завоевателей, и аборигенов - появилось слишком много лиц царской крови, связанных с родом Пая, которые просто-напросто передрались из-за престола.

 

Учитывая ограниченные островные пространства, а тем паче зону, первоначально захваченную дружиной Дзимму, будем иметь в виду, что раскол и смута произошли на маленькой территории, в которой тем не менее можно выделить отдельные точки дробления Ямато. Это, если судить по «столицам» и местам погребения первых десяти правителей, в первую очередь местность Сики, затем окрестности горы Унэби, далее селение Кадураки и, видимо, Курода в земле Харима (Парима).

 

Мог возникнуть и дополнительный повод к распре. С наследованием Дзимму существует явное недоразумение, которое допустили составители «Кодзики» и «Нихонги» своими противоречивыми записями. Что мы читаем в них: 1) Каму-нунакапа-мими был самим Дзимму заранее определен как наследник (Н., Св. III), и в этом случае Тагиси-мими действительно был незаконным правителем, узурпатором; 2) Но по этой же причине Каму-яви-мими не мог рассчитывать на престол, хотя в хрониках сказано нечто противоположное: при расправе братьев с узурпатором Каму-яви-мими-но микото сплоховал и, сознавая свою вину, уступил власть младшему брату, у которого рука не дрогнула (К., Св. II. С. 44; Н., Св. IV); 3) Наконец, по тем же записям, Тагиси-мими не был узурпатором. По расчетам Суровеня, накануне смерти «первоправителя» наследник был еще слишком мал - ему должно было быть 14-15 лет, а Тагиси-мими, сказано в хронике, «годами его превосходил и уже поднаторел в делах двора. Поэтому государь ему доверил управление и обходился с ним как с ближайшей родней» (Н., Св. IV).

 

Возможно, все эти противоречия и разночтения не случайны, и смута началась из-за того, что три брата не поделили наследство отца, прежде всего трон, причем отец сам тому невольно способствовал, сначала определив наследником одного сына, а затем поручив управлять страной другому. Далее же в ссору были вовлечены и другие потомки, и, как снежный ком, стали разрастаться междоусобицы, охватившие всю территорию едва возникшего союза. Весьма вероятно при этом, что округ Сики стал главным гнездом мятежа, которое Судзин в конце концов разгромил. Видимо, он захватил это владение, на что указывает то, что именно там Судзин был похоронен. Примечательно также, что со времени Судзина род Куро-пая не фигурирует в хрониках.

 

Но выясняется самое важное обстоятельство: и сам Мимаки-Судзин, возвративший порядок в стране, т. е. расправившийся с участниками смуты, сын Кайки и внук Когэна, по матери был потомком Мононобэ - рода, у истоков которого, как уже выяснялось, стояла дочь вождя цутикумо! Не будем забывать, что все происходило спустя какие-то двадцать лет после Восточного похода; действующие лица были его участниками, жертвами или свидетелями либо потомками оных в первом поколении. Так что будущий десятый правитель рос, надо полагать, под впечатлением судьбы своего предшественника Нагасунэ, погибшего в борьбе против завоевателя Ипарэбико. И он знал, кто такой Куро-Пая, какое тот совершил предательство и как цинично им пользуется. Распря могла стать удобным поводом для сведения счетов с предателем, актом долгожданной мести. К тому же трофеем стала столь важная для Ямато местность Сики, можно сказать, самый центр «государства», которую Судзин после своей полной победы сделал «столицей» Ямато.

 

Расправа с Куро-Пая и захват Сики автоматически означали смертельную схватку с большинством из «восьми правителей», поскольку они были тесно связаны с родом предателя. Так, супругой Суйдзэя (2-I) была то ли дочь (по «Нихонги»), то ли младшая сестра (по «Кодзики») Куро-Пая; Аннэй (3-II), Косё (5-IV) и Коан (6-V) были женаты на дочерях правителя Сики; Итоку (4-III) - на племяннице или внучке Хаэ; Корэй (7-VI), который, по «Нихонги», родился от дочери Хаэ и правителя Коана, взял в жены сразу двух сестер из рода Хаэ; и т. д. И уже имя третьего правителя, Аннэя (3-II) - Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото, - включает топоним Сики («Юноша из Сики...»), маркирующий родство по женской линии, причем его жена Капату-пимэ, провозглашенная государыней, была дочерью Хаэ.

 

Можно представить, какие внутренние противоречия раздирали созданный силой оружия родоплеменной союз, буквально сбитый из разношерстных этнических кусков, какие в нем действовали центробежные силы, какая взаимная ненависть бушевала. И какие противоречивые чувства обуревали исторических персонажей, в которых смешалась кровь завоевателей и побежденных, туземцев и чужаков. Думается, род профессиональных воителей Мононобэ на протяжении столетий мог тайно гордиться своим предком - неистовым и непокорным вождем цутикумо. Уместно учесть и такие любопытные факты: две младшие жены Судзина-Мимаки происходили от потомков племени ама - одна из Ки-но куни, другая из Вопари; а к Кайке, отцу Судзина, восходит информация о сложении рода Окинага-тараси-химэ (регентши Дзингу), корейское происхождение которого давно никем не оспаривается.

 

Краткое обобщение изложенного материала

 

По возможности кратко обобщим изложенные данные и предположения.

 

Я исхожу из того, что события Восточного похода, с которых начинается возникновение союза Ямато - будущего древнеяпонского государства Нихон, - события, крайне искаженные по причинам, которые здесь не место обсуждать, все-таки реально происходили. На это указывает целый ряд тщательно выписанных эпизодов, ситуаций, подробностей. В других случаях, когда вероятна поддельная вставка и измышления хронистов, такой детализации мы в хрониках не видим.

 

Состав дружины Дзимму вполне отражал предшествующую ситуацию контакта: видимо, на юге о-ва Кюсю - айноидных и австронезийских (южномонголоидных элементов в смеси с австралоидными) племен. Разумеется, это - мифологическая память о временах более древних. Скорее всего, этот контакт к моменту, предшествующему описанным событиям, не был всецело мирным, и здесь могла скрываться причина исхода группы, возглавляемой будущим Дзимму, с о-ва Кюсю на о-в Хонсю. Ведь страна Пимука, откуда отбыл в Восточный поход Дзимму, не так давно была захвачена дедом «Небесного воина», т. е. этот клан там был чужим; по дальнейшему изложению событий можно предположить, что для основателей союза Ямато Кюсю стало потерянной территорией (в дальнейшем ее пришлось долго завоевывать). Далее: в группу завоевателей Ямато, включая вождя, входили представители не менее трех этнорасовых «таксонов» - горных охотников (эбису, айноидов), морских рыболовов (хаято/паяпито) и точно не идентифицированных кумасо/кумабито (возможно, это восточные монголоиды, судя по тотемному имени: кума - медведь).

 

События похода показывают, что, как обычно бывало при первобытном и общинно-родовом строе, встречи разноплеменных социумов, в том числе разных рас, легко ведут как к вражде с взаимным истреблением, так и к тесному породнению, включая межэтнические брачные союзы, препятствий к которым в традициях той эпохи или соответствующей ступени культуры не было. Мы проследили, как выдаваемые составителями хроник за представителей «японского народа», «цивилизованного племени» завоеватели последовательно адаптируют в свой состав, через браки, принятие в подданство и на службу, вождей таких племен, как ама, гипотетическое уса, кудзу (кунису), цутикумо.

 

При возникновении союза Ямато начинается дальнейшее взаимодействие с разными территориальными группами аборигенов. С этого момента нарастают и активизируются этносинтетические процессы. В описании Восточного похода есть момент, когда Дзимму покинули некоторые его соратники. Можно предположить, что уже тогда началось разбредание отдельных дружинников по просторам неведомой страны, которые всегда так манят авантюристов. Возможно, какая-то часть из них далее заложит основы некоторых «варварских мини-государств», из которых целую эпоху, с III по VII-VIII вв., будет состоять пресловутая держава «небесных императоров».

 

Постепенная экспансия, чаще вооруженная, чем мирная, союза Ямато из Кинаи в Токай и Канто, на запад, в Идзумо, на юг, на о-ва Сикоку и Кюсю, на северо-запад, в современный регион Хокурику и в край Коси, и, наконец, на северо-восток, в Адзума-но куни, Хитаками, Мициноку (современный регион Тохоку), запустила работу сложного этногенетического «котла», так как пришельцы с юга Кюсю, изначально неоднородные в этнорасовом отношении, интенсивно смешиваются с аборигенными племенами; это, помимо уже перечисленных, - саэки/сапэки, малоизвестные идуми/идзуми (возможно, родственные ама), «хвостатые люди» обито (но «хвостатыми» названы также кудзу и цутикумо), упомянутые в «Хитати-фудоки» нисимоно и яцукахаги и, конечно, эбису-эмиси. За этим обобщенным и вольно употребляемым в Ямато этнонимом скрывались в первую очередь предки айнов (но не только они), а позже, с VI - VII вв., - так называемые северные эмиси, в которых исследователи подозревают переходный тип от айноидных, дзёмонской культуры племен к древним японцам на Хонсю и к айнам - на Хоккайдо.

 

Не забудем важный аспект: так как контингент завоевателей, вторгшихся с Кюсю на Хонсю, был немногочисленным, а завоеванный ими регион был густо населен, то не может быть и речи об ассимиляции пришельцами аборигенов. Всё происходило противоположным образом, и сегодня японцы, видимо, мало чем отличались бы от древних и современных айнов, если бы не нарастающие волны другой миграции - со стороны Корейского п-ова, которые начинают оказывать существенное влияние на расовый облик населения Ямато примерно с V-VI вв., а с наибольшей силой еще позже. Этот процесс я пока лишь отмечаю, поскольку он требует отдельного, тщательного и детального рассмотрения. Добавлю, что монголоидизация древней Японии растянулась на всю вторую половину I тысячелетия н. э. и далеко не завершилась в начале II тысячелетия.

 

Следует учитывать, что поглощение формирующейся культурной и этнорасовой общностью Ямато различных «варварских» элементов архипелага не было равномерным ни во времени, ни в пространстве. Поэтому наряду с аристократическими родами, сосредоточенными преимущественно в Утицукуни, которые интенсивно роднились с корейскими и китайскими иммигрантами и довольно быстро составили своеобразную этнорасовую касту, простое население царства, особенно на периферии, жило более замкнутыми общинами и длительное время сохраняло основные черты, а позже - реликты своего племени. Поэтому знакомство антропологов с современной Японией выявляет существенные этнорасовые различия в местном населении между регионами Кинаи, Канто и особенно Тохоку: здесь жители сохраняют ощутимый сдвиг к «айноидности», который не заметен, скажем, в треугольнике Киото - Нара - Осака или на западе Хонсю.

 

Кроме постепенно растворявшихся в массиве формирующегося народа ямато потомков аборигенных племен, долгое время существовали общины более чистой этнолокальной специфики, жившие собственным этноплеменным укладом и в основном сохранявшие расово-антропологический тип «изначальных». На момент составления хроник не только была жива память о происхождении тех или иных аристократов от кудзу, саэков, ама, кумасо, хаято и т. д., но и во множестве существовали территориально-племенные группы ама, хаято, кумасо и эмиси.

 

«Цивилизаторская» политика царей Ямато по отношению к местному населению диктовалась стремлением не только к порабощению, покорению и истреблению, но и к аккультурации и ассимиляции. Широко практиковались переселения непокорных общин после очередного «умиротворения», т. е. распыление и размещение в местах, где контроль их поведения был бы облегчен, а их возможности к сопротивлению - затруднены. Это вело к сложному смешению различных этнорасовых групп; примерно то же происходило при бегстве аборигенов под натиском завоевателей из родных мест в чуждые пределы, где они смешивались с местными иноплеменниками. В обоих случаях должны были возникать ареалы культурного синтеза, но это явление совершенно не изучено.

 

