Кожевников В. В. Мятеж Дзинсин и его значение в истории Японии

   (0 отзывов)

Saygo

Вторая половина VII в. в истории Японии представляет большой научный интерес, так как именно на этот период приходится образование единого централизованного государства на базе реформ, проводимых после осуществленного в 645 г. переворота Тайка (大化)1.

После этого переворота был принят эдикт о реформах, согласно которому проводилась административная реформа; устанавливалась система местной власти; отменялась частная и объявлялась государственная собственность на землю, которая предоставлялась в виде наделов общинникам. Бывшая родовая верхушка перешла в сословие аристократии, свободные общинники и зависимые — в надельное крестьянство. Фактически это был переход к раннему феодализму.

В отечественной исторической литературе этим событиям уделяется достаточно много внимания(1), особенно социально-экономическим аспектам реформ и созданию централизованного государства. При этом некоторые проблемы истории Японии остаются на периферии внимания исследователей. Это относится и к такому событию, как происшедший в 672 г. мятеж Дзинсин (壬申の乱)2, когда на трон взошел император Тэмму (天武天皇). Именно ему удалось окончательно создать, централизованное государство, в центре которого стоял активно действующий император.

Это необычный, если не единственный случай в истории Японии, когда императором стал человек, победивший в результате мятежа. Есть в этом событии и еще несколько довольно любопытных особенностей, которые заставляют поговорить о нем подробнее.

И об этом далеко не ординарном эпизоде в истории Японии в отечественной литературе упоминается лишь вскользь3. Японские же историки его исследуют очень тщательно, причем еще с XIX в.4

Прежде всего обратимся к устоявшемуся в японской историографии взгляду на этот эпизод. Традиционно считается, что это крупномасштабный внутренний мятеж, возникший из-за наследования трона, имевший место на следующий год после смерти императора Тэндзи (天智天皇)5 Так же его рассматривают и отечественные авторы.

Попробуем подробнее разобраться в этой проблеме, но прежде совершим небольшой экскурс в прошлое. Это поможет ориентироваться в событиях. Такое крупное явление в политической жизни Японии вряд ли будет правильно рассматривать вне международной ситуации, сложившейся вокруг Японии накануне мятежа. Тем более, как это будет видно из дальнейшего, мятеж Дзинсин, возможно, был напрямую связан с этой ситуацией.

В начале VII в. (618 г.) на территории Китая сформировалась новая династия Тан (唐), объединившая почти всю страну. В 628 г. армия Китая вторглась на территорию Корейского полуострова, на котором тогда существовали три государства Когурё (高句麗), Силла (新盧) и

Пэкче (百濟).

Предшественница Тан, династия Суй (隋), уже пыталась покорить самое северное из них — Когурё, но потерпела сокрушительное поражение, что, кстати, и стало одной из причин падения этой династии. Император династии Тан решил войти в союз с одним из корейских государств, чтобы разгромить два других, а потом и своего временного союзника. Это соответствовало традиционной политике Китая «устанавливать добрососедские отношения с дальними странами, чтобы атаковать ближних соседей». По-японски этот лозунг звучит«энко кин-ко»(2). Выбор его остановился на государстве Силла, которое в то время испытывало трудности в соперничестве с Пэкче и охотно пошло на союз с Тан. В 660 г. объединенная армия Тан и Силла разгромила армию Пэкче. Это вызвало беспокойство в Японии, традиционном союзнике Пэкче. Тогдашний лидер Японии принц Нака-но Оэ (中大兄皇子, будущий император Тэндзи)6 принял решение прийти на помощь Пэкче. Он считал, что армия Тан, разгромив два корейских государства, не остановится на достигнутом и может двинуться в Японию. Кроме того, к Японии обращались за помощью представители Пэкче, которые продолжали партизанскую борьбу против китайских войск. Возможно, это было не беспочвенное предположение(3). Поэтому он и стремился поддерживать Пэкче, чтобы противопоставить его Тан и не оказаться в одиночестве7. Эти опасения и послужили основной причиной отправки войск в Корею.

В 661 г. императрица Саймэй переехала в г. Нанива вместе с принцами Нака-но Оэ и Оама (天武天皇, будущим императором Тэмму), а также высокопоставленным аристократом Накатоми-но Каматари (中臣鎌足) и другими чиновниками. Она должна была сама возглавить экспедицию, создав штаб-квартиру в Цукуси на о-ве Кюсю(4). Но в разгар подготовки похода императрица скоропостижно скончалась. Принц

Нака-но Оэ вынужден был взять управление страной на себя, не вступая, однако, официально на трон (такую практику назвали сёсэй).

Ему же пришлось отправлять военную экспедицию на Корейский полуостров. Главнокомандующим был назначен Абэ но Хирафу (阿部 比羅夫), который хорошо себя зарекомендовал во время морских походов на север страны для покорения племен аборигенов (эмиси 蝦夷). Большой флот, разделившись на несколько групп, переправился через море. Но в 663 г. в сражении при бухте Пэкчхонкан (по-японски — Хакусукиноэ, или Хакусонко 白村江) японцы были разбиты объединенной армией Силла и Тан. Остатки флота вместе с высшими чиновниками Пэкче вернулись в Японию8.

После поражения принц Нака-но Оэ серьезно опасался вторжения врага на территорию Японии и предпринял ряд оборонительных мер.

Прежде всего для защиты своего представительства Дадзайфу (太宰府市) на о-ве Кюсю было создано несколько оборонительных укреплений

Мидзуки (水城), Оононоки и др.9

Кроме того, горные замки (ямадзиро) были построены в Цусима, Цукуси, Нагато, Сануки, Ямато и других местах, а также поставлены сторожевые посты и сигнальные башни(5).

И, наконец, в 667 г. принц Наканооэ принял решение перенести столицу из Асука, которая находилась рядом с побережьем, в глубину материка в Ооми (современная префектура Сига) во дворец Ооцумия, что, видимо, также было связано с опасением возможного внешнего нападения. Все эти мероприятия ложились тяжелым бременем на население страны.

Тем временем на материке государство Тан, разгромив Пэкче, в 668 г. разгромило и Когурё. После этого там стали строить планы разгрома своего бывшего «союзника», который уже был не нужен, — Силла.

В Японии же продолжалась довольно необычная ситуация, когда на троне не было императора. Наконец в668 г. принц Нака-но Оэ официально стал 39-м императором Японии под именем Тэндзи. Он придавал большое значение внутренней политике. В 670 г. впервые по всей стране была проведена перепись земель и дворов (戸籍, косэки), её еще называют посемейной переписью10. Кроме того, в то же время был введен свод законов Ооми-рё, который считается первым в Японии указом императора — рё (令).Однако существуют большие сомнения относительно того, был ли такой указ вообще.

Тэндзи, по-прежнему ожидая возможной агрессии Тан, взял курс на установление с ним дружественных отношений, игнорируя Силла. Видимо, это было и результатом того, что при императорском дворе в Ооми было много выходцев из Пэкче, кровного врага Силла. В Китае же продолжали традиционную политику «устанавливать добрососедские отношения с дальними странами, чтобы атаковать ближних соседей».

Так было при разгроме Пэкче, а при организации экспедиции против Силла Тан обратилась к Японии. В период с 664 по 671 г, Тан присылал три посольства в Японию(6). И хотя в «Анналах Японии» не указаны цели этих экспедиций, их легко предположить. Последнее посольство прибыло в Японию в год смерти императора Тэндзи, и такие миссии больше уже не осуществлялись, так как новый император Тэмму резко поменял дипломатические ориентиры и начал укреплять дружественные связи с Силла.

