Суровень Д. А. Основание государства Ямато и проблема Восточного похода Каму-ямато-иварэ-бико

   (0 отзывов)

Saygo

Становление государственности в Центральной Японии в древнеяпонских источниках связывается с деятельностью легендарного Хйко-хо-хо-дэми (или Каму-Ямато-Иварэ-бико Хохо-дэми-но микото), вошедшего в историю под тронным именем Дзимму [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV—LIV]1.

Emperor_Jimmu.jpg
Дзимму. Художник Цукиока Ёситоси
1280px-Tenn%C5%8D_Jimmu.jpg
Изображение сюжета с Дзимму и трехногой вороной Ятагарасу из "Нихонги"
800px-Kashihara_M6522.jpg
Храм Дзимму в Касихара

 

Традиционные годы правления «императора» Дзимму — 660—585 гг. до н.э. [Nihongi, III] — явно вымышленные. Но историческая традиция считает год успешного завершения его Восточного похода — началом истории государства Ямато.

 

Дзимму положил начало рода японских правителей «сумэраги» и династии японских императоров «микадо» (и даже «миру людей» [1]). Несмотря на столь важное значение Восточного похода Дзимму, история его слабо изучена в научной литературе [2] (особенно в российской и западноевропейской), очевидно, в связи с мифологической хронологией событий.

 

Отношение к Дзимму, его Восточному походу и правлению среди историков с течением времени менялось. Различным оно остается и ныне. До конца XIX в. господствовали представления о том, что все сведения, сообщаемые в «Нихон-сёки» и «Кодзики», достоверны и несомненны (эта идея продержалась в официальной идеологии до 1945 г.) [3].

 

Но с конца XIX в., в связи с пересмотром хронологии «Нихон-сёки» и началом исследований западно-европейских ученых (Астона, Чэмберлейна, Сатоу и др.), набирает силу критическое направление и гиперкритицизм (явление, характерное тогда для всей исторической науки, а не только для историографии Японии). Гиперкритицизм отвергал все, что было связано с легендами и историческим преданием, считая это позднейшей выдумкой. Тем самым история Японии до VI в. н.э., как вызывающая сомнения в истинности, была полностью отброшена2. С середины XX в. подобные взгляды во многом утрачивают своих сторонников.

 

В послевоенный период (после 1945 г.) вышеуказанные точки зрения на раннюю историю Ямато были отброшены как ненаучные. В историографии закрепились представления, рассматривающие события Восточного похода и основания государства Ямато первым правителем Дзимму как отражение каких-то реальных событий. Предлагаются разные варианты трактовки Восточного похода: 1) отражение переселения из Кюсю в Центральную Японию; 2) отражение завоевания выходцами из Кюсю Центральной Японии; 3) события Восточного похода Дзимму имели место в действительности [4].

 

Большинство исследователей, основываясь на анализе археологического материала, культурологических данных и подробностях похода в изложении «Нихон-сёки» и «Кодзики», датируют завоевание Кинай людьми из Кюсю рубежом III—IV вв. н.э., но не ранее [5].

 

События, связанные с этим походом, не нашли прямого отражения в летописях сопредельных с Японией государств. Сведения «Вэй-чжи» обрываются на середине III в. н.э., «Цзинь-шу» — 266 г., но некоторую связь похода с историческими фактами, излагаемыми в иностранных хрониках, можно установить. Прабабкой Дзимму (по легендам) являлась знатная женщина из Ата — Ата-цу-химэ (вероятно, жившая в конце II в. н. э.). По одной из версий «Нихон-сёки», она родила детей от знатного3 мужчины из Ата — Ама-но Кисэ-но микото. Среди них был и дед Дзимму — Хйко-хохо-дэми4. Именно с ним связывается в исторических преданиях создание общины в Химука, той самой, откуда, по «Нихон-сёки» и «Кодзики», отправились завоеватели [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV—LI]. Те исследователи, которые рассматривают проблему «колонии в Химука»5, обычно указывают, что территории в южной части Кюсю оказались в руках предков дома правителей Ямато в середине III в. н.э. [6]. На мой взгляд, это завоевание могло произойти в конце II — начале III в.6 События, связанные с основанием «колонии» выходцев из Ата, по мнению некоторых ученых, нашли свое отражение в поздних слоях легенды «о двух братьях» [7] [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Nihongi, II, 31—49; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 33—34; Kojiki, I, .XLII, XLIII]. Суть ее заключается в следующем. Хйко-хохо-дэми при помощи «ками»7 моря — правителя (яп. кими, кит. ван) Тоё-тама-хйко подчиняет предка «хаято» (обитавших в Химука).

 

Хйко-хохо-дэми взял в жены дочь правителя Тоё-тама-хйко по имени Тоё-тама-химэ и поселился в Химука [Nihongi, II, 46, 31; Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 33—35; Kojiki, I, XLII; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми].

 

Японский историк Мори Киёси считает, что Тоё-тама-хйко был главой (племенным вождем) «общины бога моря» в Химука, из которой происходили родственники по женской линии императорского дома (из «дома бога моря»).

 

Сведения «Кодзики» и «Нихонги», если признавать их историческую основу, говорят об экспансии «горных» народов, возглавленных Хйко-хохо-дэми (предположительно, в конце II в. н. э.), на территории морского побережья «морских» племен; экспансию поддержал местный правитель Тоё-тама-хйко, причем этот союз с пришельцами был скреплен «династическим» браком Хйко-хохо-дэми с дочерью правителя Тоё-тама-химэ.

 

Исследователи, которые признают возможность существования «колонии» в Химука, связывают происхождение поселенцев с выходцами из Ематай — Нюй-ван-го. Правда, одни считают, что это были разгромленные в «смуте» второй половины II в. н.э. противники Ематай, бежавшие сюда в 170—180 гг., или что это были завоеватели из Северного Кюсю, покорившие южную часть острова; другие же утверждают, что это были выходцы из Гоуну-го (яп. Куна-куни), разгромленного в войне 247 г. По всей видимости, колонисты были связаны с народом «вожэнь» Северного Кюсю происхождением (тоже «вожэнь»), культурой Яёи и культом солнца. Но в преданиях и легендах переселенцев никак не отражен период существования Нюй-ван-го и Гоуну-го. Следовательно, они ничего не знали об этих объединениях, или это не имело для них большого значения.

 

Таким образом, можно предположить, что общинники Химука и их предшественники жили в Южном Кюсю давно (до создания Нюй-ван-го) и изолированно, не имея тесных связей ни с Центральным, ни с Северным Кюсю. Это нашло отражение в древнеяпонской мифологии, в которой выделяются три района: Идзумо, Ямато и Химука, но никак не фигурирует Цукуси (Северный Кюсю), причем, как отмечают исследователи, мифы из Химука сильно смешаны с аустроазиатскими по происхождению сюжетами [8]. В китайских источниках упоминается о какой-то письменности у «вожэнь» Северного Кюсю, а выходцы из Химука, видимо, были бесписьменным народом.

 

И последнее: почему Дзимму с общинниками не переселился в Северный Кюсю, когда покидал Химука? Может быть, потому, что общины Цукуси были ему чужими, так же как и общины Центральной Японии, так как в древности этническое родство оказывалось на втором месте после более главного признака — принадлежности к данной общине8.

 

Наиболее интересным в этом отношении мне кажется подход японского историка Кудзира Киёси, пытающегося найти материальные подтверждения сообщений «Кодзики» и «Нихон-сёки» в археологических данных. На его взгляд, центром «колонии» является территория современного города Сайто (центральная часть префектуры Миядзаки). На равнине Сайто-бара, по его мнению, находятся остатки «столицы» потомков Ниниги: там найдены скопления находок культуры кофун и ханива, там зона обильных теплых дождей и район, где растут деревья, использовавшиеся в кораблестроении [9] (что необходимо было в морском походе Дзимму). Известно, что у Хйко-хохо-дэми от дочери местного правителя Тоё-тама-химэ родился сын Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу, который остался в роду матери. Сам Хйко-хохо-дэми (по сообщениям «Кодзики») прожил долгую жизнь9 во дворце в Такатихо, умер и был похоронен в могильном холме (мисасаги) на вершине горы Такая в Химука («Нихон-сёки») на запад от горы Такатихо («Кодзики») [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Nihongi, II, 35; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 35; Kojiki, I, XXXIX]. Об Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу известно только то, что он взял в жены свою тетку (сестру матери) Тама-ёри-химэ, от которой он имел четырех мальчиков: старший сын Ицусэ (впоследствии отправившийся в поход вместе с Дзимму); второй Ина-ихи; затем Ми-кэ-ири10; младшего сына в детстве звали Сано (личное имя Хйко-хохо-дэми), после завоевания им Центральной Японии он получил имя Каму-ямато Иварэ-бико (будущий Дзимму) [Нихон-сёки, св. 2-й; Nihongi, II, 49—50; Кодзики, св. 1-й, Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу; Кодзики, св. 1-й, гл. 36; Kojiki, I, XLIII]. Об отце Дзимму есть еще одно очень интересное сообщение: «Через много лет Хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу-но микото умер (почил) во дворце (мия) в Западной стране (досл. «Западном континенте»). В связи с этим похоронен в могиле (мисасаги) на горе Ахира [в] Химука» [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-нагиса-такэ-у-гаяфуки-ахэдзу; Nihongi, II, 49]. Возникает вопрос: что это за западная страна? Китай, видимо, отпадает (хотя здесь и употреблен термин «континент»). А вот аналогия с государством Нюй-ван-го, существовавшем в Северо-Западном Кюсю, очень даже возможна. Будучи отцом Дзимму, Хйко-нагиса должен был жить в первой половине III в. н.э.11, так как, по мнению многих исследователей, события Восточного похода происходили в конце III в. н. э. Если принять за точку отсчета 51-й год цикла — год начала Восточного похода Дзимму, в который он ушел в возрасте 45 лет [Нихон-сёки, св. 3-й, год «киноэ-тора»; Nihongi, III, 2], то первый год похода будет приходиться на 294 г., а год рождения Дзимму — на 249 г. [исправленной хронологии]12. По «Нихон-сёки», Дзимму в возрасте 15 лет был объявлен наследником правителя общины [исправленной хронологии 264 год].

 

Следовательно, в 264 г. Хйко-нагиса-такэ должен был еще жить. Что заставило его оказаться в «Западной стране»? Вообще, «колония» в Химука, находясь в тылу Куна-куни, была для Нюй-ван-го отличным союзником против Куна в войне 247 г. и после неё. По крайней мере посольство 266 г. от правительницы Нюй-ван-го по имени Нюй к китайской династии Цзинь должно было найти опору и союзников для Нюй-ван-го.

 

Где-то в конце III в. общину переселенцев в Химука возглавил Дзимму [10] или, что более вероятно, его старший брат Ицусэ-но микото (если тогда существовала передача власти по наследству от отца к старшему сыну). Как утверждает «Дзин-но-сётоки», Дзимму жил во дворце Миядзаки в Химука13 (совр. г. Миядзаки, преф. Миядзаки) [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67].

 

Женой Дзимму стала знатная девушка из деревни Ата14 округа Ата из рода Вобаси-но кими [Kojiki, II, LI; Кодзики, св. 1-й, Дзимму; Кодзики, св. 1-й, государь Дзимму] в Химука по имени Ахира-цу-химэ, от которой он имел двух мальчиков: Тагиси-мими и Кису-мими15 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III, 2; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LI].

 

В 280 г. под ударами Цзинь пало южно-китайское государство У (222—280), расположенное в низовьях реки Янцзы-цзян. Это, по мнению ряда ученых (Г. Г. Стратановича, Н. А. Иофан, С.А.Арутюнова, М. В. Воробьева), привело к массовой миграции жителей государства У за его пределы. Часть из них, вероятно, попала на Кюсю обычным для миграции с материка путем и принесла с собой целый ряд технических достижений (секретов ремесла) и научных сведений того времени. Кроме того, древнейший слой китайских заимствований в японском языке (так называемые «го-он») восходит именно к уским диалектам [11]. В Японии найдены уские зеркала, на одном из которых сообщается о переселении китайцев «в государство на востоке моря», т. е. на Японские острова [12]. Исследователи связывают с усцами и другое заимствование — железное оружие (китайские железные мечи), которое появляется впервые на Кюсю приблизительно в конце III в. [13].

 

В первой половине III в. царствование правительницы Нюй-ван-го Бимиху было мирным, лишь в 232 и 233 гг. отмечены две крупные военные экспедиции против Силла [Самкук-саги, летописи Силла, Чоби, 232 г., 233 г.]. Один поход в Силла в 249 г. при преемнице Бимиху — Июй известен по «Тонгук-тонгам» [14] и «Самкук-саги» [Самкук-саги, летописи Силла, Чхом-хэ, 249 г.]. Видимо, ситуация резко меняется во второй половине III в. н.э.