Наконец, отметим действие в общих этносинтетических процессах возвратных явлений, если можно так выразиться, вторичной айноидизации представителей формирующейся народности ямато при их отрыве от общего массива Утицукуни и попадании в туземную среду: уже монголоидизированные и усвоившие китайский стиль жизни аристократы, заполучив удел в Канто, Коси или Тохоку, роднились с незатронутой еще древнеяпонским влиянием туземной знатью, а воины их дружин - с простолюдинами. В дальнейшем жизнь их потомков вдали от китаизированной цивили¬зации, например, в Тохоку, могла продолжаться столетиями, и понятно, что промежуточным итогом становилось появление популяций «варваризованных» японцев, которых ныне ученые затрудняются идентифицировать и отделить от собственно эмиси. Еще позже, с наплывом в Тохоку, а ближе к позднему средневековью и на Хоккайдо возрастающей массы японцев уже выраженного монголоидного облика, активизировался процесс «вторичной монголоидизации», и тогда становилось еще сложнее разобраться, кем в этнорасовом смысле были эти метисы, как в случае с семейством Абэ или северной ветвью клана Фудзивара. Впрочем, это - материал для будущего рассмотрения.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Н. - «Нихонги» или «Нихонсёки». Здесь и далее сноски на этот документ, включающий свитки I-XXX, даются внутри текста по изданию: Нихон сёки - анналы Японии. Т. I—II. М., 1997. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова.
2. К. - «Кодзики». Здесь и далее сноски на «Кодзики», как и на «Нихонги», даны в тексте; источник цитируется по двум изданиям: 1) Кодзики - записи о деяниях древности. Свиток I. Пер. и комм. Е. М. Пинус; 2) Кодзики. Записи о деяниях древности. Свитки II—III. Пер., введ. и комм. Л. М. Ермаковой и А. Н. Мещерякова. - СПб., 1994.
3. Кюнер Н. В. Айны: рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр.119. Л. 20.
4. Манифест Тайка. - Предисловие: Ямато (Япония) VII в. / Пер. К. А. Попова, М., 1961.
5. Каждый новый государь основывал собственную «столицу». Первоначально это был просто военный лагерь и ставка вождя. За 250 лет до переворота Тайка, в течение которых правили 23 царя, в регионе Ямато была построена 31 столица - в основном на крохотном участке земли в юго-западной части долины Асука.
6. Дискриминируемые группы населения в Японии. 2008. - asia08.ru/readarticle.php?article_id=68&rowstart=0.
7. Kenjiro H. The Expansion of Yamato into the Kanto. 2004-2007. - emishi-ezo.net/emishi_kofun.html. Еще в первой половине прошлого века историк Ё. Такэкоси писал: «Только после реформ, проведенных в период Тайка императором Котоку, Япония стала государством. До реформ Тайка она была просто группой племен» (Takekoshi Yosaburo. The economic aspects of the civilization of Japan. Vol. I, 1930. P. 7).
8. Сёку-нихонги - Продолжение записей о Японии.
9. Кюнер Н. В. Айны: Рукопись редакции 1946 г. // АЛЧИЭ. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 29.
10. Takahashi T. Hitakami. - In: Egami Namio ed. Ainu to Kodai Nippon. Tokyo, 1982. P.50-51.
11. Анучин Д. Н. Материалы для антропологии Восточной Азии. I. Племя айнов // Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Т. XX: Труды антропологического отдела. Кн. 2. Вып. I. М., 1876. С. 80-81.
12. Archeology Wordsmith: Dictionary. - reference-wordsmith.com.
13. Toyohiro Nishimoto. The Jomon culture. 2000. - um.u-tokyo.ac.jp/dm2k-umdb/publish_db/books/dm2000/english/02/02-09.html.
14. Dolan R. E., Wordon R. L., eds. Japan: A country study. Washington, 1994.
15. Suzuka Tamora. Ainu language and Japan’s ancient history. 2001. - dai-3gen.net/epage0.htm.
16. Kenjiro H. Origins of the Jomon. 2006. - emishi-ezo.net/Jomon%20origins.htm.
17. Воробьев М. В. Древняя Япония. М., 1958.
18. Zhimin An. Effect of prehistoric cultures of the Lower Yangtze River on Ancient Japan. - Kaogu (Archaeology), 1984. Vol. 5. - http-server.carleton.ca/~bgordon/Rice/papers/zhimin84.htm.
19. Xiang Ah. The Huns. - republicanchina.org/Hun.html.
20. Travis J. Jomon Genes: Using DNA, researchers probe the genetic origins of modern Japanese. 2002. - pitt.edu/~annj/courses/notes/jomon_genes.html.
21. «Когосюи» - древнеяпонский литературный памятник, написанный в 807 г., автор Хоринари Имубэ, представитель старинного жреческого рода. - hattori.narod.ru/books/kogosyui.html.
22. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй: Лекции по истории Японии. Ч. 30. - katsurini.narod.ru/New_Diz/pra_rodovoi_stroy.html.
23. Воробьев М. В. Маньчжурия и Восточная Внутренняя Монголия: С древнейших времен до IX в. включительно. Владивосток, 1994. С. 134 и далее.
24. К примеру, такой образец: «Население Японии отличается редкостной этнической гомогенностью...». Говоров Ю. И. История стран Азии и Африки в средние века. Кемерово, 1998.
25. The Ainu natives of Japan. - geocities.com/ominobu/ainu.htm.
26. Этот вопрос подробно рассмотрен в работе: Hamada Shingo. Anthropology in social context: the influence of nationalism on the discussion of the Ainu. Portland, 2006.
27. Сёку Нихонги. Продолжение Анналов Японии. Св. I. Восток. № 1. 2006.
28. Подр. см.: Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
29. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры. СПб., 2002. - evrasiabooks.narod.ru/Pilgrim/SansomJapan_text.htm.
30. Воробьев М. В. Япония в III - VII вв. М., 1980. С. 117-118, 140-144.
31. Сэнсом Дж. Б. Япония: краткая история культуры.
32. Конрад Н. И. Древнейший родовой строй. Ч. 30.
33. Там же.
34. Сёку Нихонги. Св. I.
35. Кими - почетный титул провинциальной, изначально аборигенной знати. Словарь дает значение этого слова как устаревшее «государь», видимо, в древности - «вождь».
36. Суровень Д. А. Проблема периода «восьми правителей» и развитие государства Ямато в царствование Мимаки (государя Судзина) // Известия Уральского госуниверситета. № 13. Вып. 2. 1999.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      А тут правильно перевели? Эйрик сказал, чтобы его подняли на острие копья и держали, пока он не умрет. И сказал Эйрик: Не желаю добра за брата, ни окольцованной девицы, не хочу я слышать Эйстейна, говорит он об Агнара смерти. Мать обо мне не плачет, над бранью умереть мне суждено спокойно пригвожденным древком. Но перед тем как быть поднятым на копье, он увидел, что один из людей трепещет от страха. Тогда он сказал: Þau blerið orð it efra, eru austrfarar liðnar, at mær hafi mína mjó, Áslaugu, bauga; þá mun mest af móði, ef mik spyrja dauðan, min stjúpmóðir mildum mögum sínum til segja. Так и было сделано, Эйрик был поднят на острие копья и умер над полем битвы. Прядь о сыновьях Рагнара
    • Тактика и вооружение самураев
      Jeremy A. Sather.A Critique by Any Other Name:Part 2 of Imagawa Ryōshun's Nan Taiheiki // Japan Review 31 (2017): 25–40.   Как Уэсуги Норитада может быть одновременно убит в 1454-м и помереть в 1461-м????
    • Трудности перевода
      Вот как осмысливает данный перевод французский историк: Думаю, это, как и английский перевод, гораздо лучше, чем придирки к несчастному Григорию Турскому, из своей кельи выезжавшему преимущественно по хозяйственным делами и по случаю церковных праздников.
    • Трудности перевода
      А причем тут словари? Любой удар под бока уже лет этак ... (с момента изобретения шпор) воспринимается как пришпоривание. Лодыжка, ЕМНИП, раньше появилась, чем шпора. Равно как и пятка. Хотя шпора появилась на Балканах еще до н.э. и была известна как иллирийским племенам, так и кельтам. У азиатов (монголы, китайцы), где шпор вообще не было - такой ассоциации языковой не было и нет. У них другое - "подкалывать" (ножом - коня реально подкалывали ножом или коротким шилом). И уж если ударил пятками коня, то на пятках у европейского всадника что?     
    • Трудности перевода
      Ни разу такого не видел. В каком словаре так написано? Тем более - незачем вносить лишние сущности. Если в тексте написано "пятками" - зачем додумывать? Если переводчику не нравится текст Григория Турского - пускай напишет свою историю франков, а не изгаляется над текстом источника.   Только на латыни там пассивный оборот, насколько понимаю, а у "suspensum" нет значения "lurched".   Не наносит. Копье Драколеон сломал.   Переводчик в данном случае перевел вполне в рамках значений слов. Все претензии к хронисту. Это у него там "и вздернутого/suspensumque с/de коня/equo вверх/sursum". Моя претензия - если в тексте нет слова "седло", то его и в переводе быть не должно.    В тексте источника просто нет достаточных деталей. Его священник писал. Разве что живший одновременно с указанными событиями. Мог быть банальный тычок копьем снизу вверх в ближнем бою, без скачущих коней и прочего. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Дмитриев В. А. "Ночное" сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.)
      Автор: Saygo
      Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.) / Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007-2015): Археология, история, культура / Под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. — СПб.: Контраст, 2015. — С. 228-259.
      «Ночное», как оно часто именуется в источниках1, сражение под Сингарой, произошедшее в 340-х гг.2 между римской и персидской армиями, является одним из самых заметных, но при этом и наиболее загадочных событий за всю четырехвековую историю римско-персидских войн III—VII вв.
      О том, что современники придавали Сингарской битве важное значение, говорит тот факт, что, по крайней мере, в одиннадцати позднеантичных и византийских литературных памятниках (прежде всего в речах Либания и Юлиана Отступника, а также сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольских консуляриях») этому событию прямо или косвенно уделяется отдельное внимание, причем некоторые из авторов (Либаний и Юлиан) дают весьма пространные и детализованные описания произошедшего в районе Сингары сражения. В результате, на первый взгляд, кажется, что историческая реконструкция битвы под Сингарой не может вызвать каких-либо серьезных затруднений3.
      Однако при более близком знакомстве с источниками, содержащими сведения о «ночном» сражении, исследователь тут же сталкивается с парадоксальной ситуацией: несмотря на кажущееся обилие источникового материала, наличие, на первый взгляд, весьма подробных описаний Сингарской битвы, безусловную осведомленность позднеантичных авторов об этом сражении — при всем этом невозможно дать однозначный ответ практически ни на один из вопросов, интересующих историка при изучении того или иного военного события (силы и планы сторон, дата и место сражения, его ход, результаты и т. п.).
      В связи с этим неслучаен интерес, проявлявшийся к «ночной» битве в историографии (прежде всего зарубежной): событий 340-х гг. под Сингарой в силу их важности и, одновременно, неясности касались, так или иначе, многие исследователи. Однако работ, специально посвященных Сингарскому сражению, существует не так уж много : на сегодняшний день исследованиями, имеющими непосредственное отношение к битве при Сингаре, являются лишь небольшая статья Дж. Бьюри [Bury 1896], а также относительно недавние публикации В. Портмана [Portmann 1989] и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999; 2000]. Что же касается отечественной исторической науки, то в ней «ночное» сражение, увы, вообще оказалось практически вне поля внимания как антиковедов, так и военных историков.
      I.  ИСТОЧНИКИ
      Как было отмечено выше, мы располагаем одиннадцатью историческими сочинениями, содержащими сообщения, которые относятся (или могут относиться) к Сингарскому сражению. Рассмотрим их более подробно.
      1.     Либаний
      Наиболее обстоятельные и информативные сведения о «ночном» сражении под Сингарой сосредоточены в одной из речей знаменитого антиохийского ритора IV в. Либания (314-393) [о нем см.: Sievers 1868; Foerster, Münscher 1925; PLRE I: 505-507 (Libanius 1); Baldwin 1991b] (Liban. Or. LIX); вопрос о времени ее написания до сих пор остается дискуссионным4. Речь выдержана в панегирическом жанре и посвящена восхвалению двух братьев-императоров — Констанция II (337-361) и Константа (337-350).
      Данные о сражении под Сингарой сконцентрированы, главным образом, в § 99-120, где Либаний на примере Сингарского «ночного» боя прославляет полководческие таланты Констанция и убеждает слушателей в его превосходстве над своим оппонентом — персидским царем Шапуром II (309-379). Автор весьма детально описывает весь ход событий, связанных с Сингарской битвой, начиная от военных приготовлений персов перед началом вторжения в римские владения до их возвращения на свою территорию.
      В целом пассаж Либания, посвященный Сингарской битве, может быть разделен на четыре части:
      1)    вступление (§ 99);
      2)    описание подготовки персов к вторжению и разработки Констанцием плана ответных действий (§ 100-102);
      3)     характеристика хода сражения (§ 103-114);
      4)    анализ произошедших под Сингарой событий и обоснование мысли о том, что в конечном счете победа все же досталась римлянам (§ 115-120).
      Для полноты картины отметим, что кроме указанного панегирика Либаний вскользь упоминает о «ночном» сражении и в написанной им, вероятно, в 365 г. [Foerster 1904: 222-224] траурной речи (Liban. Or. XVIII, 208) по поводу гибели императора Юлиана Отступника во время его персидского похода (363 г.).
      2.   Император Юлиан
      Еще одно весьма детальное описание Сингарской битвы содержится в речи, написанной будущим императором Юлианом Отступником [см. о нем: Borries 1918; PLRE I: 477-478 (FI. Claudius Iulianus 29); Gregory, Cutler 1991] в 355 (или 356) г. и посвященной императору Констанцию II (lui. Or. I). В отличие от Либания, Юлиан более лаконичен, и сообщаемые им сведения о событиях под Сингарой не так подробны. Так, например, он опускает сведения о подготовке сторон к боевым действиям, не так тщательно, как Либаний, описывает общий ход и отдельные этапы битвы, обращая большее внимание на возвеличивание полководческого гения Констанция II как главного действующего лица на поле боя. Тем не менее энкомий Юлиана, наряду с упомянутым панегириком Либания, является важнейшим источником, содержащим информацию по интересующему нас вопросу.
      Как и в случае с предшествующим автором, обозначим логические звенья той части речи Юлиана, где повествуется о Сингарском сражении (lui. Or. I, 22D-25B):
      1)    вступление (22D-23B);
      2)     описание хода сражения (23В-24С);
      3)    оценка итогов битвы и роли императора (Констанция II) в победе римской армии над врагом (24D-25B).
      В целом можно сказать, что на фоне остальных источников (см. ниже) произведения Либания и Юлиана заметно выделяются обилием содержащейся в них фактической информации, относящейся к Сингарскому сражению, и именно благодаря им мы можем хотя бы в общих чертах воссоздать ход рассматриваемых событий.
      В то же время панегирики Либания и Юлиана — в полном соответствии с жанровыми особенностями — исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и т. и. ; их целью являлось прославление тех, кому они посвящены, а не объективное и беспристрастное описание событий. В этом заключается основная специфика обеих речей как исторических источников, требующая крайне осторожного и, безусловно, критического к ним отношения.
      3.   Фест
      Данные о Сингарской битве, сообщаемые историком IV в. Фестом (?—380) [о нем см.: Borries 1918; PLREI: 334-335 (Festus 3); Gregory, Cutler 1991] в его «Бревиарии деяний римского народа», уже в силу жанровой принадлежности этого сочинения не могут по своей полноте и степени детализации сравниться со сведения­ми Либания и Юлиана. Действительно, Фест ограничивается лишь кратким рассказом о сражении между римской и персидской армиями в районе Сингары (Fest. XXVII, 1-3).
      Однако ценность сообщаемой Фестом информации, выражаясь математическим языком, обратно пропорциональна ее объему: в отличие от авторов панегириков, историк дает гораздо более объективную оценку произошедшим под Сингарой событиям, приводя при этом ряд невыигрышных для римлян фактов, о которых Либаний и Юлиан по понятным причинам умалчивают (например, Фест сообщает о том, что римские воины, ворвавшись во вражеский лагерь уже после наступления темноты, неосмотрительно выдали свое местонахождение огнями факелов, которые стали прекрасными ориентирами для персидских лучников, буквально похоронивших римлян под градом стрел) (Fest. XXVII, 3). Кроме того, Фест весьма критически оценивает полководческие способности императора Констанция II, описываемые Либанием и Юлианом исключительно в превосходной степени; он прямо говорит о том, что Констанций воевал с персами гораздо менее удачно, нежели его предшественники (Constantius in Persas vario, ac difficili magis, quam prospero, pugnavit eventu... Grave sub eo principe Respublica vulnus accepit: Fest. XXVII, 1-2).
      4.   Евтропий
      В «Бревиарии римской истории» писателя IV в. Евтропия [о нем см. : Дуров 2000: 524-525; PLREI: 317 (Eutropius 2); Baldwin 1991а], как и в сочинении предшествующего автора, содержится крайне незначительный объем информации о Сингарской битве (Eutrop. X, 10,1). Однако, в отличие от Феста, Евтропий не сообщает никаких новых по сравнению с Либанием и Юлианом сведений об этом сражении.
      В то же время нельзя не отметить важность оценки Евтропием — младшим современником Констанция II и человеком, осведомленным о современных ему военных событиях в силу служебного положения (в разные годы Евтропий занимал должности проконсула Азии, префекта претория в Иллирике и консула) — характера произошедшего под Сингарой столкновения римских и персидских войск. В частности, историк, подобно Фесту, констатирует неспособность императора Констанция наладить эффективную оборону восточных римских владений от персидских вторжений (a Persis enim multa et gravia perpessus saepe captis oppidis, obsessis urbibus, caesis exercitibus, nullum que ei contra Saporem prosperum proelium fuit...) и в качестве единственного (и к тому же весьма спорного) успеха императора приводит Сингарское сражение, в котором явная победа была им упущена из-за недисциплинированности своих же солдат (Eutrop. X, 10,1).
      5.   Аммиан Марцеллин
      О сражении под Сингарой сообщается также в «Деяниях» — монументальном историческом труде жившего в IV в. римского автора греческого происхождения, уроженца Антиохии Сирийской Аммиана Марцеллина (ок. 330 — ок. 400) [о нем и его сочинении см: Gimazane 1889; Seeck 1894; Thompson 1947; PLRE I: 547-548 (Ammianus Marcellinus 15); Chaumont 1986]. До нашего времени дошло лишь 18 последних книг (XIV-XXXI) его произведения, охватывающих период с 353 по 378 гг. Следовательно, учитывая добросовестность и объективность Аммиана как писателя-историка [Соболевский 1962: 432-433; Удальцова 1968: 39], можно с уверенностью утверждать, что в одной из утраченных книг его «Деяний» содержался обстоятельный и правдивый рассказ о битве под Сингарой.
      В сохранившихся же книгах «Деяний» прямое упоминание о ночном Сингарском сражении встречается лишь однажды, когда историк вкладывает в уста одного из своих персонажей фразу о том, что даже «после непрерывного ряда войн и особенно событий при Хилейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате, словно какой-нибудь фециал разнял враждующие стороны» (post bellorum adsiduos casus et maxime apud Hileiam et Singaram, ubi acerrima illa nocturna concertatione pugnatum est, nostrorum copiis ingenti strage confossis quasi dirimente quodam medio fetiali Persas nondum Edessam nec pontes Euphratis tetigisse victores: Amm. Marc. XVIII, 5, 7). Как нетрудно заметить, Аммиан еще более категоричен в оценке итогов Сингарской битвы, нежели Фест и Евтропий, и прямо говорит о том, что под Сингарой римлянам было нанесено серьезное поражение.
      6.   Иероним
      Один из наиболее известных религиозных христианских деятелей и писателей эпохи патристики, знаменитый, прежде всего своим переводом Библии на латинский язык, Иероним (ок. 347 — 420) [см. о нем: Kelly 1975; Baldwin 1991b] является также автором исторического сочинения, написанного (и в хронологическом, и в жанровом отношениях) в качестве продолжения «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. В нем историк попутно касается и событий 340-х гг. под Сингарой, упоминая о «ночном сражении с персами под Сингарой, в котором мы (римляне. —В. Д.) потеряли несомненную победу из-за упрямства солдат» (Bellum Persicum nocturnum apud Singaram, in quo haud dubiam victoriam militum stoliditate perdidimus) (Hier. Chron. s. a. 348); Иероним так же отмечает, что «из девяти самых тяжелых сражений с персами, произошедших при Констанции, это было самое тяжелое» (Ibid.).
      Таким образом, с одной стороны, Иероним оценивает события под Сингарой как завершившиеся не в пользу римлян, но, с другой, отмечает, что в течение какого-то времени римская армия была очень близка к победе и фактически держала ее в руках. Иероним высказывается не так категорично, как Аммиан, но, как мы видим, и он не склонен решительно отдавать пальму первенства римской стороне, отмечая, что победа была все же ею упущена.
      7.   Павел Орозий
      Современник и сподвижник Иеронима Павел Орозий (ок. 375 — после 418) [см. о нем: Дуров 2000: 586-587; Fabbrini 1979; Rohrbacher 2002] в своей «Истории против язычников» сообщает о том, что при императоре Констанции5 между римской и персидской армиями произошло девять крупных сражений, причем в последнем из них, произошедшем ночью, император не только упустил почти одержанную победу, но и сам был побежден (Oros. VII, 29, 6). Хотя автор не называет место, где случилась эта битва, однако точное совпадение количества столкновений римлян и персов, имевших место при Констанции II, приводимого Орозием, с одной стороны, и Фестом — с другой, а также сходная характеристика обоими историками результатов этих сражений (и Фест, и Орозий говорят об отсутствии у Констанция сколько-нибудь значительных военных успехов) — все это позволяет уверенно рассматривать описанное в «Истории против язычников» «ночное» сражение как битву под Сингарой6.
      8.   Сократ Схоластик
      Сократ Схоластик (ок. 380 — после 439) [о нем см.: Лебедев 1903: 123-174; Ehester 1927; Baldwin 199Id], автор «Церковной истории», не более многословен, чем его современники Иероним и Орозий. Подобно этим писателям, Сократ, не отступая от основной линии своего повествования, попутно отмечает, что в возобновившихся после смерти императора Константина Великого римско-персидских войнах «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим из приведенного отрывка, историк не приводит никаких деталей относительно упоминаемого им приграничного сражения; более того, Сократ не называет даже место, где оно произошло, и лишь путем сопоставления сведений Сократа Схоластика с имеющимися в нашем распоряжении источниками можно сделать вывод, что речь здесь идет именно о Сингарской битве — единственной, которую источники называют «ночной».
      9.   «Константинопольские консулярии»
      Составленные в Константинополе консульские фасты, или, как их назвал Т. Моммзен, «Константинопольские консулярии» (Consularia Constantinopolitana) — погодные списки консулов с указанием в ряде случаев событий, произошедших в период их консульства, длительное время приписывавшиеся испанскому епископу V в. Идацию (ок. 400 — ок. 469) [см. о нем: Seeck 1916; PLRE II: 574-575 (Hydatius)] и потому до середины XIX в. называвшиеся «Фасты Идация» [Козлов 2003], содержат запись, согласно которой в консульство Флавия Филиппа и Флавия Салии произошло «ночное сражение с персами» (Cons. Const. P. 236). Как и в предыдущем случае, мы не находим здесь каких-либо деталей самого сражения, но синхронное с сообщением о Сингарской битве эпонимическое упоминание имен консулов позволяет более тщательно рассмотреть вопрос о хронологии интересующих нас событий.
      10.   Яков Эдесский
      Еще одно краткое сообщение о битве под Сингарой содержится в сохранившихся фрагментах «Хронологических канонов» сирийского христианского писателя и богослова Якова Эдесского (ок. 640 — 708) [о нем см.: Drijvers 1987]. Говоря о строительстве императором Констанцием II в 660 г. греческой (т. е. селевкидской) эры (= 348 г. н. э.) цитадели в Амиде, Яков попутно замечает, что в том же году произошла ночная битва между римлянами и персами (Jac. Edes. Chron. can. P.311). Никаких подробностей о ходе сражения Яков Эдесский не приводит, однако его сведения могут оказаться полезными при рассмотрении вопроса о датировке Сингарской битвы.
      11.   Иоанн Зонара
      Пожалуй, самое неопределенное указание на то, что под Сингарой в правление Констанция II состоялось значительное сражение между римской и персидской армиями, содержится во «Всемирной истории» византийского историка XII в. Иоанна Зонары (? —после 1159) [о нем см.: Dindorfius 1868; Kazhdan 1991]. Автор пишет, что «император Констанций часто воевал с персами, имел от этого ущерб и часто терял всех своих людей. Однако пало и много персов, и даже был ранен сам Шапур» (Zon. XIII, 5).
      На первый взгляд, сообщение Зонары не имеет прямого отношения к Сингарской битве, однако, как и в ситуации с известиями Сократа Схоластика, более точно интерпретировать сведения источника позволяет привлечение информации других авторов, в данном случае — Либания и Юлиана. Оба они говорят о том, что в ходе боя под Сингарой римляне захватили в плен и казнили наследника персидского престола, сына Шапура II (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. I, 24D). Судя по всему, эти (а также, вероятно, аналогичные им, но не дошедшие до нас) сведения стали основой предания, согласно которому под Сингарой произошла не гибель сасанидского царевича, а был ранен сам царь. Таким образом, Зонара при описании событий восьмивековой давности допускает ошибку, которая, однако, является вполне объяснимой.
      * * *
      Как мы видим, данные источников подчас сильно отличаются друг от друга по степени детализации и интерпретации тем или иным автором событий, произошедших в районе Сингары. Попытаемся систематизировать рассмотренные выше тексты, положив в основу принцип информативности источников.
      К первой группе, включающей тексты с наиболее обстоятельными и подробными сведениями, следует отнести два сочинения: это речи Либания и Юлиана. Оба они написаны на греческом языке и относятся к категории панегириков. В полном соответствии с законами жанра произведения Либания и Юлиана исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и другие художественные приемы. Этим и обусловлена специфика речей двух упомянутых авторов как исторических источников, поскольку целью и антиохийского ритора, и будущего императора являлось отнюдь не объективное освещение описываемых событий, а прославление главных героев своих сочинений (в первую очередь императора Констанция II). Данный момент крайне важен для определения степени достоверности данных Либания и Юлиана.
      Вторую группу источников составляют произведения позднеримских и ранневизантийских писателей-историков IV — начала V в. Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Орозия Павла и Сократа Схоластика. Несмотря на некоторые (иногда существенные) различия между перечисленными авторами (Фест, Евтропий, Аммиан — типичные представители позднеантичной историографии, в то время как Иероним, Орозий и Сократ являлись церковными историками), их объединяет то, что все они, хотя и сообщают гораздо менее подробную информацию о сражении под Сингарой, все же приводят некоторые принципиально новые по сравнению с Либанием и Юлианом сведения (особенно это касается трактовки результатов Сингарской битвы).
      В третью группу входят такие источники, как «Хронологические каноны» Якова Эдесского, «Константинопольская консулярия» и «Всемирная история» Зонары. Содержащиеся в них сведения о Сингарском сражении крайне скудны и фактически ограничиваются простой констатацией данного события.
      II. МЕСТО И ВРЕМЯ СИНГАРСКОГО СРАЖЕНИЯ
      1. Место битвы7
      Согласно нашим главным источникам — Либанию и Юлиану — перед сражением, произошедшим под Сингарой (Liban. Or. XVIII, 208; lui. Or. I, 23A), персы переправились через крупную реку, являвшуюся границей между римскими и персидскими владениями (Liban. Or. LIX, 102, 103, 114; lui. Or. I, 24D); вслед за этим они возвели укрепленный лагерь (Liban. Or. LIX, 102; lui. Or. I, 24C) и заняли прилегающие горные вершины и равнины (Liban. Or. LIX, 104).
      Из сообщаемых авторами панегириков данных следует, что между лагерем персов, вокруг которого затем и произошли основные события, и форсированной ими рекой каких-либо преград (естественных или искусственных) не было. По крайней мере Юлиан, описывая в дальнейшем возвращение Шапура II в свои владения, не говорит о каких-либо препятствиях; напротив, из его слов следует, что персидский царь свободно покинул пределы римлян (lui. Or. I, 24D).
      О том, что «ночное» сражение происходило именно в окрестностях Сингары, сообщают также Фест (Fest. XXVII, 3), Евтропий (Eutrop. X, 10, 1), Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XVIII, 5, 7) и Иероним (Hier. Chron. s. а. 348).
      Сингара античных авторов (кроме указанных выше, этот населенный пункт упоминают также Птолемей (Ptol. V, 18, 9) и Дион Кассий (Cass. Dio. LXVIII, 22) отождествляется с современным Синджаром [Vaux 1857] — городом на севере Ирака, центром одноименной провинции, находящимся примерно в 85 км к западу от Тигра и имеющим координаты 36° 17'31" с. ш., 41°49'48" в. д. Синджар расположен в восточной части южного подножия скалистого горного хребта Джебел Синджар, имеющего протяженность с востока на запад ок. 60 км и высоту ок. 1460 м.
      Кроме того, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — называют в связи с событиями под Сингарой еще один населенный пункт под названием Хилейя (Hileiа) (Fest. XXVII, 3; Аmm. Marc. XVIII, 5, 7), отождествляемый с Элейей (Έληΐα) Птолемея (Ptol. V, 18,12), располагавшейся западнее Сингары [Vaux 1854]. Остальные источники (сочинения Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Зонары, «Константинопольские консулярии») не оставили никаких данных, которые могли бы пролить свет на вопрос о месте, где происходило Сингарское сражение.
      Исходя из приведенных данных и используя современный картографический материал, попытаемся определить место «ночной» битвы.
      Прежде всего очевидно, что река, о переправе персов через которую сообщают наши источники, — это Тигр. Вероятнее всего, переправа происходила в месте, расположенном ближе всего к Сингаре; помимо сугубо практических соображений (отсюда открывался кратчайший путь и к крепости, и во внутренние районы римской Месопотамии), это косвенно подтверждается тем, что и в наше время именно здесь проходит дорога, ведущая от излучины Тигра к современному Синджару, и именно по ней должны были следовать как персидские, так и вышедшие им навстречу римские войска. Кроме того, если внимательно посмотреть на карту, то станет очевидным, что другого пути от Тигра к Сингаре просто не могло быть, поскольку со всех остальных сторон на восточном направлении город прикрыт гористыми местностями, непригодными для передвижения значительных сил (тем более включающих кавалерию).
      Следующий — и, пожалуй, наиболее принципиальный вопрос — заключается в том, западнее или восточнее Сингары располагалось римское войско. На первый взгляд, если исходить из сведений источников, можно предположить, что армия Констанция II заняла позиции к западу от города, поскольку, напомним, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — отмечают, что в районе битвы находилось также поселение под названием Хилейя, а оно было расположено западнее Сингары. Однако это предположение не выдерживает критики. Во-первых, в наиболее подробных источниках (речах Либания и Юлиана) нет даже намека на то, что персы хотя бы на короткое время оказались под стенами Сингары, что было бы неизбежно, находись римское войско западнее крепости (в этом случае персы должны были бы пройти мимо города); напротив, из данных панегириков следует, что сасанидское войско разбило лагерь вскоре после переправы через Тигр, не углубляясь в римские владения. Во-вторых, совершенно очевидно, что Шапур II не мог пройти мимо города и разбить лагерь между римской армией на западном направлении и Сингарой — на восточном, исходя из элементарных военных соображений: это означало бы для него оставить в ближайшем тылу мощную крепость и добровольно отрезать себе путь к отступлению в случае неудачи8. В-третьих, сами римляне должны были находиться где-то восточнее Сингары, чтобы преградить персам путь к крепости, захвата которой как одной из теоретически возможных целей Шапура II9 им следовало опасаться. В-четвертых, как убедительно показала К. Мосиг-Вальбург, расположение римского войска именно восточнее, а не западнее Сингары, было обусловлено и тем фактом, что Констанций II, основываясь опять же на простейших стратегических расчетах, неизбежно должен был встретить персов еще на дальних подступах к городу, чтобы перекрыть им путь для возможного вторжения во внутренние районы римской Месопотамии, который открывался сразу после перехода через Тигр [Mosig-Walburg 1999: 374]. Кроме того, и сам Аммиан Марцеллин, говоря о военных столкновениях римлян и персов под Сингарой и Элейей, употребляет слово helium во множественном числе: «...Post bellorum adsiduos casus et maxime apud. Hileiam et Singaram...» (Amm. Marc. XVIII, 5, 7), тем самым явно давая понять, что сражение под Сингарой и сражение под Хилейей — это два разных события, о чем ниже мы еще скажем отдельно.
      Таким образом, «ночное» сражение должно быть локализовано в местности, находившейся восточнее Сингары. Этот, как было отмечено выше, принципиальный момент позволяет с высокой степенью точности указать и конкретное место, где произошла Сингарская битва.
      Для этого следует определить, на каком расстоянии от Тигра персы разбили свой лагерь накануне битвы, поскольку примерная протяженность пути от лагеря Констанция II до расположения персов, благодаря сообщениям Юлиана и Либания, нам известна — она составляла 100 (lui. Or. 1,24В) или 150 (Liban. Or. LIX, 107) стадий, т. e. приблизительно от 18 до 27 км. Для определения местонахождения персидского лагеря наиболее полезной является информация Либания (Liban. Or. LIX, 104). Согласно антиохийскому ритору, перед лагерем персы расположили тяжеловооруженные части (вне всякого сомнения — конницу); следовательно, по крайней мере, к западу от расположения персов (в направлении Сингары) находилась равнина, пригодная для действий кавалерии. Одновременно Либаний указывает, что занятая персами местность была окружена горными склонами и вершинами, на которых располагались персидские стрелки. Изучение рельефа территории, находящейся между Сингарой и Тигром, показывает, что мест, соответствующих описанию Либания, здесь имеется только три:
      1)    непосредственно к западу от Тигра, где гористая местность, лежащая вдоль правого берега реки, переходит в равнину;
      2)    примерно в 22 км к западу от Тигра, в районе нынешнего города Телль-Афар, где путь на Сингару пролегает между двумя грядами холмов;
      3)    у южного подножия г. Джебел Синджар, но не менее чем в 18 км к востоку от Сингары (это — минимальное расстояние между лагерями римлян и персов, упомянутое в наших источниках).
      Из трех перечисленных выше вариантов наиболее вероятным представляется первый, поскольку он удовлетворяет сразу нескольким условиям:
      —    во-первых, тип ландшафта в этой местности соответствует описанию района расположения персидского лагеря у Либания;
      —    во-вторых, в таком случае римское войско под командованием Констанция II неизбежно должно было находиться в упомянутом горном проходе (шириной ок. 1 км) северо-восточнее современного Телль-Афара, поскольку расстояние между предполагаемым лагерем персов и указанным местом составляет ок. 20-25 км, что хорошо согласуется с данными Либания и Юлиана. Кроме того, расположение здесь позиции римлян является полностью оправданным и с чисто военной точки зрения, поскольку фланги римской армии надежно защищались скалистыми грядами (высотой более 500 м) протяженностью в обоих направлениях более чем на 20 км; ни одна другая местность между Сингарой и Тигром не является более удобной для организации обороны против боевых частей, опирающихся на действия конницы, каковые и составляли главную ударную силу сасанидской армии;
      —    в-третьих, из описания Либания следует, что персы после завершения сражения без каких-либо промедлений приступили к переправе на свой, восточный берег Тигра (Liban. Or. LIX, 114); в случае, если бы Шапур расположил свой лагерь на значительном расстоянии от Тигра, неизбежным было бы преследование персов римлянами либо, по крайней мере, продолжительное персидское отступление, однако в источниках об этом ни чего не говорится.
      Таким образом, комплекс прямых и косвенных данных указывает на то, что «ночное» сражение между армиями Констанция II и Шапура II произошло на равнине, простирающейся на 20-25 км к западу от Тигра в направлении Сингары10.
      2.   Дата битвы
      Вопрос о датировке сражения под Сингарой имеет свою давнюю историю11. Многие исследователи XVII — начала XX в., чьи труды по римской истории впоследствии стали классическими (Л.-С. Тиллемон [Tillemont 1704: 672], Э. Гиббон [Gibbon 1880: 355], О. Зеек [Seeck 1900; 1920] и др.), единодушно относили Сингарскую битву к 348 г., в связи с чем эта датировка долгое время являлась общепринятой и фигурировала в наиболее авторитетных антиковедческих изданиях (например, в немецкой «Pauly’s Real-Encyclopäedie der classischen Altertumswissenschaft» или «Поздней Римской империи» А. X. М. Джонса [Jones 1964: 112]), а также широко известных трудах по истории Ирана (например, в «Истории Персии» И. Сайкса [Sykes 1921: 413]) вплоть до второй половины XX в.
      В то же время многие из ранних историков (такие, как Д. Петавий, К. Целлярий, Ж. Годефруа, Ж. Гардуэн и др.) придерживались иного взгляда и считали датой «ночной битвы» 345 г. [см.: Bury 1896], однако их точка зрения не приобрела широкой популярности и впоследствии рассматривалась в лучшем случае как одна из возможных гипотез.