Это говорит о том, что в Японии существовали две группы политиков, одна из которых выступала за укрепление союза с Тан против Силла, а другая, наоборот, — за союз с Силла против Тан. В конечном итоге победила вторая группа. И вероятность того, что это противостояние и было одной из причин мятежа Дзинсин, весьма реальна. А теперь, сохраняя в памяти международную обстановку, обратимся непосредственно к событиям, связанным с мятежом. Для начала ознакомимся с традиционной точкой зрения японской историографии на эти события.

Самый авторитетный в Японии «Большой словарь истории Японии» указывает, что «непосредственной причиной начала мятежа послужила борьба за трон»(7). В нем, как и в большинстве современных исторических исследований, указано, что император Тэндзи, решительно осуществив переворот Тайка (в то время он был еще принцем Нака-но Оэ), приступил к созданию централизованного государства на основе системы рицурё (律令)11.

В Японии существовала практика, по которой наследниками должны становиться младшие братья императора, и только потом — сыновья. У Тэндзи согласно официальной версии был младший брат (только по матери) принц Оама. В соответствии с традицией он и был главным кандидатом на место наследника престола. По свидетельствам самой древней японской исторической хроники «Анналы Японии» (Нихон секи 日本書紀), после смерти императрицы Саймэй он помогал старшему брату Тэндзи в осуществлении политики реформ(8). Кроме того, он женился на дочери Тэндзи, что еще более укрепило их отношения. Впоследствии он еще три раза брал в жены дочерей Тэндзи... Таким образом, он был уверен в том, что станет наследником императора Тэндзи. Но ситуация развивалась не по его плану. После смерти императрицы Саймэй Тэндзи долго не вступал на престол, оставаясь своего рода «исполняющим обязанности» императора. Но, наконец, в 661 г. он официально стал императором. К тому времени у него уже был сын принц Оотомо (大友), матерью которого была женщина не из императорского дома, а из аристократического рода в провинции Ига (её звали Якако но Ирацумэ).

Тэндзи очень любил сына и возлагал на него большие надежды. В671 г. император назначил его на должность премьер-министра (дайдзедайдзин, 太政大臣). Одновременно он назначил еще и двух ближайших помощников на посты левого и правого министра, которые долго оставались вакантными. Император откровенно создавал четкую административную структуру вокруг своего сына принца Оотомо. Другими словами, это была попытка устранить с политической арены принца Оама(9). Сложилась схема, при которой наверху был император Тэндзи, ниже дайдзедайдзин, а рядом с ним два министра. Хотя принц Оама формально и оставался в положении наследника, в политической структуре императорского двора ему места не было. Тэндзи дал понять, что в качестве наследника он видит только своего сына Оотомо.

В результате положение принца Оама при дворе стало неустойчивым. Он был недоволен решением императора, но, чтобы избежать опасности, оставил дворец и в сопровождении жены и нескольких приближенных (слуг «тонэри» 舎人) и фрейлин отправился в отдаленный горный район Ёсино (吉野) ждать развития событий. В конце 671 г. умер император Тэндзи, а еще через полгода принц Оама поднял войска, разбил армию принца Оотомо, наследовавшего трон12, и стал императором Тэмму. Это основная фабула мятежа Дзинсин.

Небезынтересным был и сам ход мятежа. Непосредственно выступление принца Оама было спровоцировано информацией, поступившей в Ёсино, где он укрывался. Сообщалось, что императорский двор в Ооми под предлогом строительства могилы для императора Тэндзи приказал губернаторам провинций Мино (美濃) и Овари (尾張) собрать рабочих и снабдить их оружием. Это было воспринято в Ёсино как признак подготовки нападения на принца Оама и стало толчком для принятия им решения о выступлении против Оотомо.

Международная ситуация в то время складывалась следующим образом. Китайская династия Тан вступила в союз с Силла, разгромила сначала Пэкче (663 г.), а потом и Когурё (668 г.) и стала контролировать положение на Корейском полуострове. Но где-то с 670 г. началось противостояние Силла и Тан; одновременно подняли восстание бывшие вассалы короля Когурё. Корейский полуостров снова стал ареной военных действий. Примечательно, что к императорскому двору в Ооми обратились с просьбой помочь войсками как представители династии Тан, так и Силла. Таким образом, ситуация была достаточно сложной.

Многие аристократы считали, что молодой, не имеющий опыта Оотомо, рожденный женщиной из провинции, не обладал поддержкой центральной аристократии, уступал более зрелому, обладающему богатым политическим опытом и популярностью Оама, которого они хотели видеть на троне13. 22 числа 6-го месяца 672 г. принц Оама приступил к решительным действиям. По его приказу приближенные приступили к мобилизации войск в провинции Мино, т.е. в тех районах, которые раньше принадлежали Оама; при этом в местечке Фува (不破) его сторонниками была перекрыта дорога в восточные провинции, чтобы не дать двору в Ооми связаться с тамошними союзниками. Гонцы с приказами собирать войска были разосланы по дорогам Токайдо (東海道) и Тосандо (東山道). К Оама, который тем временем прибыл в Фува, примкнул и губернатор провинции Овари, который привел с собой армию в 20 тыс. чел.

Двор в Ооми оказался застигнутым врасплох. Когда стало известно о сборе войск принцем Оама, многие вассалы императорского двора оставили столицу14. Отсутствие единства внутри императорского двора привело к тому, что его реакция была запоздалой и неэффективной. И представители двора, посланные для мобилизации войск в разные регионы, не преуспели в этом. На восток гонцы не смогли пробиться через блокированный Фува, а те, кто отправился в районы Киби (吉備) и Цукуси (筑紫), из-за того, что тамошние губернаторы уже приняли решение поддерживать Ооама, также не достигли успеха.

Боевые действия, которые начались 2 числа 7 месяца, шли под знаком превосходства войск Оама, хотя и войска двора одержали несколько побед, которые, правда, не стали решающими. Армия Оама вернула себе инициативу, и 23 числа 7 месяца того же года столица Ооцу была взята, а принц Оотомо, которому было 25 лет, покончил с собой(10).

Победивший принц Оама казнил правого министра правительства, сослал в ссылку левого министра. Кроме того, он в 9-м месяце того же года перенес столицу обратно в район Ямато и построил дворец Асука Кёмихараномия, а на следующий год официально вступил на трон и вошел в историю Японии под именем императора Тэмму.

Эти события показали, что Оама, оказавшись способным осуществить мятеж и захватить трон, был весьма силен. Он смог подавить сопротивление древних родов и в дальнейшем активизировал политику создания централизованного государства на основе системы «рицурё».

С падением императорского двора в Ооми стала падать мощь и влияние крупных аристократов, и император Тэмму сосредоточил в своих руках большую власть. Ему удалось создать сильную централизованную систему власти, в центре которой стоял император.

В этом и есть главное историческое значение мятежа Дзинсин. Такова официальная оценка японскими историками этих событий.

Однако дискуссия среди японских историков относительно того, почему возник этот мятеж и почему победу одержал именно Оама, идет давно. Некоторые авторы искали причины мятежа в социальных явлениях, обращаясь к«классовому» подходу. Например, К. Наоки считает, что раз мятеж закончился победой мятежников и свержением императорской власти, речь должна идти о серьезном социальном фоне, который трудно объяснить только внутридворцовой борьбой за власть. Более того, он полагает, что подлинной причиной мятежа были социально-экономические причины, а борьба за наследование трона носила второстепенный характер.