 

Падение Вэй в 265 г. и отсутствие дружественных тесных связей с Цзинь лишили Нюй-ван-го внешнеполитической опоры. После 266 г. из-за внутриполитических противоречий, может быть, борьбы за власть между знатью и правителями, может быть, под ударами внешних врагов федерация Нюй-ван-го распалась, как считают некоторые исследователи [15].

 

Вполне вероятно, что к 287 г. на Кюсю скопилось довольно много уских беженцев, обладавших высокой военной культурой, хорошим железным оружием и деятельно искавших применения своим способностям. В результате экспансия в Корею возобновляется походами 287, 289, 292, 294 гг. [Самкук-саги, летописи Силла, Юре]. Может быть, предполагают ученые, это была попытка завоевания Кореи, после неудачи которой возобладало тяготение на восток (в Кинай) [16]. В связи с этими событиями исследователи подчеркивают такой факт: Силла обычно никогда не отвечала на набеги японцев, однако в 295 г. правитель этого государства — ван Юре обсуждал план похода против Вэ (Японии) в союзе с Пэкче: «[после трех последних нападений японцев. — Д. С.] Ван... сказал: "Люди вэ постоянно нападают на наши города и округа... поэтому я хочу договориться с Пэкче о том, чтобы неожиданно отправиться в плавание по морю и напасть на это государство..."» [Самкук-саги, летописи Силла, Юре, 295 г.], но поход не состоялся16. Не исключено, что вопрос о нем отпал потому, что основные силы японцев поглощала начавшаяся трудная война на Востоке или что это был очень благоприятный момент для неожиданного удара, когда силы японцев находились не на Кюсю, а воевали в Кинай. По «Нихон-сёки» Восточный поход Дзимму длился шесть лет: с 51 по 57 гг. цикла, которые в конце III в. н. э. приходятся на 294—300 гг. Как указывают исследователи, именно в период с 294 по 300 г. в «Самкук-саги» никаких упоминаний о японцах нет, набеги «вожэнь» на Корею прекратились [17].

 

Таким образом, хотя в корейских источниках прямых указаний на время Восточного похода Дзимму нет, тем не менее косвенное указание обнаруживается.

 

События похода, как они описываются в источниках, таковы: в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.]. Когда Дзимму исполнилось 45 лет, он узнал то, что на востоке есть прекрасная земля и предложил своим родственникам (и, вероятно, другим общинникам) переселиться в эти земли [18], с чем те согласились (по «Кодзики»: между собой совещались Дзимму и Ицусэ, и оба приняли решение о начале похода [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV]).

 

«В этот год, зимой, в день "каното-тори" (5-й день десятого месяца [9 ноября17 294 г. — Д.С.]), новолуние которого было в день «хиното-ми», император лично повел принцев крови и военные корабли в поход на Восток» [Nihongi, III, 3—4; Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Но, как отмечают специалисты, их отплытие скорее похоже на переселение, чем на обычный военный поход, так как семья Дзимму (жена Ахира-цу-химэ и два ребенка) и его родственники, не остались в Химука, чтобы сохранить свою власть над данной территорией.

 

Исследователям ничего не известно о политических и экономических обстоятельствах, которые сделали возможным поход.

 

Из источников известно, что в начале IV в. юг Кюсю (в том числе и Химука, откуда выступил в поход Дзимму), был заселен народом «кумасо», враждебным дому Ямато, с которым воевали позднее потомки Дзимму [19].

 

Первоначально участники похода, продвигаясь вдоль восточного и северо-восточного побережья Кюсю, прошли через пролив Бунго, разделяющий северо-восточный Кюсю и Сикоку, и оказались в Уса в земле Toe на Цукуси (Северном Кюсю, пров. Будзэн). Затем, пройдя через пролив Каммон (между Кюсю и Хонсю), прибыли в бухту Ока в Цукуси (в пров. Тикудзэн, около устья реки Онга). По сообщению «Кодзики», переселенцы, прожив там один год во дворце Вокода [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV], повернули назад, опять прошли через пролив Каммон и двинулись на восток по Внутреннему морю, держась южного берега Хонсю [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год Киноэ Тора; Nihongi, III, 4—5; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. По мнению некоторых историков, это напоминает сбор сил союзников Ематай [20]. На мой взгляд, примечательно здесь то, что, во-первых, участники похода не двинулись после пролива Бунго сразу на Восток, а ехали вдоль побережья Кюсю до северо-западной его части; во-вторых, «завоеватели» так и не заехали в «основные» земли федерации Нюй-ван-го, а остановились где-то на границе, т. е. не вступали непосредственно в контакт с представителями общин, входивших в объединение вожэнь в северо-западном Кюсю. Это свидетельствует, что выходцы из Химука не являлись «своими» людьми для общинников Северо-Западного Кюсю. После этого с большими остановками флот Дзимму стал продвигаться вдоль южного побережья острова Хонсю по направлению к Кинай. Первая долгая остановка была сделана в земле Аки (на побережье Внутреннего моря напротив острова Сикоку), где даже был построен (?) дворец (по «Нихон-сёки»: дворец Е; по «Кодзики» — дворец Такэри [Nihongi, III, 6; Kojiki, II, XLIV]).

 

На следующий год — «киното-у» (52-й год цикла) [исправленной хронологии 295 г.], весной, в третьем месяце, переселенцы вступили в землю Киби, где опять надолго остановились (по «Нихон-сёки» — на 3 года; по «Кодзики» — на 8 лет). Для проживания здесь был специально выстроен временный дворец Такасима. За это время приведены в порядок весла кораблей и сделан запас провизии [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киното-у»; Nihongi, III, 6; Кодзики, св. 3-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Через четыре года, в год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла) [исправленной хронологии 298 г.], весной, во втором, месяце, участники похода наконец прибыли в устье реки Ёдо — в Нанива (место нынешнего города Осака) и встали «на якорь» в бухте Сираката (Сира-датэ) у поселения Кусака. Через месяц после прибытия в Сира-датэ (в 4-м месяце 55-го года цикла) войско переселенцев выступило в поход в Ямато (как оно названо в «Нихон-сёки»: во «внутреннюю страну»), где их поджидал местный правитель Нагасунэ-бико вместе со своими воинами, собранными со всей территории его владения [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 6—7; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV; Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67—68].

 

В этом первом сражении Ицусэ был ранен шальной стрелой, видимо, отравленной (?). Завоеватели, натолкнувшись на сильное сопротивление местных общин, отступили. Ицусэ и Дзимму увели свои войска в Кусака, а затем, сев на корабли, отплыли в землю Ки (на юг), где Ицусэ скончался и был похоронен на горе Кама [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 5-й месяц; Nihongi, III, 8—9; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Во главе разбитых войск остался Дзимму, который попытался вступить во «внутренние земли» (Ямато) с юга — с территории Ки. У селения Куману, по-видимому, он едва избежал разгрома. Но Дзимму, найдя себе союзников среди местных правителей (Ото-сики и Ятагарасу, например) и, вероятно, используя лучшие военные навыки, более совершенное железное вооружение [21], смог переломить ход военных действий. К концу 55-го года цикла [исправленной хронологии 298 — январь 299 гг.] остался единственный и самый главный враг — Нагасунэ-бико из местности Тоби (Томи) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 12-й месяц; Nihongi, III, 10—24], но и он был разбит и убит вместе со своими сторонниками [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 12 месяц; Nihongi, III, 27; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIX; Jinno-shotoki. I, Jimmu, 68].

 

Еще несколько месяцев Дзимму пришлось подавлять сопротивление местной знати (тобэ, хофури, такэру) (в течение 56-го года цикла — «цутиното-хицудзи» [исправленной хронологии 299 г.]); остальные местные вожди, изъявившие покорность, были оставлены в живых [Jinno-shotoki. I, Jimmu, 68].

 

В третьем месяце 56-го года цикла [исправленной хронологии 299 г.] началось строительство дворца правителя и правительственной резиденции на равнине Касибара [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30]. В довершение всего в 57-й год цикла — «каноэ-сару», осенью, в 8-м месяце, Дзимму, получивший после завоевания Ямато новое имя — Каму-Ямато-Иварэ-бико («Знатный человек из [местности] Иварэ в божественном Ямато») [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу; Nihongi, II, 45—50], женился второй раз. Его новая жена происходила из рода правителя области Идзумо-но куни-нуси. По мнению ученых, этот брак должен был примирить враждовавшие роды новых правителей Ямато и правителей Идзумо [22]. На следующий год она была объявлена «императрицей», т. е. главной женой [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, года «каноэ-сару», «каното-тори»; Nihongi, III, 30—31; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LI].

 

На мой взгляд, Восточный поход Дзимму — это переселение на новые земли части гражданского коллектива, т. е. историческое явление, типичное для раннерабовладельческого общества. Причиной его было возникавшее относительное перенаселение внутри гражданского коллектива, вызванное тем, что при росте численности гражданского коллектива община оказывалась не в состоянии обеспечить землей всех своих членов.

 

В зависимости от ситуации переселение принимало либо форму относительно мирного освоения новых земель (например, греческая колонизация VIII—VI вв. до н. э.), либо форму широких завоевательных походов с возникновением на завоеванных землях гражданских общин (Восточный поход Александра Македонского или завоевательные войны арабов в VII в.). Итогом переселения группы вадзин из Химука в Кинай, по моему мнению, стало появление гражданской общины Ямато. Об этом говорит то, что роды сумэраги и Идзумо (правителей Ямато и Идзумо) в результате брака Дзимму с женщиной из рода О-куни-нуси слились. Отношения с местными общинами сложились по-разному. Из источников видно, что общины союзников Дзимму сохранили автономию (как это видно из сложившейся системы управления, в которой органы самоуправления общин стали органами местного управления, а сами общины — низшими территориально-административными единицами объединения) и составили федерацию Ямато, другая же часть общин потеряла автономию, но сохранилась территориально, попав в положение подчиненных, о чем свидетельствует частица «бэ»18, появившаяся в названиях родов (Мононо-бэ, Унэ-бэ, О-кумэ-бэ, Тономори-бэ), которая обозначала, по моему мнению, корпораций неполноправных свободных. Положение «бэмин», видимо, было аналогично положению общин dediticii («сдавшихся») в Римской республике или «мавали» в халифате. Вероятно, большая часть местных общин была разгромлена, о чем говорит массовое уничтожение родов местной знати [23].

 

Как показывают примеры истории чжоуского Китая конца XII (конца XI в.) до н.э. или Ассирийской военной державы, такое уничтожение общинной знати означало разгром общинной организации и превращение рядовых членов бывших общин в неполноправных свободных по сословному статусу и эксплуатируемых по их классовому положению.

 

Факт завоевания Центральной Японии выходцами из Кюсю, по мнению большинства исследователей, находит подтверждение в археологическом материале. На рубеже III—IV вв. происходит смена двух локальных культур бронзы (яёи) единой культурой раннего железного века (кофун) при характерном единообразии предметов у верхнего слоя общества, что говорит о завоевании. Как отмечает С. А. Арутюнов, анализ раннежелезной, или курганной культуры, показывает, что те предметы, которые отражают жизнь рядовых общинников, в это время продолжают существовать, как и в эпоху бронзы: в Западной Японии — одни, в Восточной Японии — другие. Однако культура господствующих классов раннего железа во всей Японии продолжает те традиции, которые до этого складывались на севере Кюсю: культ зеркала, меча и яшмовых подвесок (до сих пор сохранился в синто), а культ бронзовых колоколов «дотаку» уже никак не представлен. Поражение местных общин отразилось в том, что комплекс с колоколами «дотаку» был вытеснен тройным ритуальным комплексом Северного Кюсю.

 

При подходе неприятеля колокола были в огромном количестве закопаны на вершинах холмов и гор (археологи находят их в большом числе в местах, где располагались алтари и святилища местных культов). Как считают исследователи, это было сделано для того, чтобы укрыть культовые предметы от поругания врагов [24].

 

Изменения на рубеже III—IV вв. наблюдаются не только в культовом ритуальном комплексе, но и в системе захоронений. Знать начинают хоронить в курганах, в которых изменяется и способ захоронения, и погребальный инвентарь [25].

 

Процесс завоевания нашел отражение и в мифологии, где произошла интеграция мифологических сюжетов Кюсю и Кинай: Сусаноо — прежде верховное божество Центральной Японии — превратился после завоевания в брата богини солнца Аматэрасу. На основе синкретизма складывается религия синто, так как, с точки зрения профессора синтоистского университета Когаккан Ногути, поход Дзимму был не просто военной кампанией, он еще преследовал цель побудить влиятельные кланы поклоняться божествам, которых почитал Дзимму, и она была достигнута [26].