      Третий подход к решению вопроса о датировке сражения под Сингарой был предложен Дж. Бьюри, согласно которому битва произошла в 344 г. [Bury 1896] Как показало дальнейшее развитие историографии, концепция Бьюри оказалась наиболее плодотворной и нашла отражение уже в фундаментальной «Кембриджской средневековой истории» [СМН 1911: 58], вышедшей в свет спустя всего 15 лет после опубликования британским исследователем своей статьи. В последующий период и вплоть до настоящего времени сражение под Сингарой датируется почти исключительно 344 г. [см., напр.: Portmann 1989; Schippmann 1990: 33; Mosig- Walburg 1999: 371; 2000: 112; Burgess 1999: 270-271; и др.]
      В отечественной историографии наблюдается не меньший разброс в датировках Сингарской битвы. Так, например, Н. Г. Адонц [Адонц 1922: 254] и А. Г. Сукиасян [Сукиасян 1963: 69] относили сражение под Сингарой к 345 г. В. Г. Луконин в одной из своих работ указывает, что «согласно Аммиану Марцеллину (Amin. Marc. XVIII, 5, 7), в 345 или 348 г. римские войска потерпели жесточайшее поражение от персов при Гилейе и Сингаре» [Луконин 1969: 41]12. Автор данных строк ранее также полагал, что «ночное» Сингарское сражение датировать точно невозможно, и оно могло произойти как в 344, так и в 348 г. [Дмитриев 2008: 173-174].
      На чем же основаны приведенные выше варианты датировки «ночной» битвы под Сингарой и, следовательно, что же стало основой дискуссии по этому вопросу?
      Отнесение битвы к 348 г. базируется, главным образом, на сведениях трех источников: «Хроники» Иеронима, «Константинопольских консулярий» и «Хронологических канонов» Якова Эдесского.
      Иероним упоминает о «ночной битве с персами под Сингарой» при описании событий двенадцатого года правления императора Констанция II (Hier. Chron. s. а. 348). Известно, что Констанций (как и два его брата — Константин и Констант) стал правителем после смерти Константина Великого 9 мая 337 г. [см.: Gregory 1991]. Следовательно, двенадцатый год пребывания у власти Констанция II — это период с мая 348 по май 349 гг. При этом известно, что Сингарская битва произошла летом. Таким образом, единственно возможной датой этого события, если следовать данным Иеронима, является 348 г.
      Что касается «Константинопольских консулярий», то в них упоминается о Сингарской битве как произошедшей в год консульства Филиппа и Салии (Philippo et Salia. His conss. helium Persicum fuit nocturnum) (Cons. Const. P. 236), т. е. также в 348 г.
      Наконец, у Якова Эдесского, как уже говорилось выше, под 660 г. селевкидской эры (=348 г. н. э.) сообщается о том, что «римляне сразились с персами в бою, произошедшем ночью» (Jac. Edes. Chron. сап. P. 311).
      Характерно, что дата 348 г. содержится исключительно в хрониках (т. е. текстах, отличающихся крайней лаконичностью и потому оставляющих мало возможностей для их верификации) или вытекает из них. Также следует отметить, что авторы всех трех хроник жили либо несколько, либо значительно позже рассматриваемого события; следовательно, они не являлись его участниками или хотя бы современниками, и могли опираться только на предыдущую письменную традицию или соответствующие устные предания. Кроме того, принимая во внимание диахронность появления трех рассмотренных выше источников, явно убывающую со временем (от наиболее раннего источника — «Хроники» Иеронима — к наиболее позднему — «Хронологическим канонам» Якова Эдесского) степень детализации описания Сингарской битвы и имеющиеся почти буквальные совпадения между текстами этих сочинений (особенно «Хроники» Иеронима и «Константинопольских консулярий»), мы уверенно можем констатировать факт заимствования сведений об интересующем нас событии одним писателем у другого [см.: Bury 1896: 303; Mosig-Walburg 1999: 333].
      Два других варианта датировки «ночной» битвы (344 и 345 г.) имеют один общий источник — это Юлиан Отступник. Главным и единственным надежным основанием для определения даты Сингарского сражения, исходя из сведений Юлиана, является его указание на то, что восстание Магненция произошло спустя шесть лет после «ночной» битвы (lui. Or. I, 26В). Между тем известно, что Магн Магненций объявил себя Августом 18 января 350 г. [PLREI: 532 (FI. Magnus Magnentius)] Таким образом, из сообщения Юлиана, действительно, теоретически могут вытекать две даты Сингарской битвы: лето 344 г. (если он не включал год сражения в число прошедших между «ночной» битвой и восстанием Магненция шести лет) и (что крайне маловероятно с точки зрения здравого смысла) лето 345 г. (в случае, если год сражения Юлиан считал первым из указанных шести лет) [см. также: Bury 1896: 303]. Иными словами, данные Юлиана весьма четко указывают на 344 г. как дату Сингарского сражения.
      Какой же из двух приведенных датировок «ночного» сражения под Сингарой (344 и 348 гг.) следует отдать предпочтение?
      Очевидно, что для ответа на этот вопрос следует определить и сопоставить степень достоверности имеющихся в нашем распоряжении источников. Как было отмечено выше, таковыми, являются, с одной стороны, историческое сочинение Иеронима, «Хронологические каноны» Якова Эдесского и «Константинопольские консулярий», с другой — панегирик Юлиана. Учитывая характер первой группы источников, их немногословность, явную зависимость друг от друга и удаленность во времени от рассматриваемых событий, надежность сообщаемых в них сведений следует поставить под сомнение. Что же касается Юлиана — современника Сингарской битвы, близкого родственника императора Констанция II и, потому, вне всякого сомнения, прекрасно осведомленного о «ночном» сражении римлян с персами — то его информации (по крайней мере, в части хронологии описываемых событий), напротив, мы можем полностью доверять. Как в связи с этим справедливо отметил Дж. Бьюри, подозревать Юлиана в том, что он на целых четыре года ошибся при датировке столь известного события, «так же абсурдно, как предположить, что принц королевского дома Пруссии, пишущий в 1875 г., может говорить о битве при Седане (1870 г. — В. Д.) как произошедшей через 10 лет после битвы под Садовой (1866 г. —В. Д.)» [Bury 1896: 302]13.
      Таким образом, Сингарское «ночное» сражение, описанное Юлианом и Либанием, следует датировать июлем — августом14 344 г.15
      III. ХОД БИТВЫ
      Попытаемся реконструировать ход «ночного» сражения, разбив его на ряд последовательных этапов. Отметим, что основными источниками информации по данному вопросу являются упомянутые речи Юлиана и — особенно — Либания; кроме того, отдельные эпизоды битвы кратко освещены в бревиариях Феста и Евтропия.
      1. Подготовка сторон к сражению. Силы и планы сторон
      Сведения о подготовительных мероприятиях персов и римлян, соотношении их сил и военных планах содержатся, к сожалению, только в панегирике Либания, в связи с чем требуют осторожного отношения. Из слов антиохийского автора следует, что летом 344 г. Шапур II готовил крупномасштабное вторжение на территорию Римской империи и не планировал ограничиться локальными операциями в приграничной полосе (Liban. Or. LIX, 100-101). Однако М. ДоджониС. Лью [Dodgeon, Lieu 1994: 329] полагают, что целью Шапура II был, «скорее всего, захват Сингары, нежели полномасштабное вторжение в стиле кампаний Шапура I»; К. Мосиг-Вальбург, со своей стороны, обосновывает мысль о том, что осада римских городов, включая Сингару, вообще не входила в планы персов, которые в ходе вторжения 344 г. стремились лишь к тому, чтобы «нанести армии Констанция II как можно больший урон и ослабить обороноспособность римских войск» [Mosig-Walburg 1999: 375-376]. Исходя из характера событий, последовавших за переходом персов через римскую границу (см. ниже), представляется, что точка зрения немецкой исследовательницы в большей степени соответствует действительности и потому является более предпочтительной.
      В войско, согласно Либанию, были привлечены, помимо обычных воинских подразделений, юноши и даже женщины, которые должны были выполнять функции обозных (Liban. Or. LIX, 100,114)16. Кроме того, армия Шапура II была усилена контингентами, сформированными из народов, проживавших на границах Персидской державы (Liban. Or. LIX, 100), что было в целом традиционно для сасанидской системы комплектования войска [см.: Дмитриев 2008: 27-44]. Однако, в полном соответствии с законами панегирического жанра, масштабы военных приготовлений персов Либанием явно преувеличены: так, он отмечает, что персы, согнав всех жителей страны под знамена шаханшаха, «оставили безлюдными все свои города», «шум от лошадей, людей и доспехов не давал возможности хоть немного уснуть даже тем, кто находился очень далеко», а «облако пыли, поднятое персидским войском, заполнило собою все небо» (Liban. Or. LIX, 101).
      Тем не менее, несмотря на всю эпичность процитированного пассажа, очевидно, что для успешного рейда в римские владения персы все же нуждались в многочисленной армии, а потому слова Либания являются художественным вымыслом лишь отчасти. Косвенные данные, позволяющие составить хотя бы примерное представление о численности персидской группировки, можно получить из сравнения данных Либания со сведениями Аммиана Марцеллина о вторжении персов в римскую Месопотамию в 359 г. Либаний указывает, что войско Шапура II переправилось через Тигр по трем мостам в течение одних суток (Liban. Or. LIX, 103); Аммиан, описывая события 359 г., в ходе которых персы после продолжительной (длившейся 73 дня) и ожесточенной осады овладели Амидой, потеряв при этом 30 тысяч человек (Аmm. Marc. XIX, 9, 9)17, отмечает, что армия Шапура переходила через р. Анзабу (совр. Большой Заб)18 по одному наводному мосту в течение трех дней (Ашш. Маге. XVIII, 7, 1-2). Таким образом, несложные, пусть даже и весьма приблизительные, подсчеты показывают, что войско персов в начале кампании 344 г. по своей численности примерно соответствовало персидской армии вторжения в 359 г., т. е. включало в себя — если даже допустить, что в 359 г. под Амидой Шапур II потерял не менее половины своего войска, — как минимум 60 тыс. воинов.
      Состав армии Шапура II позволяют определить указания Либания на то, что среди персов были лучники, конные лучники-гиппотоксоты, пращники, тяжелая пехота, тяжелая кавалерия (катафракты) (Liban. Or. LIX, 103) и копьеметатели (Ibid. 104).
      Узнав из донесений разведчиков о приближении персидской армии, Констанций II, как ни странно, не предпринял превентивных мер по отражению агрессии. Напротив, как пишет Либаний, император приказал римским приграничным частям «отступать со всей возможной скоростью, не беспокоить их (персов. —В. Д.) во время переправы через реку, не препятствовать их высадке, не мешать сооружению укреплений, и даже разрешить им копать рвы,... возводить частокол, чтобы укрыться за ним, запасаться водой...» (Liban. Or. LIX, 102). Антиохийский ритор объясняет это полководческим гением и хитростью Констанция, полагавшего, якобы, что если бы персы подверглись нападению в самом начале вторжения, то «они могли бы использовать это как удобный повод для бегства» (Liban. Or. LIX, 102), и, следовательно, римлянами была бы упущена крупная победа.
      Интересная в этой связи информация содержится в энкомии Юлиана. Он сообщает, что римляне уклонялись от прямого столкновения с персами потому, что не хотели «быть ответственными за открытие боевых действий после заключенного мира» (lui. Or. I, 23С). Юлиан, конечно же, лукавит. Ни о каком мирном договоре, подписанном между Римом и Ираном в предшествующие Сингарскому сражению годы, ни в римских, ни в персидских источниках не сообщается; боевые действия, возобновившись в 337 г., за год до истечения 40-летнего Нисибисского мира 298 г., длились почти непрерывно на протяжении всех последующих лет вплоть до очередного мирного договора 363 г.
      Гораздо более правдоподобным объяснением пассивности императора следует считать его традиционную нерешительность в конфликтах с внешним противником, ярко охарактеризованную Аммианом Марцеллином — намного более объективным автором, нежели Либаний или Юлиан. Сообщая о военных акциях Констанция II, Аммиан отмечает, что перед лицом вражеского нападения император, как правило, вел себя неуверенно и оттягивал начало активных ответных действий, «щадя своих солдат для междоусобной войны» (Аmm. Marc. XXI, 13, 2) и рассчитывая, что противник по тем или иным причинам откажется от агрессивных планов; в результате, как пишет автор «Деяний», «насколько во внешних войнах этот государь терпел урон и потери, настолько он возносился удачами в междоусобицах» (Аmm. Marc. XXI, 16, 15). Именно этим, а не далеко идущими стратегическими планами, следует объяснять бездействие Констанция II на начальном этапе персидского вторжения в 344 г.
      Переправившись через Тигр, персы в тот же день возвели полевое укрепление. Либаний пишет об этом с иронией, явно намекая на трусость персов и их желание поскорее укрыться за лагерными стенами: «Когда же возникла необходимость укрепить свои позиции, они (персы. —В. Д.) выстроили вокруг себя стену быстрее, чем греки под Троей» (Liban. Or. LIX, 103; ер.: Ноm. II. VII, 436-463). Однако саркастическое замечание Либания на самом деле следует расценивать как комплимент персидским военным инженерам, сумевшим сразу после форсирования серьезной водной преграды и в кратчайший срок организовать строительство укрепленного лагеря на вражеской территории.
      2. Расположение войск перед битвой. Начало сражения
      На следующий день, пользуясь бездействием римлян, персы смогли спокойно занять позицию на поле будущей битвы: согласно Либанию, они «расположили своих лучников и копьеметателей на вершинах гор и стенах (лагеря. — В. Д.); вперед, перед стеной лагеря, они выдвинули свои тяжеловооруженные отряды;
      остальные взялись за оружие и двинулись против врага, чтобы вызвать его на бой» (Liban. Or. LIX, 104).
      Таким образом, в боевых порядках персов можно выделить три боевых линии (по мере удаления от фронта):
      1)    легковооруженные конные лучники;
      2)     кавалерия катафрактов;
      3)     лучники, копьеметатели и пращники (на возвышенных местах).
      Исходя из этого, становится понятным тактический замысел Шапура II: легкой кавалерии нужно было атаковать римлян, вызвать их контратаку и затем притворным отступлением заманить неприятеля в зону поражения своих лучников, пращников и копьеметателей. Тяжеловооруженные всадники, традиционно являвшиеся главной ударной силой сасанидской армии [Никоноров 2005: 153-154; Дмитриев 2008: 11; Farrokh 2005: 30-31; Penrose 2005: 257], должны были, вероятно, нанести удар по ослабленному преследованием и подвергшемуся обстрелу противнику.
      Расположение римской армии наши источники столь детально не описывают, однако ясно, что войско Констанция II также приняло боевой порядок и приготовилось к битве — Юлиан говорит о правильном построении воинов, занявших позиции для предстоящего сражения (lui. Or. I, 23В).
      Момент начала сражения Либаний и Юлиан трактуют совершенно по-разному. Либаний, как было отмечено выше, указывает на то, что первыми в бой вступили персидские легковооруженные всадники (Liban. Or. LIX, 104). Юлиан же ни слова не говорит о том, что первая атака была предпринята персами: согласно ему, после затянувшегося пассивного противостояния «предводитель варварской армии (Шапур II. — В. Д.), высоко поднятый на щитах, узрел многочисленность наших войск, выстроенных в боевой порядок»; затем, будто бы пораженный увиденным, он тут же отдает своей армии приказ об отступлении с целью уйти за Тигр прежде, чем римляне пойдут в атаку и настигнут его войско (lui. Or. 1,23D). Иначе говоря, в изложении Юлиана битва начинается сразу с отхода персов и последовавшего за этим преследования римлянами отступающего противника.
      Еще два автора, сочинения которых содержат некоторые сведения о начальной фазе Сингарского сражения, — это Фест и Евтропий. Первый сообщает, что мучимые жаждой римские воины, невзирая на уговоры императора и наступление вечера, яростно ринулись в атаку на персидский лагерь (Fest. XXVII, 3). Согласно Евтропию, солдаты Констанция «нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1). Нетрудно заметить, что авторы бревиариев, по сути, излагают третью версию начала битвы: по их мнению, она была инициирована римлянами, атаковавшими персов незадолго до наступления темноты.
      Мы снова оказываемся в ситуации, когда наши источники сообщают противоречивую информацию, и сталкиваемся с необходимостью определения степени достоверности каждого из текстов. Представляется, что в данном случае наименьшего доверия заслуживает Юлиан. Во-первых, это связано с тем, что образ Шапура II, якобы пришедшего в панический ужас при виде римских легионов19, в панегирике будущего императора явно гиперболизирован. Из других, гораздо более объективных, источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина) мы знаем этого царя как необычайно храброго воина, не боявшегося подвергать себя опасности и подчас принимавшего личное участие в ожесточенных схватках (Amm. Marc. XIX, 7, 8). Во-вторых, вступая на римскую территорию, Шапур, безусловно, был прекрасно осведомлен о примерной (а возможно — и точной) численности войск противника, поскольку деятельность персидской военной разведки практически всегда отличалась высокой эффективностью [Дмитриев 2008; 2011]. На этом фоне указание Юлиана на то, что царь, внезапно пораженный большим количеством воинов противника, тут же обратился в бегство, выглядит несколько наивным и, безусловно, продиктовано жанровой спецификой его произведения. Исходя из сказанного, версия начала «ночного» сражения, излагаемая Юлианом, выглядит малоубедительной.
      В связи с этим более пристального внимания заслуживают данные Либания. Действительно, его сообщение о том, что персы первыми атаковали римлян, с одной стороны, согласуется с общим наступательным характером персидской военной стратегии [Дмитриев 2008: 156-157], а с другой — соответствует сасанидской тактике ведения боя на открытой местности, в рамках которой легкой коннице отводилась роль изматывания противника и оковывания его действий [Дмитриев 2008: 17,102, 117-118]. Кроме того, такое начало сражения четко вписывается в предполагаемый план Шапура II, который, как было отмечено выше, заключался в стремлении путем демонстративной атаки и последующего преднамеренного отступления «вытянуть» римлян из их расположения и подставить под обстрел лучников и копьеметателей, а также под удар персидских катафрактов. Наконец, именно такое начало битвы (маневрирование легкой конницы в виду римских войск, обстрел противника с дальней дистанции и т. п.), по всей видимости, и спровоцировало измотанных, страдающих от жажды солдат Констанция II на опрометчивые действия, описанные Фестом и Евтропием. Косвенным подтверждением нашего предположения является и тот факт, что в целом повествование Либания о ходе «ночного» сражения является намного более пространным и детализованным, нежели рассказ Юлиана, что, безусловно, делает известия антиохийского ритора (в том числе и о начальном этапе битвы) заслуживающими большего доверия.
      Таким образом, непосредственными инициаторами сражения под Сингарой следует считать персов, чья легкая кавалерия предприняла атаку на римские боевые порядки и, следовательно, начала битву.
      3.   Атака персов и контратака римлян
      Как указывает Либаний, преследование римлянами отступающих персов началась еще до полудня (Liban. Or. LIX, 107). Следовательно, предшествовавшая этому атака персидской легкой конницы началась утром, поскольку ей требовалось порядка трех — четырех часов (при средней скорости передвижения тренированной лошади шагом 6 км/ч, рысью — 13 км/ч) [Эзе 1983: 88] для того, чтобы оказаться вблизи римских частей, а они, напомним, располагались на расстоянии 100-150 стадий (18-27 км) от персидского лагеря. Учитывая, что восход солнца в районе Сингары в июле — августе происходит примерно между пятью и шестью часами утра20, то персидская атака должна была начаться не ранее пяти и не позже девяти часов утра, поскольку при более позднем выдвижении персов начало римского контрнаступления пришлось бы уже на вторую половину дня, что противоречило бы данным Либания. Каких либо подробностей о ходе персидской атаки антиохийский ритор не сообщает, однако очевидно, что свою главную тактическую задачу наступавшие подразделения персов успешно выполнили: как только при их приближении в войске Констанция II началось движение, они тут же стали отходить, и римляне, увидев отступающего противника, начали его преследовать. Либаний так описывает этот эпизод битвы: «Когда они (персы. — В. Д.) увидели, что римское войско пришло в действие, то тут же прекратили свое наступление, обратились в бегство и повели их (римлян. — В. Д.) в зону досягаемости метательного оружия с тем, что;бы они могли быть обстреляны с высоты...» (Liban. Or. LIX, 104).
      В результате после длительного (и по расстоянию, и по времени) преследования персов римское войско оказалось на подступах к персидскому лагерю. Предположительно, это должно было произойти между 15 и 17 часами21, что не только вытекает из наших расчетов, но и согласуется с сообщением Либания: «Преследование продолжалось большую часть дня... Они (римляне. — В. Д.) начали преследование до полудня, а занимать боевую позицию перед укреплением стали только вечером» (Liban. Or. LIX, 105, 107).
      По версии Юлиана, события развивались несколько иначе. Согласно его тексту, увидев, что персы начали отступать (напомним — без каких-либо попыток атаковать противника), «римские солдаты, взбешенные тем, что варвары могут избежать наказания за свое дерзкое поведение, стали требовать вести их в атаку, раздражаясь.. . приказом оставаться на месте, и в полном вооружении побежали вслед за врагом со всей возможной силой и скоростью... И так они пробежали около 100 стадий, и остановились только тогда, когда догнали парфян22... К этому времени уже наступил вечер» (lui. Or. I, 24А-24С). Исходя из того, что сведения Либания являются все же более обстоятельными и надежными, нежели данные Юлиана, мы можем констатировать, что последний по каким-то причинам (скорее всего, с целью выставить персов и их предводителя в невыгодном свете) опускает целый эпизод сражения (атаку персов) и начинает описание боя с наступления римлян и отхода персидских войск. В то же время, сообщение Юлиана о неподчинении солдат приказу императора, сыгравшее роковую роль для римлян, как будет показано ниже, имеет под собой основания и, кроме того, согласуется с данными остальных источников — Либания, Феста и Евтропия.
      4.   Приостановка римской контратаки на подступах к персидскому лагерю
      Либаний весьма подробно описывает положение, в котором оказались римские войска на момент приближения к лагерю персов, а также связанные с этим размышления Констанция: «Принимая во внимание ситуацию в целом, тяжесть их (римлян. — В. Д.) вооружения, преодоленное ими в ходе преследования расстояние, палящий зной Солнца, то, что они были измучены жаждой, приближение ночи и наличие лучников на вершинах холмов, он (Констанций II. — В. Д.) посчитал, что правильнее будет оставить персов в покое и положиться на судьбу» (Liban. Or. LIX, 107).
      Слова Либания находятся в разительном контрасте с его же, звучавшими чуть выше, рассуждениями о полководческом таланте Констанция II, далеко идущих тактических замыслах императора и его стремлении к полному уничтожению вторгшихся на римскую территорию персидских войск (Liban. Or. LIX, 102). Более того, эти строки тесно перекликаются с уже приводившимся выше непредвзятым мнением Аммиана Марцеллина о граничившей с трусостью осторожности Констанция. Все это еще раз показывает, что инициатива находилась в руках персов, и сражение развивалось по плану, разработанному персидским командованием; римляне же целиком и полностью действовали в русле тактики, навязанной им противником.
      После того как оба войска заняли позиции перед персидским лагерем, в битве наступила некоторая пауза. Ни та, ни другая сторона не переходила к активным действиям, но именно теперь, когда лицом к лицу встретились основные силы противоборствующих армий, наступила решающая фаза боя. Его исход зависел от того, что предпримет в ближайшие время каждая из сторон. При этом все возрастающее влияние на ситуацию начал оказывать временной фактор: во второй половине лета Солнце в районе Сингары садится за горизонт приблизительно между 18 час. 40 мин. и 19 час. 30 мин., а потому времени на подготовку к решительным действиям у противников было не так уж много (не более одного — полутора часов).
      Отсутствие в данной ситуации активных действий со стороны римлян легко объясняется все той же нерешительностью Констанция II как полководца. Что же касается персов, то следует отметить, что в сасанидской военной теории было принято по возможности оттягивать начало сражения на вторую половину или конец дня, поскольку в случае неудачи у войска был шанс избежать полного разгрома, скрывшись от противника под покровом темноты [см.: Дмитриев 2008: 98-100]. Таким образом, в сложившейся обстановке персы успешно использовали предоставленную римлянами возможность следовать собственным правилам ведения войны.
      5.   Захват римлянами лагеря персов
      Обстоятельства, приведшие к возобновлению сражения, и последовавшие за этим события по причине своей неординарности вызвали повышенный интерес у писателей, и потому сообщения о них присутствуют в большинстве источников, описывающих битву под Сингарой; кроме того, данный эпизод «ночной» битвы является, пожалуй, единственным, по поводу которого расхождений между источниками практически нет.
      Из сведений Либания (Liban. Or. LIX, 108), Юлиана (lui. Or. 1,24A), Феста (Fest. XXVII, 3), Евтропия (Eutrop. X, 10, 1), Иеронима (Hieran. Chron. s. a 348) и Павла Орозия (Oros. VII, 29, 6) следует, что римские солдаты, изнывающие от жары и измученные жаждой, измотанные продолжительным преследованием персов и раздраженные наступившим затем бездействием, фактически подняли бунт, требуя от Констанция II немедленно вести их в атаку на врага, а затем, так и не дождавшись соответствующего приказа, невзирая на уговоры и предупреждения императора, самовольно ринулись в бой.
      За всю историю римско-персидских войн III—VII вв. подобного (бунтов во время сражения, да еще прямо на поле боя) не случалось никогда — ни до, ни после Сингарской битвы. С одной стороны, это указывает на то, что «ночная» битва действительно была одним из самых необычных и выделяющихся на общем фоне событий в истории римско-персидского противостояния в ближневосточном регионе; в значительной мере именно этим объясняется внимание, уделявшееся Сингарскому сражению в позднеантичной и раннесредневековой историографии. В то же время такое поведение солдат императорской армии в период правления Констанция II является вполне логичным и хорошо вписывается в общую тенденцию развития военной системы Поздней Римской империи, состоявшую, помимо прочего, и в падении уровня воинской дисциплины в римских вооруженных силах. Ярким проявлением указанных процессов служат частые военные мятежи, систематически вспыхивавшие в римских боевых частях как на востоке, так и на западе Империи [Федорова 2001а; 20016]. Более того, именно самовольные действия римских воинов (в частности, отрядов сагиттариев и скутариев) спровоцировали начало печально известной Адрианопольской битвы 378 г. (Аmm. Marc. XXXI, 12, 16), в результате которой римская регулярная армия фактически перестала существовать, превратившись в конгломерат варварских наемных дружин23. Наконец, столь явное невыполнение римскими воинами приказа главнокомандующего и, более того, навязывание солдатами своей воли императору стали возможны во многом благодаря бездарному военному руководству самого Констанция II, что вело к снижению его авторитета как военачальника, а в критической ситуации могло стать одним из факторов дестабилизации обстановки в войсках, что и произошло в ходе Сингарской битвы.
      Из наших источников следует, что после того, как римское войско, проигнорировав приказ императора, ринулось в бой, у стен лагеря произошла короткая стычка между римской пехотой и персидскими катафрактами, в ходе которой, если верить словам Либания, римляне нашли способ эффективной борьбы с вражескими всадниками: «Пеший солдат отходил в сторону от мчащегося на него всадника и этим делал его атаку бесполезной, в то время как сам поражал наездника, когда тот проезжал мимо, своей палицей в висок и повергал его на землю, а затем легко расправлялся с ним» (Liban. Or. LIX, 110). В результате римские воины приблизились вплотную к лагерю и каким-то образом пробили брешь в стене (как пишет Либаний, «окружающая лагерь стена была разрушена от верха до самого основания»: Liban. Or. LIX, ПО).
      Юлиан, в отличие от Либания, не приводит деталей относительно столкновения под стенами лагеря и его штурма римлянами; он лишь замечает, что римские воины, преследуя отступающих персов, «остановились только тогда, когда догнали парфян, в поисках убежища укрывшихся внутри укрепления, которое они недавно построили... Наши люди быстро захватили лагерь...» (Iul. Or. I, 24С).
      В приведенных описаниях поражает прежде всего быстрота и легкость, с которой воинам Констанция удалось преодолеть сопротивление персов и ворваться в их лагерь: на все это, с учетом времени, ушедшего на препирательства между солдатами и императором, римлянам, судя по всему, потребовалось не более полутора часов. Привлекает к себе внимание и фраза Либания о том, что «не было никого, кто бы остановил их» (Liban. Or. LIX, ПО). Кроме того, чуть ниже антиохийский автор прямо говорит о том, что «вместо того, чтобы сопротивляться атакующим и сражаться в рукопашной схватке, они (персы. — В. Д.) пустились в бегство... Они даже не стали защищать стены и бросили свое укрепление» (Liban. Or. LIX, 117).
      Это (особенно в сочетании с последующими событиями, которые будут рассмотрены ниже) дает веские основания полагать, что персы преднамеренно оставили свой лагерь римлянам, организовав, по сути, лишь видимость его защиты — точно так же, как до этого они устроили демонстративную атаку, а затем — притворное отступление. Просчитанная до мелочей хитрость Шапура удалась: римские воины, обессиленные преследованием врага под палящими лучами солнца, оторвавшиеся от своего обоза и испытывающие невыносимую жажду, неизбежно должны были стремиться к захвату персидского лагеря любой ценой — это была единственная возможность добыть драгоценную воду. Таким образом, возвращаясь к началу столкновения у стен персидского лагеря, отметим, что приказ Констанция не вступать в бой был, по сути, неосуществим поскольку фактически обрекал римлян на невыносимые муки жажды; персидский царь, безусловно, понимал это и делал ставку на безвыходность положения римской армии в случае успешного выполнения первой части своего замысла — выманивания римлян к своему лагерю, которая, как мы видели, была полностью реализована.
      Захватив укрепление персов, римляне перебили всех застигнутых там врагов (lui. Or. I, 24С); видимо, это был небольшой арьергард, которым Шапур II решил пожертвовать для достижения своей главной цели. Более того, в пылу боя воины Констанция, по всей видимости, не пощадили даже местных жителей (напомним при этом, что все описываемые события происходили на римской территории): Либаний отмечает, что римские солдаты «грабили палатки и выносили продукты тех, кто трудился по соседству, и они убили всех, кого поймали; в живых остались только те, кто смог спастись бегством» (Liban. Or. LIX, 112).
      По словам Юлиана, после захвата лагеря римляне «проявляли великую храбрость в течение длительного времени, но затем стали обессиливать от жажды, и когда они случайно нашли емкости с водой, то испортили славную победу и дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). По сути Юлиан прямо говорит о том, что, оказавшись в персидском лагере и добыв желанную воду, римляне потеряли способность сохранять какое-либо подобие дисциплины и порядка, что серьезно изменило характер битвы. Примерно ту же мысль, но в несколько завуалированной форме, высказывает и Либаний: «Когда поражение (персов. — В. Д.) стало уже очевидным, им (римлянам. — В. Д.) требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно, для завершения своих подвигов...» (Liban. Or. LIX, 112).
      Таким образом, Либаний, как и Юлиан, констатирует, что успеха римлянам добиться не удалось, но он объясняет это не тем, что после захвата персидского лагеря действия римлян превратились в необузданный грабеж, а наступлением ночи, которая не позволила им «применить свое оружие в привычной для них манере» (Liban. Or. LIX, 112).
      К вопросу о том, каким образом персам, используя наступившую темноту, удалось «отомстить за свое поражение» и помешать римлянам «закрепить свой успех», мы еще вернемся. Однако наши главные источники — Либаний и Юлиан — содержат упоминание еще об одном событии, произошедшем в ходе захвата римскими солдатами персидского лагеря, которое заслуживает отдельного рассмотрения. Оба автора говорят о том, что в стане противника римляне обнаружили сына персидского царя (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. 1,24D). Расхождения между данными Либания и Юлиана незначительны: по версии антиохийского автора, сасанидский принц был взят в плен и после издевательств казнен; Юлиан же ничего не сообщает о пытках и казни, но, отчасти дополняя Либания, пишет о том, что вместе с царевичем в плен попала и вся его свита. При этом в качестве источника информации о пленении сына Шапура II Либаний называет свидетельства персидских перебежчиков (Liban. Or. LIX, 119). Учитывая, что речь Юлиана была написана позже панегирика Либания, а также то, что обоих авторов связывали тесные дружеские отношения, можно с уверенностью предположить, что сообщение о захвате сасанидского наследника престола в сочинении Юлиана носит несамостоятельный характер и является своего рода реминисценцией аналогичного сюжета из речи Либания. Следует также отметить, что наши авторы, к сожалению, не называют имени плененного персидского принца.
      Единственным текстом, где содержится более или менее определенное указание на то, как звали Сасанида, попавшего под Сингарой в руки римлян, является Феста, указывающий, что в ходе одного из сражений римлян с персами в правление Констанция погиб некий Нарсе (Narasarensi24 autem, ubi Narseus occiditur: Fest. XXVII, 3), который, в свете сообщений Либания и Юлиана, предположительно может быть идентифицирован как упомянутый ими сын Шапура II25.
      По некоторым косвенным признакам можно предположить, что глухой и сильно искаженный отголосок известий о том, что в ходе войн между Констанцием II и Шапуром II пострадал кто-то из представителей персидской правящей династии, имеется у Зонары (Zon. XIII, 5), о чем уже говорилось выше. Он пишет, что это был сам Шапур, однако данная информация не подтверждается другими источниками, и потому может рассматриваться в лучшем случае как несущественное дополнение к сообщениям наших основных источников.
      Еще более запутанным вопрос о возможной гибели под Сингарой сасанидского царевича делает упоминание Феофана Исповедника о том, что сын Шапура II по имени Нарсе погиб во время битвы с римлянами, произошедшей, судя по его словам, в районе Амиды еще при жизни Константина Великого (Theophan. А.М. 5815) (=322/323 г.). Во-первых, Феофан допускает явный анахронизм, поскольку войны Рима с Ираном, временно прекратившиеся в 298 г., возобновились только после смерти Константина в 337 г., а потому какой-либо битвы с персами (в том числе — при Амиде) в период правления этого императора быть просто не могло; во-вторых, не согласуется с данными Либания, Юлиана и Феста локализация Феофаном сражения, в ходе которого, якобы, погиб сын Шапура, в районе Амиды; ну и, наконец, в-третьих, весьма проблематичным является наличие у Шапура II в 322/ 323 г. сына, способного участвовать в боевых действиях, ибо самому Шапуру, родившемуся в 309 г., в это время едва исполнилось 14 лет26.
      Отсутствие имени взятого римлянами в плен представителя династии Сасанидов в речах Либания и Юлиана, и, напротив, его наличие в сочинении Феста — весьма примитивном и кратком изложении римской истории, где всему IV в. уделено лишь несколько страниц, — заставляет с осторожностью относиться к сведениям всех трех авторов. Не может не вызывать сомнения и опора Либания на сообщения персидских перебежчиков. Хотя сам ритор пишет, что «им нельзя не доверять», ибо, как ему кажется, «не станут же они услаждать (римлян. — В. Д.) выдумками об опасностях» (Liban. Or. LIX, 119), тем не менее, данные, полученные таким путем, часто являлись дезинформацией, целенаправленно распространяемой персами для введения противника в заблуждение [Дмитриев 2008: 150]. Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что ни в одном другом источнике («Хронографию» Феофана мы в данном случае исключаем по причине как ее вторичности по отношению к текстам, синхронным с Сингарской битвой, так и крайне неясной и явно ошибочной трактовки сюжета, связанного с гибелью царевича Нарсе) ни слова (!) не говорится о таком значительном событии, каким должно было явиться пленение и смерть сына самого Шапура II [cp.: Mosig-Walburg 2000: 152]. Безусловно, римская официальная пропаганда не преминула бы использовать столь удачный повод для возвеличивания императора и всего Римского государства, что, вне всякого сомнения, должно было бы отразиться в многочисленных литературных памятниках той и последующих эпох — ведь именно такой резонанс вызвало пленение римлянами в ходе битвы при Сатале (297 г.) семьи шаханшаха Нарсе (293-302) и захват его казны, о чем упоминают Аврелий Виктор (Aur. Viet. De Caes. XXXIX, 35), Фест (Fest. XXV, 3), Евтропий (Eutrop. IX, 25, 1), Иероним (Hier. Chron. s. a. 302), Павел Орозий (Oros. VII, 25, 11), ФавстБузанд (III, 21) [Ееворгян 1953: 45-47], Иордан (lord. Get. ПО), Петр Патрикий (Petr. Patr. Fr. 13), Иоанн Малала (Malal. Chron. XII, 39), Феофан (Theophan. А. М. 5793) и Зонара (Zon. XII, 31). Однако, как уже было отмечено, за исключением двух панегириков и одного бревиария — сочинений, жанровая принадлежность которых отнюдь не вызывает доверия к содержащейся в них информации, — во всей массе источников по римской истории IV столетия нет даже намека на якобы произошедшее в ходе Сингарской битвы пленение сасанидского царевича.