Он рассматривает разные гипотезы, предлагавшиеся историками относительно этого мятежа. Так, в период от Мэйдзи до Тайсё наиболее популярной была версия, согласно которой мятеж был протестом принца Оама, направленным против радикализма императора Тэндзи. Чересчур стремительные реформы Тайка, по мнению тогдашних историков, привели к консолидации консервативных сил, недовольных реформами. Эти силы и стали опорой принца Оама.

Правда, когда принц Оама стал императором Тэмму, его политику вряд ли можно назвать консервативной. Он тоже динамично проводил реформы и создавал государство «рицурё». Например, известный японский исследователь Вацудзи Тэцуро считал Оама представителем «прогрессивного направления» в политике Японии. Он полагал, что именно император Тэндзи законсервировал реформы, милитаризировал страну, и только в результате мятежа Дзинсин принц Оама разрушил аристократические консервативные круги и восстановил идеалы Тайка. От Т. Вацудзи и пошли теории о позитивной оценке мятежа Дзинсин и его эпохальном значении(11).

Этой же точки зрения придерживался и другой известный историк Иэнага Сабуро. Еще до второй мировой войны он писал, что Оама поддерживал низшие бюрократические круги, а двор Ооми — высшие кланы. Кроме того, он указывал, что за ними стояли интересы разных слоев населения. Эта концепция объясняет многое, но стоит обратить внимание на то, что система централизованной власти, которую задумал принц Нака-но Оэ, будущий император Тэндзи, во время реформ Тайка была реализована в конце его жизни в «Коого нэндзяку».

Это было свидетельством того, что правительство Ооми все-таки проводило политику реформ. Таким образом, вряд ли можно говорить о том, что при дворе было утеряно стремление проводить реформы и там преобладали консервативные настроения.

К. Наоки подчеркивает, что довоенные авторы, в том числе Т. Вацудзи и С. Иэнага, не включали в свой анализ слои населения, стоящие ниже низкоранговых чиновников, т.е. простой народ. Этой проблемой занялись уже после второй мировой войны, в частности профессор С. Китаяма. Он полагал, что главной причиной мятежа было принципиальное противоречие между аристократией и чиновниками, с одной стороны, и производителями (т.е. гражданами) из-за тяжести налогов, а борьба за престол и противоречия между высшими и низшими чиновниками — это вторичные причины, которые долгое время гипертрофировались. Это очень важное, по мнению К. Наоки, утверждение. Дело в том, что предыдущие выводы о том, кто занимал «передовые» позиции, а кто «консервативные» в этом мятеже, базировались на противоречии: идти ли по пути создания централизованного государства, в центре которого стоял бы император, или на компромиссы с влиятельными местными домами? Поэтому К. Наоки считает, что С. Китаяма в своем утверждении, что главной причиной мятежа было противоречие между слоем правителей и управляемыми, в принципе прав(12).

Усиление налогового бремени в результате реформ вызвало рост недовольства среди народа. И это могло стать базой для внутренней борьбы. Однако народ не мог выступить самостоятельно против правительства. Если бы это произошло, императорское правительство было бы свергнуто, но этого не случилось. Было сформировано правительство императора Тэмму, и императорская система только усилилась.

Куда же было направлено недовольство народа? Местные управляющие использовали его для того, чтобы встать на сторону принца Оама. Дело в том, что главным объектом, по которому был нанесен удар центральной властью после реформ Тайка, были местные лидеры уровня «куни но мияцуко» (国造)15. Они потеряли много прав, которыми владели в качестве местных, почти независимых правителей. В результате реформ они становились просто чиновниками в подчинении присланных из центра губернаторов провинций, а после введения государственной собственности на землю и людей лишились земли, принадлежавшей им на правах собственности, и проведенная императором Тэндзи перепись окончательно закрепила это.

Центральная же аристократия благодаря тому, что стала высшим правительственным чиновничеством, вместо старых прав получила новые. Речь идет о праве на слуг, т.н. «кормовые» и т.п. А местная знать оставалась слугами центрального правительства, что было далеко от особого положения, которое она занимала раньше.

Расширение недовольства местной знати, ставшей влиятельной силой, подтверждается тем фактом, что на сторону принца Оама стали многие местные феодалы, что позволило ему в короткие сроки собрать большую армию. Однако только недовольства народа и лояльности местных аристократов было бы не достаточно для достижения конечного результата. К Оама присоединились и крупные аристократы Отомо Фукэй, поднявший войска в Ямато, Кино Омиахэмаро, главнокомандующий войск принца Оама,и др. Этого нельзя игнорировать. Конечно, их было немного, основное количество аристократов находилось при дворе в Ооми (дома Сога, Накатоми, Косэ и др.), и они проиграли вместе с императорским двором, что привело к окончательной потере их влияния.

Согласно устоявшемуся в научном мире мнению, в широком смысле этот мятеж был противостоянием высших и средних аристократов. Нельзя также игнорировать и поддержку Оама некоторыми членами императорского двора. Так, принц Курукума из Цукуси отказался выполнять приказ о мобилизации войск в пользу двора в Ооми. Кроме него местные принцы Мино, Такасаки, Вакаса и некоторые другие также встали на сторону Оама. Возможно, это было вызвано тем, что император Тэндзи назначил своим наследником сына Оотомо в нарушение традиций, что вызвало их недовольство.

Итак, если суммировать оценки социально-политических причин мятежа Дзинсин, традиционный подход к этим обстоятельствам японских историков, можно представить следующим образом. В результате социально-экономических реформ после переворота Тайка на местах росло недовольство императорским двором в Ооми, влиятельные местные дома потеряли свои особые права. Рост бремени расходов, привлечение большого количества рабочих рук для переноса столицы в Ооми, строительство замков для обороны после поражения японских войск в Корее также увеличивали недовольство этих родов.

С другой стороны, многие влиятельные дома кинайской16 аристократии в результате централизации власти получали должности при дворе и укрепляли свое лидирующее положение. Но не все аристократы, занимавшие до переворота Тайка высокие посты, смогли стать высокопоставленными чиновниками. Часть из них потеряла свои позиции и, следовательно, испытывала недовольство императорским двором в Ооми. Например, члены дома Оотомо, которые после того как на посты левого и правого министров, а также гёси тайфу (御史大夫, в дальнейшем более известным как дайнагон 大納言) никого из них не назначили, и они не вошли в число высших руководителей правительства, затаили обиду на императорский двор. Были и другие подобные роды. Видимо, недовольными были и часть родов из района Кинай, которых не устраивал перенос столицы из традиционного района Ямато в район Ооми. Были недовольные и из императорского рода тем, что была нарушена традиция назначения наследника, и тем, что назначили наследником сына императора, рожденного женщиной из провинции, и считавшие необходимым восхождение на трон принца Оама.

Существовали и другие версии, объяснявшие причины мятежа не социальными причинами., а сугубо субъективными факторами. Так, некоторые историки считали, что причина конфликта между Тэмму и Тэндзи была в споре за любовь принцессы Нукада. Была версия, представлявшая эти события как противостояние выходцев из Силла и Пэкче. Но официальная историческая школа считает такие версии маловероятными и необоснованными.