 

По мнению лингвистов, с III в. н. э. древнеяпонский язык отделяется от родственных диалектов островов Рюкю [27]. На наш взгляд, это явление есть отражение переселения вожэнь из Южного Кюсю в Центральную Японию, когда жители Химука оторвались от языкового ареала «Кюсю-Рюкю», утратили связи с местными диалектами. В результате уже в Центральной Японии на основе местных носителей древнеяпонского языка складывается новый (центрально-японский) диалект, который со временем распространился (с расширением границ Ямато) на всю Японию, составив основу древнеяпонского языка государства Ямато.

 

Очень интересные сведения (но, к сожалению, поздние — VII в. н.э. [28]) содержатся в китайских источниках: «Некоторые говорят, что Ниппон [кит. Жибэнь— Д. С.] была маленькой страной, которая [очень давно] была подчинена [страной или народом. — Д.С.] Ва [кит. Во. — Д.С.], и что последняя [т. е. Ва. — Д. С.] сменила ее [т. е. Жибэнь. — Д. С.] название» [Hsin Tang shu] [29]; «Другие же говорят, что Жибэнь в древности было маленьким государством, которое находилось в соседстве с государством карликов [Во-го. — Д. С.]». [Тан-шу, Жибэнь]19. В данном случае речь идет о событиях, связанных с Восточным походом Дзимму, и о первоначальной территории нового государства, которое стало называться Ямато, сменив прежние, старые названия. Исследователи считают, что этот топоним был перенесен также с Северного Кюсю от государства Ематай (Яматай/Ямави) [30]. Здесь, правда, возникает вопрос, почему именно это название, а не топоним Химука?

 

Как показывают материалы японских источников (и поздних китайских, цитированных выше), Ямато занимало небольшую территорию, вероятно, совпадавшую с поздними территориями Ути-цу куни, в середине VII в. включившими провинции Ямасиро, Кавати, Идзуми, Ямато, юго-запад провинции Цу (Сэццу) и северо-запад провинции Ки.

 

Сразу же после окончания похода Дзимму начал формирование системы управления государством, которая (по материалам «Кодзики» и «Нихон-сёки») отражала тенденцию создания центрального аппарата, стоявшего над системой общин, и сохранения местных органов власти, подчиненных или контролируемых центральным аппаратом. Во главе государства и его аппарата управления встал монарх (Дзимму). Однако в отношении его титула единого мнения нет. Так, китайский источник, ссылаясь на японцев, сообщает: «Японцы говорят, что [начиная. - Д. С.] с их первого правителя... все носили титул "микото" и пребывали во дворце в Цукуси. При восшествии на престол Дзимму... титул был изменен на "тэнно" и дворец был перенесен в провинцию Ямато» [Hsin Tan Shu]20. «Дзинно-сётоки» утверждает: «Даже со времен "века богов" большинство высокочтимых лиц называлось [титулом. — Д.С.] "микото" и те люди, которые заслужили последующей степени уважения, обозначались "микото" [записывается другим иероглифом. — Д. С.]. С приходом "века людей", однако, правители получили титул "сумэра-микото"»21 [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67]. В «Кодзики» и «Нихон-сёки» все правители Ямато, начиная с Дзимму, носят одинаковый титул, который позднее стал осмысляться как «император». Этот титул записан всюду одинаково иероглифически, хотя звучал по-разному: «сумэраги», «сумэра-но микото», «тэнно». Исследователи употребляют чтение «тэнно» в значении «император» с VII в., а для предшествующего периода используют перевод «царь» и производные от него.

 

Дословный же перевод термина «сумэра-микото» («сумэмиа-но микото») — «верховный властитель», или по иероглифам — «небесный государь». В зависимости от оценки развитости общества Ямато исследователи по-разному определяют статус «сумэра-микото»: от племенного вождя до царя.

 

Но некоторые ученые указывают на то, что скорее всего титул правителя в то время был «о-кими», т. е. «великий кими», «великий повелитель» (по положению выше чем простые «кими») [31].

 

Помимо военных функций (военачальника и главы общинного ополчения) «сумэра-микото» обладал административной и судебной властью. Кроме того, в руках правителя находились религиозные функции — он выступал в качестве верховного жреца культов государства. По «Нихон-сёки» еще в походе, в год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла) [исправленной хронологии 298 г.], Дзимму организовал праздник, посвященный Таками-мусуби, выполняя жреческие функции22 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 19]. Дворец правителя являлся одновременно и храмом (на что указывает и термин, его обозначивший, — «мия» — досл. «дворец, храм»), что свидетельствовало о неразделенноcти его административных и религиозных функций [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 69] (характерная черта для древних обществ во всем мире). На неразделенность административных и религиозных функций правителя указывает и сам термин, которым в древности обозначалось «управление» — «мацури-гото», что означает «совершение / выполнение синтоистского праздника (мацури)» — праздничного обряда, т. е. отправление культа [32].

 

Правитель, как верховный жрец, получал право контроля за храмовым хозяйством. Как это ни странно, но исследователи не обратили особого внимания на свидетельство «Нихон-сёки», сообщающее о создании храмового хозяйства небесных богов-предков императорского дома в Ямато: так называемых «священных террас (возвышений на поле)», которые получили названия Ками-цу во-но-но Каки-хара и Симо-цу-во-но-но Каки-хара («Верхнее и Нижнее малые поля Каки-хара») [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 4-й год, 2-й месяц; Nihongi, III, 33—34]. О том, что речь идет именно о земле, полях, земельных участках, говорит иероглиф «ди» (яп. ти), употребленный в тексте источника (досл. «земля, земельный участок; угодье, поля»23), — это «священные поля» храмового хозяйства.

 

Для осуществления функций управления правителю необходимо было создавать на завоеванной территории аппарат управления, первоначально (как и во многих древних государствах) формировавшийся из знати, прежде всего, из родственников и приближенных монарха. Причем знать (опять же традиционно) стремилась закрепить полученные функции управления и связанные с этим привилегии на наследственном принципе. Еще в начале похода, в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.], при остановке в Уса, в «Нихон-сёки» упоминается Ама-но Танэ-но микото (дальний предок клана (удзи) Накатоми), занимавший должность «самурау-оми» (кит. ши-чэнь; камбун: дзисин / дзидзин), в китайском языке обозначавшем «ближнего чиновника (придворного)»24 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; Nihongi, III, 5].

 

Сподвижники Дзимму в походе — Мити-но оми (Хи-но оми) (предок военного клана Отомо-но мурадзи/Отомо-удзи) и О-кумэ (предок Кумэ-но атаэ) возглавляли вооруженные силы нового государства и, как указывают исследователи,— дворцовую стражу («охранять ворота дворца»). По моему мнению, стражники набирались из неполноправных свободных (бэмин), что подтверждает существование в Ямато военных корпораций О-томо-бэ и Кумэ-бэ [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла); Nihongi, III, 12, 14; Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 1-й год правления; Nihongi, III, 32; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLVII]. Н. И. Конрад считает, что «внутридворцовую стражу» нес клан Умаси-модэ [33]. Но известно, что еще во время похода Мити-но оми, кроме военных функций, по приказу верховного жреца культа — Дзимму, выполнял функции «иминуси» (кит. чжайчжу; камбун: сайсю) — главного священнослужителя под женским жреческим именем Идзу-химэ [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 19]. Из «Нихон-сёки» известно, что Мити-но оми, руководя корпорацией неполноправных свободных О-кумэ-бэ, использовал заклинания и магические формулы для очищения людей от злого влияния, получая «секретные планы» от правителя (т. е. выполнял функции жреца) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 1-й год правления; Nihongi, III, 32]. С военными функциями связана и другая должность: поступивший на службу к Дзимму местный правитель Ниги-хаяби, по всей видимости, возглавил корпорацию оружейников (и солдат) из неполноправных свободных (моно-но-бэ), став предком ее руководителей (Моно-но-бэ-но мурадзи) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла); Nihongi, III, 27; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIX]. Другой союзник и сподвижник в походе — Ята-гарасу (видимо, из местного населения, как считают некоторые ученые), получил награды, и, возможно, также был связан с военным делом, так как его потомки были руководителями (?) «томори-бэ» — охранников дворца или храма25 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 2-й год пр.; Nihongi, III, 33].

 

Формирование территориально-административного аппарата управления (как и во многих древних государствах) пошло путем предоставления прав на управление общинами представителям местной общинной знати, признавшим власть новой династии: в Ямато это приняло форму системы «куни-но мияцуко — агата-нуси» [34]. По тем сведениям, которые содержатся в «Кодзики» и «Нихонги», при Дзимму права местных правителей получили: Сава-нэ-цу-хико (в «Нихон-сёки»: Уцу-хико), один из союзников Дзимму, стал управляющим «областью» («куни») Ямато (Ямато-но куни-но мияцуко); Цунэ, видимо, представитель местной знати, стал «управляющим областью» общины (куни) Кацураги (Кацураги-но куни-но мияцуко). Подчинившиеся власти Дзимму местные правители были назначены от его имени управлять своими территориями. Так, Ото-Укэси стал «владыкой округа» Такэда (Такэда-но агата-нуси), и по этой причине ему было пожаловано поселение Такэда (в качестве ставки); Ото-Сйки-но Куро-хая стал «владыкой округа» Сйки (Сйки-но агата-нуси) [35]; Ви-хика — стал Ёсину-но обито («Большой человек [территории] Ёсину»); Иха-оси-ваку-но Ко, первопредок «кудзу»26 (местных правителей) Ёсину — Ёсину-но куни-нуси (хозяин общины (куни) Ёсину)27 — последние два звания, вероятно, приравнивались к рангу «владык округов» (агата-нуси) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора», 2-й год пр.; Nihongi, III, 32—33, 15; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV, XLVI]. Сики-нэ-цу-хико стал первопредком Ямато-но атаэ («благородный [человек области] Ямато»); потомки Ята-гарасу — заняли пост «владык округа» Кацурано и возглавили корпорацию Тономори-бэ в Кацурано — охранников дворца или святилища [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; 1-й год пр.; Nihongi, III, 5, 33]. Как указывают исследователи, термин «куни-но мияцуко» (куни-но мияк-ко, куни-цу ко) обозначал представителей местной наследственной знати [36]. Судя по тому, что фонетически термин не совпадает с иероглифической записью (использован иероглиф «дзо/цукуру» — «делать, строить»), можно сделать вывод, что он использовался давно, до появления в Японии китайской письменности, а с ее появлением термину был присвоен китайский иероглиф, видимо, передававший основное содержание деятельности «куни-но мияцуко». Если попытаться восстановить фонетически древнее значение, то «куни-но мияцуко» будет означать «царский слуга [в] области». В древности в Месопотамии термин «царский слуга, раб царя» означал служилых людей, находившихся на службе у правителя. Китайский иероглиф «цзао/цао», использованный для записи термина «мияцуко», передает значения «строить, возводить, сооружать», «докладывать», «являться с визитом», «посещать (старшего)», «совершать жертву предкам». Как мне кажется, этот знак был выбран не случайно — он, видимо, должен был отражать содержание деятельности «управляющего областью». Здесь также напрашиваются аналогии с другими древневосточными государствами — такие же функции выполняли «номархи» в Египте и «энси» (аккад. ишшиакум) в Месопотамии. Сам термин «энси» переводится как «жрец закладки сооружений (жрец-строитель)». Термин «агата-нуси» («владыка округа») имеет параллели в китайском языке, где «сянь-чжу» означало «уездный начальник».

 

Строительство дворца и «столицы» в Касихара (в Ямато) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30; Jinno-shotoki, I, Jimmu, 69] потребовало создания дворцового хозяйства, для чего были, судя по тексту «Нихон-сёки», назначены «служилые люди» (досл, «управляющие»). «Дзинно-сётоки» сообщает о строительстве священной кладовой (ими-кура), где хранились богатства и доходы казны. Казна пополнилась и за счет подаренных правителю Ямато десяти сокровищниц «мидзу-такара» (от Умасимами) [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 68]. Храмовые хозяйства Ками-цу-воно-но Каки-хара и Симо-цу-воно-но Каки-хара также вошли в государственное хозяйство, развитие которого потребовало административного аппарата управления. В отличие от должностных лиц общины, чиновники не выбирались, а назначались правителем, получали плату за службу (в виде служебного надела или натурального пайка); знатность особого значения не имела, предпочтение отдавалось профессиональным качествам и преданности монарху. Кроме того, как отмечает М. В. Воробьев, государственно-административный аппарат управления экономикой страны (канси) выполнял и функции принуждения по отношению к эксплуатируемым производителям [37].

