Крупянко М. И., Арешидзе Л. Г. Формирование патриотического самосознания японцев в начале XX в.

   (0 отзывов)

Saygo

Крупянко М. И., Арешидзе Л. Г. Формирование патриотического самосознания японцев в начале XX в. (по материалам личных дневников участников Русско-японской войны 1904-1905 гг.) // Восток (Oriens). - 2012. - № 5. - С. 47-60.

В истории японского национализма постмэйдзийский период (конец XIX - начало XX в.) занимает особое место. Он характеризуется формированием патриотического самосознания японцев на общенациональном уровне. Активно начавшаяся после реставрации императорской системы правления в 1868 г. модернизация Японии и подготовка ее к участию на равных в борьбе с другими великими державами за передел мира предполагали в первую очередь консолидацию нации, формирование из разрозненных и конфликтующих друг с другом феодальных княжеств периода сёгуната сплоченного государства-нации, перед которым вставали новые вызовы в борьбе за место под солнцем. В этот период власти новой Японии решали для себя сложнейшую идеологическую задачу изменить самосознание как крестьянина, так и воина-самурая, который в прошлом был до конца предан только своему помещику-даймё и был готов отдать за него свою жизнь, превратив их в лояльных и послушных новой власти воинов и граждан единого государства-нации во главе с императором как отцом всех японцев.

Новое общенациональное патриотическое самосознание японцев оказалось крайне востребованным уже в ходе подготовки к участию Японии в войне с царской Россией в 1904-1905 гг. В ходе этой кампании стало очевидным, что властям императорской Японии удалось в короткие исторические сроки заменить в сознании крестьянина и воина-самурая индивидуалистическую систему ценностей коллективистской, националистической, когда все солдаты императорской армии стали считать себя защитниками великой японской нации.

Отражение процесса идеологической “ломки” и перестройки массового сознания японцев в начале ХХ в. нашло свое выражение, в частности, в личных дневниках японских солдат - участников Русско-японской войны, в письмах, которые они отправляли с фронта домой своим родным и близким. Эти дневники и личные письма, на наш взгляд, представляют научный интерес с точки зрения понимания особенностей продуманной властями политики по формированию нового патриотического коллективистского мировоззрения японцев, выходцев из “прошлой, феодальной формации”, когда в Японии еще не существовало понятия “государство-нация”.

Japanese_bringing_horses_ashore_at_Chemu

Japanese_cavalry_troops_on_the_beach_at_

Japanese_officers.thumb.jpg.c2948181078a

Japanese_removing_timbers.thumb.jpg.d13a

Japanese_Red_Cross_nurses_at_Chemulpo_at

Russian_soldiers_stand_over_trench_of_de

По замыслам новых властей постмэйдзийской Японии, большинство солдат, участвующих в межгосударственных войнах и конфликтах, должны были четко идентифицировать себя с государством-нацией, которое они защищали. В противном случае им трудно было бы идти на смерть и воевать неизвестно за что, просто выполняя приказы своих командиров. Для солдат императорской армии участие в русско-японской войне было в этом смысле первым серьезным психологическим испытанием, своего рода идеологическим полигоном по воспитанию воинов-патриотов и националистов. Солдаты впервые познакомились с понятием “почетная, геройская смерть на войне” - мэйо-но сэнси, с чувством выполненного национального долга перед Родиной, с пониманием готовности самопожертвования ради интересов государства-нации. Японские самураи, в своем недалеком прошлом отличавшиеся бесконечной преданностью только помещику-даймё, должны были, по сути, перевернуть свое самосознание с местного на государственный уровень и пойти на войну с иностранным государством (в данном случае - с Россией) уже не столько ради защиты интересов своего даймё, сколько во имя национальных интересов “большой Японии”. Война с Россией, сильной и великой державой, была, таким образом, использована новыми постмэйдзийскими властями Японии в интересах консолидации нации, для того, чтобы повысить уровень ее сознания с местного, уездного на общенациональный, государственный. Японские власти в официальных обращениях к нации впервые стали называть японцев кокумин, т.е. “людьми государства, страны, отечества”, так как до этого все японцы так или иначе были всего лишь “подданными своего сюзерена - даймё” [Аракава, 2001, с. 353-354]. Это значит, что в феодальный период японцы по определению не могли быть патриотами-националистами в масштабе всей страны. Процесс конвертации местного самосознания японцев с общенациональным произошел позднее, совпав с участием Японии в межимпериалистических войнах начала ХХ в. [Gluck, 1985, p. 39].

