Суровень Д. А. Основание государства Ямато и проблема Восточного похода Каму-ямато-иварэ-бико

   (0 отзывов)

Saygo

Становление государственности в Центральной Японии в древнеяпонских источниках связывается с деятельностью легендарного Хйко-хо-хо-дэми (или Каму-Ямато-Иварэ-бико Хохо-дэми-но микото), вошедшего в историю под тронным именем Дзимму [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV—LIV]1.

Emperor_Jimmu.jpg
Дзимму. Художник Цукиока Ёситоси
1280px-Tenn%C5%8D_Jimmu.jpg
Изображение сюжета с Дзимму и трехногой вороной Ятагарасу из "Нихонги"
800px-Kashihara_M6522.jpg
Храм Дзимму в Касихара

 

Традиционные годы правления «императора» Дзимму — 660—585 гг. до н.э. [Nihongi, III] — явно вымышленные. Но историческая традиция считает год успешного завершения его Восточного похода — началом истории государства Ямато.

 

Дзимму положил начало рода японских правителей «сумэраги» и династии японских императоров «микадо» (и даже «миру людей» [1]). Несмотря на столь важное значение Восточного похода Дзимму, история его слабо изучена в научной литературе [2] (особенно в российской и западноевропейской), очевидно, в связи с мифологической хронологией событий.

 

Отношение к Дзимму, его Восточному походу и правлению среди историков с течением времени менялось. Различным оно остается и ныне. До конца XIX в. господствовали представления о том, что все сведения, сообщаемые в «Нихон-сёки» и «Кодзики», достоверны и несомненны (эта идея продержалась в официальной идеологии до 1945 г.) [3].

 

Но с конца XIX в., в связи с пересмотром хронологии «Нихон-сёки» и началом исследований западно-европейских ученых (Астона, Чэмберлейна, Сатоу и др.), набирает силу критическое направление и гиперкритицизм (явление, характерное тогда для всей исторической науки, а не только для историографии Японии). Гиперкритицизм отвергал все, что было связано с легендами и историческим преданием, считая это позднейшей выдумкой. Тем самым история Японии до VI в. н.э., как вызывающая сомнения в истинности, была полностью отброшена2. С середины XX в. подобные взгляды во многом утрачивают своих сторонников.

 

В послевоенный период (после 1945 г.) вышеуказанные точки зрения на раннюю историю Ямато были отброшены как ненаучные. В историографии закрепились представления, рассматривающие события Восточного похода и основания государства Ямато первым правителем Дзимму как отражение каких-то реальных событий. Предлагаются разные варианты трактовки Восточного похода: 1) отражение переселения из Кюсю в Центральную Японию; 2) отражение завоевания выходцами из Кюсю Центральной Японии; 3) события Восточного похода Дзимму имели место в действительности [4].

 

Большинство исследователей, основываясь на анализе археологического материала, культурологических данных и подробностях похода в изложении «Нихон-сёки» и «Кодзики», датируют завоевание Кинай людьми из Кюсю рубежом III—IV вв. н.э., но не ранее [5].

 

События, связанные с этим походом, не нашли прямого отражения в летописях сопредельных с Японией государств. Сведения «Вэй-чжи» обрываются на середине III в. н.э., «Цзинь-шу» — 266 г., но некоторую связь похода с историческими фактами, излагаемыми в иностранных хрониках, можно установить. Прабабкой Дзимму (по легендам) являлась знатная женщина из Ата — Ата-цу-химэ (вероятно, жившая в конце II в. н. э.). По одной из версий «Нихон-сёки», она родила детей от знатного3 мужчины из Ата — Ама-но Кисэ-но микото. Среди них был и дед Дзимму — Хйко-хохо-дэми4. Именно с ним связывается в исторических преданиях создание общины в Химука, той самой, откуда, по «Нихон-сёки» и «Кодзики», отправились завоеватели [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV—LI]. Те исследователи, которые рассматривают проблему «колонии в Химука»5, обычно указывают, что территории в южной части Кюсю оказались в руках предков дома правителей Ямато в середине III в. н.э. [6]. На мой взгляд, это завоевание могло произойти в конце II — начале III в.6 События, связанные с основанием «колонии» выходцев из Ата, по мнению некоторых ученых, нашли свое отражение в поздних слоях легенды «о двух братьях» [7] [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Nihongi, II, 31—49; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 33—34; Kojiki, I, .XLII, XLIII]. Суть ее заключается в следующем. Хйко-хохо-дэми при помощи «ками»7 моря — правителя (яп. кими, кит. ван) Тоё-тама-хйко подчиняет предка «хаято» (обитавших в Химука).

 

Хйко-хохо-дэми взял в жены дочь правителя Тоё-тама-хйко по имени Тоё-тама-химэ и поселился в Химука [Nihongi, II, 46, 31; Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 33—35; Kojiki, I, XLII; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми].

 

Японский историк Мори Киёси считает, что Тоё-тама-хйко был главой (племенным вождем) «общины бога моря» в Химука, из которой происходили родственники по женской линии императорского дома (из «дома бога моря»).

 

Сведения «Кодзики» и «Нихонги», если признавать их историческую основу, говорят об экспансии «горных» народов, возглавленных Хйко-хохо-дэми (предположительно, в конце II в. н. э.), на территории морского побережья «морских» племен; экспансию поддержал местный правитель Тоё-тама-хйко, причем этот союз с пришельцами был скреплен «династическим» браком Хйко-хохо-дэми с дочерью правителя Тоё-тама-химэ.

 

Исследователи, которые признают возможность существования «колонии» в Химука, связывают происхождение поселенцев с выходцами из Ематай — Нюй-ван-го. Правда, одни считают, что это были разгромленные в «смуте» второй половины II в. н.э. противники Ематай, бежавшие сюда в 170—180 гг., или что это были завоеватели из Северного Кюсю, покорившие южную часть острова; другие же утверждают, что это были выходцы из Гоуну-го (яп. Куна-куни), разгромленного в войне 247 г. По всей видимости, колонисты были связаны с народом «вожэнь» Северного Кюсю происхождением (тоже «вожэнь»), культурой Яёи и культом солнца. Но в преданиях и легендах переселенцев никак не отражен период существования Нюй-ван-го и Гоуну-го. Следовательно, они ничего не знали об этих объединениях, или это не имело для них большого значения.

 

Таким образом, можно предположить, что общинники Химука и их предшественники жили в Южном Кюсю давно (до создания Нюй-ван-го) и изолированно, не имея тесных связей ни с Центральным, ни с Северным Кюсю. Это нашло отражение в древнеяпонской мифологии, в которой выделяются три района: Идзумо, Ямато и Химука, но никак не фигурирует Цукуси (Северный Кюсю), причем, как отмечают исследователи, мифы из Химука сильно смешаны с аустроазиатскими по происхождению сюжетами [8]. В китайских источниках упоминается о какой-то письменности у «вожэнь» Северного Кюсю, а выходцы из Химука, видимо, были бесписьменным народом.

 

И последнее: почему Дзимму с общинниками не переселился в Северный Кюсю, когда покидал Химука? Может быть, потому, что общины Цукуси были ему чужими, так же как и общины Центральной Японии, так как в древности этническое родство оказывалось на втором месте после более главного признака — принадлежности к данной общине8.

 