 

По текстам «Кодзики» и «Нихон-сёки» в государственном хозяйстве можно назвать, видимо, отдельные должности. Один из местных правителей, покорившийся пришельцам, — Ото-Укэси — стал главой рода Уда-но мохитори — «Управляющих водой [местности] Уда» — чинов, отвечавших за поставки воды и льда ко двору, видимо, по мнению Чемберлейна, возглавлявших соответственно корпорацию бэмин, выполнявших эту функцию [Нихон-сёки, св. 3-й, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLVII]. Термин «мохитори» — японское прочтение трех китайских иероглифов «чжу-шуй-бу», дословный перевод которых будет «приказ (?) управляющих водой». Очень интересный термин приводится в отношении рода, основателем которого стал Ята-гарасу — «Кацурано-но тономори-но агата-нуси-бу (бэ?)». В. Астон перевел этот термин как «агата-нуси [местности] Кацурано и Тоно-мори-бэ» [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 2-й год пр.; Nihongi, III, 33]. В тексте источника японский термин «тономори» передает чтение двух китайских иероглифов «чжу-дянь», которые переводятся как «управляющие дворцом-храмом». Последние три китайских иероглифа «сянь-чжу-бу» можно перевести как «приказ (управление) владыки округа». И последнее, что удается найти в разделе о Дзимму — это то, что Нихэмоцу-но Ко основал род Ата-но укахи — «держателей бакланов из Ата для рыбной ловли» (в переводе В. Астона)28 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ ума»; Nihongi, III, 5]. Термин «укахи» — японское соответствие трем китайским иероглифам «ян-лу-бу», которые можно перевести как «приказ (управление) [людей], кормящих бакланов». Китайский иероглиф «бу», который употреблен во всех вышеперечисленных терминах, имеет много значений: часть, отдел, департамент, подведомственные учреждения, подчиненные, ведомство, приказ, управление, область, район, округ, возглавлять, руководить29. В древней Японии этот иероглиф в чтении «бэ» употреблялся для обозначения корпорации бэминов. Но комментаторы, и во многих случаях переводчики, предпочитают не переводить таким образом этот знак в разделе о Дзимму (исключение: тономори-бэ), а при комментировании придают иероглифу значение суффикса множественного лица «ра» [38].

 

С момента возникновения государство Ямато начинает входить в традиционную систему внешнеполитических отношений, связывавших японские государства с Кореей и Китаем. Корейский источник указывает, что в 300-м г., т. е. после 6-летнего перерыва (времени Восточного похода) из Японии в Силла прибыло посольство для заключения мира [Самкук-саги, летописи Силла, Кирима, 300 г.]. По мнению С. А. Арутюнова, это согласуется с тем, что после успешного завершения кровопролитной и тяжелой войны правители Ямато нуждались в мирной передышке, чтобы упрочить свою победу и воспользоваться ее плодами. Этот мир скрепили в 312 г. брачными узами: «В третьем году [правления Хыльхэ], весной, в третьем месяце ван страны Вэ [Японии. — Д. С.] направил посла с просьбой о присылке невесты для его сына, и была послана дочь ачхана Кыпни» [Самкук-саги, летописи Силла, Хыльхэ, 312 г.]. Мирные отношения были нарушены лишь в 346 г. [39]. Возможно, что мир с Японией позволил корейским государствам усилить натиск на китайские префектуры в Корее — Лолан и Дайфан, в результате чего эти префектуры в 313 г. были ликвидированы, а их территории разделили между собой корейские государства.

 

В восхваление правления Дзимму в древности существовало речение, которое обычно переводят так: «Впервые правивший Поднебесной император», где иероглиф «юй» (яп. гё) — «править, управлять» — имеет еще значения «обуздывать, держать в повиновении». Поэтому это древнее речение можно еще перевести так: «Впервые обуздавший Поднебесную небесный правитель».

 

В «Кодзики» и «Нихон-сёки» подробно описываются только события Восточного похода и первых четырех лет правления (до 1-го года цикла) [исправленной хронологии 304 г.]. Далее повествование обрывается и в «Нихон-сёки» есть сообщения, относящиеся к 31-му (о названиях Ямато), 42-му (назначение наследного принца — Ками-нунагаха-мими) и 76-му (смерть Дзимму) годам правления [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 31-й, 42-й, 76-й года пр.; Nihongi, III, 34—35]. «Нихон-сёки» сообщает, что Дзимму прожил 127 лет, «Кодзики» — 137 лет [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 76-й год пр.; Nihongi, III, 35; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LIV]. Все современные исследователи считают указанный возраст искажением составителей, которые стремились удревнить правящую династию и в связи с этим растягивали правления первых императоров. Из всех дат смерти Дзимму, предлагаемых учеными, которые выпадают на начало IV в. н. э., наиболее интересны две. Первая — около 307 г. н.э. предложена С. А. Арутюновым. Вторая — 311 г. — японским ученым, специалистом по контентанализу и математическому документированию Ясумото Битэн, который получил ее со степенью достоверности 95%, проведя контенанализ «Кодзики» и «Нихон-сёки» и сделав математический расчет на ЭВМ годов его правления [40].

 

Однако есть и другие способы подсчета года смерти: 1) традиционный 76-й год правления приходится на 13-й год цикла [41]. В начале IV в. 13-й год цикла выпадает на 316 г. (исправленной хронологии); 2) в «Нихон-сёки» называются два года, связанные с правлением 2-го императора — Суйдзэя — год «цутиното-у» (16-й год цикла) и «каноэ-тацу» (17-й год цикла) [Нихон-сёки, св. 4-й, Суйдзэй, год «цутиното-у», 1-й год пр.; Nihongi, IV.]; 16 и 17-й годы цикла (1-й год пр. Суйдзэя) в начале IV в. н. э. приходятся на 319 и 320 гг. соответственно.

 

По традиционной хронологии между годом смерти Дзимму и 1-м годом правления Суйдзэя было 4 года (585—581 г. до н. э.). Отсчитывая 4 года от 320 г. н. э. получаем 316 г. н. э.; 3) когда Дзимму отправился в поход в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.] ему было 45 лет.

 

Если предположить, что в возраст Дзимму — 127 лет — добавлен один лишний цикл (60 лет), то он должен был умереть в 67 лет (127—60=67). Прибавляем к 294 г. разницу между возрастом начала похода и возрастом смерти (67—45=22) и получаем 316 г.

 

Из 22 лет семь лет (294—300 гг.) приходятся на поход и пятнадцать лет (301—316 гг.) — на правление Дзимму.

 

Определенную дискуссию вызывает и место захоронения Дзимму. «Нихон-сёки» сообщает, что он был похоронен на следующий год после смерти (317 г. исправленной хронологии) в могильном кургане (мисасаги) на северо-востоке от горы Унэби [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 76-й год пр.; Nihongi, III], а «Кодзики» уточняет: на вершине отрога Каси на северной стороне горы Унэби [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LIV]30.

 

Это место, официально признанное как могила Дзимму, представляет собой две ограды, внутри которых находятся две невысокие насыпи, каждая около 5,5 м в диаметре и около 6 м в высоту. К могиле Дзимму постоянно (регулярно) приносили жертвенные дары [42]. Но дискуссия о захоронении Дзимму (в том числе и о точном его месте) продолжается не только среди европейских, но и среди японских ученых.

 

По всей видимости, Дзимму сумел создать достаточно сильное государство, о чем говорит внешняя политика его преемников, направленная на расширение территории. Но политическая ситуация в стране отличалась крайней нестабильностью. Это было связано с тем, что политическая система Ямато еще только формировалась и была очень противоречивой. Центральная власть при отсутствии несвязанного с общиной служилого слоя вынуждена была опираться на общинную знать и из нее создавать свой аппарат. Клан правителя с самого начала, как указывают исследователи, был окружен группой мощных кланов, выполнявших определенные функции при дворе на наследственном принципе: Мононобэ-но мурадзи — военное дело; Отомо и О-кумэ — царская гвардия и охрана дворца; Ими-бэ-но обито — жреческие функции; Накатоми — религиозный ритуал [43].

 

Это, во-первых, определило характер политической борьбы, типичной для такой стадии развития рабовладельческого государства, когда стремление к укреплению монархической власти встречает активное сопротивление со стороны общинной знати, опирающейся на свои наследственные привилегии и традиции общины; во-вторых, создавало условия для общин, вошедших в состав Ямато, предпринимать попытки вернуть себе самостоятельность.

 

Ситуация осложнялась тем, что в Ямато верховная власть была наследственной привилегией царского рода (клана) без четких принципов престолонаследия, что приводило к постоянной борьбе за власть внутри дома Ямато и создавало для знати удобные поводы для вмешательства в эту борьбу. И борьба за престол началась сразу после смерти Дзимму (в 316 г. исправленной хронологии).

 

Комментарии

 

1. В статье цитируются источники «а русском языке: Кодзики: Записи о деяниях древности. СПб., 1994. Т. I—II; Самкук-саги // Ким Бусик. Самкук-саги. М., 1959. Т. I; на английском языке: Jinno-shotoki // Kitabatake Chikafusa. A chronicle of Gods and sovereigns: Jinno-shotoki. N.-Y., 1980; Kojiki: Records of ancient matters. Tokyo, 1982; Nihongi: Chronicles of Japan. L., 1956; на вэньяне (камбуне): Кодзики. Токио, 1968. Т. I—II; Нихон-сёки // Кокуси-тайкэй. Токио, 1957. Т. I. Ч. I—II.
2. См. напр.: Жуков Е. М. История Японии. М., 1939.
3. На знатность этих людей указывают их титулы «микото» и «химэ».
4. Его второе имя Хо-новори-но микото. По моим подсчетам, он родился около 190 г. н. э.
5. См., напр.: Кудзира К. Нихон-коку тан-дзо-но надзо. Токио, 1978; Иноуэ К. Нихон-кодай-но сэйдзито сюкё. Токио, 1961; Воробьев М. В. Япония в III—VII веках. М., 1980. С. 108.
6. Дзимму отправился в Восточный поход в 294 г. н. э. (исправленной хронологии) в возрасте 45 лет, его дед, следовательно, жил приблизительно на 60—90 лет ранее, т. е. в конце II — начале III в. н. э.
7. Термин «ками» означает божество, правительство, правитель области (записываются разными иероглифами).
8. Признаком вхождения в общину было обладание в ней землей.
9. «Кодзики» называет мифологический возраст — 580 лет [Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 35; Kojiki, I, XXXIX]. Кодзики. Т. 1. С. 296.
10. См.: History of Empire. Tokyo; Chicago, 1883. P. 38; пo «Кодзики» Ина-ихи ушел в море. Kojiki. P. 158; Н. И. Конрад утверждает, что Ина-ихи стал одним из местных правителей в Силла (государстве в Южной Корее). Конрад Н. И. Япония: народ и государство. Пг., 1923. С. 63.
11. Дзимму родился в 249 г. н.э. (исправленной хронологии), значит его отец Хйко-нагиса должен был жить в первой половине III в. н.э.
12. Ясумото Битэн предлагает для Дзимму 271—311 гг. н. э.
13. В Химука есть деревня Микадо, впоследствии «микадо» назывались императоры. См.: GriffisW.E. The Mika-do: institution and person L., 1915. P. 29.
14. Ата-но мура — дословно означает «община-поселение Ата». См.: Миура Е. Хадака-нихон-си. Токио, 1958. С. 101.
15. «Мими» — титул, который употреблялся в III в. н.э. на Кюсю.
16. Арутюнов С. А. Дзимму-тэнно: мифический вымысел и историческая реконструкция // Сибирь, Центральная и Восточная Азия в средние века.
Новосибирск, 1975. С. 10; Мори К. Нихон-синси. Токио, 1962. С. 229.
17. Реконструкция циклических знаков здесь и далее дана по: Цыбульский В. В. Лунно-солнечный календарь стран Восточной Азии. М., 1989.
18. Иероглиф «бэ» (кит. бу) означает «подведомственные учреждения, подчиненные». См.: Большой китайско-русский словарь (далее — БКРС).
М., 1983. Т. II. С. 776.
19. Цит. по: Радуль-Затуловский Я. Б. Конфуцианство и его распространение в Японии. М.- Л., 1947. С. 216; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 66.
20. Цит. no: Sources of Japanese tradition. N.-Y.; L., 1965. Vol. 1. P. 11.
21. См.: Kitabatake Ch. A chronicle of Gods and sovereigns: Jinno-shotoki. P. 85. Note 101.
22. См.: Nihongi. Part I. P. 122, а также: note 2—5.
23. См.: БКРС. Т. IV. С. 392.
24. См.: БКРС. Т. III. С. 44
25. См.: Nihongi. Part I. P. 128. Note 6.
26. См.: Kojiki. P. 163. Note 13.
27. См.: Мори К. Указ. соч. С. 55.
28. См.: Nihongi. Part I. P. 119. Note 4.
29. См.: БКРС. Т. II. С. 776.
30. См.: Мацумото С. Сэйтё-цуси. Токио, 1978. Т.II. С. 273; Мори К. Указ. соч. С. 51.