Анализируя дневники солдат и офицеров императорской армии - участников Русско-японской войны, становится более понятным сложный и неоднозначный механизм “вызревания” и формирования патриотических убеждений японцев. Власти Японии хорошо позаботились о том, чтобы этот процесс постепенно набирал свои обороты и не прекращался, начиная от “дороги на фронт” по территории Японских островов и продолжаясь на суше и на море в ходе боевых действий.

Организация кампании по мобилизации японских солдат накануне русско-японской войны свидетельствует о том, что власти страны уже на ранних этапах тщательно формировали патриотические чувства, не жалея на это средств и продумывая в деталях все деликатные особенности этой идеологической работы. На сборных пунктах призывникам раздавали популярную тогда книгу “Дзинсэй-но таби” (“Путешествие по жизни”), которая была призвана психологически подготовить японских солдат ко всем тяготам армейской жизни, к пониманию необходимости выполнения ими своего гражданского и воинского долга [Stewart, 1994, p. 52-57].

Дорога на фронт состояла из двух этапов: один проходил по территории Японских островов, а другой - по враждебной земле на Азиатском континенте. Эта дорога превращалась для призывников в своего рода путешествие во времени, которое имело решающее значение в процессе формирования их национальной идентичности. “Путешествие на фронт” начиналось с эмоциональной церемонии прощания мобилизованных солдат со своими родными и близкими, когда даже самые “непатриотичные” японцы невольно проникались патриотическими мыслями, готовностью “умереть за родину”. В эти моменты формировалась горизонтальная смычка между новобранцами, уже одетыми в военную форму и отбывавшими в чужие края, с одной стороны, и гражданскими лицами, их родными и близкими, остававшимися в Японии и вдохновлявшими солдат на подвиги на фронтах, - с другой. Современники этих событий отмечали, что именно тогда цементировалась единая и сплоченная японская нация, до этого практически отсутствовавшая в феодальной Японии. Большую роль в этом играли местные власти, на которые центральное правительство возлагало трудную идеологическую миссию по созданию уникальной атмосферы единения “фронта и тыла”, по формированию духа сплоченности нации, а также по широкой пропаганде и разъяснению понятия “мы и они”.

Объявленная в 1904 г. в Японии всеобщая мобилизация сопровождалась по всей стране хорошо организованными и щедро финансируемыми властями церемониями проводов новобранцев на фронт русско-японской войны. Используя эти мероприятия, власти рассчитывали донести до сознания каждого призывника чувство принадлежности его к государству-нации, дать возможность осознать необходимость выполнения им долга перед родиной. И действительно, многие новобранцы испытывали прилив дотоле незнакомого им чувства патриотизма. Так, солдат Такада Киити в своем дневнике вспоминает чувство радости, которое пришло к нему с мыслями о том, что на фронте он сможет принять участие в борьбе с врагами Японии. Такада Киити родился в 1883 г. в деревне Рокуго-мура (в настоящее время - Ояма-тё, Сюнто-гун), в префектуре Сидзуока. Он закончил местную школу в 1895 г. и поступил на работу в местное почтовое отделение связи Ояма, откуда в октябре 1904 г. был призван в армию в качестве резервиста (ходзюхэй) 31-го пехотного полка Сидзуока. В своем дневнике, опубликованном в 1963 г., Такада пишет: “Я испытывал незнакомое мне ранее чувство славы и гордости за то, что могу принять участие в войне с русскими. Я хотел бы оставить честные воспоминания о своем участии в войне с Россией для себя, когда я буду пожилым человеком” [Такада, 1963, с. 3].