Некоторые историки проводят аналогии с историей Китая и предполагают, что Тэмму, поднимая мятеж, ассоциировал себя с основателем династии Хань, императором Гао Цзу(高祖), а принца Оотомо — с лидером династии Цинь (秦)(13)17

Эта версия большинством японских историков также не рассматривается в качестве серьезной. Но она дает нам возможность подробнее остановиться на весьма интересной, хотя и неожиданной гипотезе, предложенной непрофессиональным историком М. Идзава. Он, базируясь на широком круге исторических источников и исследованиях профессиональных историков, строит самостоятельные необычные версии различных событий в истории Японии; в частности, обратил внимание на несколько моментов в биографии императоров Тэндзи и Тэмму, которые заставили его по-новому взглянуть на мятеж Дзинсин и на всю историю Японии этого периода.

М. Идзава напоминает, что в «Анналах Японии» ситуация вокруг мятежа Дзинсин выглядит следующим образом.

1. Принц Оама — младший брат императора Тэндзи по матери, следовательно, законный наследник престола.

2. Как младший брат Тэндзи, он постоянно помогал ему в политических делах, опять же в качестве наследника.

3. Однако император Тэндзи из-за любви к своему сыну назначил его премьер-министром, поручил все дела и стал считать наследником именно его. И это, несмотря на то, что он был рожден от женщины более низкого рода из провинции. Более того, он запланировал избавиться от Оама.

4. Но принц Оама поступил разумно: отказался от сделанного Тэндзи предложения стать императором, постригся в монахи и уехал в Ёсино.

5. Тем не менее, сын Тэндзи принц Оотомо, решив убить дядю, начал собирать для этого войска, и последнему пришлось в качестве самозащиты поднять мятеж.

То есть действия принца Оама были оправданными и законными. А Тэндзи и Оотомо оказались, судя по хронике, «плохими» и «коварными». И многие современные историки придерживаются этого подхода. Но вся концепция базируется на утверждении, что Тэмму был младшим братом Тэндзи. Если этот фундамент разрушить, то рухнет тщательно возведенное здание «справедливости» действий Тэмму и его законности восхождения на трон.

М. Идзава скептически относится к официальной версии событий, предшествующих мятежу Дзинсин. Он считает, что на 90% она не соответствует истине, а оставшиеся 10% сводятся к тому, что «человек по имени Оама (имя также сомнительно), убив Оотомо, стал императором»(14). Кстати, при этом он не употребляет термина «принц крови» (синно:,. 親王) относительно Оама.

Обосновывая свою гипотезу, М. Идзава начинает рассматривать события с международной ситуации вокруг Японии и поражения японских войск в Корее, после которого император Тэндзи стал активно готовиться к отражению возможного нападения танского Китая на Японию. Он напоминает, что существовала версия о том, что даже смерть Тэндзи была вызвана страхом перед Китаем. Но эта версия ничем не подтверждается, а вот о действительных обстоятельствах его смерти известно далеко не все.

Идзава обращает внимание на тот факт, что в последние годы жизни Тэндзи активно укреплял отношения именно с Китаем, откуда прибывали посольства, и были даже возвращены 2000 японских пленных, захваченных во время сражения(15). Тем самым Китай давал понять Японии, что он готов установить союзнические отношения, чтобы вместе выступить против Силла. И здесь он ставит вопрос о том, а была ли смерть императора Тэндзи естественной? И сам отвечает, что в событиях, которые происходили в Японии с момента смерти Тэндзи до мятежа Дзинсин, «случайных элементов не было»(16).

Пройдем вслед за М. Идзава по цепочке его рассуждений, обращаясь по ходу дела и к другим источникам. В официальной истории обстоятельства смерти Тэндзи базируются на записях в «Анналах Японии». Там в свитке, посвященном императору Тэндзи, было записано: «Государь занемог... Он призвал наследного принца (Оама. — В.К.) в свои покои и рек: «Мы очень больны. Оставшиеся дела передаём тебе...» В ответ принц Оама отказался от этой чести, посоветовав императору передать трон государыне, добавив, что делами пусть занимается принц Оотомо. Сам же он уходит в монахи и уезжает в Ёсино, и государь согласился... Через несколько дней, а именно в 3-й день 12-луны государь скончался во дворце Апуми(17), а на 11-й день «временное захоронение было совершено в новом дворце»18.

Более подробно этот эпизод представлен в следующем свитке (XXVIII), который был посвящен уже императору Тэмму. Там сказано, что когда Тэндзи пригласил прикца Оама, последнего предупредили, чтобы он был осторожен в словах, что дает основания предположить, что предложение Тэндзи о наследовании было ловушкой. Оама разгадал её и тем самым спас свою жизнь, что в конечном итоге привело его на трон(18). Кстати, когда он уехал в Ёсино, В столице говорили, что «тигру приделали крылья и отпустили на волю»(19). Очень откровенное замечание...

А дальше начинается самое интересное. М. Идзава обращается к исторической хронике «Фусо рякки» (Краткие записи о Фусо 扶桑略記)19, составленной монахом Кооэн спустя 400 лет после событий. Там версия смерти императора Тэндзи представлена совершенно другим образом. Согласно этой версии «император верхом отправился в лес в районе деревни Ямасина и не вернулся. Он заехал далеко в горный лес, где и умер. В хронике указано, что смогли найти только обувь императора! Тело так и не было обнаружено. В этом районе сделали императорскую могилу. Это место находится в провинции Ямасиро, уезд Удзи, деревня Ямасина»(20). Сейчас это район современного города Киото. Представленная в хронике история полностью отличается от официальной версии смерти императора.

Итак, больной или всадник? Если второе, то может быть два варианта: несчастный случай или убийство. Если несчастный случай, то почему не нашли тела? Официальные историки игнорируют эту версию, так как считают, что «Анналы» более заслуживают доверия, как написанные по горячим следам, а хроника монаха Кооэн — спустя 400 лет после событий.

Но стоит помнить, что «Анналы Японии» были написаны под руководством принца Тонэри, сына Тэмму, и в тот момент, когда на троне находилась линия именно Тэмму, в частности императрица Гэнсё.

Ведь по большому счету мятеж Дзинсин, в результате которого принц Оама стал императором Тэмму и привел своих потомков на трон, был не чем иным, как «изменой», вооруженным мятежом. И победители стали писать историю, как это часто бывает, в свою пользу. Трудно представить, чтобы все, что там говорится о Тэмму и его делах, может соответствовать истине.

Так, в «Анналах» не указано, что Оотомо был императором. Если бы авторы признали этот факт, то мятеж Дзинсин был против законной власти, т.е. против императора. Это было бы преступлением, которое нельзя оправдать. Таким образом сторонники Тэмму хотели доказать, что это был не мятеж, а борьба двух принцев, т. е. равноправных.

Это говорит о том, что к тексту «Анналов Японии» надо относиться критически, соотнося с другими источниками. Базируясь на целом ряде фактов, в том числе и на нестыковках в текстах «Анналов», М. Идзава приходит к выводу, что Тэндзи был убит. (Он оговаривается, что авторство идеи принадлежит не ему, а местному историку из района неподалеку от Киото Ямада Манкитиро).

М. Идзава обращает внимание на то, что в«Анналах» нет указания на местонахождение могилы Тэндзи, несмотря на то, что там есть указания на места захоронения 38 императоров из 41, упомянутого в тексте20.

Но юридически могила императора Тэндзи есть. Она находится в Ямасина, где, кстати, по версии монаха Кооэн, Тэндзи и пропал без вести... По традиции членов императорского дома хоронили в районе Асука, даже императрица Саймэй, умершая на Кюсю, была похоронена там. Только могила Тэндзи находится отдельно21. По версии монаха Кооэн, это объясняется тем, что символическую могилу сделали на том месте, где нашли обувь императора.