 

Литература

 

1. Нихон-но кэнгоку. Токио, 1957. С. 172; Кудзира К. Нихон-коку тандзё-но надзо. Токио, 1978. С. 126; Попов К. А. Законодательные акты средневековой Японии. М., 1984. С. 102.
2. Арутюнов С. А. Дзимму-тэнно: мифический вымысел и историческая реконструкция // Сибирь, Центральная и Восточная Азия в средние века. Новосибирск, 1975. С. 10—11.
3. Nish J. A short history of Japan. N.-Y., 1968. P. 19; Kohachiro T. Etat actuel et tendances generales des etudes historiques: au Japon depuis la guerre // Revue historique. Paris, 1956. An. 80. T. 216. Fasc. 1. P. 59—60.
4. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Япония в III—VII веках. М., 1980. С. 108, 65; Светлов Г. Путь богов. М., 1985. С. 15.
5. Светлов Г. Указ. соч. С. 15.
6. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108; Hashimoto М. Ancient Japan studied in the light of Far Eastern history // Хасимото М. Тоё-сидзё-ёри митару нихон-дзё-ко-си-кэнкю. Токио, 1956. Р. 7—8; Кудзира К. Указ. соч. С. 168.
7. Кудзира К. Указ. соч. С. 168; Мори К. Нихон-синси. Токио, 1962. С. 98.
8. Мори К. Указ. соч. С. 98; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108, 56; Кудзира К. Указ. соч. С. 168; Hashimoto М. Op. cit. P. 7—8; Конрад Н. И. Японская литература. М., 1974. С. 105.
9. Кудзира К. Указ. соч. С. 172—173.
10. Николаев А. А. Очерки по истории японского народа. СПб., 1905. С. 2; Миура Ё. Хадака-нихон-си. Токио, 1958. С. 95.
11. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Иофан Н. А. Культура древней Японии. М., 1974. С. 31; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 62.
12. Такасака Ё. Курэ-но сютю-кагами-ни-цуйтэ // Нихон-рэкйси. 1967. № 226. С. 43.
13. Иофан Н. А. Указ. соч. С. 31.
14. Nihongi. Part I. P. 235. Note 1.
15. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 82, 92.
16. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 31.
17. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 109.
18. Деопик Д. В., Крюков М. В. Древнеяпонские государства// История древнего Востока / Под ред. В. И. Кузищина. М., 1988. С. 398; Сила-Новицкая Т. Г. Идеология «императорского пути» и массовое сознание // «Дух Ямато» в прошлом и настоящем. М., 1989. С. 48; Мори К. Указ. соч. С. 56.
19. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108, 63.
20. Там же. С. 63.
21. Народы Восточной Азии. М.; Л., 1965. С. 860.
22. Светлов Г. Указ. соч. С. 36.
23. Конрад Н. И. Древняя история Японии // Избр. труды: история. М., 1974. С. 27; Светлов Г. Указ. соч. С. 35; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 63; Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 9.
24. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108—109, 62—63; Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 9; Кудзира К. Указ. соч. С. 201; Иофан Н. А. Указ, соч. С. 32, 38, 26—28; Джарылгасинова Р. Ш. Этногенез и этническая история корейцев по данным эпиграфики. М., 1979. С. 104.
25. Кудзира К. Указ. соч. С. 201—202; Деопик Д. В., Крюков М. В. Указ. соч. С. 398; Нихон-но кэнгоку. С. 44; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 36—37; Уэда М., Мори К., Ямада С. Нихон-кодай-си. Токио, 1980. С. 140.
26. Светлов Г. Указ. соч. С. 37.
27. Сыромятников Н. А. Древнеяпонский язык. М., 1972. С. 5.
28. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 66.
29. Sources of Japanese tradition. N.-Y.; L., 1965. Vol. I. P. 11.
30. Кудзира К. Указ. соч. С. 126, 208, 138, 206—207; Hashimoto М. Op. cit. P. 7; Munro N. G. Prehistoric Japan. Yokohama, 1911. P. 11.
31. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 291, прим. 1; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 38, 85; Идзумо-фудоки. М., 1966. С. 109, прим. 16; Мацумото С. Сэйтё-цуси. Токио, 1978. Т. IV. С. 16; Т. III. С. 18; Т. IV. С. 16.
32. Иофан Н. А. Указ. соч. С. 85.
33. Конрад Н. И. Древняя история Японии. С. 62; Nihongi. Part I. P. 116. Note 3.
34. Конрад Н. И. Древняя история Японии. С. 27, 30—31; Reischauer R. К. Early Japanese history. Princeton-London, 1937. P. 114; Мори К- Указ. соч. С. 55—56; Такикава С. Нихон-сякай-си. Токио, 1956. С. 10—11.
35. Мори К. Указ. соч. С. 55—56.
36. Nihongi. Part I. P. 134. Note 3; P. 112. Note 3; Такикава С. Указ. соч. С. 10—11.
37. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 152.
38. Нихон-сёки. Токио, 1957. Т. I. Ч. I. С. 119, 132.
39. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10.
40. Там же. С. 11; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 109.
41. Нихон-сёки. С. 133.
42. Nihongi. Part I. P. 137; Мори К. Указ. соч. С. 51; Нихон-но акэбоно. Токио, 1959. С. 176.
43. Игнатович А. Н. Буддизм в Японии. М., 1987. С. 43—44; Мори К. Указ. соч. С. 79.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

      Автор foliant25 Добавлен 20.08.2018 Категория Япония
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Нестеренко А. Н. Князь Вячко
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Вячко // Вопросы истории. - 2018. - № 7. - С. 30-42.
      Удельного кукенойского князя Вячко его современник, автор Ливонской хроники Генрих, описывает как разбойника, клятвопреступника и убийцу. Отечественная историография представляет Вячко как героического воина, символизирующего совместную борьбу русского и прибалтийских народов с «католической агрессией».
      Об удельном князе Вячко в русских летописях содержится только одно упоминание — краткое сообщение Новгородской первой летописи о том, что в 1224 г. он был убит немцами в Юрьеве1. Поэтому все, что нам известно об этом князе, основано на сообщениях Хроники Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ)2. Без этого источника невозможно было бы установить, кем был Вячко, как он оказался в Юрьеве и как погиб.
      В отечественной историографии, начиная с В.Н. Татищева, назвавшего Вячко мужественным и мудрым воином, этого князя принято представлять героем и символом совместной борьбы русских и эстов против «крестоносной агрессии»3. В этом качестве он был запечатлен в бронзовом памятнике «Князь Вячко и старейшина Меэлис, отдавшие свои жизни при обороне Тарту в 1224 году», скульптора Олаве Мянни, установленном в Тарту в 1980 г. в честь 950-летия со дня основания города Ярославом Мудрым.
      Автор Хроники Ливонии Генрих, наоборот, представляет Вячко разбойником и убийцей и, считая его одним из самых опасных преступников, называет «корнем всякого зла в Ливонии»4.
      Из описания событий, связанных с именем Вячко в ЛХГ, можно составить образ типичного удельного князька времен расцвета на Руси периода феодальной раздробленности. Главным занятием, служившим основным источником доходов князя и его дружины, были военные набеги с целью грабежа. В этом смысле деятельность Вячко может служить еще одной иллюстрацией концепции Мансура Олсона, рассматривавшего его как «оседлого (stationary) бандита»5. Вячко обложил данью местных жителей в обмен на их защиту от других «бандитов», выступив в качестве «покровителя тех, кого он грабит»6.

      Памятник князю Вячко и старейшине эстов Меэлису в г. Тарту

      Кокнесе. Развалины орденского замка, выстроенного на месте крепости Вячко. Фото начала XX века