25 октября 1904 г., получив повестку явиться на сборный пункт, Такада написал в своем дневнике по этому поводу следующие строки: “Наконец, я смогу реализовать свою давнюю мечту пойти в армию, и это обстоятельство поднимает мне настроение”. Такада не принимал непосредственного участия в боях на фронте. Он был приписан к войскам тыла, которые обеспечивали доставку продовольствия на фронт. За свое усердие он был награжден орденом “Белого павлониевого листа” и преисполнился большой гордости за это. Для Такады сам факт пребывания в составе японской императорской армии был важной составной частью процесса его самоидентификации. Он написал об этом в дневнике, который намеревался опубликовать и подарить родителям своей будущей жены (ёси энгуми). Для Такады выражением его патриотических настроений явилась реализация желания быть по достоинству оцененным родителями жены за участие в победоносной войне Японии с ее врагами в лице России. Такада был преисполнен патриотической гордости как японец, как член сильной японской нации, полагая при этом, что именно это обстоятельство возвысит его в глазах родных своей жены, а также среди односельчан.

Однако далеко не все молодые японцы из числа мобилизованных воспринимали с радостью и чувством гордости призыв в армию и отправку на фронт. Как следует, например, из дневника другого призывника, Савада Матасигэ, он испытывал весьма противоречивые и неоднозначные чувства по поводу своего участия в войне с Россией. Савада родился в 1885 г. в городе Дзама, в префектуре Канагава. До момента призыва в армию в декабре 1904 г. в возрасте 21 года он работал школьным учителем. Савада был призван в качестве резервиста (ходзюхэй) и был направлен на фронт в марте 1905 г. Его приписали к 4-му эскадрону полка императорской гвардии. Дневники Савады были опубликованы посмертно его семьей [Савада, 1990]. В своем дневнике он записал: “Несмотря на теплые напутственные слова нашего командира и его призывы с полной отдачей служить Японии, он жестко требовал от нас демонстрировать лояльность императору”. Савада был расстроен, когда его отправляли на фронт 20 марта 1905 г. Он вспоминал, что он сам и его товарищи были грустными, когда выходили из казармы, думая о том, что они никогда уже больше сюда не вернутся. Савада писал, что он с тоской покидал свой родной город и что должен воевать в далекой и неизвестной ему Маньчжурии. Правда, при этом в своем дневнике он подчеркивал, что “заставляет себя думать, что делает это ради своей страны (кокка) с воодушевлением и покорностью (акирамэ ёрокоби)”. Из дневника Савады следует, что он не хотел погибнуть, хотя и осознавал, что должен выполнить свой воинский долг перед императором и родиной до конца [Савада, 1990, с. 4].

Необходимо отметить, что солдаты, чьи настроения были схожими с настроениями Савады, испытывали внутреннее напряжение из-за того, что, с одной стороны, они сознавали свой долг перед родиной, японской нацией и императором, а с другой - не хотели отправляться в “путешествие за смертью”. Будучи ответственным за свою судьбу, Савада и его товарищи по оружию понимали, что Родина требует от них самопожертвования. Поэтому многие солдаты японской армии “разрывались” в своих чувствах между необходимостью быть лояльными по отношению к государству (тюсэцу) и исполнить свой воинский долг, с одной стороны, а с другой - помнить о своих сыновних обязанностях перед родными и близкими, что предполагало сохранение жизни для по­мощи своим престарелым родителям. Савада, судя по его дневнику, не имел четкого и однозначного решения этой жизненной дилеммы. Но очевидно, что многие солдаты японской императорской армии в русско-японской кампании 1904-1905 гг. серьезно задумывались о последствиях своего участия в войне, не имея четкого ответа на вопрос, чему же отдать предпочтение [Савада, 1990, с. 46].