Наиболее интересным в этом отношении мне кажется подход японского историка Кудзира Киёси, пытающегося найти материальные подтверждения сообщений «Кодзики» и «Нихон-сёки» в археологических данных. На его взгляд, центром «колонии» является территория современного города Сайто (центральная часть префектуры Миядзаки). На равнине Сайто-бара, по его мнению, находятся остатки «столицы» потомков Ниниги: там найдены скопления находок культуры кофун и ханива, там зона обильных теплых дождей и район, где растут деревья, использовавшиеся в кораблестроении [9] (что необходимо было в морском походе Дзимму). Известно, что у Хйко-хохо-дэми от дочери местного правителя Тоё-тама-химэ родился сын Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу, который остался в роду матери. Сам Хйко-хохо-дэми (по сообщениям «Кодзики») прожил долгую жизнь9 во дворце в Такатихо, умер и был похоронен в могильном холме (мисасаги) на вершине горы Такая в Химука («Нихон-сёки») на запад от горы Такатихо («Кодзики») [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-хохо-дэми; Nihongi, II, 35; Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 35; Kojiki, I, XXXIX]. Об Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу известно только то, что он взял в жены свою тетку (сестру матери) Тама-ёри-химэ, от которой он имел четырех мальчиков: старший сын Ицусэ (впоследствии отправившийся в поход вместе с Дзимму); второй Ина-ихи; затем Ми-кэ-ири10; младшего сына в детстве звали Сано (личное имя Хйко-хохо-дэми), после завоевания им Центральной Японии он получил имя Каму-ямато Иварэ-бико (будущий Дзимму) [Нихон-сёки, св. 2-й; Nihongi, II, 49—50; Кодзики, св. 1-й, Ама-цу-хйко-хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу; Кодзики, св. 1-й, гл. 36; Kojiki, I, XLIII]. Об отце Дзимму есть еще одно очень интересное сообщение: «Через много лет Хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу-но микото умер (почил) во дворце (мия) в Западной стране (досл. «Западном континенте»). В связи с этим похоронен в могиле (мисасаги) на горе Ахира [в] Химука» [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-нагиса-такэ-у-гаяфуки-ахэдзу; Nihongi, II, 49]. Возникает вопрос: что это за западная страна? Китай, видимо, отпадает (хотя здесь и употреблен термин «континент»). А вот аналогия с государством Нюй-ван-го, существовавшем в Северо-Западном Кюсю, очень даже возможна. Будучи отцом Дзимму, Хйко-нагиса должен был жить в первой половине III в. н.э.11, так как, по мнению многих исследователей, события Восточного похода происходили в конце III в. н. э. Если принять за точку отсчета 51-й год цикла — год начала Восточного похода Дзимму, в который он ушел в возрасте 45 лет [Нихон-сёки, св. 3-й, год «киноэ-тора»; Nihongi, III, 2], то первый год похода будет приходиться на 294 г., а год рождения Дзимму — на 249 г. [исправленной хронологии]12. По «Нихон-сёки», Дзимму в возрасте 15 лет был объявлен наследником правителя общины [исправленной хронологии 264 год].

 

Следовательно, в 264 г. Хйко-нагиса-такэ должен был еще жить. Что заставило его оказаться в «Западной стране»? Вообще, «колония» в Химука, находясь в тылу Куна-куни, была для Нюй-ван-го отличным союзником против Куна в войне 247 г. и после неё. По крайней мере посольство 266 г. от правительницы Нюй-ван-го по имени Нюй к китайской династии Цзинь должно было найти опору и союзников для Нюй-ван-го.

 

Где-то в конце III в. общину переселенцев в Химука возглавил Дзимму [10] или, что более вероятно, его старший брат Ицусэ-но микото (если тогда существовала передача власти по наследству от отца к старшему сыну). Как утверждает «Дзин-но-сётоки», Дзимму жил во дворце Миядзаки в Химука13 (совр. г. Миядзаки, преф. Миядзаки) [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67].

 

Женой Дзимму стала знатная девушка из деревни Ата14 округа Ата из рода Вобаси-но кими [Kojiki, II, LI; Кодзики, св. 1-й, Дзимму; Кодзики, св. 1-й, государь Дзимму] в Химука по имени Ахира-цу-химэ, от которой он имел двух мальчиков: Тагиси-мими и Кису-мими15 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму; Nihongi, III, 2; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LI].

 

В 280 г. под ударами Цзинь пало южно-китайское государство У (222—280), расположенное в низовьях реки Янцзы-цзян. Это, по мнению ряда ученых (Г. Г. Стратановича, Н. А. Иофан, С.А.Арутюнова, М. В. Воробьева), привело к массовой миграции жителей государства У за его пределы. Часть из них, вероятно, попала на Кюсю обычным для миграции с материка путем и принесла с собой целый ряд технических достижений (секретов ремесла) и научных сведений того времени. Кроме того, древнейший слой китайских заимствований в японском языке (так называемые «го-он») восходит именно к уским диалектам [11]. В Японии найдены уские зеркала, на одном из которых сообщается о переселении китайцев «в государство на востоке моря», т. е. на Японские острова [12]. Исследователи связывают с усцами и другое заимствование — железное оружие (китайские железные мечи), которое появляется впервые на Кюсю приблизительно в конце III в. [13].

 

В первой половине III в. царствование правительницы Нюй-ван-го Бимиху было мирным, лишь в 232 и 233 гг. отмечены две крупные военные экспедиции против Силла [Самкук-саги, летописи Силла, Чоби, 232 г., 233 г.]. Один поход в Силла в 249 г. при преемнице Бимиху — Июй известен по «Тонгук-тонгам» [14] и «Самкук-саги» [Самкук-саги, летописи Силла, Чхом-хэ, 249 г.]. Видимо, ситуация резко меняется во второй половине III в. н.э.

 

Падение Вэй в 265 г. и отсутствие дружественных тесных связей с Цзинь лишили Нюй-ван-го внешнеполитической опоры. После 266 г. из-за внутриполитических противоречий, может быть, борьбы за власть между знатью и правителями, может быть, под ударами внешних врагов федерация Нюй-ван-го распалась, как считают некоторые исследователи [15].

 

Вполне вероятно, что к 287 г. на Кюсю скопилось довольно много уских беженцев, обладавших высокой военной культурой, хорошим железным оружием и деятельно искавших применения своим способностям. В результате экспансия в Корею возобновляется походами 287, 289, 292, 294 гг. [Самкук-саги, летописи Силла, Юре]. Может быть, предполагают ученые, это была попытка завоевания Кореи, после неудачи которой возобладало тяготение на восток (в Кинай) [16]. В связи с этими событиями исследователи подчеркивают такой факт: Силла обычно никогда не отвечала на набеги японцев, однако в 295 г. правитель этого государства — ван Юре обсуждал план похода против Вэ (Японии) в союзе с Пэкче: «[после трех последних нападений японцев. — Д. С.] Ван... сказал: "Люди вэ постоянно нападают на наши города и округа... поэтому я хочу договориться с Пэкче о том, чтобы неожиданно отправиться в плавание по морю и напасть на это государство..."» [Самкук-саги, летописи Силла, Юре, 295 г.], но поход не состоялся16. Не исключено, что вопрос о нем отпал потому, что основные силы японцев поглощала начавшаяся трудная война на Востоке или что это был очень благоприятный момент для неожиданного удара, когда силы японцев находились не на Кюсю, а воевали в Кинай. По «Нихон-сёки» Восточный поход Дзимму длился шесть лет: с 51 по 57 гг. цикла, которые в конце III в. н. э. приходятся на 294—300 гг. Как указывают исследователи, именно в период с 294 по 300 г. в «Самкук-саги» никаких упоминаний о японцах нет, набеги «вожэнь» на Корею прекратились [17].

 

Таким образом, хотя в корейских источниках прямых указаний на время Восточного похода Дзимму нет, тем не менее косвенное указание обнаруживается.

 

События похода, как они описываются в источниках, таковы: в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.]. Когда Дзимму исполнилось 45 лет, он узнал то, что на востоке есть прекрасная земля и предложил своим родственникам (и, вероятно, другим общинникам) переселиться в эти земли [18], с чем те согласились (по «Кодзики»: между собой совещались Дзимму и Ицусэ, и оба приняли решение о начале похода [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV]).

 

«В этот год, зимой, в день "каното-тори" (5-й день десятого месяца [9 ноября17 294 г. — Д.С.]), новолуние которого было в день «хиното-ми», император лично повел принцев крови и военные корабли в поход на Восток» [Nihongi, III, 3—4; Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Но, как отмечают специалисты, их отплытие скорее похоже на переселение, чем на обычный военный поход, так как семья Дзимму (жена Ахира-цу-химэ и два ребенка) и его родственники, не остались в Химука, чтобы сохранить свою власть над данной территорией.

 

Исследователям ничего не известно о политических и экономических обстоятельствах, которые сделали возможным поход.

 

Из источников известно, что в начале IV в. юг Кюсю (в том числе и Химука, откуда выступил в поход Дзимму), был заселен народом «кумасо», враждебным дому Ямато, с которым воевали позднее потомки Дзимму [19].