      Все это не позволяет дать абсолютно однозначный ответ на вопрос о том, соответствует ли действительности сообщаемая Либанием и Юлианом информация о пленении и казни римлянами персидского наследника престола. Неслучайно поэтому, что к сведениям о гибели под Сингарой сына Шапура II специалисты относятся очень по-разному27. Тем не менее, в силу практически полного отсутствия в источниках (за исключением только двух писателей — Либания и Юлиана) каких-либо сообщений о взятии в плен и убийстве римлянами сасанидского принца, данный сюжет следует считать если не фантазией авторов панегириков, включенной ими в свои произведения с целью превознести императора Констанция и, таким образом, добиться расположения с его стороны28, то, как было отмечено выше, результатом введения римлян в заблуждение персидскими перебежчиками.
      6.   Завершающая фаза сражения
      О том, что произошло дальше, сообщают Либаний и Фест. По словам первого, когда сражение вступило в последнюю (собственно «ночную») фазу, римляне были обстреляны с холмов и забросаны копьями, в результате чего «потеряли доблестных мужей» (Liban. Or. LIX, 112). Еще более детально этот эпизод сражения описывает Фест: «После бегства царя, придя в себя после битвы и с помощью факелов отыскав желанную воду, они (римляне. — В. Д.) были погребены под тучей стрел, ибо сами безрассудно указали огнями, горящими в ночи, точное направление пускаемым по себе стрелам» (Fest. XXVII, 3).
      Приведенные сообщения Либания и Феста окончательно проясняют ситуацию и позволяют весьма детально восстановить события, последовавшие за захватом римлянами персидского лагеря. Очевидно, что на этом этапе сражения Шапуру вновь удалось перехитрить Констанция: вступив почти без боя в оставленный персами лагерь, римляне посчитали битву завершенной и приступили к поиску того, ради чего они ринулись на штурм вражеских укреплений — питьевой воды и добычи. Найдя емкости с водой, а также брошенное в лагере имущество, римские солдаты учинили ни кем не контролируемый грабеж. Поскольку к этому времени уже опустилась ночь, они были вынуждены зажечь факелы, которые стали прекрасным ориентиром для персидских стрелков и копьеметателей, засевших на окружающих лагерь вершинах холмов. В результате оказавшиеся в лагере римские воины подверглись массированному обстрелу с разных направлений. Мы не имеем точных данных о потерях, понесенных римлянами во время этих событий, однако слова Юлиана о том, что битва стоила римскому войску «потери всего трех или четырех человек» (lui. Or. I, 24D), в свете данных Либания и Феста не выдерживают никакой критики, особенно если учесть непревзойденное мастерство персидских стрелков из лука [Никоноров 2005: 157; Дмитриев 2008: 18, 102-108].
      Подвергшиеся обстрелу римляне сумели все же организовать какие-то ответные действия, о чем сообщает Либаний: «Лишенные из-за ночной темноты возможности ориентироваться, наступавшие на легковооруженных, сила которых заключалась в ведении боя на расстоянии, утомленные действиями против свежих войск, гоплиты... все же вытеснили противника с его позиций» (Liban. Or. LIX, 112). Сам по себе факт контратакующих мероприятий римлян, предпринятых в ответ на обстрел со стороны противника, выглядит вполне правдоподобно, однако малоубедительной является констатация Либанием успешности ответных действий римских воинов. Напомним, что речь идет о тяжелой пехоте, в полной темноте атакующей гораздо более подвижные, к тому же расположенные на возвышенностях легковооруженные персидские отряды. Более реалистичным представляется несколько иной вариант развития событий: причинив дезорганизованному противнику максимально возможный (и, судя по всему, весьма ощутимый) урон, персидские лучники и копьеметатели оставили свои позиции и под покровом ночи покинули поле боя.
      Отметим в связи с этим, что сведения Либания в какой-то мере могут пролить свет на происхождение приведенного выше указания Юлиана на крайнюю незначительность причиненного римлянам урона. Действительно, римская тяжелая пехота, двинувшаяся в направлении персидских лучников уже после того, как подверглась обстрелу на территории захваченного вражеского лагеря, судя по всему, почти не понесла потерь в ходе своей контратаки, поскольку активного противодействия римлянам персы уже не оказывали. Юлиан же, по всей видимости, допустил неточность, отнеся свое замечание о потере римской стороной «всего трех или четырех человек» к чуть более раннему этапу битвы — обстрелу персами находящихся в их лагере римлян.
      Данные события — попытка римлян предпринять контратаку и отход персов с последующим возвращением на свою территорию — фактически завершают Сингарское «ночное» сражение. Однако существует еще одна проблема, которой я вскользь коснулся по ходу изложения и по поводу которой источники сообщают крайне противоречивую информацию. Речь идет о том, ради чего, собственно, и затеваются все битвы — о победе.
      IV. ИТОГИ БИТВЫ: ЧЬЯ ПОБЕДА?
      Ответ на вопрос о том, на чьей стороне оказалась победа в результате того или иного сражения (в том числе — и рассмотренного выше), далеко не всегда являет­ся очевидным в силу, по крайней мере, трех обстоятельств, последнее из которых особенно актуально при изучении военной истории эпохи древности:
      1)    нечеткость критериев самого понятия «военная победа»;
      2)    зачастую имеющая место объективная неочевидность результатов сражения (типичный пример — Бородинская битва [Юлин 2008: 120]);
      3)    недостаточная информативность и необъективность источников, содержащих информацию о битве и ее результатах.
      Кроме того, оценка результатов любого вооруженного конфликта (будь то кратковременная стычка или же полномасштабная война) будет зависеть и от того, какие цели ставились его участниками, а также каковы были последствия этого столкновения для противоборствующих сторон в обозримой перспективе.
      Первоочередное значение для определения победителя, безусловно, имеют критерии, в соответствии с которыми мы можем более или менее однозначно сказать, что в данном случае победа досталась той или иной стороне. При этом очевидно, что критерии достижения либо недостижения победы будут различаться в зависимости от того, какой характер (или уровень) имеют анализируемые военные события — тактический, оперативный или же стратегический. Исходя из того, что «ночная» битва под Сингарой была единичным боевым столкновением, непосредственно не связанным с другими военными акциями, она имела тактическое значение; в связи с этим к ней применимы критерии победы в отдельном бою, сформулированные признанным классиком военной теории К. Клаузевицем, который по этому поводу писал: «Если мы еще раз бросим взгляд на совокупное понятие победы, то найдем в нем три элемента:
      1)    большие потери физических сил противника29;
      2)     такие же — моральных30;
      3)    открытое признание в этом, выраженное в отказе побежденного от своего намерения» [Клаузевиц 1934: 164].
      Однако очевидно, что для оценки материального и морального ущерба, понесенного сторонами в Сингарской битве, мы располагаем явно недостаточным материалом, к тому же представляющим взгляд лишь одной — римской — стороны31. В связи с этим, согласно тому же Клаузевицу, главным признаком, который в такой ситуации позволяет сколько-нибудь определенно говорить о том, достигнута победа в бою или нет, является наличие третьего элемента победы, о котором, в свою очередь, можно судить по общественно-политическому резонансу, вызванному результатами той или иной битвы. Как отмечает Клаузевиц, эта черта — «единственная, которая производит впечатление на общественное мнение вне армии (курсив мой. — В. Д.), воздействует на народы и правительства обеих воюющих сторон и на все другие причастные страны» [Клаузевиц 1934: 164]. От себя, отчасти перефразируя, отчасти развивая мысль Клаузевица, добавлю, что достаточно четким критерием «победоносности» какого-либо сражения следует считать не только общественное мнение, но и восприятие его итогов в исторической памяти того или иного народа.
      Иными словами, в данном случае для определения победителя в «ночной» битве 344 г. необходимо рассмотреть оценку итогов этого события, по возможности, в шантажированных (каковыми, конечно же, не являются панегирики Либания и Юлиана32) источниках. При этом, безусловно, приоритет необходимо отдать тем из них, которые были написаны уже после смерти Констанция II, поскольку лишь в этом случае можно говорить о непредвзятости того или иного автора в трактовке произошедших в правление данного императора событий. Из всех текстов, содержащих сведения о Сингарской битве, к таковым можно отнести сочинения Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и «Константинопольские консулярии», причем Яков Эдесский, «Константинопольские консулярии» и Зонара вообще ничего не сообщают об итогах «ночной» битвы, ограничиваясь, как было отмечено выше, простой констатацией события. В произведениях остальных шести авторов об итогах «ночной» битвы говорится в следующих строках33:
      1. Фест: «Однако, в битвах при Сисаре, Сингаре и еще раз при Сингаре, в которой участвовал сам Констанций, и при Сикгаре, а также при Констанции и когда была захвачена Амида, государство терпело жестокий ущерб при этом императоре... В ночной же битве при Элейе неподалеку от Сингары исход всех (персидских. — В. Д.) вторжений мог быть уравновешен, если бы император, обращаясь к своим обезумевшим от жестокости воинам, смог отговорить их от вступления в битву в неподходящее время, тем более что и характер местности, и наступившая ночь были против (римлян. — В. Д.)» (Fest. XXVII, 2-3).
      2. Евтропий: «Все битвы (Констанция II. — В. Д.) против Шапура кончались неудачно, кроме, пожалуй, одной, у Сингары, где он упустил явную победу из-за недисциплинированности своих солдат, ибо они нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1).
      3. Аммиан Марцеллин: «После непрерывного ряда войн и особенно событий при Элейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате» (Ашш. Marc. XVIII, 5, 7).
      4. Иероним: «Ночное сражение против персов под Сингарой, в котором мы потеряли и без того сомнительную победу из-за упрямства наших войск» (Hieran. Chron. s. а. 348).
      5.  Павел Орозий: «Констанций без особого успеха провел девять сражений против персов и Шапура... В конце концов, когда он, принужденный возмущенными и разнузданными требованиями солдат, начал битву ночью, упустил почти обретенную победу, да мало того, был побежден» (Oros. VII, 29, 6).
      6.  Сократ Схоластик: «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим, из шести авторов четыре — Фест (хотя и в несколько завуалированной форме), Аммиан, Орозий и Сократ — считают победителями персов, двое (Евтропий и Иероним) результат сражения для римской стороны уклончиво трактуют как «упущенную победу». Как мы видим, однозначно о победе римлян не говорится ни в одном (!) из рассмотренных источников. Таким образом, «общественное мнение вне армии», являющееся, по Клаузевицу, наиболее показательным критерием результата той или иной конкретной битвы, в данном случае было явно не на стороне римлян. При этом следует учесть, что мы располагаем текстами только римско-византийского происхождения, т. е. источниками заведомо антиперсидской направленности. Нетрудно представить, насколько же еще более очевидной выглядела бы победа Шапура, если бы в нашем распоряжении имелись сообщения о битве под Сингарой, представляющие точку зрения самих персов.
      V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Итак, материал из проанализированных выше источников позволяет утверждать, что «ночное» сражение под Сингарой, достаточно подробно описанное в панегириках Либания и Юлиана, а также (более сжато или фрагментарно, зачастую — на уровне краткого упоминания) в сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольской консулярии», произошло летом (в июле или августе) 344 г. на равнине, расположенной непосредственно к западу от Тигра в направлении Сингары. Дата «ночной» битвы, содержащаяся в хрониках Иеронима и Якова Эдесского, а также в «Константинопольской консулярии» (348 г.), должна быть отнесена к другому сражению, также произошедшему под Сингарой, но четырьмя годами позднее.
      В ходе Сингарской битвы 344 г., растянувшейся (вместе с подготовительной фазой) на два дня, можно выделить ряд этапов:
      Первый день:
      —      переход персидской армии через Тигр;
      —      сооружение на западном (римском) берегу Тигра укрепленного лагеря.
      Второй день:
      —    расстановка войск на поле боя; атака сасанидской легкой кавалерии и ее притворное отступление к своему лагерю с целью изматывания противника и его заманивания в зону досягаемости персидских лучников и дротикометателей;
      —    временное прекращение боя на подступах к персидскому лагерю из-за приостановки римской контратаки, что, в свою очередь, было связано с опасением Констанция II оказаться в подготовленной персами засаде;
      —    бунт в римском войске и предпринятое вопреки приказу императора нападение римлян на персидский лагерь, начавшееся с наступлением темноты; оставление персами своего лагеря и его захват римским войском;
      —    обстрел расположившимися на соседних высотах сасанидскими лучниками и копьеметателями заполнивших персидский лагерь римских воинов; возвращение армии Шапура II на свою территорию.
      На всех этапах битвы инициатива находилась в руках персов, император Констанций же действовал в русле персидской стратегии, что позволило Шапуру II достичь поставленной цели, заключавшейся, вероятнее всего, не в захвате Сингары или разорении римских владений, а в причинении противнику как можно более серьезных военных потерь. При этом сообщаемая некоторыми латинскими и греческими авторами информация о пленении и убийстве римлянами сасанидского царевича, скорее всего, не соответствует действительности и является результатом либо заблуждения, либо сознательного искажения фактов.
      По вопросу о том, кто же победил в «ночном» сражении 344 г., источники содержат противоречивые (зачастую — полярно противоположные) сведения. Однако, как показывает более тщательное изучение источникового материала в сочетании с анализом результатов битвы под Сингарой с военно-теоретической точки зрения, победа оказалась на стороне персов.
      Литература
      1.  Источники
      Amm. Marc. — Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte / Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von W. Seyfarth. Bd. 1-4. Berlin, 1968-1971; Аммиан Mapцеллин. История /Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. Вып. 1-3. Киев, 1906-1908.
      Aur. Vict. De Caes. — Sexti Aurelii Victoris De Caesaribus historia // Sexti Aurelii Victoris Historia Romana / Ex editione Th. Chr. Harlesii. Londini, 1829.
      Cass. Dio. — Dionis Cassii Cocceiani Historia romana / Cum annotationibus L. Dindorfii. Vol. 1-5. Lipsiae, 1863-1865.
      Cons. Const. — Consularia Constantinopolitana ad a. CCCXCV cum additamento Hydatii ad a. CCCCLXVIII: accedunt concularia chronici paschalis / Ed. Th. Mommsen// MGH (AA). Vol. IX. 1892. P. 196-248.
      Eutrop. —Eutropii Breviarium historiae romanae / Ed. F. Ruehl. Lipsiae, 1887; Евтропий. Краткая история от основания города / Пер. с лат. А. И. Донченко // Римские историки IV века. М., 1997. С. 5-76.
      Fest. — Festi Breviarium rerum gestarum populi romani / Ed. G. Freytag. Leipzig, 1886.
      Hier. Chron. —Die Chronik des Hieronymus / Ed. R. W. O. Helm. Berlin, 1956; Иероним Стридонский. Изложение хроники Евсевия Памфила // Творения блаженного Иеронима Стридонского. Ч. 5. Киев, 1880. С. 345М08.
      Horn. II. — Homer. The Iliad / With an English translation by A. T. Murray. London, 1828; F омер.
      Илиада / Пер. с древнегреч. Н. Енедича. СПб., 2001. lord. Get. —Iordanis De origine actibusque Getarum (Getica) /Rec. Th. Mommsen //MGH (AA). Vol. V/l. 1882. P. 53-138; Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Пер. с лат. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.
      Iul. Or. I — Julianus. Oration I. Panegyric in honour of the Emperor Constantius // The works of the Emperor Julian. Vol. 1 / Ed. by T. E. Page,M. A. and W. H. D. Rouse. Cambridge, 1913. P. 4-127.
      Jac. Edes. Chron. can. — The Chronological canons of James of Edessa // ZDMG. T. 53. 1899. S. 261-327.
      Liban. Or. LIX —Libanius. Oratio LIX //Libanii opera. Vol. IV / Rec. K. Foerster. Lipsiae, 1908. S. 201-296; Либаний. Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа / Пер. с древнегреч. С. Шестакова//Речи Либания. T. I. Казань. С. 394-444.
      Liban. Or. XVIII — Libanius. Oratio XVIII // Libanii opera. Vol. II / Rec. R. Foerster. Lipsiae, 1904. S. 222-371; Либаний. Надгробная речь Юлиану / Пер. с древнегреч. С. Шестакова // Речи Либания. T. I. Казань. С. 308-394.
      Malal. Chron. — Ioannis Malalae Chronographia / Rec. I. Thum. Berolini, Novi Eboraci, 2000; The Chronicle of John Malalas / Transi, by E. Jeffreys, M. Jeffreys and R. Scott. Melbourne, 1986.
      Oros. — Pauli Orosii Historiarum adversus paganos libri VII / Rec. C. Zangemeister. Lipsiae, 1889; Павел Орозий. История против язычников / Пер. с лат. В. М. Тюленева. СПб., 2004.
      Petr. Patr. Fr. —Petri Patricii Fragmenta//FHG. Vol. 4. 1851. P. 181-191; Отрывки из истории патрикия и магистра Петра // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / Пер. с древне­греч. С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 293-310.
      Proc. Bell. —Procopii De bellis libri I-VIII //Procopii Caesariensis Opera omnia. Vol. I—II / Rec. J. Нашу. Lipsiae, 1905.
      Ptol. — Claudii Ptolemaei Geographica. Vol. 1-3 / Ed. C. F. A. Nobbe. Lipsiae, 1843-1845. Socr. Schol. — Socratis Scholastici Ecclesiastica Historia with the Latin translation of Valesius / Ed. R. Hussey. T. I—III. Oxonii, 1853 ; Сократ Схоластик. Церковная история / Пер. с древнегреч. Санкт-Петербургской духовной академии. М., 1996.
      Theophan. — Theophanis Chronographia / Rec. C. de Boor. Lipsiae, 1883; Феофан. Летопись Византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта / Пер. с древнегреч. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского. М., 1891.
      Zon. — Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I-V. Lipsiae, 1868-1874.
      2. Исследования
      Адонц 1922: Адонц Н. Г. Фауст Византийский как историк // ХВ. Т. 6/3. С. 235-272.
      Геворгян 1953: История Армении Фавстоса Бузанда / Пер. с древнеарм. М. А. Геворгяна. Ереван (Памятники древнеармянской литературы. I).
      Дельбрюк 1994 : Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 1. СПб.
      Дмитриев 2008: Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб. (Militaria Antiqua. XII).
      Дмитриев 2010: Дмитриев В. А. К вопросу о месте «ночного» сражения под Сингарой // ВВУ. № 3. С. 87-90.
      Дмитриев 2011: Дмитриев В. А. Римская разведка в войнах с сасанидским Ираном (по данным Аммиана Марцеллина) // Иран и античный мир: политическое, культурное и экономическое взаимодействие двух цивилизаций. ТД международной научной конференции (Казань, 14-16 сентября 2011 г.). Казань. С. 105-106.
      Дмитриев 2012. Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // ПИФК. №3. С. 77-86.
      Дуров 2000. Дуров В. С. История римской литературы. СПб.
      Иностранцев 1909: Иностранцев К. А. Сасанидские этюды. СПб.
      Клаузевиц 1934: Клаузевиц К. О войне. М.
      Козлов 2003 : Козлов А. С. Еще раз об источниках восточно- и западно-римских консулярий // АДСВ. Вып. 38. С. 40-63.
      Колесников 1970: Колесников А. И. Иран в начале VII в. (источники, внутренняя и внешняя политика, вопросы административного деления). Л. (ПС. Вып. 22/85).
      Корсунский 1965: Корсунский А. Р. Вестготы и Римская империя в конце IV-начале V вв. // ВМЕУ. Серия IX. История. № 3. С. 87-95.
      Лебедев 1903: Лебедев А. П. Церковная историография в главных ее представителях с IV в. до XX в. СПб.
      Луконин 1969: Луконин В. Г. Завоевания Сасанидов на Востоке и проблема кушанской абсолютной хронологии // ВДИ. № 2. С. 20-44.
      Нефедкин 2010: НефедкинА. К. Древнеперсидская женщина на войне // SP. № 3. С. 137-144.
      Никоноров 2005: Никоноров В. П. К вопросу о парфянском наследии в сасанидском Иране: военное дело // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура. Материалы международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А. М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2-5 ноября 2004 года). СПб. С. 141-179.
      Соболевский 1962: Соболевский С. И. Историческая литература III-V вв. // История римской литературы. Т. 2. М. С. 420-437.
      Сукиасян 1963: СукиасянА. Г. Общественно-политический строй и право Армении в эпоху раннего феодализма (III—IX вв. н. э.). Ереван.
      Удальцова 1968: Удальцова 3. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина // ВВ. Т. 28. С. 38-58.
      Федорова 2001а: Федорова Е. Л. Бунты черни в «Деяниях» Аммиана Марцеллина// Личность — идея — текст в культуре средневековья и Возрождения. Иваново. С. 7-23.
      Федорова 2001 б : Федорова Е. Л. Личность и толпа как участники политических конфликтов у Аммиана Марцеллина // Социально-политические конфликты в древних обществах. Иваново. С. 87-99.
      Эзе 1983: Эзе Э. (ред.). Конный спорт. М.
      Юлин 2008: Юлин Б. В. Бородинская битва. М.
      Bagnall 1987 : Bagnall R. S. Consuls of the Later Roman Empire. Atlanta.
      Baldwin 1978: Baldwin B. Festus the Historian//Historia. Bd. 27. S. 197-217.
      Baldwin 1991a: Baldwin В. Eutropius//ODB. Vol. 2. P. 758.
      Baldwin 1991b: Baldwin В. Jerome //ODB. Vol. 2. P. 1033.
      Baldwin 1991c: Baldwin В. Libanios // ODB. Vol. 2. P. 1222.
      Baldwin 199 Id: Baldwin B. Sokrates //ODB. Vol. 3. P. 1923.
      Bams 1980: Barns T. D. Imperial chronology. A. D. 337-350 //Phoenix. Vol. 34. P. 160-166.
      Borries 1918: Borries E. Iulianus (Apostata) //RE. Bd. X/l. Sp. 26-91.
      Burgess 1999: Burgess R. W. Studies in Eusebian and post-Eusebian chronology. Stuttgart.
      Bury 1896: Bury J B. The date of the battle of Singara // BZ. Bd. 5. H. 2. S. 302-305.
      Chaumont 1986: Chaumont M L. Ammianus Marcellinus //Elr. Vol. 1. P. 977-979.
      CMH 1911 : The Cambridge Medieval History. Vol. 1. The Christian Roman Empire and the Foundation of the Teutonic kingdoms. Cambridge.
      Crump 1975: Crump G. A. Ammianus Marcellinus as a Military Historian. Wiesbaden (Historia: Einzelschriften. Ht. 27).
      Dindorfius 1868: Praefatio // Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I. Lipsiae. P. IV-XXXIV.
      Dodgeon, Lieu 1994: The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars (AD 226 — 363) A documentary history / Comp, and ed. by M. H. Dodgeon and S. N. C. Lieu. London; New York.
      Drijvers 1987: Drijvers H. J. W. Jakob von Edessa// Theologische Realenzyklopädie. Bd. 16. Berlin. S. 468-470.
      Ehester 1927: Eltester W. Sokrates Scholasticus//RE. Bd. ЗАЛ. Sp. 893-901.
      Fabbrini 1979: Fabbrini A Paolo Orosio — uno storico. Roma.
      Farrokh 2005: Farrokh K. Sassanian Elite Cavalry. Oxford; New York (Osprey Military Elite Series. 110).
      Foerster 1904: Libanii opera. Vol. 2 /Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster 1908: Libanii opera. Vol. 4 / Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster, Münscher 1925: Foerster R., Münscher K. Libanios //RE. Bd. XII/2. Sp. 2487-2488.
      Gibbon 1880: Gibbon E. The history of the decline and fall of the Roman Empire. Vol. 2. New York.
      Gimazane 1889: Gimazane J. Ammien Marcellin: sa vie et son œvre. Toulouse.
      Gregory 1991: Gregory T. E. Constantius II // ODB. Vol. 1. P. 524.
      Gregory, Cutler 1991: Gregory T. E., Cutler A. Julian// ODB. Vol. 2. P. 1079.
      Jones 1964: Jones A. H. Mi The Later Roman Empire 284-602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. I. Oxford.
      Justi 1895: Justi A Iranisches Namenbuch. Marburg.
      Kazhdan 1991: Kazhdan A. Zonaras, John//ODB. Vol. 3. P. 2229.
      Kelly 1975: Kelly J. N. D. Jerome: his life, writings and controversies. London.
      Lane Fox 1997: Lane Fox R. J. The Itinerary of Alexander: Constantius to Julian// CQ. NS. Vol. 47/1. P. 239-252.
      Mosig-Walburg 1999: Mosig-Walburg K. Zur Schlacht bei Singara// Historia. Bd. XLVIII/3. S. 330-384.
      Mosig-Walburg 2000 : Mosig-Walburg K. Zu Spekulationen über den sasanidischen «Thronfolger Narsê» und seine Rolle in den sasanidisch-römischen Auseinandersetzungen im zweiten Viertel des 4. Jahrhunderts n. Chr. // IA. Vol. 35. P. 111-157.
      Papatheophanes 1986: Papatheophanes Mi The alleged death of Shapur IPs heir at the battle of Singara. A western reconsideration // AML Bd. 19. S. 249-262.
      Peeters 1931: Peeters P. L’Intervention politique de Constance II dans la Grande Arménie en 338 // Académie royale de Belgique. Bulletins de la Classe des lettres et des sciences morales et politiques. Bruxelles. Sér. 5. T. 17. P. 10M7.
      Penrose 2005: Penrose J. (ed.). Rome and Her Enemies. Oxford.
      Piganiol 1972: Piganiol A. L’Empire Chrétien (325-395). Paris.
      Portmann 1989: Portmann W. Die 59. Rede des Libanios und das Datum der Schlacht von Singa­ra//BZ. Bd. 82. S. 1-18.
      Rémondon 1964: Rémondon R. La Crise de L’Empire Romain de Marc-Aurèle à Anastase. Paris.
      Rohrbacher 2002: Rohrbacher D. The historians of Late Antiquity. London.
      Schippmann 1990: Schippmann K. Grtindzuge der Geschichte des Sasanidischen Reiches. Darmstadt.
      Seeck 1894: Seeck O. Ammianus (4) //RE. Bd. 1/2. Sp. 1845-1852.
      Seeck 1900: Seeck O. Constantius (4) //RE. Bd. IV/1. Sp. 1044-1094.
      Seeck 1914: Seeck O. Hydatius (2) //RE. 1914. Bd. IX/1. Sp. 40-43.
      Seeck 1920: Seeck O. Sapor (2) //RE. Bd. IA/2. Sp. 2334-2354.
      Seeck 1922: Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Bd. 4. Stuttgart.
      Sievers 1868: Sievers R. Das Leben des Libanius. Berlin.
      Stein 1959: Stein E. Histoire du Bas-Empire I: De l’État Romain à l’État Byzantin (284-476). Paris.
      Sykes 1921: Sykes P. A history of Persia. Vol. 1. London.
      Thompson 1947: Thompson E. A. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge. Tillemont 1704: Tillemont L.-S.. Histoire des empereurs et des autres princes qui ont régné pendant les six premiers siècles de l’Eglise. Vol. 4. Paris.
      Vaux 1854: Vaux W. S W. Eleia // DGRG. Vol. I. P. 811.
      Vaux 1857: Vaux W. S W. Smgara//DGRG. Vol. IL P. 1006.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Свое название эта битва получила из-за времени суток, когда она завершилась.
      2. Все даты в данной статье — н. э.
      3. В этой связи авторы «Кембриджской средневековой истории» применительно к Сингарской битве отмечают даже, что она была «единственным сражением (первой половины IV в. —В. Д.) о котором мы располагаем сколько-нибудь детальной информацией» [СМН 1911: 57].
      4. Вопрос о времени создания Либанием своей речи важен с точки зрения датировки описываемой в ней Сингарской битвы. Существуют две обоснованные даты написания LIX речи Либания: конец 344 — начало 345 гг. и 2) конец 348 — начало 349 гг. Аргументация в пользу более ранней даты содержится в работе В. Портмана [Portmann 1989]; более позднюю дату обосновывают, в основном, исследователи XIX— начала XX в.: Р. Сивере [Sievers 1868: 52 (Anm. 8), 56], Р. Форстер [Foerster 1908: 201], О. Зеек [Seeck 1922: 93] и др.; о вариантах датировки LIX речи Либания см. также: Lane Fox 1997: 246]. Я склоняюсь к точке зрения В. Портмана как наиболее обоснованной.
      5. В рукописях император ошибочно назван Константом [Mosig-Walburg 1999: 351].
      6. Следует также отметить, что приведенные буквальные совпадения носят явно не случайный характер и вызваны, скорее всего, частичной зависимостью исторического произведения Орозия от «Бревиария» Феста.
      7. Эта часть настоящей работы представляет собой переработанный и уточненный вариант материала, опубликованного мною ранее [Дмитриев 2010].
      8. О том, насколько осторожно вели себя персы при выборе времени и места битвы, красноречиво сообщает известный среднеперсидский военный трактат «Аин-Намэ» [Иностранцев 1909: 46—49)]. См. также: Дмитриев 2008: 95-122.
      9. Борьба за обладание крепостями составляла основное содержание боевых действий римской и персидской армий в ходе римско-персидских войн ([Колесников 1970: 49; Дмитриев 2008: 123; Crump 1975: 89, 97, 101].
      10. К похожему выводу (правда, основываясь на несколько иных аргументах) приходит и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999: 361-374; 2000: 114].
      11. Подробнее о вариантах датировки Сингарской битвы см.: Tillemont 1704: 672; Bury 1896: 302-305; Stein 1959: 138; Portmann 1989: 2; Mosig-Walburg 1999: 330-384.
      12. Проблема, однако, как раз и заключается в том, что Аммиан ни слова не говорит о каких-либо хронологических ориентирах, указывающих на дату описанной Либанием, Юлианом и рядом других авторов «ночной» битвы; если бы это было так, то задача по датировке Сингарского сражения решалась бы, вероятно, значительно проще и точнее.
      13. Другие аргументы в пользу 344 г. см. также в работах: Mosig-Walburg 1999: 331-334; Portmann 1989: 10. На этом фоне вывод Т. Барнса о том, что Юлиан ошибся, говоря о «ночной» битве под Сингарой как произошедшей за шесть лет до восстания Магненция [Barns 1980: 163], представляется неубедительным.
      14. Юлиан начинает свой рассказ о Сингарской битве со слов: «Лето было все еще в самом разгаре» (Θέρος μέν γάρ ήν άκμάζον ετι) (lui. Or. I, 23B).
      15. Однако это вовсе не означает, что сведения трех упомянутых выше хроник о «ночной» битве при Сингаре, датируемой в них 348 г., абсолютно не соответствуют действительности. Представляется, что и Иероним, и автор «Хроники Идация», и Яков Эдесский, как это ни парадоксально, сообщают достоверную (прежде всего с хронологической точки зрения) информацию, косвенно подтверждаемую другими источниками. У нас есть все основания полагать, что в их произведениях говорится еще об одном (т. е. не о том, что описано Либанием и Юлианом) «ночном» сражении, произошедшем также под Сингарой, но не в 344, а в 348 г. Мысль о том, что окрестности Сингары дважды становились полем битвы между римлянами и персами в 340-х гг., и что именно этим обусловлены существующие в источниках расхождения в датировке и описании, казалось бы, одного и того же события, неоднократно высказывалась в историографии [см.: Barns 1980: 13; Portmann 1989: 14; Dodgeon, Lieu 1994: 386; Mosig-Walburg 1999: 377; и др.]. Однако специального изучения Сингарская битва 348 г., как и вопрос о хронологии военно-политических событий в Северной Месопотамии в 40-е гг. IV в., не получила. Всему комплексу указанных проблем посвящена моя недавняя статья [Дмитриев 2012].
      16. Подробнее о роли женщин в военном деле Древнего Ирана см.: Нефедкин 2010.
      17. Из слов Аммиана (Amm. Marc. XVIII. 9, 3—4) следует, что численность гарнизона Амиды во время осады 359 г. составляла не менее семи тысяч воинов (без учета гражданского населения, часть которого явно принимала участие в защите города от персов) [Дмитриев 2008: 134-135]. Таким образом, соотношение потерь обороняющихся и нападающих, по Аммиану, составило, приблизительно, 1:3, что абсолютно вписывается в нормы потерь живой силы в войнах доиндустриальной эпохи и указывает на в целом достоверный характер сведений Аммиана Марцеллина о современных ему военно-политических событиях.
      18. Вероятно, Аммиан Марцеллин ошибся, называя реку, через которую переправилась армия Шапура II в 359 г., Анзабой. Скорее всего, речь здесь должна идти о Тигре, поскольку Аммиан сообщает, что переправа через реку происходила вскоре после того, как персидская армия (продвигавшаяся, несомненно, в северном направлении), миновала Ниневию (окрестности совр. Мосула); таким образом, Большой Заб к этому времени находился уже далеко позади войска персов, и форсировать они должны были именно Тигр.
      19. К. Мосиг-Вальбург метко характеризует этот пассаж из панегирика Юлиана как «сцену в театральном стиле» [Mosig-Walburg 1999: 345].
      20. Здесь и далее время восхода и захода солнца в районе Сингары рассчитано с помощью программы «Sun or Moon Rise», размещенной на сайте Морской обсерватории США (USNO) [URL: usno.navy.mil/USNO/astronomical-applications/data-services/rs-one-year-world (дата обращения: 08.10.2010)].
      21. 5-7 часов утра— начало персидской атаки; 10-12 часов— начало римской контратаки; 15-17 часов — появление персов и римлян под стенами персидского лагеря.
      22. В позднеантичной литературе персы часто именуются парфянами либо мидянами (см., например: (Amm. Marc. XXV, 4, 13; XXIX, 1, 4; Eutrop. IX, 8, 2, 19, 1; Proc. Bell. I, 1, 17; и др.).
      23. Кардинальное значение изменений в римской военной и политической организации, произошедших вследствие Адрианопольской катастрофы, не раз отмечалась в историографии [см. например: Дельбрюк 1994: 232-233; Корсунский 1965: 95; Rémondon 1964: 191; Piganiol 1972: 363-364].
      24. Битва под Нарасарой неизвестна по другим источникам, как неизвестен и населенный пункт с таким названием. В связи с этим вопрос о том, где же она произошла, остается дискуссионным. В. Портман полагает, что название этого сражения у Феста связано не с каким-либо географическим объектом, а с тем, что в нем, по мысли автора «Бревиария», погиб Нарсе; в результате искаженного отражения Фестом этой информации имя Нарсе в измененном виде перекочевало в название битвы [Portmann 1989: 16). П. Питерс в топониме «Нарасара» видел искаженное наименование горной речки к западу от Сингары, известной под названием Нахр-Гиран [Peeters 1931: 44], однако, как было показано выше, описанная Либанием, Юлианом и другими авторами «ночная» Сингарская битва происходила не западнее, а восточнее Сингары. Видимо, с целью «примирения» противоречивых данных, содержащихся в источниках, М. Папафеофанес выдвинул версию, согласно которой битва при Нарасаре, в которой, по Фесту, погиб Нарсе, была первой фазой рассматриваемого нами «ночного» сражения [Papatheophanes 1986: 253], однако в свете работ К. Мосиг-Вальбург это предположение выглядит необоснованным [Mosig-Walburg 1999: 368; 2000: 142].
      25. Упоминание Феста о том, что в одной из битв римлян с персами погиб Нарсе (причем автор не указывает прямо, что это был сын Шапура II), в сочетании с данными Либания и Юлиана является единственным и, как кажется, весьма зыбким основанием для того, чтобы предполагать наличие у Шапура Великого сына с таким именем, как это делает, например, Ф. Юсти [Justi 1895: 222].
      26. Существуют также более поздние датировки упоминаемой в «Хронографии» кампании, в ходе которой, по словам Феофана, была взята Амида и погиб царевич Нарсе, — 335 г. [Portmann 1989: 16) и 336 г. [Dodgeon, Lieu 1994: 135]. Однако, как справедливо отмечает В. Портман, и в этом случае трудно предположить, что у Шапура II уже имелся наследник, способный командовать армией [Portmann 1989: 16].
      27. О существующих в историографии точках зрения см.: Mosig-Walburg 1999: 376-377; 2000.
      28. Это вполне вероятно, поскольку оба панегириста — и Либаний, и Юлиан — являлись скрытыми идейными и политическими противниками Констанция II, и лесть в его адрес могла снять с них возможные подозрения в нелояльности императору. К. Мосиг-Вальбург, констатируя невозможность однозначного ответа на вопрос о гибели под Сингарой сын Шапура II, также же склоняется к мысли о том, что известия о пленении и убийстве римлянами Нарсе, содержащиеся в сочинениях Либания, Юлиана и Феста, являются фальсификацией [Mosig-Walburg 2000: 149-152]. Нельзя также исключать, что выдуманный сюжет с «пленением» и «гибелью» персидского царевича был включен Либанием и Юлианом в свои панегирики, в том числе, и в качестве своеобразной реминисценции, навеянной событиями конца III в., а именно — упомянутым выше пленением Галерием в 297 г. семьи персидского царя, носившего имя Нарсе. Таким образом, возможно, наши панегиристы хотели намекнуть, что Констанций II своей доблестью не уступает самому Галерию — соправителю императора Диоклетиана и прославленному победителю персов.
      29. Имеются в виду потери живой силы и материальных ресурсов.
      30. Под моральными потерями Клаузевиц понимает «утрату порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи» [Клаузевиц 1934: 160].
      31. Подобная ситуация характерна и для многих других (если не всех) сражений, причем не только эпохи древности. В связи с этим К. Клаузевиц отмечал, что «донесения обеих сторон о размере потерь убитыми и ранеными никогда не бывают точны, редко — правдивы, а в большинстве случаев переполнены умышленными извращениями... Для суждения о потерях моральных сил нет какого-либо удовлетворительного мерила» [Клаузевиц 1934: 164].
      32. Однако даже Либаний и Юлиан, несмотря на все применяемые ими хитроумные риторические ходы и уловки, призванные доказать поражение персов в битве под Сингарой, фактически соглашаются с тем, что римляне, как минимум, не смогли одержать окончательную победу. Это видно из слов Либания о том, что воинам Констанция «требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно (курсив мой. — В. Д.), для завершения своих подвигов» (Liban. Or. LIX, 112), и фразы Юлиана, согласно которой римляне «дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). Кроме того, сама по себе необходимость обоснования факта победы римлян говорит, как минимум, о нерешительности исхода битвы как для самих авторов панегириков, так и для их адресатов.
      33. В приведенных цитатах курсивом выделены слова, наиболее ярко показывающие оценку итогов битвы тем или иным автором.
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай
    • Страна Пунт: проблемы локализации
      Автор: Неметон
      Пунт…Путешествия в этот загадочный регион имеет давнюю историю, восходящую к эпохе Древнего царства. Рабы-пунтийцы встречались в Египте уже со времен IV династии. Известно, что у одного из сыновей царя Хуфу (Хеопса) был пунтийский раб. При фараоне V династии Сахура была отправлена экспедиция в Пунт, доставившая в Египет мирровую смолу и электрум, как об этом говорится в летописи Палермского камня: «из Пунта доставили 80 тыс. мер благовоний, смолы, 6 тыс. электрона, балок 2900…». Благовония и смолы использовались для притираний, ритуальных целей. Балки из ценных пород дерева были характерной чертой архитектуры Древнего царства, впоследствии утраченной в силу проблем в переходные периоды, когда связь с Пунтом прерывалась, и скудного обеспечения Египта источниками дерева, пригодного для строительства. Причем, страна Пунт являлась источником не только ценного и редкого для Египта сырья, но и обогатила культуру и религию Египта новыми персонажами. Тем более, что, судя по древнеегипетским изображениям, древнейшие племена, населявшие легендарную страну, внешне походили на египтян, а известные древние культы египетской богини плодородия, изображавшейся в виде женщины с рогами небесной коровы, и карликообразного божества Беса, несомненно, тесно связаны с религиозными культами африканских народов.