Из личного дневника сержанта пехоты Мукайдо Хацуити следует, что накануне отправки на фронт русско-японской войны он также испытывал смешанные чувства, а именно: выполнить до конца свой воинский долг и, возможно, погибнуть в бою либо сберечь себя для своей семьи, родных и близких. Мукайдо родился в деревне Мадзимура Нимагунн, в префектуре Симанэ. В июне 1904 г. в возрасте 28 лет он был призван как резервист (кобихэй) и был назначен командиром 22-го пехотного полка 5-ой дивизии. В своем дневнике он написал, что им владеют “чувства радости и страха одновременно”. Основная причина страха Мукайдо была достаточно конкретной - получив повестку в армию, он подумал, что на фронте его могут убить. Он пишет: “Мне уже 28 лет, и я уже успел стать отцом и преуспевающим бизнесменом. Я не могу радоваться призыву на военную службу, так как хорошо понимаю возможные негативные последствия похода на войну как для моей семьи, так и для будущей карьеры. Я чувствую себя вполне состоявшимся человеком и поэтому не хочу идти на войну” [Мукайдо, 1979, с. 181-183].

В отличие от многих других своих товарищей по оружию Мукайдо ни разу не написал в своем дневнике о долге перед Родиной, а также о том, что он чувствует свою принадлежность к большой японской нации. Как состоявшемуся бизнесмену, ему было трудно представить себя в военной казарме с ее жесткой дисциплиной и постоянной муштрой. Он уже имел опыт участия в подавлении Ихэтуаньского восстания в Китае в 1900 г. Однако мысли о том, что он может не вернуться с войны с Россией и погибнуть на поле брани, его представление о смерти - все это оказывало на его психику весьма гнетущее воздействие. Военное начальство распространяло в солдатской среде “сны солдат” (хэйтай-но юрэй) накануне военных сражений, в которых им снилось, как они становились национальными героями посмертно. Эти рассказы воспроизводились командирами воинских частей и соединений весьма достоверно и помногу раз, и солдаты знали их почти наизусть. Точно так же поступало военное руководство японской армии и в период войны на Тихом океане, рассчитывая на то, что подобного рода рассказы помогут солдатам психологически легче адаптироваться к участию в боях [Мотоясу, 2003, с. 95-97].

В своем дневнике призывник Тада Кайдзо пишет о том, что был сильно огорчен, когда получил повестку явиться на сборный пункт для отправки на фронт русско-японской войны. Он сожалел о том, что успешно начатая медицинская карьера будет прервана и, возможно, навсегда. Он родился в 1883 г. в деревне Асай уезда Имидзу, в провинции Тояма. В 1900 г. он поступил в медицинский колледж в Токио и в апреле 1902 г. успешно сдал экзамены в Токийский императорский университет на медицинский факультет. У него открывалась уверенная дорога к медицинской практике, о чем он мечтал с детства. Однако в декабре 1902 г. Тада был призван в армию во второй пехотный полк императорской гвардии в качестве фельдшера (кангосю) [Тада, 1979, с. 321-323].

Проходя медицинскую комиссию на призывном пункте, Тада случайно встретил своего товарища по медицинскому колледжу, которого, однако, приписали к транспортным войскам. Сам Тада был сильно расстроен, узнав об этом, так как знал, что через два месяца его товарищ должен был получить диплом врача. Служба в транспортных войсках полностью дисквалифицировала его как медицинского работника. Тада потом запишет в своем дневнике: “Мы вдвоем были так расстроены, что долго плакали как дети. По­сле войны в 1906 г. мы оба были вынуждены заново поступить на медицинские факультеты университетов и вновь сдавали экзамены на практикующего врача” [Тада, 1979, р. 15-16]. Тада подчеркивал, что сильно сомневался и не верил в искренность тех солдат, которые много говорили о том, что испытывали патриотические чувства, отправляясь на фронт, поскольку многие из них, так же как и сам Тада, были вынуждены ломать свои жизни, карьеру ради осуществления неизвестных целей.

Таким образом, многие солдаты японской армии уходили на русско-японскую войну со смешанными чувствами: часть из них были искренне преисполнены гордости за то, что они смогут вернуться с войны героями, которыми будут гордиться их родные и близкие, другие же опасались быть убитыми или, во всяком случае, думали о том, что после войны их жизнь и карьера могут кардинально измениться в худшую сторону.