 

Первоначально участники похода, продвигаясь вдоль восточного и северо-восточного побережья Кюсю, прошли через пролив Бунго, разделяющий северо-восточный Кюсю и Сикоку, и оказались в Уса в земле Toe на Цукуси (Северном Кюсю, пров. Будзэн). Затем, пройдя через пролив Каммон (между Кюсю и Хонсю), прибыли в бухту Ока в Цукуси (в пров. Тикудзэн, около устья реки Онга). По сообщению «Кодзики», переселенцы, прожив там один год во дворце Вокода [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV], повернули назад, опять прошли через пролив Каммон и двинулись на восток по Внутреннему морю, держась южного берега Хонсю [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год Киноэ Тора; Nihongi, III, 4—5; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. По мнению некоторых историков, это напоминает сбор сил союзников Ематай [20]. На мой взгляд, примечательно здесь то, что, во-первых, участники похода не двинулись после пролива Бунго сразу на Восток, а ехали вдоль побережья Кюсю до северо-западной его части; во-вторых, «завоеватели» так и не заехали в «основные» земли федерации Нюй-ван-го, а остановились где-то на границе, т. е. не вступали непосредственно в контакт с представителями общин, входивших в объединение вожэнь в северо-западном Кюсю. Это свидетельствует, что выходцы из Химука не являлись «своими» людьми для общинников Северо-Западного Кюсю. После этого с большими остановками флот Дзимму стал продвигаться вдоль южного побережья острова Хонсю по направлению к Кинай. Первая долгая остановка была сделана в земле Аки (на побережье Внутреннего моря напротив острова Сикоку), где даже был построен (?) дворец (по «Нихон-сёки»: дворец Е; по «Кодзики» — дворец Такэри [Nihongi, III, 6; Kojiki, II, XLIV]).

 

На следующий год — «киното-у» (52-й год цикла) [исправленной хронологии 295 г.], весной, в третьем месяце, переселенцы вступили в землю Киби, где опять надолго остановились (по «Нихон-сёки» — на 3 года; по «Кодзики» — на 8 лет). Для проживания здесь был специально выстроен временный дворец Такасима. За это время приведены в порядок весла кораблей и сделан запас провизии [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киното-у»; Nihongi, III, 6; Кодзики, св. 3-й, Дзимму; Кодзики, св. 2-й, государь Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Через четыре года, в год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла) [исправленной хронологии 298 г.], весной, во втором, месяце, участники похода наконец прибыли в устье реки Ёдо — в Нанива (место нынешнего города Осака) и встали «на якорь» в бухте Сираката (Сира-датэ) у поселения Кусака. Через месяц после прибытия в Сира-датэ (в 4-м месяце 55-го года цикла) войско переселенцев выступило в поход в Ямато (как оно названо в «Нихон-сёки»: во «внутреннюю страну»), где их поджидал местный правитель Нагасунэ-бико вместе со своими воинами, собранными со всей территории его владения [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 6—7; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV; Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67—68].

 

В этом первом сражении Ицусэ был ранен шальной стрелой, видимо, отравленной (?). Завоеватели, натолкнувшись на сильное сопротивление местных общин, отступили. Ицусэ и Дзимму увели свои войска в Кусака, а затем, сев на корабли, отплыли в землю Ки (на юг), где Ицусэ скончался и был похоронен на горе Кама [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 5-й месяц; Nihongi, III, 8—9; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV]. Во главе разбитых войск остался Дзимму, который попытался вступить во «внутренние земли» (Ямато) с юга — с территории Ки. У селения Куману, по-видимому, он едва избежал разгрома. Но Дзимму, найдя себе союзников среди местных правителей (Ото-сики и Ятагарасу, например) и, вероятно, используя лучшие военные навыки, более совершенное железное вооружение [21], смог переломить ход военных действий. К концу 55-го года цикла [исправленной хронологии 298 — январь 299 гг.] остался единственный и самый главный враг — Нагасунэ-бико из местности Тоби (Томи) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 12-й месяц; Nihongi, III, 10—24], но и он был разбит и убит вместе со своими сторонниками [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума», 12 месяц; Nihongi, III, 27; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIX; Jinno-shotoki. I, Jimmu, 68].

 

Еще несколько месяцев Дзимму пришлось подавлять сопротивление местной знати (тобэ, хофури, такэру) (в течение 56-го года цикла — «цутиното-хицудзи» [исправленной хронологии 299 г.]); остальные местные вожди, изъявившие покорность, были оставлены в живых [Jinno-shotoki. I, Jimmu, 68].

 

В третьем месяце 56-го года цикла [исправленной хронологии 299 г.] началось строительство дворца правителя и правительственной резиденции на равнине Касибара [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30]. В довершение всего в 57-й год цикла — «каноэ-сару», осенью, в 8-м месяце, Дзимму, получивший после завоевания Ямато новое имя — Каму-Ямато-Иварэ-бико («Знатный человек из [местности] Иварэ в божественном Ямато») [Нихон-сёки, св. 2-й, Хйко-нагиса-такэ-у-гая-фуки-ахэдзу; Nihongi, II, 45—50], женился второй раз. Его новая жена происходила из рода правителя области Идзумо-но куни-нуси. По мнению ученых, этот брак должен был примирить враждовавшие роды новых правителей Ямато и правителей Идзумо [22]. На следующий год она была объявлена «императрицей», т. е. главной женой [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, года «каноэ-сару», «каното-тори»; Nihongi, III, 30—31; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LI].

 

На мой взгляд, Восточный поход Дзимму — это переселение на новые земли части гражданского коллектива, т. е. историческое явление, типичное для раннерабовладельческого общества. Причиной его было возникавшее относительное перенаселение внутри гражданского коллектива, вызванное тем, что при росте численности гражданского коллектива община оказывалась не в состоянии обеспечить землей всех своих членов.

 

В зависимости от ситуации переселение принимало либо форму относительно мирного освоения новых земель (например, греческая колонизация VIII—VI вв. до н. э.), либо форму широких завоевательных походов с возникновением на завоеванных землях гражданских общин (Восточный поход Александра Македонского или завоевательные войны арабов в VII в.). Итогом переселения группы вадзин из Химука в Кинай, по моему мнению, стало появление гражданской общины Ямато. Об этом говорит то, что роды сумэраги и Идзумо (правителей Ямато и Идзумо) в результате брака Дзимму с женщиной из рода О-куни-нуси слились. Отношения с местными общинами сложились по-разному. Из источников видно, что общины союзников Дзимму сохранили автономию (как это видно из сложившейся системы управления, в которой органы самоуправления общин стали органами местного управления, а сами общины — низшими территориально-административными единицами объединения) и составили федерацию Ямато, другая же часть общин потеряла автономию, но сохранилась территориально, попав в положение подчиненных, о чем свидетельствует частица «бэ»18, появившаяся в названиях родов (Мононо-бэ, Унэ-бэ, О-кумэ-бэ, Тономори-бэ), которая обозначала, по моему мнению, корпораций неполноправных свободных. Положение «бэмин», видимо, было аналогично положению общин dediticii («сдавшихся») в Римской республике или «мавали» в халифате. Вероятно, большая часть местных общин была разгромлена, о чем говорит массовое уничтожение родов местной знати [23].

 

Как показывают примеры истории чжоуского Китая конца XII (конца XI в.) до н.э. или Ассирийской военной державы, такое уничтожение общинной знати означало разгром общинной организации и превращение рядовых членов бывших общин в неполноправных свободных по сословному статусу и эксплуатируемых по их классовому положению.

 

Факт завоевания Центральной Японии выходцами из Кюсю, по мнению большинства исследователей, находит подтверждение в археологическом материале. На рубеже III—IV вв. происходит смена двух локальных культур бронзы (яёи) единой культурой раннего железного века (кофун) при характерном единообразии предметов у верхнего слоя общества, что говорит о завоевании. Как отмечает С. А. Арутюнов, анализ раннежелезной, или курганной культуры, показывает, что те предметы, которые отражают жизнь рядовых общинников, в это время продолжают существовать, как и в эпоху бронзы: в Западной Японии — одни, в Восточной Японии — другие. Однако культура господствующих классов раннего железа во всей Японии продолжает те традиции, которые до этого складывались на севере Кюсю: культ зеркала, меча и яшмовых подвесок (до сих пор сохранился в синто), а культ бронзовых колоколов «дотаку» уже никак не представлен. Поражение местных общин отразилось в том, что комплекс с колоколами «дотаку» был вытеснен тройным ритуальным комплексом Северного Кюсю.

 

При подходе неприятеля колокола были в огромном количестве закопаны на вершинах холмов и гор (археологи находят их в большом числе в местах, где располагались алтари и святилища местных культов). Как считают исследователи, это было сделано для того, чтобы укрыть культовые предметы от поругания врагов [24].

 

Изменения на рубеже III—IV вв. наблюдаются не только в культовом ритуальном комплексе, но и в системе захоронений. Знать начинают хоронить в курганах, в которых изменяется и способ захоронения, и погребальный инвентарь [25].

 

Процесс завоевания нашел отражение и в мифологии, где произошла интеграция мифологических сюжетов Кюсю и Кинай: Сусаноо — прежде верховное божество Центральной Японии — превратился после завоевания в брата богини солнца Аматэрасу. На основе синкретизма складывается религия синто, так как, с точки зрения профессора синтоистского университета Когаккан Ногути, поход Дзимму был не просто военной кампанией, он еще преследовал цель побудить влиятельные кланы поклоняться божествам, которых почитал Дзимму, и она была достигнута [26].