      В локализации Страны Богов много неясного. При наличии множества гипотез, которые помещают ее от Колхиды до Индостана, четкой определенности нет. Поэтому представляется целесообразным рассмотреть некоторые свидетельства древнеегипетских вельмож, которые исполняя поручения фараонов, оставили любопытные свидетельства своих путешествий, позволяющих предположить местонахождение полумифической страны…
      Биография элефантинского номарха Хуефхора, современника Меренры и Пиопи II, начертанная на его гробнице, высеченной в скалах у 1-го порога, повествует о трех путешествиях, совершенных им по приказу фараонов в Нубию. Первое путешествие он совершил по приказу Меренры в район между 1 и 2 порогами Нила, в область Северной Нубии, именуемой Иам. Экспедиция заняла 7 месяцев. Второе путешествие заняло уже 8 месяцев, что говорит о расширении исследованной территории на юг от Иама, в местности Ирерчет и Сечу.

      Следует отметить, что египтяне активно вмешивались в конфликты нубийских и ливийских племен, поддерживая лояльно настроенных правителей. Во время третьего путешествия в страну Иам Хуефхор «встретил…правителя Иама, когда он направлялся к стране ливийцев, чтобы поразить ливийцев до западного угла неба». Отряд Хуефхора присоединился к войскам правителя Иама и «пошел следом за ним к стране ливийцев, умиротворил ее, дабы она молила богов всех за царя».
      Кроме того, в этой местности Хуефхором были захвачены или получены в качестве дани различные ценные товары, которые перевозились на ослах: «Спустился я с 300 ослов, нагруженных благовониями, эбеновым деревом, притираниями, продуктами – сат, шкурами пантер, слоновой костью, изделиями – ченна и всевозможными превосходными вещами».
      Следует отметить, что перечень с подобными товарами совпадает с теми, которые упоминаются в более поздних документах, как товары страны Пунт, и то, что Хуефхор исследовал области Нубии к югу от Элефантины, представляется весьма любопытным.
      После смерти Меренры. его сын Пиопи II, вновь прибег к его услугам, направив номарха в Иам со специальной миссией, о которой известно из его указания Хуефхору:
      «Мне известно содержание этого письма твоего, посланного тобой царю во дворец, чтобы дать знать о том, что ты благополучно спустился в Иам вместе с воинами, бывшими с тобой. Сообщил ты в этом письме своем, что доставил ты дары всякие великие и прекрасные, пожалованные Хатор, владычицей Имемаау для духа царя Верхнего и Нижнего Египта Ноферкара (тронное имя Пиопи), живущего во веки веков. Сказал ты в этом письме, что доставил карлика для плясок бога, из страны Духов подобно карлику, доставленному казначеем бога Баурджедом из Пунта во времена царя Асеса».
      Из указанного отрывка видно, что:
      Страна Духов и Пунт имеют разную локализацию
      Контакты с Пунт осуществлялись со времен Древнего царства, а именно V династии, которой относится Асес.
      Племя карликов обитало и в Северной Нубии, и в Пунте, откуда из вывезли Баурджед и Хуефхор в разное время. Можно предположить, что племя было крайне малочисленно, хотя и обитало на довольно большой территории, скуорее всего в труднодоступных районах Центральной Африки, на что указывает захват только одного представителя народа. (К слову, современные племена пигмеев также имеют большой ареал распространения в Африке)
      Возможно, что карлик, захваченный в Иаме, имел ритуальное значение и был связан с культом богини Хатор, которая в облике Тефнут считалась вышедшей из Нубии. Известный культ карлика Беса, т.о. зародился в период правления V-VI династии и берет начало в Нубии или Пунте. Локализация захвата карлика в этих регионах может свидетельствовать о том, что в период Древнего царства расселение этого народа карликов (возможно, пигмеев) охватывало земли на юг от 2 нильского порога (Страна Духов) и до страны Пунт, локализация которой четко не установлена.
      Следует отметить, что прибытие карлика в столицу имело принципиальное значение для Пиопи. К этому выводу можно прийти, если обратить внимание на особое внимание, которое придавал фараон этому пленнику:
      «Итак, плыви вниз по течению ко двору немедленно…Доставь с собой этого карлика, которого ты привел из Страны Духов живым, здоровым и невредимым, для плясок бога, для увеселений, для развлечений царя Верхнего и Нижнего Египта Ноферкара, живущего вечно».
      Складывается ощущение, что письмо Хуефхору посвящено именно доставке в столицу представителя маленького народа, т.к фараон проявляет особое беспокойство относительно его жизни и здоровья:
      «Когда будет спускаться он с тобою на судне, поставь надежных людей, которые бы находились позади него на обеих сторонах судна. Сторожи, чтобы не упал он в воду. Когда он будет спать ночью, поставь надежных людей, чтобы спали они позади него в палатке на палубе. Проверяй по десяти раз ночью. Желает мое величество видеть карлика этого более, чем дары синайских рудников и Пунта»
      Т.о, вновь мы видим подтверждение тому, что Страна Духов и Пунт - разные территории. Кроме того, очевидно существования двух направлений, откуда в Египет шли потоки товаров – медные рудники Синая и та самая страна Пунт. То, что карлик в глазах фараона имел несравнимо большую ценность, чем блага упомянутых стран, подчеркивает его особый статус, выраженный в отношении к нему судовой команды.  Насколько видно из текста, карлик обладал определенной степенью свободы передвижения по судну в сопровождении охраны, ночевал на палубе, а не трюме в окружении охраны. Его покой контролировался ежечасно и чаще.
      «Если прибудешь ты ко двору и действительно будет карлик этот с тобою жив, здоров и невредим, сделает мое величество для тебя больше, чем было сделано для казначея бога Баурджеда во времена царя Асеса, ибо согласно с желанием моего величества видеть этого карлика».
      Особая ценность миссии Хуефхора и культовое назначение роли карлика подтверждается распоряжением храмам городов, через которые пролегал путь в столицу номарха Элефантины, всячески содействовать ему обеспечением провиантом и всем необходимым. Сомнительно, что такая забота была бы проявлена по отношению к рядовому пленнику:
      «Были доставлены повеления правителю нового города, «другу», начальнику жрецов («слуг бога»), дабы он приказал взять от него продовольствие в каждом городе, где имеются амбары, в каждом храме, не освобождая их от взносов».
      Итак, из биографии Хуефхора следует, что карлик, такой же, как доставленный из Пунта фараону Асесу, был захвачен им на территории Нубии и доставлен фараону Пиопи II. Путь элефантинского номарха пролегал только по Нилу, о чем свидетельствует распоряжение храмам номов оказывать ему всяческое содействие по пути в столицу, куда он должен был доставить карлика живым и невредимым.  Отметим для себя, что Страна духов (Нубия) и страна Богов (Пунт) имеют разную локализацию. Но, если карлик Хуефхора – представитель одного народа с карликом Асеса, то можно предположить, что в эпоху Древнего Царства Нубия и речной путь по Нилу являлись основными путями в Страну Богов? 
      Вельможа Уна времен Пиопи I свидетельствует об организации пяти походов в страну «Обитателей Песков» (т.е. семитов Сирии) и морской экспедиции до «Носа Антилопы», располагавшегося в северной части этой страны. Известно, что также в царствование Пиопи II чиновник Ананхет был убит «жителями песков» на берегу моря во время постройки корабля.  В надписи Пиопинахта, который был послан за телом убиенного чиновника, читаем:
      «Затем послал меня величество владыки в страну азиата, чтобы доставить ему «друга единственного», начальника переводчиков, начальника корабельщиков Ананхета, бывшего там на строительстве грузового корабля в Пунт. А его уничтожили азиаты- кочевники вместе с отрядами войска, что были с ним…».
      Почему Пиопи предпринял попытку основать новую гавань на севере? С одной стороны, налицо удобство для сообщения с синайскими медными рудниками. С другой, возможность более эффективного распоряжения товарами, поступающими из Библа, с последующей доставкой в Пунт морем. Но, в условиях риска нападения кочевников-семитов («обитателей песков»), Пиопи был вынужден использовать древний путь из Коптоса, ставшего безальтернативным. Особое значение Коптоса подчеркивает надпись на стеле, найденной в 1910 году, содержащей декрет Пиопи II, освобождающем храмовое хозяйство бога Мина, покровителя Коптоса, от каких-либо обязанностей для дома фараона. Причем освобождались все категории населения, связанные с хозяйством храма, от номарха до рядовых работников.