      Осада Дерпта, 1224 г. Рисунок Фридриха-Людвига фон Майделя
      О происхождении князя доподлинно неизвестно. Гипотетическая дата его рождения заключается между 1175 и 1180 годом7.
      По версии Татищева, основанной на пересказанной им легендарной «повести о Святохне», Вячко был сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича8. Легенда о Святохне — классический литературный сюжет о злой мачехе, которая помыкает своим простодушным и инфантильным мужем, стремясь получить преференции для родного дитя за счет приемных.
      Согласно этой легенде, от первого брака у Бориса было двое сыновей: Василько и Вячко. Овдовев, он женился во второй раз на Святохне, дочери поморского князя Казимира, которая родила ему сына Владимира (Войцеха). Святохна хотела, чтобы княжеский престол в Полоцке наследовали не пасынки, а ее родной сын. Но это было невозможно при жизни старших сыновей полоцкого князя. Поэтому княгиня задумала их погубить и для начала уговорила мужа удалить княжичей в уделы на реке Двине. Затем Святохна укрепила свою власть в Полоцке, назначив на должности тысячного и посадников своих земляков. Полочане, недовольные засильем поморян, стали требовать от князя изгнания чужеземцев и возвращение в Полоцк его старших сыновей. Борис уже готов был послать за сыновьями, но коварная княгиня, боясь лишиться власти, попыталась уничтожить пасынков и их сторонников руками самого полоцкого князя. Она сфабриковала письмо от лица полоцких бояр к сыновьям Бориса, в котором они призывали старшего из них Василия прийти в Полоцк, занять престол, а мачеху с сыном и поморянами убить.
      Оклеветанные Святохой бояре, призванные на княжеский двор для объяснений, были убиты поморянами по ее приказу, несмотря на попытку Бориса остановить кровопролитие.
      На следующее утро было собрано вече, на котором народу объявили, что бояре были казнены за то, что ночью пытались убить князя, придя с оружием в его дом. Возбужденные этим известием полочане разгромили дома погибших бояр, а их жен и детей убили или изгнали.
      Княжич Василий, узнав о гибели полоцких бояр, которые были его сторонниками, хотел немедленно ехать в Полоцк. Но его отговорил один из его приближенных, рассказав о грозившей Василию опасности. В Полоцк послали письмо с призывом к народу постоять против иноземцев «за веру и землю Русскую». На тайной встрече сторонники Василия и Вячко договорились «князьям своим помогать, а поморян изгнать или погубить» и стали склонять к этому горожан. Им удалось собрать вече, на котором зачитали письмо от княжича. Рассвирепевший народ схватил княгиню и заключил ее под стражу. Ее сторонники были убиты или изгнаны из Полоцка.
      Хотя версия, относящая Вячко к полоцкой или смоленской ветви Рюриковичей, наиболее распространена в отечественной историографии, она противоречит фактам9. Во-первых, согласно Татищеву, события, описываемые в «повести о Святохне», происходили в 1217 г., в то время как Вячко, согласно ЛХГ, покинул свой удел Кукенойс, расположенный на Двине, в 1208 г. и больше туда не возвращался. Во-вторых, ЛХГ указывает, что во времена княжения Вячко в Кукенойсе полоцким князем был не Борис, а Владимир (Woldemaro de Ploceke), который занимал княжеский престол как минимум с 1184 по 1216 год.
      Матей Стрыйковский утверждал, что в 1573 г. он видел камень под Полоцком на Двине с надписью «Помоги Господи рабу своему, Борису сыну Гинвилову!»10 На этом основании можно предположить, что после смерти Владимира в 1216 г. полоцкий престол занял Борис — сын литовского князя Гинвила. Вячко приходился ему не сыном, а зятем или шурином11.
      Первое упоминание «короля» Вячко (Vetseke) в ЛХГ относится к 1205 году12. Из этого сообщения следует, что он княжил в Кукенойсе (соврем. Кокнесе в Латвии), расположенном на берегу Даугавы, на границе полоцкого княжества с землями ливов и леттов. Узнав о том, что рядом с границами его владений поселился большой отряд латинских пилигримов, Вячко послал к ним гонца с предложением о переговорах.
      Миротворческая инициатива Вячко скорее всего была вызвана тем, что он вместе со своим сюзереном, полоцким князем Владимиром, участвовал в первом нападении на ливонские земли в 1203 г., и формально стороны продолжали находиться в состоянии войны. Такой вывод следует из того, что ЛХГ не упоминает о том, что после того как полоцкие дружины покинули ливонские владения, на которые внезапно напали, стороны начали мирные переговоры13. Вячко, очевидно, решил, что появление пилигримов всего в трех милях от границ его владений означает начало военных приготовлений для нанесения ответного удара, и поспешил заявить о готовности заключить мир.
      На последующей встрече Вячко с главой ливонской церкви епископом Альбертом стороны заключили «прочный мир», после чего Вячко «радостно возвратился к себе». При этом хронист не преминул заметить, что мир оказался совсем не прочным и продолжался недолго14. Действительно, уже через год полоцкий князь в очередной раз напал на ливонские владения. Вячко тоже должен был принять участие в этом походе: во-первых, как вассал полоцкого князя, во-вторых, в силу того, что его владения находились на границе с Ливонией и, следовательно, дружины из Полоцка должны были пройти через них.
      Все происходившее в дальнейшем было обусловлено контекстом отношений Полоцка и Риги. Полоцкий князь Владимир разрешил в 1184 г. первому епископу ливонскому Мейнарду крещение ливов и леттов, исходя из соображений выгоды: ливонская церковь взяла на себя обязательства по сбору налогов с обращенных в христианство язычников. Полоцкое княжество, которое распалось на несколько уделов, не располагало силами, чтобы принудить ливов и леттов к регулярной выплате дани. Поэтому князь Владимир не только охотно принял предложение Мейнарда, но и преподнес ему дары, подчеркивая свое полное одобрение его миссии15.
      Когда полоцкий князь увидел, что немецкая колония за двадцать лет разбогатела, он решил, что может захватить ее под предлогом защиты притесняемых немцами ливов и леттов, надеясь, что только что основанная и еще не укрепленная Рига станет легкой добычей объединенных сил русских князей и прибалтийских племен. Реализации этого плана благоприятствовало то, что ежегодно правитель Ливонии епископ Альберт отправлялся с отслужившими свой срок пилигримами в Германию чтобы привлечь новых. Во время его отсутствия в случае нападения врага ливонцы могли рассчитывать только на свои немногочисленные силы.
      С.М. Соловьёв объяснял агрессию со стороны Полоцка тем, что князья полоцкие «привыкли ходить войной на чудь и брать с нее дань силой, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели теперь действовать против немцев»16.
      Первая неудачная попытка нападения на немецкую колонию не остановила Владимира. Когда в очередной раз епископ Альберт убыл с пилигримами в Германию, полоцкий князь по просьбе ливов, которые прислали к нему гонцов, собрав большое войско, выступил в поход на Ригу (1206 г.). «Слушаясь их зова и советов, король [полоцкий князь Владимир] собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле»17. Союзники осадили первый ливонский форпост на их пути — замок Гольм. Немецкие воины, которых в укреплении было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне»18.
      Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, к счастью для рижан, Владимир проявил нерешительность, и это спасло их от неминуемого разгрома. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу»19. А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения.
      Отступление Владимира вынудило Вячко второй раз искать мира с победителями. В 1207 г., когда из Германии вернулся епископ Альберт, Вячко отправился к нему. Несмотря на то, что он был виновен в нарушении мирного договора, заключенного по его же инициативе в 1205 г., кукенойский князь был принят в Риге на правах почетного гостя20.
      В ходе своего визита князь Вячко предложил епископу Альберту половину своих владений в обмен на помощь против нападений литовцев. Предложение было принято, и Вячко после многих дней пребывания в доме епископа вернулся домой с дарами и обещаниями помощи людьми и оружием21. Видимо уступка половины владений была компенсацией, которую Вячко должен был заплатить за участие в нападениях на Ливонию.
      Однако, несмотря на приписываемое Генрихом стремление епископа Альберта подружиться с Вячко, из этого ничего не получилось. Кукенойский князь вынашивал планы реванша, а немцы воспринимали его как непримиримого врага, который вынужден был покориться силе и затаился, ожидая удобного момента для очередного нападения. Свидетельством этого стал также конфликт князя Вячко с ливонским рыцарем Даниилом, владения которого находились по-соседству и людям которого, согласно ЛХГ, он «причинял много неприятностей и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить»22.
      Однажды ночью люди Даниила внезапно захватили Кукенойс (1208 г.). Вячко попал в плен23. Даниил, «желая выслушать совет епископа об этом деле», послал в Ригу сообщение о случившемся. Епископ Альберт не воспользовался удачным моментом и решил привлечь врага на свою сторону благородством и добротой. Как пишет Генрих, он «был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды»24.
      В Риге Вячко вновь принимали «самым ласковым образом», угощали князя и его людей и решив, что конфликт между ним и Даниилом закончился, «с радостью отпустил его домой». Рижский епископ «помня также о том, что обещал королю, когда принимал от него половину замка», послал в Кукенойс за свой счет двадцать рыцарей и арбалетчиков, а также каменщиков, «чтобы укрепить замок и защищать его от литовцев. С ним возвратился в Кукенойс и король [Вячко], веселый по внешности, но с коварным замыслом в душе25. Будучи уверенным в том, что Альберт с пилигримами отбыли в Германию, и в Риге осталось мало людей, Вячко «не мог далее скрывать в душе свои вероломные козни»26.
      Дождавшись удобного момента, когда немцы рубили камень во рву для постройки замка, сложив свое оружие наверху и, не ожидая нападения, «не опасаясь короля, как своего отца и господина», Вячко со своими людьми напал на безоружных немцев27. Из двадцати человек уцелело только трое.
      Возможно, в Кукенойсе были те, кто сочувствовал жертвам нападения и помог им бежать. Чудом избежавшие смерти сумели добраться до Риги и сообщить о случившемся. Впрочем, Вячко и не старался скрыть следы своего преступления. Рассчитывая внушить немцам ужас, он приказал трупы убитых бросить в Двину, чтобы течением их принесло в Ригу.
      Захваченное оружие, коней и доспехи Вячко послал полоцкому князю, «а вместе с тем просил и советовал собрать войско как можно скорее и идти брать Ригу, где, сообщал он, осталось мало народу, причем лучшие убиты им, а прочие ушли с епископом»28.
      На что надеялся Вячко, обращаясь в Полоцк, если предыдущие события показали, что Владимир — нерешительный и ненадежный союзник? Необдуманный поступок Вячко скорее напугал полоцкого князя, чем побудил его немедленно выступить против Риги. Впрочем, ЛРХ сообщает о том, что, получив известия о событиях в Кукенойсе, «Владимир с излишней доверчивостью созывает всех своих друзей и людей своего королевства»29. Но никаких активных действий полоцкий князь так и не предпринял.
      Скорее всего, поступок Вячко был спонтанным, и он заранее не согласовал с Полоцком планы нападения на ливонцев. Кроме того, его уверенность в том, что Альберт покинул Ригу, оказалась напрасной. Епископ случайно задержался и, узнав о событиях в Кукенойсе, призвал приготовившихся к отплытию на родину пилигримов вернуться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». «В ответ на это триста человек из лучших снова приняли крест и решились вернуться в Ригу — стать стеной за дом господень»30. Сверх этого Альберт нанял за плату еще какое-то количество воинов. Со всей Ливонии в Ригу собирались вооруженные люди для похода на Кукенойс.
      Узнав об этом и так и не дождавшись подмоги из Полоцка, Вячко со своими сторонниками, «боясь за себя и за свой замок, зная, что поступили дурно, и, не смея дожидаться прихода рижан в замке, собрали свое имущество, поделили между собой коней и оружие тевтонов, подожгли замок Кукенойс и побежали каждый своей дорогой». Местные жители попрятались по окрестным лесам, а Вячко, «зная за собой злое дело, ушел в Руссию, чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство31.
      Покинув Кукенойс, он бежал или к литовцам, или в новгородские земли. Гипотеза о том, что Вячко нашел убежище в Полоцке, ничем не подтверждается32. Если бы это было так, то Рига непременно потребовала бы у полоцкого князя выдачи Вячко и, скорее всего, это требование было бы им удовлетворено. Полоцк уже не рисковал портить отношения с Ригой. В 1212 г. Владимир признал свое поражение, заключив с епископом Альбертом мир, по которому отказывался от дани с Ливонии. Видимо он даже был вынужден признать себя вассалом рижского епископа, так как ЛРХ сообщает, что он называл Альберта своим «духовным отцом», а тот принял его как «сына», что означает признание не только вассальной зависимости, но и подчинение католической церкви33.
      До 1223 г. о Вячко сведений нет. Возможно, следующие годы он провел в качестве князя-изгоя, участвуя со своей дружиной в походах псковичей и новгородцев «на чудь», которые они устраивали практически каждый год. С 1210 по 1222 г. новгородская летопись сообщает о пяти крупных походах в Эстонию (в 1210, 1212, 1217, 1218, 1222 гг.).
      В свою очередь Орден меченосцев в 1210 г. начал покорение Эстонии. Формальной причиной начала войны против племен эстов стали претензии братьев-рыцарей к эстам Угаунии (историческая область на юго-востоке современной Эстонии с городами Тарту и Отепя и название одного из союзов племен эстов). Началась ожесточенная война, которая велась с неслыханной жестокостью34.
      Походы новгородцев и псковичей на земли эстов, которые активно возобновились при Мстиславе Удалом, заставляли их объединиться против общего врага с ливонцами. В 1217 г. в ответ на нападение новгородцев на Одемпе совместное войско эстов и ливонцев разорило окрестности Новгорода35.
      Так как Орден Меченосцев, который был основан епископом Альбертом для защиты ливонской церкви и был ее вассалом, начал завоевание Эстонии в собственных интересах, Рига решила привлечь к этой войне Данию. Рижский епископ надеялся, что, одержав победу, датский король передаст завоеванные земли ливонской церкви, удовлетворившись славой и отпущением грехов36.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году свое войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить их прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»37. Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников. В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области».
      Одержав победу над эстами в последующей битве, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы передать завоеванное ливонской церкви, король Дании объявил, что теперь Эстония и Ливония должны подчиниться его власти38. В результате сложилась ситуация, когда все воевали против всех: эсты против иноземных захватчиков, Орден Меченосцев, датчане и русские — против эстов и друг против друга. При этом эсты объединялись с русскими — против немцев и датчан, с немцами и датчанами против русских.
      К 1221 г. крещение эстов было закончено. В связи с этим Генрих удовлетворенно констатировал: «И радовалась церковь тишине мира, и славил весь народ господа, который, после множества войн, обратил сердца язычников от идолопоклонства к почитанию бога...»39 Вся Эстония перешла под власть ливонской церкви, Ордена Меченосцев и Дании.