Согласно этой хронике он верхом на лошади уехал в Ямасина на охоту и пропал без вести. Для тех, кто верит «Анналам», удивительно, что могила Тэндзи находится в Киото, хотя это была глухая провинция, с которой Тэндзи никак не был связан. Эту могилу в Ямасина называют в этом регионе не иначе, как «куцу дзука» (обувная куча)22. Все это говорит, что император был убит, тело его спрятано, и осталась только обувь, которая и была захоронена.

Есть еще один момент, связанный с могилой императора Тэндзи. В квартале Кокурё города Удзи в Киото-фу есть местечко Тэнноо (в переводе — император!). Раньше здесь стоял столб, на котором было написано «Тэндзи тэнноо». Версию о том, что здесь был похоронен император, предложил как раз местный историк Ямада Манкитиро. Он доказывает, что сюда по старым водным путям, которые не сохранились до наших дней, было доставлено тело императора, и даже построен храм. То есть речь может идти о подлинной могиле императора.

Всё это удивительно совпадает со 148-м стихом из поэтической антологии «Манъесю» (万葉集), составленной практически одновременно с «Анналами». По преданию, он был написан императрицей Ямато-химэ, женой Тэндзи:

Хотя глазам моим казаться будет,

Что ты витаешь в вышине

Над Кохата в зеленых флагах,

Но все равно наедине

Нам никогда не быть с тобою!

(Перевод А.Е. Глускиной)(21)

Здесь говорится о невозможности увидеться, так как император уехал в местечко Кохата. Комментаторы «Манъёсю» затрудняются, анализируя этот стих. Обычно его трактуют, что дух Тэндзи поднялся в горы, но вопрос, почему ему надо было забираться далеко от столицы, остается без ответа.

В комментарии к русскому изданию сказано лишь, что, хотя песня и была сложена, когда болезнь императора стала опасной для жизни, на самом деле, скорее всего она была написана уже после кончины императора и в ней отражена древняя вера в то, что душа умершего витает в небесах. М. Идзава обращает внимание на географическое название, о котором идет речь в тексте. Местечко Кохата как раз находится рядом с Ямасина, туда, по версии Кооэн, император Тэндзи отправился на охоту, и там пропал без вести. При этом допущении песня из «Манъесю» приобретает логический смысл. А вот тексты «Анналов Японии», рассказывающие о смерти Тэндзи, не могут объяснить, почему он похоронен в Ямасина и почему его дух сбился с пути.

Разумеется, многие историки не верят хронике монаха Кооэн, но он был очень авторитетным человеком, учеником основателя секты Дзё до Хоонэн, настоятелем храма Миидэра, который считается фамильным храмом Тэндзи и его сына принца Оотомо, и его труд заслуживает внимания...

Еще один момент, который учитывает М. Идзава, касается возраста императора Тэмму. Это самый принципиальный вопрос, так как официально принц Оама считался МЛАДШИМ братом Тэндзи и поэтому ЗАКОННО стал императором, по обычаю того времени. Но даже в самом авторитетном японском историческом словаре вместо года рождения у Тэмму стоит вопросительный знак(22). Такой пробел существует только у двух императоров: Сусюн, убитого в 592 г., и Тэмму. Особенно это удивительно в отношении Тэмму, ведь «Анналы» составлялись его потомками, в его же интересах, для обоснования законности его нахождения на троне. Достаточно сказать, что только Тэмму было уделено два тома «Анналов», т.е. 10% всего объема, тогда как другим императорам только по одному тому, а иногда и том на двоих... Но из этой хроники невозможно определить его возраст!

В одной из поздних хроник периода Камакурского сёгуната было указано, что в 686 г, Тэмму умер в возрасте 65 лет, но тогда он не мог быть младшим братом Тэндзи, который родился в 626 г.! Некоторые историки утверждают, что здесь произошла ошибка и он умер не в 65 лет, а в 56, но ничем не могут доказать такое предположение.

Сомнения в том, что он умер в возрасте 65 лет, высказывает и «Большой словарь истории Японии»(23)23. М. Идзава делает предположение, что, видимо, у авторов «Анналов» была причина скрывать возраст Тэмму, а, следовательно, утверждение, что он младший брат Тэндзи, неверно. В противном случае был бы логичен вопрос, почему, будучи старшим братом, Тэмму не стал императором до Тэндзи. М. Идзава объясняет это тем, что, хотя Тэмму и старше Тэндзи, он не был его старшим братом; и более того, они вообще не были братьями. Победив в мятеже Дэинсин, Тэмму дал указание написать «официальную историю», в которой его восхождение на престол было бы легитимизировано(24).

Таким образом, то, что в «Анналах Японии» не указаны местонахождение могилы императора Тэндзи и возраст императора Тэмму, дает основания М, Идзава высказать гипотезу, что, во-первых, Тэндзи был убит, и, во-вторых, Тэмму не был братом Тэндзи.

Кстати, допущение, что Тэндзи и Тэмму не были братьями, объясняет и тот факт, что четыре дочери Тэндзи, поочередно становились женами Тэмму. В истории Японии нет больше примеров, чтобы брат выдавал за брата четырех дочерей.

М. Идзава приводит еще несколько доказательств того, что Тэмму не был членом императорской семьи, а, следовательно, братом Тэндзи. В частности, он обращает внимание на историю, о которой есть запись даже в «Анналах». В хронике за 686 г. 10-го дня 6-й луны записано, что «было проведено гадание относительно причины болезни государя (Тэмму), и было определено, что она проистекает ввиду проклятия меча Кусанаги. В этот же день (меч) отослали в храм Ацута-дзиндзя в провинции Овари и поместили там»(25)24. В этой истории два удивительных момента. Первый — почему одно из священных сокровищ, символов императорской власти, стало источником болезни императора, т.е. того, кого этот меч должен был защищать? Получается, что он был не настоящим императором. Второй момент — почему эта компрометирующая Тэмму информация была помещена в «Анналах», призванных узаконить его положение? Некоторые исследователи считают, что, так как подлинник «Анналов» не сохранился, эта запись — одна из поздних вставок, сделанная противниками Тэмму. М. Идзава полагает, что эта запись могла быть сделана и авторами основного текста из-за страха перед «онрё»25.

Есть у него и другой аргумент в пользу гипотезы об отсутствии кровных связей Тэмму с Тэндзи, а, следовательно, и императорской семьей.

1024px-Sennyuji_Kyoto02bs4350.jpg

Храм Сэннюдзи (泉涌寺)

1024px-Mii-dera_Otsu_Shiga_pref01s5s4592.jpg

Миидэра (三井寺)

Храм Сэннюдзи (泉涌寺), или, как его еще называют, Митэра (御寺) в Киото был фамильным храмом императорского дома, для его членов, исповедующих буддизм. В этом храме они поклонялись духам умерших предков. Поэтому здесь находятся таблички с именами японских императоров. Но в этом храме нет дощечек с именами 7 императоров после Тэмму(26). Это говорит о том, что в храме их не связывают с императорским домом. (Этот факт даже зафиксирован в официальном буклете храма). За табличкой с именем императора Тэндзи идут таблички с именами императоров Конин и Камму. Другими словами, в отличие от официальной генеалогической линии императоров после Тэндзи: Тэмму (40-й император) —Момму (41-й) и т.д. до Сётоку (48-й), здесь после Тэндзи (38-й) сразу идут — Конин (49-й) и Камму (50-й)! Об этом стало известно только после Мэйдзи исин, когда императорский двор официально отказался от буддизма и материалы этого храма стали доступны исследователям. Интересно, что Тэмму и его линия (7 человек) были исключены и из синтоистских обрядов. Это обнаружила Комура Кэйко.