      «Начальник жрецов Мина города Коптоса в Коптосском номе, надзиратели жрецов, все службы владений дома Мина, надсмотрщики, слуги и хранительница Мина, наличный состав работного дома, строительные рабочие этого храма, которые в нем, - не допускает мое величество, чтобы они были отправлены во владения царя, на луга быков, луга ослов и мелкого скота пастухи его дома на какие-либо часы, какие-либо тяготы, насчитываемые в доме царя во веки веков. Они защищены для Мина Коптосского сегодня вновь и вновь по приказу и для блага царя верхнего и Нижнего Египта Неферкара, живущего вечно.
      К указанным повинностям относились переноски, рытье, поручения начальника Верхнего Египта, поставки золота, меди, украшения, школы писцов, ежегодная продовольственная повинность, кормление людей, корм для скота, мази, веревки, канаты, кожи, работы в угодьях, работы в поле, транспортировка по воде и суше. Т.е. Коптос был всецело сосредоточен на обеспечении сообщения со страной Пунт, играя роль своеобразной свободной экономической зоны. Подобные налоговые льготы храмам были обоснованы.
      Храмы также вели оживленную торговлю не только внутри страны, но и с сопредельными странами. Известно также, что они располагали своими военными отрядами. Войско вельможи Уны, отправленного для укрощения «жителей песков», состояло, помимо отрядов номархов, ливийцев и нубийцев, из воинов, предоставленных храмами. Храмы Амона-Ра и Пта имели свои флоты на Средиземном море и Красном морях, доставлявшим в их сокровищницы товары Финикии, Сирии, Пунта.  Храмовые корабли были освобождены от пошлин, что способствовало развитию храмовой торговли. Неудивительно, что именно со стороны жречества экспедиция, предпринятая значительно позднее Хатшепсут, нашла самую активную поддержку.