      Такое положение, видимо, не устраивало Новгород, рассматривавший земли эстов как сферу своих интересов. В одностороннем порядке расторгнув ранее заключенный с Ригой мирный договор, новгородцы с двадцатитысячным войском, собранным «из Новгорода и из других городов Руссии против христиан», вторглись в пределы Ливонии40. «И разграбили они всю страну, сожгли все деревни, церкви и хлеб, лежавший, уже собранным на полях; людей взяли и перебили, причинив великий вред стране»41.
      В ответ ливонцы с эстами напали на новгородские земли, «... сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили»42. Затем эсты приграничной с Псковом земли Саккалы совершили поход против новгородских данников — вожан и ижоров. Эсты вернулись с большой добычей, «наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»43.
      Но в январе 1223 г. в Саккале эсты с необычайной жестокостью перебили всех немцев. Генрих, например, сообщал, что у одного священника вырвали сердце и «зажарили на огне и, разделив между собой, съели, чтобы стать сильными в борьбе против христиан»44. Восстание распространилось на другие земли. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей»45. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей, расплатившись с союзниками захваченным у немцев и датчан имуществом. Русские гарнизоны разместились в захваченных восставшими замках.
      Однако датчанам удалось отразить нападение на Ревель, а ливонцы, собрав восьмитысячное войско, к осени отбили ряд важный замков46. Тогда зачинщики этого восстания — старейшины эстов Саккалы — послали на Русь богатые дары, чтобы призвать на помощь «королей русских».
      Двадцатичетырехтысячное войско во главе с Ярославом Всеволодовичем вторглось в Ливонию. Подойдя к Дерпту (Юрьев), Ярослав оставил там гарнизон и двинулся в Одэмпе, где поступил так же. Но вместо того, чтобы отправиться дальше на Ригу, он, по совету эстов с о. Эзель, убедивших его, что сначала лучше разбить более слабых датчан, повернул к Ревелю47.
      «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу, и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые однако спаслись бегством в леса»48.
      Затем Ярослав со своими союзниками эстами осадил один из датских замков. Через четыре недели, понеся большие потери, но не добившись ни малейшего успеха, Ярослав, «разорив и разграбив всю область кругом», был вынужден отступить: «король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»49.
      После отступления Ярослава воины Ордена Меченосцев пытались отбить Дерпт, но «не могли по малочисленности взять столь сильный замок»50.
      В свою очередь из Новгорода, с целью ведения войны против ливонцев, был послан в Дерпт князь Вячко и с ним двести воинов. Бывшему кукенойскому князю был обещан во владение город и все земли, которые он сумеет подчинить. «И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей»51.
      По словам Костомарова, «Князь Вячко, принявши от Великого Новгорода в управление край, утвердился в Юрьеве, начал показывать притязания на всю Ливонию и посылал отряды требовать дани от соседних краев. В случае отказа он угрожал войной»52.
      К началу 1224 г. Дерпт, в котором правил Вячко, оставался единственной непокоренной ливонцами и датчанами областью Эстонии, постоянно угрожая стать центром нового восстания53. Поэтому завоевание Дерпта стало главной целью Риги и Ордена Меченосцев. Орден хотел захватить Дерпт без помощи Риги, чтобы сделать его своим владением, и весной 1224 г. предпринял еще одну подобную попытку. Но и она была отбита54.
      В свою очередь, епископ Альберт направил в Дерпт послов к Вячко, «прося отступиться от тех мятежников, что были в замке». Но князь, надеясь на помощь со стороны Руси, отказался покинуть Дерпт55. Тогда Альберт собрал «всех принадлежащих к ливонской церкви» в поход на Дерпт. 15 августа 1224 г. ливонские войска подошли к стенам города. Началась его осада.
      Для штурма крепости была возведена осадная башня, одновременно начались масштабные земляные работы, чтобы продвинуть ее вплотную к стенам56. К Вячко еще раз отправили послов, предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников. Но король, в ожидании помощи от новгородцев, упорно отказывался покинуть замок»57.
      Упорство Вячко, видимо, объяснялось еще и тем, что он не верил в обещание немцев отпустить его и не покарать за коварное убийство людей епископа Альберта в Кукенойсе.
      Кроме того, Дерпт был хорошо оснащенной неприступной крепостью. Вот что пишет о нем Генрих: «... замок этот был крепче всех замков Эстонии: братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его, наполнив оружием и балистами, которые были все захвачены вероломными. Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и различные военные орудия»58. Генрих обстоятельно и подробно описывает осаду Дерпта и его штурм. Его информированность, точность в деталях свидетельствуют о том, что автор хроники лично участвовал в этих событиях.
      Опасаясь того, что на помощь осажденным придет подмога из Новгорода, ливонцы вели штурм и днем, и ночью. Осажденные отчаянно сопротивлялись. «Не было отдыха усталым. Днем бились, ночью устраивали игры с криками: ливы и лэтты кричали, ударяя мечами о щиты; тевтоны били в литавры, играли, на дудках и других музыкальных инструментах; русские играли на своих инструментах и кричали; все ночи проходили без сна59.
      Ливонцы договорились не щадить защитников крепости, мотивируя это тем, что пример обороны Дерпта должен стать уроком для тех, кто задумает восстать против церкви60. О самом Вячко решили: «вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве»61.
      Крепость пала внезапно. Как-то под вечер эсты решили сделать вылазку, чтобы поджечь построенную ливонцами осадную башню. Для этого, проделав в стене проем, они стали пускать в нее горящие колеса. В ответ ливонцы бросились в стремительную атаку на крепостной вал. Через проделанную защитниками брешь в стене им удалось ворваться в город. «Когда уже много тевтонов вошло в замок, за ними двинулись лэтты и некоторые из ливов. И тотчас стали избивать народ, и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек. Другие же из войска, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто, выйдя из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Таким образом, изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам»62.
      Надежды Вячко на то, что к нему на помощь придет новгородско-псковская дружина, и он сможет отразить нападение, так и не оправдались. Согласно Генриху, это объясняется тем, что к тому времени, как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»63.
      По версии Татищева, город был взят немцами не штурмом, а коварством, а сам князь и бояре попали в плен и, несмотря на их «слезные» мольбы, «чтоб яко пленных не губили», были казнены. При этом Татищев упрекает ливонцев, что они поступили не как рабы божии, а как слуги дьявола. Хотя, в данном случае, казнь плененного Вячко и его сторонников скорее следует рассматривать как запоздалую, но адекватную месть за его преступления64.
      Сообщение Татищева отличается от рассказа ЛХГ, согласно которому защитники Юрьева мужественно сопротивлялись, а Вячко вместе со своей дружиной героически пал в бою, а не попал в плен, как это утверждает родоначальник отечественной историографии. Впрочем, в данном случае позднейшая историография следует версии ЛХГ, согласно которой гибель Вячко выглядит героической65.
      Разорив город, ливонцы, видимо опасаясь нападения со стороны Новгорода, ушли. Однако поскольку новгородцы не делали попыток вернуть город, и между сторонами был заключен мир, то в скором времени они вернулись и отстроили город заново66.
      Но на этом история князя Вячко не закончилась. В целях обоснования своих притязаний на ливонские земли потомки немецких рыцарей вели свою генеалогию от русских князей или ливских вождей, древних властителей этих земель67.
      Согласно Таубе, Софья, единственная дочь Вячко, была обручена с немецким рыцарем Дитрихом фон Кокенгаузеном. От нее якобы пошел ливонский графский и баронский род Тизенгаузенов68. Представители этого рода оказали значительное влияние на историю Ливонии, Польши, Швеции и России. Один из его известнейших представителей — Фердинанд Тизенгаузен, адъютант и зять фельдмаршала Кутузова, ставший историческим прототипом Андрея Болконского из романа Льва Толстого «Война и мир».
      Уроженец Ревеля, он уехал в Петербург, стал офицером и женился на дочери М.И. Кутузова Елизавете Михайловне. В сражении под Аустерлицем 20 ноября 1805 г. подполковник граф Фердинанд Тизенгаузен остановил расстроенный французским огнем и отступавший батальон, подхватил упавшее знамя и увлек солдат в атаку, был тяжело ранен и скончался69.
      Одним из потомков рода Тизенгаузен был близкий друг Лермонтова гусар Пётр Павлович Тизенгаузен.
      Следует отметить и еще одного представителя этой фамилии, имеющего непосредственное отношение к отечественный историографии. Это историк-востоковед, нумизмат, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности, автор не потерявшего актуальность труда «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды» Владимир Густавович Тизенгаузен (1825—1902 г.)70.
      Так, спустя столетия, потомки некогда непримиримых врагов внесли вклад в служение общему делу. И в этом заключается главный урок данной истории.
      Примечания
      1. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. III. М.-Л. 1950, л. 96.
      2. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938.
      3. «... князь Вячек Борисович, яко мудрый и в воинстве храбрый...» ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Т. III. М. 1994. с. 213.
      4. Хроника Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ), с. 236.
      5. ОЛСОН М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М. 2012, с. 33—42.
      6. Там же, с. 36.
      7. ВОЙТОВИЧ Л. Княжа доба: портрети елгги. Бгла Церква: Олександр Пшонювський. 2006, с. 293.
      8. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 201—204.
      9. РАПОВ О.М. Княжеские владения на Руси в Х — первой половине XIII в. М. 1977, с. 193.
      10. STRYJKOWSKIJ M. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiej Rusi. Т. I. Warszawa. 1846, с. 241—242.
      11. ЛХГ, с. 489, примечание 48.
      12. Там же, с. 92—93.
      13. Там же, с. 85.
      14. Там же, с. 93.
      15. «Так вот получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе». Там же, с. 71.
      16. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 612.
      17. ЛХГ, с. 102.
      18. Там же, с. 103.
      19. Там же.
      20. Там же, с. 107.
      21. «Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой». Там же, с. 107—108.
      22. Там же, с. 114.
      23. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли». Там же.
      24. Там же.
      25. Там же.
      26. Там же, с. 115.
      27. Там же.
      28. Там же.
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. Там же, с. 116.
      32. Там же, с. 489, примечание 48.
      33. Там же, с. 153.
      34. Один из этапов этой войны Генрих описывает так: «Не имели покоя и сами они, пока в то же лето девятью отрядами окончательно не разорили ту область, обратив ее в пустыню, так что уж ни людей, ни съестного в ней не осталось. Ибо думали они либо воевать до тех пор, пока уцелевшие эсты не придут просить мира и крещения, либо истребить их совершенно». Там же, с. 172.
      35. «Жители Унгавнии, чтобы отомстить русским, поднялись вместе с епископскими людьми и братьями-рыцарями, пошли в Руссию к Новгороду (Nogardiam) и явились туда неожиданно, опередив все известия, к празднику крещения, когда русские обычно больше всего заняты пирами и попойками. Разослав свое войско по всем деревням и дорогам, они перебили много народа, множество женщин увели в плен, угнали массу коней и скота, захватили много добычи и, отомстив огнем и мечом за свои обиды, радостно со всей добычей вернулись в Одемпэ». Там же.
      36. Там же, с. 189.
      37. Там же.
      38. Там же, с. 215.
      39. Там же, с. 214.
      40. Там же, с. 218.
      41. Там же, с. 219.
      42. Там же, с. 221.
      43. Там же, с. 222.
      44. Там же, с. 225.
      45. Там же, с. 226.
      46. Там же, с. 227—231.
      47. Там же, с. 232.
      48. Там же.
      49. Там же. Новгородская первая летопись сообщает об этом походе так: «Пришел князь Ярослав от брата, и идя со всею областью к Колыване [Ревелю], и повоевав всю землю Чюдьскую, а полона приведя без числа, но город не взяли, злата много взяли, и вернулись все здоровы». НПЛ, л. 95об.
      50. ЛХГ, с. 232.
      51. Там же, с. 232.
      52. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки). М. 1994, с. 220.
      53. «... король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами: он был ловушкой и великим искусителем для жителей Саккалы и других соседних эстов». ЛХГ, с. 235.
      54. Там же, с. 234—235.
      55. И не захотел король [князь Вячко] отступиться от них [мятежных эстов], так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов. И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был тот же король, так как и сам он давно был корнем всякого зла в Ливонии: нарушив мир истинного миротворца и всех христиан, он коварно перебил преданных ему людей, посланных рижанами ему на помощь против литовских нападений, и разграбил все их имущество». Там же, с. 236.
      56. Там же, с. 237.
      57. Там же, с. 238.
      58. Там же, с. 236.
      59. Там же, с. 238.
      60. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться». Там же.
      61. Там же, с. 239.
      62. Там же, с. 239—240.
      63. Там же, с. 240.
      64. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 213—214.
      65. Например: «Русские воины во главе с Вянко, засев в центральном внутри-крепостном укреплении сражались дольше всех пока не погибли смертью храбрых». История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 50.
      66. У Татищева есть сообщения о неудачной попытке вернуть Юрьев в 1224 г.: «И новогородцы, собрався с войски, пошли и Ливонию на немец, хотясче Юриев возвратить. И пришед в землю их, не взяв ведомости о войске, разпустили в загоны. А немцы, совокупясь с ливонцы, пришед на новогородцов, многих побили и мало их возвратилось». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 214.
      67. ЛХГ, с. 483, примечание 37.
      68. «Многовековая традиция Тизенгаузенов (впрочем, письменно закрепленная только в XVI в.) считает Вячко родоначальником этой семьи». Там же, с. 490, примечание 48.
      69. МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб. 1844, с.183—184.
      70. ТИЗЕНГАУЗЕН В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб. 1884. Т. II. М.
    • Япония накануне открытия (конец XVIII - первая половина XIX вв.)
      Автор: Чжан Гэда
      В прошлом году в мои руки совершенно случайно попал японский меч, изготовленный в 1760 г. для неизвестного никому в то время царедворца Танума Окицугу. Прошло 12 лет, и этот человек стал одним из основоположников реформ в Японии.
      Примечательно и то, что хозяин меча не знал, кто ковал меч и для кого. Ему его просто подарили.
      Оставшийся после написания экспертизы на меч материал я оформил в виде этого текста. Если сейчас что-то из иллюстраций не вставил, то вставлю по мере сил и обнаружения этих материалов.
       