Она выяснила, что синтоистские церемонии поклонения могилам императоров (хо:хэй) в отношении представителей линии Тэмму не проводились. А это важная церемония поклонения предкам. Не понимая этого, невозможно представить правильно ход истории в Японии(27).

Согласно японским традициям, если высокопоставленных людей убивают, то должно быть место успокоения их духов. Значит, если император Тэндзи и его сын Оотомо были убиты, то традиция не должна была нарушаться. М. Идзава настаивает, что таким местом для них является известный храм Миидэра (三井寺), или, как его еще называют, Ондзёдзи (園城寺), он находится рядом с городом Ооцу

(столицей императорского двора Ооми).

Основанием для такого утверждения служит тот факт, что раньше на территории этого храма находилась могила принца Оотомо, а в конце XIX в., когда он был объявлен императором Кобун, она была выделена в отдельную территорию в качестве императорской могилы.

Вокруг этой гипотезы идут серьезные споры, и лишь недостаток места не дает возможности привести подробно позиции её сторонников и противников.

Следующим аргументом, приводимым М. Идзава в поддержку своей концепции, является утверждение, что даже 50-й император Камму признавал факт смены императорской династии. В его указе о восхождении на трон указывалось, что он получил трон от «основателя династии» Коонин, который был потомком Тэндзи26. Камму первым провел не только первую официальную церемонию после вступления на трон, которая называется «Дайдзёсай», или «Оониэ но мацури», (大嘗祭), но и церемонию «Коси", т.е. такую церемонию, которую проводит император, начинающий новую династию(28). Если бы Тэндзи и Тэмму были братьями, этого делать не было бы необходимости. Камму провел её явно с целью показать императора Коонин основателем династии, т.е. «первым поколением в династии», и отмежеваться от линии потомков Тэмму. Это очень напоминает китайскую систему «экисэй какумэй»27.

Дело в том, что, как мы уже упоминали, Оама тоже считал себя во время мятежа Дзинсин человеком, подобным китайскому императору Хань, создавшему новую династию. Возможно, это было результатом того, что Тэмму по происхождению не был представителем императорского дома, как и упомянутый Лю Бан. И, похоже, что император Камму не считал императоров от Тэмму до Сётоку законными императорами, ведь философия «экисэй какумэй» в Японии не была распространена.

Есть еще один момент. Это тайна имен императоров Тэндзи и Тэмму, разгадкой которой успешно занимался японский писатель и энциклопедист Мори Огай. Как известно, имена Тэндзи и Тэмму — это посмертные имена, их давали уже потомки. В древности такой традиции в Японии не существовало, и первые императоры не получали таких имен, их начали давать гораздо позже, когда традиция была заимствована у Китая. Мори Огай анализировал посмертные имена японских императоров в специальном исследовании и обнаружил интересную вещь. Имя императора Тэндзи состоит из двух «хороших» иероглифов «небо» и «знания», но в сочетании имя Тэндзи для знатоков несет не очень хороший смысл. Мори Огай приводит интересный эпизод из китайской истории, который позволяет установить корни этой «ловушки хорошего имени», придуманной автором посмертного имени, в которую попадают современные историки28. Он нашел в китайских хрониках упоминание, что император У (武) «успокоил страну», а его предшественник из династии Инь (殷) император Чжоу (紂), настоящее имя которого было Ди Синь, отличавшийся жестокостью и деспотизмом, украсив себя драгоценностями, совершил акт самосожжения. При этом сгорело 4 тысячи драгоценных камней, но 5 штук осталось и стали трофеями императора У. Эти камни назывались 天智玉 (т.е. тэндзи гёку). Таким образом явно просматривается намек — имя императора Тэндзи (天智玉) и название драгоценностей очень плохого императора написаны одинаковыми иероглифами. Зачем? Очень просто — император Чжоу считается самым «плохим императором» в Китае. Ассоциативная связь, типичная для Востока, должна была сработать: значит, император Тэндзи тоже плохой! Такова, видимо, логика автора посмертного имени императора Тэндзи.

Вряд ли это совпадение случайно. В Китае У-ван (武) «успокоил взбаламученный мир» и создал новую династию, т. е. был «хорошим» и, следуя философии «экисэй какумэй», уничтожил аморального правителя. Здесь просматривается параллель с императором Тэмму, (天武) вплоть до совпадения именного иероглифа, что тоже, видимо, не случайно.

Правда, в Китае У уничтожил императора Чжоу, а в официальной истории Японии написано, что император Тэндзи умер от болезни, Тэмму же довел до смерти его сына принца Оотомо. Но эта история с посмертными именами наводит М. Идзава на мысль, что скорее Тэмму сначала убил Тэндзи, и укладывается в фундамент его гипотезы.

Почему убийство? Видимо, это было связано с поражением японских войск в Корее в 663 г. После этого император Тэндзи, опасаясь китайского вторжения, решил укреплять с Тан отношения, что отвечало интересам самого Китая, который планировал разгром Силла.

Это объединение, разумеется, не устраивало Корейское государство, которое оказывалось между двумя огнями. Поэтому, скорее всего, Силла предпринимало меры, чтобы не допустить этого союза. А для этого необходимо было поколебать позиции императора Тэндзи, автора идеи союза с Китаем.

Вспомним, что в 668 г. монах Доге попытался похитить священный меч и увезти его в Корею, но его корабль был штормом прибит к берегу, и этот атрибут императорской власти возвращен в Японию, о чем упоминается в «Анналах Японии»(29). Это был год вступления на престол

Тэндзи, и он стремился поколебать авторитет императора, который в тот период планировал объединиться с династией Тан, чтобы противостоять Силла. Потом вдруг император Тэндзи умирает, и с приходом на трон Тэмму ситуация изменилась коренным образом. Япония стала дружественно относиться к Силла; тогда как в Тан не отправлялось ни единого посольства, в Силла за 14 лет было отправлено 14 посольств(30). Всё это заставляет задуматься о причинно-следственных связях. Если предположить, что Тэндзи был убит, то многое становится ясным. Отсюда М. Идзава делает предположение, что Тэмму организовал убийство Тэндзи при помощи лазутчика из Силла и силой захватил власть29. Он утверждает, что Силла было необходимо убить Тэндзи, чтобы не допустить объединения его с Тан.

Как же Тэмму, находясь в Ёсино, узнал о планах Тэндзи заключить союз с Тан? По мнению М. Идзава, рядом с Тэндэи был шпион Тэмму (Силла), и видимо, это был некто Курукума но О:кими из области Цукуси(31), высший правительственный чиновник на о-ве Кюсю (руководитель Дадзайфу). Он фактически был командующим армией на острове, предназначенной для отражения внешней агрессии. Во время мятежа Дзинсин он предал двор Ооми и перешел на сторону Тэмму, что во многом предопределило победу Тэмму. Все внешние связи Японии через Кюсю шли через него, иностранцы должны были докладывать ему о своих целях. Видимо, Тэндзи был вынужден держать в курсе своей политики по отношению к Тан такого человека на границе, а тот, в свою очередь, информировал Тэмму. Курукума был до смерти предан Тэмму и посмертно получил от императора высокий ранг, на три ступени ранговой системы выше, чем тот,который он имел.

Можно выделить три заслуги Курукума перед Тэмму: сообщение о связях Тэндзи с Тан, помощь в убийстве Тэндзи (тело императора исчезло во владениях Курукума рядом с Ямасина) и поддержка Тэмму во время мятежа Дзинсин. Удивительное совпадение...