Власти Японии, учитывая различные настроения в солдатской среде, в том числе и далекие от патриотических, заранее принимали меры по исправлению положения. Была разработана целая серия мероприятий по повышению идеологического уровня военнослужащих, призванных на войну. Местом сбора и отправки солдат на фронт был выбран порт Удзина в южной части города Хиросима, на берегу залива Хиросима. Порт был построен в 1889 г. и по тем временам отличался самым современным оборудованием и портовой инфраструктурой. Порт Удзина активно использовался министерством обороны Японии как наиболее удобное место для переброски военнослужащих на континент. Нахождение в пути до места сбора в порту Удзина было различным, в зависимости от удаленности мобилизационных пунктов в разных районах Японии. Поездка на фронт для новобранцев иногда занимала несколько суток, что хорошо учитывали организаторы официальных церемоний проводов на фронт. Центральные власти из Токио давали строгие указания местным чиновникам создать наиболее благоприятные условия при транспортировке солдат на фронт. Именно по этим распоряжениям на местах создавались специальные группы поддержки солдат, отбывающих на фронт. Они действовали в рамках Ассоциации по военным делам (Хэйдзикай).

Такие группы накануне русско-японской войны формировались во многих местах, включая Токио. С началом русско-японской войны члены Ассоциации помогали раненым и всем пострадавшим на поле боя, которых эвакуировали с фронта в госпитали в Японию [Ногава, 1997, с. 25-26]. Ассоциация собирала средства и пожертвования для нужд фронта у местных предпринимателей и всех желающих. После окончания русско-японской войны в 1910 г. императорским Указом была учреждена Ассоциация помощи резервистам (Тэйкоку дзайго гундзинкай), которая занималась поддержанием патриотического настроения среди населения страны.

Обращение правительства через ассоциации к гражданскому населению Японии накануне и во время русско-японской войны с просьбой добровольных пожертвований для нужд фронта означало, что государство не столько реально нуждалось в этих средствах, сколько таким образом апеллировало к патриотическим чувства нации и просило японцев не оставаться в стороне, а по возможности принять посильное участие в военной кампании на континенте. Власти были заинтересованы подключить средний класс Японии, особенно мелких и средних предпринимателей, к поддержанию боевого духа и патриотического настроя у солдат императорской армии. На собранные средства власти организовывали традиционные шествия в поддержку воинов-самураев по городам, проводили разного рода красочные национальные праздники - мацури. Средства, добровольно выделенные на нужды фронта, шли не только на поддержку малообеспеченных семей, родные которых ушли на фронт, но также и на организацию похорон и помощь участникам и жертвам войны.

Добровольные пожертвования в большом объеме шли на организацию патриотиче­ских кампаний проводов солдат на фронт. Задача властей состояла в том, чтобы прежде всего сделать вид, что эти кампании проводятся добровольно при полном энтузиазме и патриотическом подъеме. В своем дневнике Савада Матасигэ подробно описывает церемонию проводов солдат на фронт. Он вспоминает, как снежной январской ночью 1905 г. в два часа подразделение, в котором он служил, было направлено на узловую станцию Синагава в Токио. Он запомнил это событие потому, что тогда жители Токио, наспех одетые в пижамы с заспанными глазами, вышли, несмотря на глубокую ночь, из своих домов на улицу и подбадривали солдат, дружно скандируя “бандзай”. Поезд, в котором ехал Савада, отправился со станции Синагава в 6.20 утра, и девушки из патриотической Ассоциации по военным делам, представители Красного креста, а также добровольцы - все собрались на перроне, чтобы проводить солдат на фронт. Многие выкрикивали имена своих сыновей, тщетно пытаясь отыскать их взглядом среди многочисленных солдат. Саваде запомнилось, как мать одного солдата пришла в заснеженную январскую ночь, обутая в гэта на босу ногу и в соломенной шляпе только для того, чтобы узнать, что ее сын был отправлен на фронт днем раньше. Савада обратил внимание на то, что многие провожающие кричали “бандзай”, думая про себя, что они, может быть, видят солдат в последний раз в жизни [Савада, 1990, с. 46-48].