 

По мнению лингвистов, с III в. н. э. древнеяпонский язык отделяется от родственных диалектов островов Рюкю [27]. На наш взгляд, это явление есть отражение переселения вожэнь из Южного Кюсю в Центральную Японию, когда жители Химука оторвались от языкового ареала «Кюсю-Рюкю», утратили связи с местными диалектами. В результате уже в Центральной Японии на основе местных носителей древнеяпонского языка складывается новый (центрально-японский) диалект, который со временем распространился (с расширением границ Ямато) на всю Японию, составив основу древнеяпонского языка государства Ямато.

 

Очень интересные сведения (но, к сожалению, поздние — VII в. н.э. [28]) содержатся в китайских источниках: «Некоторые говорят, что Ниппон [кит. Жибэнь— Д. С.] была маленькой страной, которая [очень давно] была подчинена [страной или народом. — Д.С.] Ва [кит. Во. — Д.С.], и что последняя [т. е. Ва. — Д. С.] сменила ее [т. е. Жибэнь. — Д. С.] название» [Hsin Tang shu] [29]; «Другие же говорят, что Жибэнь в древности было маленьким государством, которое находилось в соседстве с государством карликов [Во-го. — Д. С.]». [Тан-шу, Жибэнь]19. В данном случае речь идет о событиях, связанных с Восточным походом Дзимму, и о первоначальной территории нового государства, которое стало называться Ямато, сменив прежние, старые названия. Исследователи считают, что этот топоним был перенесен также с Северного Кюсю от государства Ематай (Яматай/Ямави) [30]. Здесь, правда, возникает вопрос, почему именно это название, а не топоним Химука?

 

Как показывают материалы японских источников (и поздних китайских, цитированных выше), Ямато занимало небольшую территорию, вероятно, совпадавшую с поздними территориями Ути-цу куни, в середине VII в. включившими провинции Ямасиро, Кавати, Идзуми, Ямато, юго-запад провинции Цу (Сэццу) и северо-запад провинции Ки.

 

Сразу же после окончания похода Дзимму начал формирование системы управления государством, которая (по материалам «Кодзики» и «Нихон-сёки») отражала тенденцию создания центрального аппарата, стоявшего над системой общин, и сохранения местных органов власти, подчиненных или контролируемых центральным аппаратом. Во главе государства и его аппарата управления встал монарх (Дзимму). Однако в отношении его титула единого мнения нет. Так, китайский источник, ссылаясь на японцев, сообщает: «Японцы говорят, что [начиная. - Д. С.] с их первого правителя... все носили титул "микото" и пребывали во дворце в Цукуси. При восшествии на престол Дзимму... титул был изменен на "тэнно" и дворец был перенесен в провинцию Ямато» [Hsin Tan Shu]20. «Дзинно-сётоки» утверждает: «Даже со времен "века богов" большинство высокочтимых лиц называлось [титулом. — Д.С.] "микото" и те люди, которые заслужили последующей степени уважения, обозначались "микото" [записывается другим иероглифом. — Д. С.]. С приходом "века людей", однако, правители получили титул "сумэра-микото"»21 [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 67]. В «Кодзики» и «Нихон-сёки» все правители Ямато, начиная с Дзимму, носят одинаковый титул, который позднее стал осмысляться как «император». Этот титул записан всюду одинаково иероглифически, хотя звучал по-разному: «сумэраги», «сумэра-но микото», «тэнно». Исследователи употребляют чтение «тэнно» в значении «император» с VII в., а для предшествующего периода используют перевод «царь» и производные от него.

 

Дословный же перевод термина «сумэра-микото» («сумэмиа-но микото») — «верховный властитель», или по иероглифам — «небесный государь». В зависимости от оценки развитости общества Ямато исследователи по-разному определяют статус «сумэра-микото»: от племенного вождя до царя.

 

Но некоторые ученые указывают на то, что скорее всего титул правителя в то время был «о-кими», т. е. «великий кими», «великий повелитель» (по положению выше чем простые «кими») [31].

 

Помимо военных функций (военачальника и главы общинного ополчения) «сумэра-микото» обладал административной и судебной властью. Кроме того, в руках правителя находились религиозные функции — он выступал в качестве верховного жреца культов государства. По «Нихон-сёки» еще в походе, в год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла) [исправленной хронологии 298 г.], Дзимму организовал праздник, посвященный Таками-мусуби, выполняя жреческие функции22 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 19]. Дворец правителя являлся одновременно и храмом (на что указывает и термин, его обозначивший, — «мия» — досл. «дворец, храм»), что свидетельствовало о неразделенноcти его административных и религиозных функций [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 69] (характерная черта для древних обществ во всем мире). На неразделенность административных и религиозных функций правителя указывает и сам термин, которым в древности обозначалось «управление» — «мацури-гото», что означает «совершение / выполнение синтоистского праздника (мацури)» — праздничного обряда, т. е. отправление культа [32].

 

Правитель, как верховный жрец, получал право контроля за храмовым хозяйством. Как это ни странно, но исследователи не обратили особого внимания на свидетельство «Нихон-сёки», сообщающее о создании храмового хозяйства небесных богов-предков императорского дома в Ямато: так называемых «священных террас (возвышений на поле)», которые получили названия Ками-цу во-но-но Каки-хара и Симо-цу-во-но-но Каки-хара («Верхнее и Нижнее малые поля Каки-хара») [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 4-й год, 2-й месяц; Nihongi, III, 33—34]. О том, что речь идет именно о земле, полях, земельных участках, говорит иероглиф «ди» (яп. ти), употребленный в тексте источника (досл. «земля, земельный участок; угодье, поля»23), — это «священные поля» храмового хозяйства.

 

Для осуществления функций управления правителю необходимо было создавать на завоеванной территории аппарат управления, первоначально (как и во многих древних государствах) формировавшийся из знати, прежде всего, из родственников и приближенных монарха. Причем знать (опять же традиционно) стремилась закрепить полученные функции управления и связанные с этим привилегии на наследственном принципе. Еще в начале похода, в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.], при остановке в Уса, в «Нихон-сёки» упоминается Ама-но Танэ-но микото (дальний предок клана (удзи) Накатоми), занимавший должность «самурау-оми» (кит. ши-чэнь; камбун: дзисин / дзидзин), в китайском языке обозначавшем «ближнего чиновника (придворного)»24 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; Nihongi, III, 5].

 

Сподвижники Дзимму в походе — Мити-но оми (Хи-но оми) (предок военного клана Отомо-но мурадзи/Отомо-удзи) и О-кумэ (предок Кумэ-но атаэ) возглавляли вооруженные силы нового государства и, как указывают исследователи,— дворцовую стражу («охранять ворота дворца»). По моему мнению, стражники набирались из неполноправных свободных (бэмин), что подтверждает существование в Ямато военных корпораций О-томо-бэ и Кумэ-бэ [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла); Nihongi, III, 12, 14; Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 1-й год правления; Nihongi, III, 32; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLVII]. Н. И. Конрад считает, что «внутридворцовую стражу» нес клан Умаси-модэ [33]. Но известно, что еще во время похода Мити-но оми, кроме военных функций, по приказу верховного жреца культа — Дзимму, выполнял функции «иминуси» (кит. чжайчжу; камбун: сайсю) — главного священнослужителя под женским жреческим именем Идзу-химэ [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума»; Nihongi, III, 19]. Из «Нихон-сёки» известно, что Мити-но оми, руководя корпорацией неполноправных свободных О-кумэ-бэ, использовал заклинания и магические формулы для очищения людей от злого влияния, получая «секретные планы» от правителя (т. е. выполнял функции жреца) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 1-й год правления; Nihongi, III, 32]. С военными функциями связана и другая должность: поступивший на службу к Дзимму местный правитель Ниги-хаяби, по всей видимости, возглавил корпорацию оружейников (и солдат) из неполноправных свободных (моно-но-бэ), став предком ее руководителей (Моно-но-бэ-но мурадзи) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ-ума» (55-й год цикла); Nihongi, III, 27; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIX]. Другой союзник и сподвижник в походе — Ята-гарасу (видимо, из местного населения, как считают некоторые ученые), получил награды, и, возможно, также был связан с военным делом, так как его потомки были руководителями (?) «томори-бэ» — охранников дворца или храма25 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 2-й год пр.; Nihongi, III, 33].