План убийства Тэндзи, по мнению М. Идзава, строился на том, что он любил охотиться. Заговорщики планировали убить императора и скрыть его тело. Не исключено, что Тэмму сам руководил операцией убийства, а тело укрывал правитель местности поблизости, где пропал Тэндзи и где обнаружена его обувь. Кстати, возможно, что и Тэмму присутствовал при убийстве. В то время аристократы еще не были так рафинированы, как в период Нара и Хэйан. Даже Тэндзи, будучи принцем Нака-но Оэ, лично убивал Сога Ирука.

Существует гипотеза, что и Тэмму хорошо владел копьем и даже был ниндзя. Известен эпизод, когда принц Оама махал копьем на приеме во дворце, что чуть не привело к конфликту с Тэндзи...

Но кто же такой Тэмму, если М. Идзава считает, что он не был братом императора Тэндзи? На этот счет документов, заслуживающих доверия, практически нет. Поэтому М. Идзава старается логическим путем реконструировать ситуацию, исходя из версий, предложенных до него некоторыми исследователями. В любом случае это был очень влиятельный человек при дворе. Иначе Тэндзи не выдал бы за него по очереди четырех дочерей, самой известной из которых была будущая императрица Дзито. Хотя в то время не было жестких ограничений на браки между родственниками, в том числе дяди и племянницы, но четыре раза — исключительный случай! Это может служить доказательством того, что эти два человека не были родными братьями, что для Тэндзи Тэмму был очень нужным влиятельным человеком.

Исследователи выдвигали три варианта: Тэмму — выходец из Силла (предложил Сасаки Кацуаки); выходец из Когурё (предложила Комура Кэйко) и, наконец, что он сын принца Такамуку Оя-но Мико (сначала разрабатывался К.Комура, а затем развивался Оба Ивао).

Таким образом, по первым двум гипотезам Тэмму даже не был японцем. Мы не будем останавливаться на аргументации, приводимой авторами концепций, и перейдем к оценкам М. Идзава.

Он сомневается, что в VII в. корейцы могли дойти до самого верха иерархической власти в Японии. Если бы Тэмму был корейцем, это было бы отражено и в корейских материалах; корейские исследователи не упустили бы возможности написать об этом, учитывая традиционное соперничество Кореи и Японии.

Сторонники третьей версии отмечают, что мать Тэмму была во втором браке, когда родила Тэндзи. От первого мужа — принца Такамуку она якобы родила принца Канмико (китайский принц). О нем есть упоминание в «Анналах Японии», но потом принц ни разу не появлялся на исторической арене. Куда он делся? Отсюда предположение, что он и есть Оама (Тэмму), т.е. он старший брат Тэндзи по другому отцу. Именно поэтому принц Оама и брал четырех дочерей Тэндзи в жены... Но происхождение отца не давало ему права на трон, и поэтому, якобы, этот факт был скрыт. М. Идзава не согласен с этой точкой зрения: если бы Тэмму был действительно принцем Канмико, то было бы логично указать на это в «Анналах Японии», легитимизировало бы его статус претендента на трон как потомка принца.

По его мнению, он мог быть сыном императрицы Саймэй, до того как она стала императрицей, но его отец не давал никаких прав на трон, так как, скорее всего, был выходцем из Силла. Позже она вышла замуж за принца Томари, он стал императором, а после его смерти она сама взошла на трон. Но Оама до мятежа Дзинсин не был принцем, и представление его в этом качестве произошло уже после победы, чтобы обосновать для потомков его восхождение на трон. На этот вывод М. Идзава наводит и то, что императрица Дзито, его жена, не пускала на трон его детей, рожденных от других женщин, так как в этом случае императорская династия лишилась бы подлинной императорской крови, которая сохранялась в детях Дзито.

Таким образом, гипотеза, предложенная М. Идзава, идет вразрез с традиционной версией событий в истории Японии в VII в. Разумеется, она не поддерживается большинством профессиональных историков. В то же время ей нельзя отказать в стройности и логичности. Она базируется на тех моментах, которые не укладываются в официальную версию, и объясняет их. Следовательно, уже поэтому она заслуживает внимания.

Предположение, что мятеж Дзинсин был не чем иным, как сменой императорской династии (экисэй какумэй), вполне корректно, но требует дальнейших исследований. И если будут найдены другие объяснения тех «нестыковок» официальной версии, то от гипотезы М. Идзава можно будет отказаться, а пока она заставляет думать...

КОММЕНТАРИИ (цифры без скобок)

1. Переворотом Тайка называют события 645 г., после которых с политической арены был устранен род Сога, планировавший монополизировать власть в своих руках, а на престол вступил император Котоку и в стране начался ряд социально-экономических реформ.

2. Мятеж получил название по циклическому знаку этого года в 60-летнем цикле китайского календаря. В Японии в то время было принято также вести летоисчисление по годам правления императора, поэтому 672 г. в древних исторических хрониках часто называют первым годом Тэмму.

3. Так, М. Воробьев уделил этому событию всего несколько строк, не вдаваясь в детали, аналогично подошел к нему и С.С. Пасков (См. сноска 1).

4. Подробно история изучения этой проблемы представлена в работе Хосино Рёсаку. Дзинсин но ран. Кэнкю си. (Мятеж Дзинсин. История исследования). Токио, 1993. В приложении приводится список публикаций, изданных в Японии по этому вопросу в период с 1945 по 1976 г. Этот перечень составил 11 страниц убористого текста.

5. В некоторых отечественных работах его имя представлено как император Тэнти, т.е. второй иероглиф читается по основному чтению (например, у М. Воробьева). Однако во всех японских словарях и хрониках его имя читается как Тэндзи. В то же время в издании общества Минсюдосикай «Мисасаги» («Императорские могилы»), вышедшем в 1988 г., его имя записано как Тэнти.

6. Трон тогда занимала императрица Саймэй, мать Нака-но Оэ, но всеми политическими делами ведал принц.

7. Интересно, что в это время наследный принц королевства Пэкче находился в Японии и после захвата китайскими войсками короля Пэкче он стал знаменем освободительного движения в Пэкче. В конце концов, японский императорский двор назначил его «королем Пэкче» и вместе с армией отправил на материк.

8. Главной причиной поражения японской армии было низкое качество флота. Известно, что до второй половины XIX в. японский флот не одержал ни одной победы в морских сражениях.

9. Это были гигантские сооружения. В частности, остатки первого, которое представляло собой сооружение длиной 1,2 км и высотой 14 м в виде заросшей лесом дамбы, пересекающей всю равнину от побережья до Дадзайфу, сохранились до сих пор.

10. Это действие иногда также рассматривают как приготовление к войне с Тан в случае её агрессии, чтобы иметь представление о возможностях мобилизации. В истории Японии перепись известна под названием «Коого нэндзяку» 庚午年籍, т.е. перепись года Кого (циклический знак). Она стала первой переписью такого рода в Японии.

11. Рицурё — это традиционное название системы Японского государства в период VII—XI вв., основанной на кодексе законов, административного (рицу) и уголовного (ре) права. Говоря современным языком — это «правовое государство». Термин широко употребляется в японской исторической литературе.

12. В «Анналах Японии» не записано, что Оотомо после смерти отца стал императором, но в период Хэйан (IX—XI вв.) появились материалы, в которых указывалось, что принц Оотомо все-таки вступил на престол, а в «Истории Великой Японии», подготовленной в период Токугава, уже категорично говорилось, что Оотомо был императором. В период Мэйдзи в 1870 г. принц Оотомо официально был объявлен 39-м императором Кобун (弘文). Есть мнение, что авторы «Анналов Японии» специально скрыли факт вступления Оотомо на престол.