      В период Среднего царства южный центр Египта Фивы активно пользовались своим выгодным географическим положением на перекрестке торговых путей с областями Нубии, откуда постоянно доставляли золото, слоновую кость и рабов, и побережьем Красного моря, местом отправления к берегам Синая, где находились богатые медные рудники, и в страну Пунт.
      Египтянам приходилось пересекать безводные районы пустыни и готовить большое количество воды, сандалий и провианта. На берегу Красного моря строились корабли и в сопровождении большого количества войск экспедиция отправлялась в Пунт. При Сенусерте I (XII династия) корабли были изготовлены на верфях Коптоса и посуху доставлены к красноморскому побережью, для чего были задействованы 3700 человек. В надписи «казначея царя (Аменемхета II) Нижнего Египта и начальника дворца Хентхетура» говорится о том, что он благополучно вернулся из Пунта в гавань Сау, которая находилась севернее Косейра. В этом же районе известна надпись о том, что на первом году царствования фараона XII династии Сенусерта II (1882 г до н.э) был сооружен его памятник в Стране бога. Торговля с Пунтом продолжалась и во времена XIII династии. В надписи Ноферхотепа упоминаются «благовония из страны Пунт» и «драгоценные камни из страны богов».
      По всей дороге от Коптоса к морю в царствование Ментухотепа III (XI династия) под руководством вельможи Хену были выкопаны источники, из которых путники брали живительную влагу: «Я превратил дорогу в реку, красные земли (пустыню) в зеленый луг, я давал один бурдюк, два кувшина воды и двадцать хлебов каждому человеку каждый день, — без лишней скромности расписывал свои заслуги он. — Я построил двадцать водоемов в вади (пересохших реках) и два в Куахете…». Но фараоны не оставляли идеи о строительстве альтернативного Коптосу канала.
      При Сенусерте II и Сенусерте III походы в Пунт продолжались, причем по воле последнего был сооружен судоходный канал, соединивший Нил с Красным морем. Единственным местом, откуда возможно было провести этот канал, была восточная часть Дельты, ее восточный рукав. От времен Сети I (XIX династия) до нас дошли изображения каналов, связывающих Нил с Горькими озерами. Один из них ответвлялся от этого рукава чуть ниже начала Дельты (у Гелиополя), другой – восточнее Бубастиса, вероятно, на выходе Вади-Сумилат. В последующие века канал не использовался и, постепенно, был заброшен, а его русло засыпал песок.
      Морское плавание знаменитой экспедиции царицы Хатшепсут описано в надписи Дейр-эль-Бахри предельно кратко: «Плывут по великому зеленому, начинают прекрасный путь к стране бога. Причаливают благополучно к стране Пунт, это воины Владыки двух стран, первого в Карнаке, чтобы доставить ему чудесные вещи всех стран, так как он очень любит его [дочь свою Маа-ка-Ра]... больше, чем других царей, бывших в этой стране когда-либо».
      Так как ни в этом отрывке, ни в других частях этой подробной надписи нигде не говорится о сухопутном переходе и перегрузке товаров на корабли во время пути, следует думать, что экспедиция шла не по дороге вдоль ущелья Вади-Хамамат, а все время двигалась по воде: сначала по Нилу, потом по каналу, наконец, по Красному морю, пока корабли не причалили к пунтийскому берегу.
      Важным представляется вопрос о существовании даннических отношений между Египтом и Пунтом и населении Страны богов. «Большой папирус Гарриса» периода царствования Рамзеса IV (1204-1180 гг. до н.э), рубежного между Новым и Средним царством, свидетельствует:
      «Я построил большие корабли и грузовые баржи к ним, с многочисленной командой и со множеством сопровождающих воинов. Их начальники корабельных отрядов под начальством чиновников и надсмотрщиков, снаряжающих их нагружая египетскими товарами, без числа. Они отправляются десятками тысяч в море и прибывают в Пунт. Не терпят они крушения, отправляясь с грузом. Нагружены эти корабли и баржи произведениями страны бога, всевозможными чудесными и таинственными вещами чужеземной страны, множеством мирровой смолы Пунта, в количестве десятка тысяч, без числа. Дети вождей страны бога выступают вперед, со своими приношениями для Египта. Они направляются к Коптской пустыне. Причаливают они благополучно вместе с имуществом своим, которое доставляют они в Египет. Они нагружают его на ослов и людей, двигаясь сухим путем, они нагружают его на ладьи, двигаясь по реке. Они достигают, двигаясь на север, гавани Коптоса. Прибывают они в праздник, держа перед собой дары чудесные. Дети вождей их прославляют Хора. Они целуют землю, низвергаясь ниц перед Хором. Отдаю я их девятке богов, чтобы приносить жертвы им по утрам».
      Мы видим свидетельство того, что:
      1.      В Пунте несколько вождей (как минимум – двое)
      2.      Египтяне доставляли в Пунт свои товары, что говорит не о даннических отношениях, а торговых, т.е. Пунт – страна, независимая от власти фараона.
      3.      Дети вождей направлялись в Египет в качестве жрецов или помощников для участия в религиозных ритуалах, что говорит об их особенном статусе
      4.      На обратном пути экспедиция высаживалась на побережье Красного моря и двигалась на ослах до Нила, где перегружали товар на ладьи, которые двигались вниз по Нилу до Коптоса.
      Т.о., на рубеже Среднего и Нового царств, путь из Коптосской гавани оставался основным в контактах Египта и Пунта. Возможно, из-за сохраняющейся опасности нападения кочевников на севере. Но уже во времена Хатшепсут северный канал использовался для выхода в Красное море. Отношения со Страной Бога носили торговый характер, а наличие большого количества воинов на судах говорит о том, что Красное море не являлось «Внутренним морем» фараонов, как принято считать. К аналогичным выводам приводит свидетельство уже упоминавшегося вельможи Хену времен Среднего царства говорится о путешествии в Пунт: «Я выступил с войском в 3 тысячи человек…
       Знаменитая экспедиция царицы Хатшепсут описана в надписи Дейр-эль-Бахри: «Плывут по великому зеленому, начинают прекрасный путь к стране бога. Причаливают благополучно к стране Пунт, это воины Владыки двух стран, первого в Карнаке, чтобы доставить ему чудесные вещи всех стран, так как он очень любит его [дочь свою Маа-ка-Ра]... больше, чем других царей, бывших в этой стране когда-либо». Так как ни в этом отрывке, ни в других частях этой подробной надписи нигде не говорится о сухопутном переходе и перегрузке товаров на корабли во время пути, следует думать, что экспедиция шла не по дороге вдоль ущелья Вади-Хамамат, а все время двигалась по воде: сначала по Нилу, потом по каналу, наконец, по Красному морю, пока корабли не причалили к пунтийскому берегу.