 

Формирование территориально-административного аппарата управления (как и во многих древних государствах) пошло путем предоставления прав на управление общинами представителям местной общинной знати, признавшим власть новой династии: в Ямато это приняло форму системы «куни-но мияцуко — агата-нуси» [34]. По тем сведениям, которые содержатся в «Кодзики» и «Нихонги», при Дзимму права местных правителей получили: Сава-нэ-цу-хико (в «Нихон-сёки»: Уцу-хико), один из союзников Дзимму, стал управляющим «областью» («куни») Ямато (Ямато-но куни-но мияцуко); Цунэ, видимо, представитель местной знати, стал «управляющим областью» общины (куни) Кацураги (Кацураги-но куни-но мияцуко). Подчинившиеся власти Дзимму местные правители были назначены от его имени управлять своими территориями. Так, Ото-Укэси стал «владыкой округа» Такэда (Такэда-но агата-нуси), и по этой причине ему было пожаловано поселение Такэда (в качестве ставки); Ото-Сйки-но Куро-хая стал «владыкой округа» Сйки (Сйки-но агата-нуси) [35]; Ви-хика — стал Ёсину-но обито («Большой человек [территории] Ёсину»); Иха-оси-ваку-но Ко, первопредок «кудзу»26 (местных правителей) Ёсину — Ёсину-но куни-нуси (хозяин общины (куни) Ёсину)27 — последние два звания, вероятно, приравнивались к рангу «владык округов» (агата-нуси) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора», 2-й год пр.; Nihongi, III, 32—33, 15; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLIV, XLVI]. Сики-нэ-цу-хико стал первопредком Ямато-но атаэ («благородный [человек области] Ямато»); потомки Ята-гарасу — заняли пост «владык округа» Кацурано и возглавили корпорацию Тономори-бэ в Кацурано — охранников дворца или святилища [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «киноэ-тора»; 1-й год пр.; Nihongi, III, 5, 33]. Как указывают исследователи, термин «куни-но мияцуко» (куни-но мияк-ко, куни-цу ко) обозначал представителей местной наследственной знати [36]. Судя по тому, что фонетически термин не совпадает с иероглифической записью (использован иероглиф «дзо/цукуру» — «делать, строить»), можно сделать вывод, что он использовался давно, до появления в Японии китайской письменности, а с ее появлением термину был присвоен китайский иероглиф, видимо, передававший основное содержание деятельности «куни-но мияцуко». Если попытаться восстановить фонетически древнее значение, то «куни-но мияцуко» будет означать «царский слуга [в] области». В древности в Месопотамии термин «царский слуга, раб царя» означал служилых людей, находившихся на службе у правителя. Китайский иероглиф «цзао/цао», использованный для записи термина «мияцуко», передает значения «строить, возводить, сооружать», «докладывать», «являться с визитом», «посещать (старшего)», «совершать жертву предкам». Как мне кажется, этот знак был выбран не случайно — он, видимо, должен был отражать содержание деятельности «управляющего областью». Здесь также напрашиваются аналогии с другими древневосточными государствами — такие же функции выполняли «номархи» в Египте и «энси» (аккад. ишшиакум) в Месопотамии. Сам термин «энси» переводится как «жрец закладки сооружений (жрец-строитель)». Термин «агата-нуси» («владыка округа») имеет параллели в китайском языке, где «сянь-чжу» означало «уездный начальник».

 

Строительство дворца и «столицы» в Касихара (в Ямато) [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30; Jinno-shotoki, I, Jimmu, 69] потребовало создания дворцового хозяйства, для чего были, судя по тексту «Нихон-сёки», назначены «служилые люди» (досл, «управляющие»). «Дзинно-сётоки» сообщает о строительстве священной кладовой (ими-кура), где хранились богатства и доходы казны. Казна пополнилась и за счет подаренных правителю Ямато десяти сокровищниц «мидзу-такара» (от Умасимами) [Jinno-shotoki, I, Jimmu, 68]. Храмовые хозяйства Ками-цу-воно-но Каки-хара и Симо-цу-воно-но Каки-хара также вошли в государственное хозяйство, развитие которого потребовало административного аппарата управления. В отличие от должностных лиц общины, чиновники не выбирались, а назначались правителем, получали плату за службу (в виде служебного надела или натурального пайка); знатность особого значения не имела, предпочтение отдавалось профессиональным качествам и преданности монарху. Кроме того, как отмечает М. В. Воробьев, государственно-административный аппарат управления экономикой страны (канси) выполнял и функции принуждения по отношению к эксплуатируемым производителям [37].

 

По текстам «Кодзики» и «Нихон-сёки» в государственном хозяйстве можно назвать, видимо, отдельные должности. Один из местных правителей, покорившийся пришельцам, — Ото-Укэси — стал главой рода Уда-но мохитори — «Управляющих водой [местности] Уда» — чинов, отвечавших за поставки воды и льда ко двору, видимо, по мнению Чемберлейна, возглавлявших соответственно корпорацию бэмин, выполнявших эту функцию [Нихон-сёки, св. 3-й, год «цутиното-хицудзи»; Nihongi, III, 30; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, XLVII]. Термин «мохитори» — японское прочтение трех китайских иероглифов «чжу-шуй-бу», дословный перевод которых будет «приказ (?) управляющих водой». Очень интересный термин приводится в отношении рода, основателем которого стал Ята-гарасу — «Кацурано-но тономори-но агата-нуси-бу (бэ?)». В. Астон перевел этот термин как «агата-нуси [местности] Кацурано и Тоно-мори-бэ» [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 2-й год пр.; Nihongi, III, 33]. В тексте источника японский термин «тономори» передает чтение двух китайских иероглифов «чжу-дянь», которые переводятся как «управляющие дворцом-храмом». Последние три китайских иероглифа «сянь-чжу-бу» можно перевести как «приказ (управление) владыки округа». И последнее, что удается найти в разделе о Дзимму — это то, что Нихэмоцу-но Ко основал род Ата-но укахи — «держателей бакланов из Ата для рыбной ловли» (в переводе В. Астона)28 [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, год «цутиноэ ума»; Nihongi, III, 5]. Термин «укахи» — японское соответствие трем китайским иероглифам «ян-лу-бу», которые можно перевести как «приказ (управление) [людей], кормящих бакланов». Китайский иероглиф «бу», который употреблен во всех вышеперечисленных терминах, имеет много значений: часть, отдел, департамент, подведомственные учреждения, подчиненные, ведомство, приказ, управление, область, район, округ, возглавлять, руководить29. В древней Японии этот иероглиф в чтении «бэ» употреблялся для обозначения корпорации бэминов. Но комментаторы, и во многих случаях переводчики, предпочитают не переводить таким образом этот знак в разделе о Дзимму (исключение: тономори-бэ), а при комментировании придают иероглифу значение суффикса множественного лица «ра» [38].

 

С момента возникновения государство Ямато начинает входить в традиционную систему внешнеполитических отношений, связывавших японские государства с Кореей и Китаем. Корейский источник указывает, что в 300-м г., т. е. после 6-летнего перерыва (времени Восточного похода) из Японии в Силла прибыло посольство для заключения мира [Самкук-саги, летописи Силла, Кирима, 300 г.]. По мнению С. А. Арутюнова, это согласуется с тем, что после успешного завершения кровопролитной и тяжелой войны правители Ямато нуждались в мирной передышке, чтобы упрочить свою победу и воспользоваться ее плодами. Этот мир скрепили в 312 г. брачными узами: «В третьем году [правления Хыльхэ], весной, в третьем месяце ван страны Вэ [Японии. — Д. С.] направил посла с просьбой о присылке невесты для его сына, и была послана дочь ачхана Кыпни» [Самкук-саги, летописи Силла, Хыльхэ, 312 г.]. Мирные отношения были нарушены лишь в 346 г. [39]. Возможно, что мир с Японией позволил корейским государствам усилить натиск на китайские префектуры в Корее — Лолан и Дайфан, в результате чего эти префектуры в 313 г. были ликвидированы, а их территории разделили между собой корейские государства.

 

В восхваление правления Дзимму в древности существовало речение, которое обычно переводят так: «Впервые правивший Поднебесной император», где иероглиф «юй» (яп. гё) — «править, управлять» — имеет еще значения «обуздывать, держать в повиновении». Поэтому это древнее речение можно еще перевести так: «Впервые обуздавший Поднебесную небесный правитель».