13. В «Большом словаре истории Японии» указан возраст Оама 42 г. на тот момент, но отмечено, что это предположительно. Этот факт весьма примечателен и к нему мы тоже еще вернемся.

14. В «Анналах Японии» записано: «Все сановники пребывали в страхе, столица трепетала. Одни намеревались бежать в восточные провинции, другие хотели скрыться в горах и болотах...».

15. Куни но мияцуко — в древней Японии местные управляющие, назначаемые двором Ямато, до реформ Тайка. Обладали большой самостоятельностью.

16. Кинай — район Японии вокруг древних столиц Асука, Нара Хэйан, в него обычно включают 5 провинций — Ямато, Ямасиро, Кавати, Сэццу, Идзуми.

17. О том, что Оама ассоциировал себя с этим героем китайской истории, говорит и тот факт, что его войска во время мятежа Дзинсин подняли, как и армия Гао, красные знамена и имели красные повязки. Настоящее имя Гао-Цзу было Лю Бан (247—195 гг. до н.э.), он родом не из императорского дома, а из семьи зажиточного землевладельца и титул императора принял только после разгрома династии Цинь, Возможно, это обстоятельство также имеет значение для решения проблемы, связанной с происхождением Тэмму.

18. Причем дворец не указан, а в комментариях к русскому изданию переводчик пишет, что постоянное захоронение было сделано в Ямасина, не объясняя причин этого, хотя Ямасина находится на значительном расстоянии от дворца, где умер Тэндзи.

19. В древнем Китае Японию называли Фусо (по моему правильнее Фусан - прим. Saygo). Это слово означало священное дерево, которое растет за восточным морем, где восходит солнце.

20. Дзито, 41-я императрица, последняя, о ком есть записи в«Анналах Японии», была еще жива; принца Оотомо стали считать 39-м императором Кобун только с 1870 г.; остается только Тэндзи!

21. В специальном издании «Мисасаги» («Императорские могилы»), которое вышло в 1988 г., указано, что могила Тэндзи (Тэнти) находится в Ямасина; при этом о причинах смерти императора вообще ничего не говорится...

22. В «Большом словаре истории Японии» указано, что на могиле стоит камень, который называется «куцу иси» (камень фундамента), и делается предположение, что на могиле было сооружение для ритуалов. Но иероглиф куцу означает«обувь», и это наводит на мысль, что гипотеза Кооэн имеет под собой основания.

23. В некоторых комментариях к «Анналам Японии» пишут, что Тэмму родился в 631 г., но ничем не доказывают эту версию. Есть и попытки объяснить эту ситуацию увеличением возраста Тэндзи. К. Наоки, например, пишет, что император Тэндзи умер от болезни 3-го числа12-го месяца в столице Ооцу в возрасте 46 лет (как указано в «Анналах») При этом он оговаривается, что есть еще версия, что ему было 58 лет, правда, не мотивируя, откуда она появилась. (Наоки К. Указ. соч. С.322).

24. Он и раньше находился там, но после попытки похищения его монахом Доге в 667 г. он снова был помещен в императорский дворец. Монах пытался увезти его в Корею, но непогода прибила его корабль к японскому берегу.

25. Онрё — это по японским преданиям, «мстительные духи» невинно убитых людей, преследовавшие своих обидчиков в живом мире. Их необходимо умиротворять, чтобы избежать мести. Для этого обычно строили храмы или находили другие способы. Вера в «онрё» играла сильную мотивирующую роль в поведении людей в то время.

26. Император Коонин был прямым потомком императрицы Дзито, родной дочери императора Тэндзи, т. е. кровным потомком Тэндзи.

27. Экисэй какумэй — древняя китайская политическая идея, согласно которой, если правитель страны плохо выполняет свои обязанности и аморален, правильным будет его заменить на морального правителя, т. е. сменить династию. Эта философия часто служила основанием для смены династий в Китае.

28. По традиционной версии это делал в период Нара аристократ Ооми но Мифунэ, который дал посмертные имена императорам от Дзимму до Сётоку, как пишет «Продолжение Анналов Японии». Но М. Идэава не согласен с этим утверждением, так как Ооми но Мифунэ — потомок Тэндзи, и он не мог придумать для своего предка «плохое имя».

29. О том, что лазутчики из Силла проникали в Японию, есть запись и в «Анналах Японии» за 601 г., да и монах Доге, похитивший меч, по мнению многих историков, работал на Силла, хотя его происхождение не установлено.

ПРИМЕЧАНИЯ (цифры в скобках)

1. См., например: Воробьев М.В. Япония в III—VII вв. М., 1980; Конрад Н. И. Избранные труды. История. М., 1974; Кожевников В. В. Очерки древней истории Японии. Владивосток, 1998; Пасков С.С. Япония в раннее средневековье. VII—XII вв. М., 1987; Попов К.Л. Законодательные акты средневековой Японии. М., 1984; Толстогузов А.А. Очерки истории Японии. VII—XIV вв. М., 1995 и др.

2. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари(Удивительные повести об истории). Токио, 1997. С. 16.

3. Амино Ёсихико. Нихон сякай но рэкиси. (История японского общества). Токио, 1997. Т. 1С. 100.

4. Подробно см.: Наоки К. Кодай кокка но сэйрицу (Формирование древнего государства) // Нихон но рэкиси. (История Японии). Токио, 1983. Т.2 С. 258—270.

5. Амино Ёсихико. Нихон сякай но рэкиси. С. 101.

6. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С. 16.

7. Кокуси дайдэитэн (Большой словарь истории Японии). Токио, 1994. Т. 7. С. 857.

8. Там же. С. 858.

9. Наоки К. Кодай кокка ноЪйрицу. С. 315.

10. Там же. С. 333.

11. Там же. С. 334—335.

12. Там же. С. 335.

13. См. : Кокуси дайдзитэн... Т. 7. С. 859; Ёсида Такаси. Нихон но тандзё(Рождение Японии). Токио, 1997. С.108—109.

14. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С.22.

15. Идзава М. Гякусэцу но нихон си(Парадоксальная история Японии). Токио, 1998. Т.2. С.319—320.

16. Идзава М. Рэкиси фусиги моногатари. С. 19.

17. Нихон секи. Анналы Японии. СПб., 1997. Т.2. С.205.

18. Там же. С. 208.

19. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 210.

20. Там же. С. 211.

21. Манъёсю. М., 1971.С. 123.

22. Кокуси дайдзитэн. Т.9. С. 1030.

23. Там же.

24. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 244—245.

25. Нихон секи. Т.2 С. 263.

26. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. Т.2. С.259—260.

27. Там же. С. 261.

28. Там же. С. 267.

29. Нихон секи.. Т.2 С.200.

30. Идзава М. Гякусэцу но нихон си. С. 319—320.

31. Там же. С. 325.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Иконография монголов XIII-XIV вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Фактически, аутентичная иконография монголов времен монгольского великодержавия оказалась весьма немногочисленной.
      К этим категориям можно причислить работы, созданные в XIII-XIV вв. в таких странах, как Китай, Япония, Иран, Италия и некоторых других, в местах, где происходил прямой контакт с монголами, прибывшими туда в качестве завоевателей, пленников, торговцев или дипломатов.
      Начинаю собирать сюда подобную "прижизненную" иконографию.
      Начинаем с Ли Гуаньдао "Охота императора Хубилая", исполненной им в 1270-х годах:

    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.