      Следуя примеру Хатшепсут, экспедиции в страну благовоний снаряжали и другие фараоны Среднего царства. На папирусах, относящихся к эпохе царствования Тутмоса III (XVIII династия), записаны отчеты двух удачных плаваний в «страну Богов». В страну Пунт направлялись экспедиции при Аменхотепе III (XVIII династия), Хоремхебе (XVIII династия), Рамсесе II (XIX династия) и Рамсесе III (XX династия), который красочно экспедицию в Пунт: «Я построил ладьи великие и корабли перед ними с командами многочисленными, сопровождающими многими, капитаны их с ними, наблюдатели и воины, дабы командовать ими. Были они наполнены добром Египта бесчисленным, каждого сорта по десять тысяч. Посланы они в великое море с водами, вспять текущими, прибыли они в страну Пунт, не было неудач у них, (прибывших) в целости, внушающих ужас. Ладьи и корабли были наполнены добром Земли Богов, из удивительных вещей страны этой: прекрасной миррой Пунта, ладаном в десятках тысяч, без счета. Их дети вождей Страны Бога выступили вперед, причем приношения их для Египта перед ними. Достигают они, будучи невредимыми, Коптосской пустыни. Причаливают они благополучно вместе с имуществом, доставленным ими».
      Мы видим, что к началу Нового царства, путь через Коптос оставался основным в сообщении с Пунтом для судов, возвращавшихся из Страны Бога с грузом. Видимо, северный канал использовался для погрузки товаров, доставлявшихся из Библа, а затем суда и баржи следовали по Красному морю до страны Пунт, где происходил обмен с местным населением. Суда возвращались, доходя по суше до Коптоса и далее следовали по Нилу в Пер-Рамсес, столицу Рамзеса III. Но почему такая сложная логистика? Возможно, проблема заключалась в нашествии «народов моря», с которыми пришлось бороться фараону, а также ливийских племен.

      Актуальным остается вопрос о местонахождении страны Пунт. Если опираться на свидетельство египетских источников, то можно предположить, что Пунт располагалась как на азиатском, так и на африканском побережье.
      Надпись Аменхотепа III из Мемнония, в которой Амон в благодарности фараону говорит: «Я велю, чтобы пришли к тебе чужеземные страны Пунта с растениями всякими сладкими нагорий их…» Т.е. Пунт в надписи имеет множественное число и характерный тип ландшафта для Сомали и аравийской Тихамы.  В свидетельстве Хену времен Среднего царства говорится о путешествии в Пунт: «… Когда я проплыл по Великой Зелени, я сделал все, что повелело мне его величество, и принес ему все сокровища, какие нашел на обоих берегах Земли Богов».

      В 1960-х годах исследователь Рольф Херцог после детального изучения флоры и фауны на барельефе храма царицы Хатшепсут заключил, что Пунт был расположен вдоль берегов Верхнего Нила к югу от Египта, между рекой Атбары и слияния Белого и Голубого Нила. Он предположил, что достигнуть это место можно было по реке или по суше, но точно не по морю. В таком случае, экспедиции элефантийских номархов в эпоху Древнего царства имели целью достигнуть Пунта по суше, через нубийскую пустыню или на судах, вверх по Нилу? По-крайней мере известно, что и сегодня на территории Южного Судана обитают представители пигмеев, те самые «карлики», которых доставили ко двору Асеса и Пиопи Баурджед и Хуефхор. Учитывая этот факт, можно предположить, что Пунт имела локализацию от Юго-Восточного Судана вдоль побережья Эритреи, Джибути и Сомали с африканской стороны и аравийского побережья на территории Йемена в районе Тихамы с азиатской.
      .
      Изображения на барельефе храма Хатшепсут «царицы Пунта» с явными признаками стеатопигии говорит о том, что в Пунт бытовали особенные представления о женской красоте, аналогичные тем, которые известны у первобытных народов (готтентоты, бушмены, зулусы). Такое развитие жировой прослойки генетически заложено у некоторых народов Африки и Андаманских островов. Если царица Пунта имела южно-африканское происхождение, то ее болезнь является основанием для предположения, что на африканской части Пунта общество находилось под сильным влиянием первобытных религиозных представлений. Данная особенность телосложения пунтийской царицы, соответствующей образу т.н. «палеолитических Венер», характерных для ранних обществ и культ карлика Беса, происходящий из первобытной магии и часто встречающийся на амулетах, получивший широкое распространение в связи с отправлением культа Хатор в Египте, свидетельствуют о том, что развитие Пунта находилось на более ранней стадии, чем египетское. Вероятно, Страна Богов являлась источником сырья для Египта, который в условиях постоянной внешней опасности не мог приступить к целенаправленной завоевательной политике в этом регионе и ограничивался лишь демонстрацией своей военной мощи при явной торгово-экономической направленности контактов.

      Т.о, можно подвести итоги:
      1. Контакты Древнего Египта со страной Пунт берут начало с эпохи Древнего царства, V династии.
      2. Страна Духов и Страна Бога имеют разную локализацию. Вероятно, что это, соответственно, Нубия и Пунт.
      3. Известный культ карлика Беса, зародился в период правления V-VI династии и имеет нубийское или пунтийское происхождение. Локализация захвата карлика в этих регионах может свидетельствовать о том, что в период Древнего царства расселение этого народа охватывало земли на юг от 2 нильского порога (Нубии) и до страны Пунт, откуда их вывезли Баурджед и Хуефхор в разное время. Можно предположить, что племя было крайне малочисленно, хотя и обитало на довольно большой территории, на что указывает захват только одного представителя народа. Возможно, что карлик, захваченный в Иаме (Нубия), имел ритуальное значение и был связан с культом богини Хатор, которая в облике Тефнут считалась вышедшей из Нубии. Особая ценность миссии Хуефхора и культовое назначение роли карлика подтверждается распоряжением храмам городов, через которые пролегал путь в столицу, всячески содействовать ему обеспечением провиантом и всем необходимым.
      5. Освоение и расширение территорий к югу осуществлялось посредством экспедиций элефантинских номархов за пределы 2-го порога. В эпоху Древнего царства основным способом сообщения со Страной Духов являлся нильский, о чем свидетельствует Хуефхор. Морское сообщение с Пунт проходило от Коптоса через Вади-Хаммамат к побережью Красного моря и далее на юг. Особое значение Коптоса подчеркивает надпись на стеле с декретом Пиопи II, освобождающем храмовое хозяйство бога Мина, покровителя Коптоса, от каких-либо обязанностей для дома фараона.
      7. Очевидно, что торговля с Пунт в эпоху Древнего царства не отличалась масштабностью. При Пиопи II снаряжение экспедиций было затруднительно из-за риска нападения кочевников-семитов («обитателей песков»), от которого не спасали и вооруженные отряды (свидетельство об убийстве чиновника Аненхета при постройке корабля).
      8. Храмы также вели оживленную торговлю не только внутри страны, но и с сопредельными странами. Известно также, что они располагали своими военными отрядами. Войско вельможи Уны, отправленного для укрощения «жителей песков», состояло, помимо отрядов номархов, ливийцев и нубийцев, из воинов, предоставленных храмами. Храмы Амона-Ра и Пта имели свои флоты на Средиземном море и Красном морях, доставлявшим в их сокровищницы товары Финикии, Сирии, Пунта.  Храмовые корабли были освобождены от пошлин, что способствовало развитию храмовой торговли. Можно сделать вывод о том, что именно храмы являлись одним из инициаторов активных контактов с Пунт, особенно учитывая, что благовония и смолы использовались для разнообразных ритуалов и бальзамирования.
      9. В период Среднего царства южный центр Египта Фивы активно пользовались своим выгодным географическим положением на перекрестке торговых путей с областями Нубии, откуда постоянно доставляли золото, слоновую кость и рабов, и побережьем Красного моря, местом отправления к берегам Синая, где находились богатые медные рудники, и в страну Пунт.
      10. Египтянам приходилось пересекать безводные районы пустыни и готовить большое количество воды, сандалий и провианта. Поэтому, по всей дороге от Коптоса к морю в царствование Ментухотепа III под руководством вельможи Хену были выкопаны источники, из которых путники брали воду. Корабли строились на верфях Коптоса и посуху доставлялись к красноморскому побережью, для чего были задействовано большое количество людских ресурсов (3700 человек в царствование Сенусерта I).
      11. Строительство каналов, безопасно связававших Средиземное (т.е путь из Библа) и Красное моря известно со времен Сети I (нач XIIIв. до н.э) по изображеним каналов, связывающих Нил с Горькими озерами. Один из них ответвлялся от этого рукава чуть ниже начала Дельты (у Гелиополя), другой – восточнее Бубастиса, вероятно, на выходе Вади-Сумилат. В последующие века канал не использовался и, постепенно, был заброшен, а его русло засыпал песок.
      12. Надпись Аменхотепа III из Мемнония, Папирус Гарриса, барельеф царицы Хатшепсут и сообщение казначея Хену свидетельствуют о том, что страна Пунт располагалась на аравийском и африканском побережье, население состояло из представителей негроидных и хамитских народностей.
      13. Страна Пунт (Страна Бога) располагалась на азиатском и африканском берегах, видимо, в районе современных Южного Судана, Эритреи, Джибути, Сомали и Йемена. После постройки канала в период Среднего царства, связывавшего Средиземное и Красное моря, контакты стали более активными, но не вылились в даннические отношения, как их пытались представить египетские фараоны. Снаряжение флотилий Рамсеса IV и Хатшепсут, несмотря на воинственный тон заявлений, носило преимущественно торговый характер.

      14. Страна Пунт находилось на более ранней стадии развития, чем египетское. Об этом свидетельствует заболевание пунтийской царицы, которая олицетворяла собой образ «палеолитической Венеры» и культ карлика Беса, имевший отношение к первобытной магии, пришедший в Египет в период Древнего царства и окончательно оформившийся в Новое царство. Характер свайных построек страны Пунт также свидетельствует о первобытнообщинном строе Перечень товаров, которые вывозились из Пунта, позволяет предположить, что Страна Богов являлась источником сырья для Египта, который в условиях постоянной внешней опасности не мог приступить к целенаправленной завоевательной политике в этом регионе и ограничивался лишь демонстрацией своей военной мощи при явной торгово-экономической направленности контактов.