 

В «Кодзики» и «Нихон-сёки» подробно описываются только события Восточного похода и первых четырех лет правления (до 1-го года цикла) [исправленной хронологии 304 г.]. Далее повествование обрывается и в «Нихон-сёки» есть сообщения, относящиеся к 31-му (о названиях Ямато), 42-му (назначение наследного принца — Ками-нунагаха-мими) и 76-му (смерть Дзимму) годам правления [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 31-й, 42-й, 76-й года пр.; Nihongi, III, 34—35]. «Нихон-сёки» сообщает, что Дзимму прожил 127 лет, «Кодзики» — 137 лет [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 76-й год пр.; Nihongi, III, 35; Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LIV]. Все современные исследователи считают указанный возраст искажением составителей, которые стремились удревнить правящую династию и в связи с этим растягивали правления первых императоров. Из всех дат смерти Дзимму, предлагаемых учеными, которые выпадают на начало IV в. н. э., наиболее интересны две. Первая — около 307 г. н.э. предложена С. А. Арутюновым. Вторая — 311 г. — японским ученым, специалистом по контентанализу и математическому документированию Ясумото Битэн, который получил ее со степенью достоверности 95%, проведя контенанализ «Кодзики» и «Нихон-сёки» и сделав математический расчет на ЭВМ годов его правления [40].

 

Однако есть и другие способы подсчета года смерти: 1) традиционный 76-й год правления приходится на 13-й год цикла [41]. В начале IV в. 13-й год цикла выпадает на 316 г. (исправленной хронологии); 2) в «Нихон-сёки» называются два года, связанные с правлением 2-го императора — Суйдзэя — год «цутиното-у» (16-й год цикла) и «каноэ-тацу» (17-й год цикла) [Нихон-сёки, св. 4-й, Суйдзэй, год «цутиното-у», 1-й год пр.; Nihongi, IV.]; 16 и 17-й годы цикла (1-й год пр. Суйдзэя) в начале IV в. н. э. приходятся на 319 и 320 гг. соответственно.

 

По традиционной хронологии между годом смерти Дзимму и 1-м годом правления Суйдзэя было 4 года (585—581 г. до н. э.). Отсчитывая 4 года от 320 г. н. э. получаем 316 г. н. э.; 3) когда Дзимму отправился в поход в год «киноэ-тора» (51-й год цикла) [исправленной хронологии 294 г.] ему было 45 лет.

 

Если предположить, что в возраст Дзимму — 127 лет — добавлен один лишний цикл (60 лет), то он должен был умереть в 67 лет (127—60=67). Прибавляем к 294 г. разницу между возрастом начала похода и возрастом смерти (67—45=22) и получаем 316 г.

 

Из 22 лет семь лет (294—300 гг.) приходятся на поход и пятнадцать лет (301—316 гг.) — на правление Дзимму.

 

Определенную дискуссию вызывает и место захоронения Дзимму. «Нихон-сёки» сообщает, что он был похоронен на следующий год после смерти (317 г. исправленной хронологии) в могильном кургане (мисасаги) на северо-востоке от горы Унэби [Нихон-сёки, св. 3-й, Дзимму, 76-й год пр.; Nihongi, III], а «Кодзики» уточняет: на вершине отрога Каси на северной стороне горы Унэби [Кодзики, св. 2-й, Дзимму; Kojiki, II, LIV]30.

 

Это место, официально признанное как могила Дзимму, представляет собой две ограды, внутри которых находятся две невысокие насыпи, каждая около 5,5 м в диаметре и около 6 м в высоту. К могиле Дзимму постоянно (регулярно) приносили жертвенные дары [42]. Но дискуссия о захоронении Дзимму (в том числе и о точном его месте) продолжается не только среди европейских, но и среди японских ученых.

 

По всей видимости, Дзимму сумел создать достаточно сильное государство, о чем говорит внешняя политика его преемников, направленная на расширение территории. Но политическая ситуация в стране отличалась крайней нестабильностью. Это было связано с тем, что политическая система Ямато еще только формировалась и была очень противоречивой. Центральная власть при отсутствии несвязанного с общиной служилого слоя вынуждена была опираться на общинную знать и из нее создавать свой аппарат. Клан правителя с самого начала, как указывают исследователи, был окружен группой мощных кланов, выполнявших определенные функции при дворе на наследственном принципе: Мононобэ-но мурадзи — военное дело; Отомо и О-кумэ — царская гвардия и охрана дворца; Ими-бэ-но обито — жреческие функции; Накатоми — религиозный ритуал [43].

 

Это, во-первых, определило характер политической борьбы, типичной для такой стадии развития рабовладельческого государства, когда стремление к укреплению монархической власти встречает активное сопротивление со стороны общинной знати, опирающейся на свои наследственные привилегии и традиции общины; во-вторых, создавало условия для общин, вошедших в состав Ямато, предпринимать попытки вернуть себе самостоятельность.

 

Ситуация осложнялась тем, что в Ямато верховная власть была наследственной привилегией царского рода (клана) без четких принципов престолонаследия, что приводило к постоянной борьбе за власть внутри дома Ямато и создавало для знати удобные поводы для вмешательства в эту борьбу. И борьба за престол началась сразу после смерти Дзимму (в 316 г. исправленной хронологии).

 

Комментарии

 

1. В статье цитируются источники «а русском языке: Кодзики: Записи о деяниях древности. СПб., 1994. Т. I—II; Самкук-саги // Ким Бусик. Самкук-саги. М., 1959. Т. I; на английском языке: Jinno-shotoki // Kitabatake Chikafusa. A chronicle of Gods and sovereigns: Jinno-shotoki. N.-Y., 1980; Kojiki: Records of ancient matters. Tokyo, 1982; Nihongi: Chronicles of Japan. L., 1956; на вэньяне (камбуне): Кодзики. Токио, 1968. Т. I—II; Нихон-сёки // Кокуси-тайкэй. Токио, 1957. Т. I. Ч. I—II.
2. См. напр.: Жуков Е. М. История Японии. М., 1939.
3. На знатность этих людей указывают их титулы «микото» и «химэ».
4. Его второе имя Хо-новори-но микото. По моим подсчетам, он родился около 190 г. н. э.
5. См., напр.: Кудзира К. Нихон-коку тан-дзо-но надзо. Токио, 1978; Иноуэ К. Нихон-кодай-но сэйдзито сюкё. Токио, 1961; Воробьев М. В. Япония в III—VII веках. М., 1980. С. 108.
6. Дзимму отправился в Восточный поход в 294 г. н. э. (исправленной хронологии) в возрасте 45 лет, его дед, следовательно, жил приблизительно на 60—90 лет ранее, т. е. в конце II — начале III в. н. э.
7. Термин «ками» означает божество, правительство, правитель области (записываются разными иероглифами).
8. Признаком вхождения в общину было обладание в ней землей.
9. «Кодзики» называет мифологический возраст — 580 лет [Кодзики, св. 1-й, Хйко-хохо-дэми; Кодзики, св. 1-й, гл. 35; Kojiki, I, XXXIX]. Кодзики. Т. 1. С. 296.
10. См.: History of Empire. Tokyo; Chicago, 1883. P. 38; пo «Кодзики» Ина-ихи ушел в море. Kojiki. P. 158; Н. И. Конрад утверждает, что Ина-ихи стал одним из местных правителей в Силла (государстве в Южной Корее). Конрад Н. И. Япония: народ и государство. Пг., 1923. С. 63.
11. Дзимму родился в 249 г. н.э. (исправленной хронологии), значит его отец Хйко-нагиса должен был жить в первой половине III в. н.э.
12. Ясумото Битэн предлагает для Дзимму 271—311 гг. н. э.
13. В Химука есть деревня Микадо, впоследствии «микадо» назывались императоры. См.: GriffisW.E. The Mika-do: institution and person L., 1915. P. 29.
14. Ата-но мура — дословно означает «община-поселение Ата». См.: Миура Е. Хадака-нихон-си. Токио, 1958. С. 101.
15. «Мими» — титул, который употреблялся в III в. н.э. на Кюсю.
16. Арутюнов С. А. Дзимму-тэнно: мифический вымысел и историческая реконструкция // Сибирь, Центральная и Восточная Азия в средние века.
Новосибирск, 1975. С. 10; Мори К. Нихон-синси. Токио, 1962. С. 229.
17. Реконструкция циклических знаков здесь и далее дана по: Цыбульский В. В. Лунно-солнечный календарь стран Восточной Азии. М., 1989.
18. Иероглиф «бэ» (кит. бу) означает «подведомственные учреждения, подчиненные». См.: Большой китайско-русский словарь (далее — БКРС).
М., 1983. Т. II. С. 776.
19. Цит. по: Радуль-Затуловский Я. Б. Конфуцианство и его распространение в Японии. М.- Л., 1947. С. 216; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 66.
20. Цит. no: Sources of Japanese tradition. N.-Y.; L., 1965. Vol. 1. P. 11.
21. См.: Kitabatake Ch. A chronicle of Gods and sovereigns: Jinno-shotoki. P. 85. Note 101.
22. См.: Nihongi. Part I. P. 122, а также: note 2—5.
23. См.: БКРС. Т. IV. С. 392.
24. См.: БКРС. Т. III. С. 44
25. См.: Nihongi. Part I. P. 128. Note 6.
26. См.: Kojiki. P. 163. Note 13.
27. См.: Мори К. Указ. соч. С. 55.
28. См.: Nihongi. Part I. P. 119. Note 4.
29. См.: БКРС. Т. II. С. 776.
30. См.: Мацумото С. Сэйтё-цуси. Токио, 1978. Т.II. С. 273; Мори К. Указ. соч. С. 51.