      Рис. 1. Портрет Танума Окицугу.
       
      Танума Окицугу (田沼意次, 1719–1788) родился 11 сентября 1719 г. в Эдо. Его род был вассалом рода Токугава.
      Сначала Танума служил пажом сё̄гунов Токугава Иэсигэ (徳川家重, 1712–1761)[1] и Токугава Иэхару (徳川家治, 1737–1786)[2].
      Продвигаясь по службе, в 1767 г. он стал соба-ё̄нин (側用人)[3] и князем-правителем княжества Сагара (相良藩) в провинции То̄то̄ми (遠江国)[4].
      Первоначально Сагара было довольно скромным владением с доходом всего в 10 тыс. коку[5] риса в год. Однако в течение всего нескольких лет под управлением Танума Окицугу доходы княжества возросли до 57 тыс. коку, а само княжество оказалось связано новой дорогой со знаменитым трактом То̄кайдо̄ (東海道), что оживило экономическую жизнь этого региона[6].
       


      Рис. 2. Схема 5 главных дорог Японии (Гокайдо̄) периода Эдо (1603-1868).
       
      Реформы, проводимые в княжестве, и их несомненный успех вызвали интерес у сё̄гуна Токугава Иэхару и он решил использовать этот опыт в рамках всей страны.
      В 1772 г. Танума Окицугу стал ро̄дзю̄ (老中) [7], членом совета старейшин в бакуфу (幕府)[8]. Фактически, именно Танума Окицугу возглавлял бакуфу в это время.
      В этой должности он начал курс реформ, направленных на выход японской экономики из затяжного системного кризиса[9]. Период этих реформ получил в японской историографии название «эпоха Танума» (田沼時代, 1767–1786).
      Среди мероприятий, которые проводило правительство Танума, были рекультивация болотистого озера Инба (印旛沼) в провинции Симо̄са (下総国)[10], колонизация и развитие «земель эдзо» (蝦夷)[11], содействие развитию горнодобывающей промышленности, официальное признание монопольных купеческих корпораций кабунакама (株仲間) и выдача этим корпорациям разрешений на осуществление монопольной торговли в определённых регионах, а также всемерное развитие торговли, как внешней, так и внутренней[12].
       


      Рис. 3. План голландской фактории в Дэдзима, Нагасаки – единственном месте, через которое осуществлялась связь Японии с Европой.
       
      Таким образом, своими действиями Танума Окицугу посягнул на основы политики самоизоляции Японии (яп. сакоку 鎖国), что не могло не вызвать недовольства определенных политических сил в бакуфу.
       

       Рис. 4. «Бык пашет, лошадь боронует» (牛に犂、馬に馬鍬を引かせるの図).
      Часть буддийского свитка, посвященного цепи перерождений. 1822 г.

       
      Рис. 5. Высадка рисовой рассады. 
       
      Кроме возникновения сильной политической оппозиции, в ходе реформ Танума Окицугу встретился и с другими проблемами – например, инфляцией и коррупцией, вызванных активным вмешательством купечества в политику.

       
      Рис. 6. Полив рисового поля при помощи заимствованной из Китая примитивной поливальной машины, приводимой в движение мускульной силой крестьян. Изображение периода Эдо (1603-1858).
       
      Проект по развитию ирригационной системы представлял собой долгосрочный комплекс мероприятий, который мог сыграть свою роль в улучшении состояния сельского хозяйства страны только в отдаленной перспективе.
      Однако в течение ряда лет страну поражал неурожай, запасы продовольствия истощились, а цены на рис взлетели вверх[13]. Ситуацию усугубляли действия кабинета Танума Окицугу, пытавшегося увеличить количество товарного риса в стране путём повышения ставки налогов, выплачивавшихся рисом. Увеличивая посевы в неблагоприятных погодных условиях, крестьяне не только не собирали урожай, но и теряли зерно, полученное по семенной ссуде[14].
      Всего на 30 лет ранее северо-восток страны поразил другой большой голод[15], последствия которого были еще не до конца ликвидированы ко времени начала «большого голода годов Тэммэй».
       


      Рис. 7. «Голод годов Тэммэй» (天明飢饉之図). Картина конца XVIII – начала XIX века.


      Рис. 8. «Голодный люд в провинции Муцу поедает коров и лошадей в годину бедствий» (奥州凶歳飢民牛馬を喰う図)[16]. Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Оба голода настолько сильно поразили общественное сознание японцев, что воспоминания о трагических событиях 1750-х – 1780-х годов сохраняется в исторической памяти и в наше время. Даже через 100 лет спустя ужасы голода оказались отражены в произведениях японского искусства и литературы.
       


      Рис. 9. Беженцы от голодной смерти (放浪者たち). Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Народ возмущался политикой реформ, считая, что именно она вызвала гнев Небес в связи с тем, что Танума Окицугу нарушил установления предков. Согласно конфуцианским представлениям, глас народа вторил гласу Небес[17]. Над головой Танума Окицугу начали сгущаться тучи.
      24 марта 1784 г., сразу после заседания бакуфу в замке Эдо, прямо на глазах у Танума Окицугу был смертельно ранен его старший сын, Танума Окитомо (田沼意知, 1749–1784), занимавший пост «молодого канцлера» или вакадосиёри (若年寄)[18]. Молодой канцлер умер на следующий день.


      Рис. 10. О̄суга Сэйко̄ (大須賀清光, 1809–1878). Складная ширма, изображающая визит вассальных даймё̄ в замок Эдо (江戸城登城風景図屏風), 1847.
       
      Убийцей оказался один из хатамото (旗本)[19] – Сано Масакото (佐野政言, 1757–1784). По приговору суда 3 апреля 1784 г. он совершил самоубийство.


      Рис. 11. Тоёхара Кунитика (豊原国周, 1835–1900). Сано Масакото (в центре) убивает Танума Окитомо (слева). Сцена из спектакля «Ю̄сёку Камакураяма» (有職鎌倉山), одной из многочисленных театральных постановок по мотивам этих событий. Гравюра якуся-э, 1855.
       
      Следствие установило, что от Сано Масакото нити вели к другим членам бакуфу, недовольными политикой Танума Окицугу. Однако доказать ничего не удалось, и влияние Танума при дворе было резко ослаблено[20]. А 25 октября 1786 г. умер покровитель Танума Окицугу – сё̄гун Токугава Иэхару.

       
      Рис. 12. Хосоя Сё̄мо (細谷松茂, 1828–1899) «Волнения в Эдо в конце периода бакуфу» (幕末江戸市中騒動図), вторая пол. XIX в. Голодающие горожане разрушают дом рисоторговца и растаскивают мешки с рисом.
       
      27 августа 1786 г., под давлением народного возмущения, Танума Окицугу был вынужден уйти в отставку, не завершив начатых реформ.

       
      Рис. 13. Портрет Мацудайра Саданобу. 1787 г.
       
      Однако бедствия продолжались и вылились в мае-июне 1787 г. в восстания в Эдо и О̄сака, во время которых голодная толпа разгромила и сожгла дома и склады 980 крупных рисоторговцев[21]. Это привело к серьезным изменениям во внутренней политике страны.
      В результате к власти в бакуфу пришел новый сановник – Мацудайра Саданобу (松平定信, 1759–1829), который начал т.н. «реформы годов Кансэй» (寛政の改革, 1787–1793)[22].
      Одной из главных задач этих реформ было обеспечение продовольственной безопасности страны и создание стратегических запасов риса, позволявших оказывать помощь голодающим в случае неблагоприятного стечения обстоятельств, а также создание жесткой системы правительственного контроля за ценами на рис. Для этого правительство ликвидировало позиции, обретенные крупным купечеством во «времена Танума».
      В том же году новый сё̄гун Токугава Иэнари (徳川家斉, 1773–1841)[23] приказал изъять княжество Сагара из-под управления семьи Танума, вновь понизив его статус до владения с доходом всего в 19 тыс. коку риса в год, и сделал его уделом, непосредственно управляемым представителем сё̄гуна[24]. Фактически, это означало крах всего дела жизни Танума Окицугу.
      Не в силах перенести всё это, сломленный морально и физически, Танума Окицугу удалился от дел и умер 25 августа 1788 г.
       
      Рис. 14. Надпись на могиле Танума Окицугу.
       
      Примечательно, что Танума Окицугу и его сын Окитомо использовали в подписях древнюю аристократическую фамилию Минамото (源), хотя, на самом деле, их семья происходила от другой древней аристократической фамилии – Фудзивара (藤原).
      Дело в том, что мужская линия семьи Танума в свое время прервалась, и оставшийся без мужского потомства предок взял на усыновление ребёнка из семьи Такасэ (高瀬), восходящей к прославленному роду Минамото.
      Поэтому по крови Танума Окицугу был действительно потомком Минамото, и вероятно, он специально использовал эту фамилию, чтобы подчеркнуть свою связь с домом Токугава, также восходившим к Минамото.
       
      [1] Правил в 1745–1760 гг.
      [2] Правил в 1760–1786 гг.
      [3] Соба-ё̄нин выполняли функцию связи между отраслевыми органами управления и сё̄гуном. Должность упразднена в результате «реформ годов Кансэй» (1788-1793).
      [4] Провинция То̄то̄ми располагалась в восточной части острова Хонсю̄. Все княжества этой провинции находились под управлением т.н. фудай даймё̄ (譜代大名), то есть князей, поддержавших клан Токугава еще со времен феодальных войн в Японии конца XVI – начала XVII вв. и не являвшихся родственниками сёгунов по мужской линии
      [5] Коку (石) – традиционная мера для измерения риса, ок. 180 л. по объему или ок. 150 кг. по весу. В разных областях феодальной Японии величина коку могла варьироваться.
      [6] Тракт То̄кайдо̄ связывал Эдо и Киото – две столицы Японии.
      [7] На должность ро̄дзю̄ назначались князья фудай даймё̄, чей доход составлял от 25 до 50 тысяч коку риса.
      [8] Правительство сё̄гуна.
      [9] В XVIII в. стало отчетливо заметно отставание в экономическом и культурном развитие ряда регионов страны, а также дисбаланс внутренней торговли. Потребности крупных развитых городов требовали большого количества сельскохозяйственной продукции, но районы с натуральным или мелкотоварным хозяйством не могли обеспечить их притязаний. В результате в стране были частыми вспышки голода и сопутствующих заболеваний, самурайство разорялось, обороноспособность страны была снижена. Исправить все эти недостатки бакуфу планировало с помощью реформ, которые начались в «эпоху Танума».
      [10] В настоящее время это территория северной части современной префектуры Тиба (千葉県) и западной части префектуры Ибараки (茨城県).
      [11] Территория современного губернаторства Хоккайдо̄ (北海道), населенного в те годы по преимуществу айнами (эдзо).
      [12] При этом возникала ситуация, что на экспорт могли уходить товары, которых не хватало в самой Японии – например, медь, которой японцы активно торговали с Кореей и, контрабандно – с Китаем, потреблявшим огромное количество меди для отливки монет.
      [13] Т.н. «большой голод годов Тэммэй» (天明の大飢饉, 1782–1788). Считается, что за время голода погибло более 900 тыс. человек по всей Японии, при том, что население страны ко времени начала этого бедствия составляло около 26 млн. человек.
      [14] Семенная ссуда выдавалась правительственными органами под льготный процент в неурожайные годы. Однако эта мера, призванная смягчить проблемы в пораженных неурожаем областях, открывала широкие возможности для развития коррупции.
      [15] Т.н. «голод годов Хо̄рэки» (宝暦の飢饉), продолжавшийся с 1754 по 1757 гг. Примечательно, что представленный на экспертизу меч был сделан всего через 4 года после этих печальных событий.
      [16] Поедание мяса коров и лошадей считается предосудительным как с точки зрения буддийской морали, осуждающей употребление в пищу мяса, поскольку это наносит урон живым существам, так и конфуцианства, поскольку лошадь и корова являются средствами производства для крестьянина и их уничтожение представляют собой, в самом лучшем случае, меру, необходимую для выживания в голодный год, но, тем не менее, осуждаемую обществом.
      [17] В течение 1783–1788 гг. в стране каждый год происходило от 40 до 44 выступлений голодающих крестьян.
      [18] В функции вакадосиёри входил контроль за вассалами дома Токугава, надзор за людьми свободных профессий, организация общественных работ, посменное командование гвардией сё̄гуна.
      [19] Самурай, находящийся в прямом подчинении у сёгуна. Доход хатамото достигал 5-10 тыс. коку риса в год и самураи этого ранга пользовались правом прямого доклада сё̄гуну.
      [20] Сразу после смерти Танума Окитомо началось падение рыночных цен на рис, что было воспринято народом как знак свыше. После того, как Сано Масакото совершил самоубийство, на его могилу началось паломничество благодарных крестьян, почитавших его в качестве своего избавителя.
      [21] В результате очередного неурожая цены на рис в Эдо поднялись в 10 раз.
      [22] Мацудайра Саданобу возглавил правительство 19 июня 1787 г. К этому времени в результате очередного неурожая в стране погибла 1/3 посевов риса.
      [23] Правил с 1787 по 1837 гг.
      [24] Княжество Сагара было возвращено под управление клана Танума только в 1823 г.