 

Литература

 

1. Нихон-но кэнгоку. Токио, 1957. С. 172; Кудзира К. Нихон-коку тандзё-но надзо. Токио, 1978. С. 126; Попов К. А. Законодательные акты средневековой Японии. М., 1984. С. 102.
2. Арутюнов С. А. Дзимму-тэнно: мифический вымысел и историческая реконструкция // Сибирь, Центральная и Восточная Азия в средние века. Новосибирск, 1975. С. 10—11.
3. Nish J. A short history of Japan. N.-Y., 1968. P. 19; Kohachiro T. Etat actuel et tendances generales des etudes historiques: au Japon depuis la guerre // Revue historique. Paris, 1956. An. 80. T. 216. Fasc. 1. P. 59—60.
4. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Япония в III—VII веках. М., 1980. С. 108, 65; Светлов Г. Путь богов. М., 1985. С. 15.
5. Светлов Г. Указ. соч. С. 15.
6. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108; Hashimoto М. Ancient Japan studied in the light of Far Eastern history // Хасимото М. Тоё-сидзё-ёри митару нихон-дзё-ко-си-кэнкю. Токио, 1956. Р. 7—8; Кудзира К. Указ. соч. С. 168.
7. Кудзира К. Указ. соч. С. 168; Мори К. Нихон-синси. Токио, 1962. С. 98.
8. Мори К. Указ. соч. С. 98; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108, 56; Кудзира К. Указ. соч. С. 168; Hashimoto М. Op. cit. P. 7—8; Конрад Н. И. Японская литература. М., 1974. С. 105.
9. Кудзира К. Указ. соч. С. 172—173.
10. Николаев А. А. Очерки по истории японского народа. СПб., 1905. С. 2; Миура Ё. Хадака-нихон-си. Токио, 1958. С. 95.
11. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Иофан Н. А. Культура древней Японии. М., 1974. С. 31; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 62.
12. Такасака Ё. Курэ-но сютю-кагами-ни-цуйтэ // Нихон-рэкйси. 1967. № 226. С. 43.
13. Иофан Н. А. Указ. соч. С. 31.
14. Nihongi. Part I. P. 235. Note 1.
15. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 82, 92.
16. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 31.
17. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 109.
18. Деопик Д. В., Крюков М. В. Древнеяпонские государства// История древнего Востока / Под ред. В. И. Кузищина. М., 1988. С. 398; Сила-Новицкая Т. Г. Идеология «императорского пути» и массовое сознание // «Дух Ямато» в прошлом и настоящем. М., 1989. С. 48; Мори К. Указ. соч. С. 56.
19. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108, 63.
20. Там же. С. 63.
21. Народы Восточной Азии. М.; Л., 1965. С. 860.
22. Светлов Г. Указ. соч. С. 36.
23. Конрад Н. И. Древняя история Японии // Избр. труды: история. М., 1974. С. 27; Светлов Г. Указ. соч. С. 35; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 63; Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 9.
24. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 108—109, 62—63; Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 9; Кудзира К. Указ. соч. С. 201; Иофан Н. А. Указ, соч. С. 32, 38, 26—28; Джарылгасинова Р. Ш. Этногенез и этническая история корейцев по данным эпиграфики. М., 1979. С. 104.
25. Кудзира К. Указ. соч. С. 201—202; Деопик Д. В., Крюков М. В. Указ. соч. С. 398; Нихон-но кэнгоку. С. 44; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 36—37; Уэда М., Мори К., Ямада С. Нихон-кодай-си. Токио, 1980. С. 140.
26. Светлов Г. Указ. соч. С. 37.
27. Сыромятников Н. А. Древнеяпонский язык. М., 1972. С. 5.
28. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 66.
29. Sources of Japanese tradition. N.-Y.; L., 1965. Vol. I. P. 11.
30. Кудзира К. Указ. соч. С. 126, 208, 138, 206—207; Hashimoto М. Op. cit. P. 7; Munro N. G. Prehistoric Japan. Yokohama, 1911. P. 11.
31. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 291, прим. 1; Иофан Н. А. Указ. соч. С. 38, 85; Идзумо-фудоки. М., 1966. С. 109, прим. 16; Мацумото С. Сэйтё-цуси. Токио, 1978. Т. IV. С. 16; Т. III. С. 18; Т. IV. С. 16.
32. Иофан Н. А. Указ. соч. С. 85.
33. Конрад Н. И. Древняя история Японии. С. 62; Nihongi. Part I. P. 116. Note 3.
34. Конрад Н. И. Древняя история Японии. С. 27, 30—31; Reischauer R. К. Early Japanese history. Princeton-London, 1937. P. 114; Мори К- Указ. соч. С. 55—56; Такикава С. Нихон-сякай-си. Токио, 1956. С. 10—11.
35. Мори К. Указ. соч. С. 55—56.
36. Nihongi. Part I. P. 134. Note 3; P. 112. Note 3; Такикава С. Указ. соч. С. 10—11.
37. Воробьев М. В. Указ. соч. С. 152.
38. Нихон-сёки. Токио, 1957. Т. I. Ч. I. С. 119, 132.
39. Арутюнов С. А. Указ. соч. С. 10.
40. Там же. С. 11; Воробьев М. В. Указ. соч. С. 109.
41. Нихон-сёки. С. 133.
42. Nihongi. Part I. P. 137; Мори К. Указ. соч. С. 51; Нихон-но акэбоно. Токио, 1959. С. 176.
43. Игнатович А. Н. Буддизм в Японии. М., 1987. С. 43—44; Мори К. Указ. соч. С. 79.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Иконография монголов XIII-XIV вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Фактически, аутентичная иконография монголов времен монгольского великодержавия оказалась весьма немногочисленной.
      К этим категориям можно причислить работы, созданные в XIII-XIV вв. в таких странах, как Китай, Япония, Иран, Италия и некоторых других, в местах, где происходил прямой контакт с монголами, прибывшими туда в качестве завоевателей, пленников, торговцев или дипломатов.
      Начинаю собирать сюда подобную "прижизненную" иконографию.
      Начинаем с Ли Гуаньдао "Охота императора Хубилая", исполненной им в 1270-х годах:

    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • "Священный брак" вавилонских блудниц
      Автор: Неметон
      Известно, что в старовавилонское время жрицы разделялись на несколько категорий и мыслились и как жены и наложницы бога, и как служанки его божественной супруги. В главных храмах разыгрывался ритуал священного брака, в котором царь или жрец (либо верховная жрица) исполняли, иногда в соответствующих масках, роли бога и богини. В малых храмах роль божества символически возлагалась на чужеземца или иного стороннего человека, которому жрица должна была жертвовать своей плотью на алтаре. Смысл данного ритуального акта состоял в магическом воспроизведении акта первичного создания всего живого и обеспечения дальнейшего продолжения жизни на земле. Все эти жрицы выполняли необходимую для общества функцию и не подвергались моральному осуждению не смотря на суровые патриархальные порядки семейного уклада Двуречья. Даже Инана-Иштар выполняла функцию «небесной блудницы» в сонме месопотамских богов. В раннединастический период царь Ура Месанепада подверждал свое право на власть указанием в титулатуре, что он «муж небесной блудницы».

      Ниже всех в иерархии жриц стояли просто блудницы, также находившиеся под защитой Инаны-Иштар. Вероятно, они имели свои собственные оберегавшие и освящавшие их ремесло ритуалы и молитвы. Разница между просто блудницей и жрицей, в определенной ситуации приносившей в жертву свое тело, заключалось в необходимости давать за жрицу приданое, которое не всякой семье было по силам. Интересные свидетельства о социальном статусе жриц разных категорий (энтум, надитум, шугетум) и их имущественных правах мы находим в Законах Хамураппи.

      –        если отец оставил дочери сад и поле без права продажи, то после его смерти ее часть наследства могли забрать ее братья, обеспечив ей соответсвующее содержание  зерном, маслом и шерстью, исходя из размера ее доли наследства. Однако, в случае недовольства размером содержания, жрица могла отдать свою долю сада и поля в аренду выбранному ею землепашцу, который обеспечит ей необходимое содержание. Но она не могда продать свою долю и после смерти она переходила ее братьям. (п. 178 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ, в документе, который он ей написал, не написал ей, чтобы после ее смерти отдавать туда, где для нее приятно, и не дал ей обрести желаемое, то после того, как отец умрет, ее поле и ее сад могут забрать ее братья и по размеру ее доли они должны давать ей выдачи зерном, маслом и шерстью и удовлетворить ее сердце. Если ее братья не дали ей выдачи зерном, маслом и шерстью по размеру ее доли и не удовлетворили ее сердце, то она может отдать свое поле и свой сад землепашцу, который для нее приятен, и ее землепашец будет ее содержать полем, садом и всем, что отец дал ей, она может пользоваться, пока жива, но она не может продать это за серебро и оплатить этим другого: ее наследство принадлежит только братьям).
      –        В другом случае, если отец отдельно указал ее право распоряжения своей долей наследства, то после его смерти она вольна распоряжаться ей, как ей будет угодно. И братья не могут подать против нее иск. (п. 179 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ с печатью, в написанном для нее документе записал ей, чтобы после ее смерти отдавать что останется туда, где для нее приятно, и дал ей обрести желаемое, то, после того, как отец умрет, она может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно; ее братья не могут подавать против нее иска).
      –        Надитум-затворница или посвященная богу, даже в случае отсутствия приданого, могла получить свою долю в имуществе (или 1/3), но после ее смерти ее доля переходила ее братьям. (п. 180 Если отец не дал приданого своей дочери — живущей в затворничестве надитум или зикрум, то после того, как отец умрет, она должна получить свою долю в имуществе, что в доме ее отца, как один наследник и может пользоваться ею, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям; п. 181 Если отец посвятил богу надитум...и не дал ей приданого, то после того, как отец умрет, она должна получить из имущества...1/3 своей наследственной доли и может ею пользоваться, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям).
      –        Особый статус имела надитум главного храма Мардука. Даже в случае, когда официально наследства ей не оставлено, треть от доли, положенной братьям, она могла использовать по своему усмотрению. Видимо, это было вызвано тем, что потенциаотным адресатом посмертного владения ее долей являлся сам храм Мардука. (п. 182 Если отец не дал приданого своей дочери — надитум бога Мардука Вавилонского и документа с печатью не написал ей, то после того, как отец умрет, она может получить вместе со своими братьями 1/3 своей наследственной доли, а ильк она не обязана носить; надитум бога Мардука может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно).
      –        Замужние жрицы-шугетум при наличии приданого и замужества, не могли претендовать на долю в наследстве, но заботу о незамужних шугетум на себя брали ее братья, которые после смерти отца должны были дать ей приданое соразмерно с размером наследованного имущества и выдать замуж. (п. 183 Если отец дал приданое своей дочери — шугетум, выдал ее замуж и написал ей документ с печатью, то после того, как отец умрет, она не должна принять участие в разделе имущества, что в доме ее отца;п. 184 Если человек не дал приданого своей дочери — шугетум и не выдал ее замуж, то после того, как отец умрет, ее братья должны дать ей приданое соразмерно с достоянием, что в доме отца, и выдать замуж).
      Таким образом, блудницы не являлись обычными «уличными девками» в современном понимании. Известны случаи, когда длительная связь с мужчинами перерастала в полноценные браки. Законы царя Иссина Лилит-Эштара обязывали мужчину давать блуднице, родившей ему детей, обычное содержание хлебом, маслом и одеждой. Во времена царства Ларсы положение блудниц было скорее аналогично статусу древнегреческих гетер. Простая блудница называлась по-шумерски kar-kid - “шляющаяся по рынку», или, по-аккадски harimtum - “скрываемая». Наименования и функции различались в зависимости от города и храма. Можно выделить 4-5 наименований, хотя они не везде означали одно и тоже.

      1.     En (шум.)  или Entum (аккад.) – высший чин жрицы в культах мужских божеств, равный рангу верховного жреца в культе Инаны в Уруке, уступавший только царскому званию. Так именовались жрицы-супруги бога Луны Нанны (Сина) в Уре. Некоторые являлись царевнами. Как считал крупнейший шумеролог А. Фалькенштейн, в последней четверти  III тысячелетия до н.э  Entum могли иметь детей от «священного брака».
      2.     Nindingir (шум.) или Entum (аккад.) - жрицы других важных богов.
      3.     Nindingir (шум.) или ukbabtum (kubabatum) (аккад.).  Kubabatum, видимо, наименование связанное с именем древнейшего дошумерского божества Кубабы (известной римлянам, как Кибелы). Функции и статус жриц ukbabtum, видимо, различались от города к городу. В ассирийском Ашшуре главный бог Ашшур имел несколько ukbabtum , т.е такая жрица была скорее наложницей бога, а не его женой. Но нет сведений о том, что в культе ашшуре существовала какая-либо высокая по рангу жрица.
      4.     Naditum (“брошенная, лежащая в бесплодии») - жрицы, существовавшие не во всех городах. В Сиппаре они были служанками супруги бога Шамаша, богини Ани, и являлись затворницами, которые жили в обители. В Вавилоне, в храме Мардука, они выполняли какие-то обязанности в отношении божества и могли выходить замуж, но, по-видимому, им не разрешалось иметь детей.

      (Слово Naditum передается шумерской идеограммой Lukur, но шумерская  Lukur III тысячелетия до н.э представляла собой, видимо, нечто иное. В Уре при III династии существовала категория lukur-kaskal-la -”походный  lukur”, которая была наложницей царя-божества. С прекращением обожествления царей эта категория жриц исчезла и не была возобновлена при обожествлении РимСина I.)

      Возможное объяснение этих функций мы можем найти у Геродота, который писал о том, что в храме Бела в Вавилоне « ...на последней башне есть большой храм, а в храме стоит большое, прекрасно убранное ложе и перед ним золотой стол. Провести ночь в храме никому не позволяется, за исключением одной туземки, которую выбирает божество из числа всех женщин». Далее «отец истории» проводит аналогию с обычаем, имевшем место в египетских Фивах, особо отмечая, что ни вавилонянка, ни фиванка не имеют вовсе сношений с мужчинами. И далее: «У вавилонян есть, однако, следующий отвратительный обычай: каждая туземная женщина обязана один раз в жизни иметь сообщение с иноземцем в храме Афродиты...После... выполнения сявщенного долга относительно богини женщина возвращается домой, и с этого времени нельзя иметь ее ни за какие деньги». Женщины возвращались домой только после того, как имели контакт с чужеземцем и, поэтому, вавилонянки, не блиставшие красотой, могли проводить в храме в ожидании возможности исполнить долг перед богиней довольно длительно время.

      5.     Nu-gig (шум.) или qadistum («посвященная») или kezertum («носящая косу») (аккад.). Видимо, именно эти жрицы должны были отдаваться в виде жертвы божеству (жрецу или иностранцу). Эти жрицы существовали не только в культе Иштар, но и иных сходных культах. Однако, только одна ступень отделяла Nu-gig от простой блудницы harimtum.
      И. Ренгер считал обряд «священного брака» всего лишь частью коронационного обряда. Однако, по мнению Дьяконова, он не учел два важных обстоятельства:
      - титул En носили верховные жрецы в случае, когда главному общинному божеству приписывался женский пол (Урук, богиня Иннана) и, жрицы, если мужской (Ур, Нанна-Син). Это объясняется тем, что En был/была супругом/супругой божества в обряде «священного брака» и, таким образом, священный брак не принадлежал только к ритуалу интронизации общего царя Шумера и Аккада, но и к общинной обрядовой системе Ура.
      –        Жрица  En и Nindingir  - равноценные звания, а именно Entum и, таким образом, культовая функция  Entum как супруги бога в священном обряде была свойственной не только государственным, но и другим культам Месопотамии.
      Объяснение этой системы месопотамских жриц заключалась в связи любой женщины, игравшей жреческую роль, с обрядами культа плодородия. У старовавилонскому периоду большинство богинь утратило свой отдельный культ, оставаясь лишь супругами божественных мужей. Их жрицы играли ту же роль, что служанки земных замужних женщин, т.е могди исполнять роль наложниц хозяина дома. Самостоятельный культ сохранился лишь у некоторых богинь, например, у Инаны-Иштар в Уруке, но в нем играл главную роль жрец-мужчина в качестве земного супруга богини.