Военный врач Накахара Тоитиро в своих дневниках вспоминает, как многие японцы по всей стране, включая и жителей Токио, охотно размещали солдат, отправлявшихся на фронт, на постой в своих скромных жилищах. Сам Накахара с января по февраль 1905 г. принимал у себя в г. Бантё в пригороде Токио 14 солдат. Он готовил им еду, устроил прощальный банкет, дал каждому по паре шерстяных носок, которые его жена специально связала по этому случаю [Накахара, 1995, с. 302-303].

Перечитывая дневники японских солдат, отправлявшихся на фронты русско-японской войны на протяжении 1904-1905 гг., можно хорошо прочувствовать атмосферу националистического и патриотического подъема в японском обществе. Многочисленные патриотические организации, разбросанные по всей стране, делали все от них зависящее, чтобы солдаты, уходящие на фронт, были полны решимости исполнить свой солдатский долг с честью во имя родины. Перед теми, кто отвечал за организацию проводов солдат на фронт, власти ставили одну задачу - идеализировать патриотизм, перевести солдатские мысли о своей возможной гибели в романтическую плоскость [Савада, 1990, с. 49-51].

Согласно исследованиям японского историка Макихара Норио, власти настаивали на том, чтобы толпа провожающих искусственно нагнетала патриотическую атмосферу, многократно используя для этого возгласы “бандзай” (в дословном переводе “десять тысяч лет”). Впервые этот лозунг прозвучал в Японии по случаю провозглашения первой японской Императорской конституции 1889 г. Тогдашний министр просвещения Мори Аринори предложил его, имея в виду здравицу в честь тесного и вечного единения императора со своими подданными. Лозунг “бандзай” прозвучал на общем собрании в Императорском университете Тояма Сёити [Макихара, 1998, с. 160-166]. Тогда “бандзай” кричали пять тысяч студентов, выстроившихся вдоль пути императора в университет. Впоследствии лозунг активно использовался в ходе церемоний проводов солдат на русско-японскую войну и обозначал пожелания им от имени народа и государства долгих “десять тысяч лет” жизни.

В церемонии проводов лозунг утратил свой изначальный смысл единения императора и народа. Использование лозунга “бандзай” в ходе церемонии проводов на фронт означало единение солдат и народа, которые становились одним целым в борьбе по защите своей родины против врага. Буддийский священник Акэгарасу Хайя вспоминал, как, принимая участие в проводах солдат на фронт, он не раз слышал с разных сторон крики “бандзай” и видел слезы провожавших. Он смотрел на здоровые лица японских солдат, которые смотрели из окон поезда, и думал про себя, сколько же из них не вернется домой [Акэгарасу, 1976, с. 287].

Откровенные мысли священника полностью совпадали с чувствами солдат, которые на публике были вынуждены демонстрировать свои патриотические настроения, однако в душе каждый из них думал о своей возможной смерти на войне. Эти же мысли не покидали и провожавших их гражданских лиц. Многие из них знали, что молодым солдатам вряд ли будет суждено вернуться домой с фронта живыми и здоровыми: ведь только в боях под Мукденом японская армия потеряла 71 тыс. человек убитыми, а при осаде Порт-Артура - более 20 тыс. Общее число раненых составило 173.5 тыс. человек, а от болезней умерло 27.2 тыс. человек [История Японии, 1998, с. 194; Молодяков..., 2007, с. 26; Урланис, 1994, с. 133]. Многие из провожавших на фронт солдат приходили для того, чтобы отдать последние почести своим соотечественникам и поблагодарить солдат за то, что они едут на смерть для того, чтобы те, кто их провожают, остались живы.

Крики “бандзай”, однако, для провожающих на фронт означали также пожелания солдатам скорой победы над врагом, т.е. над царской Россией. Реакция молодых солдат на эти пожелания была вполне адекватной - многие из них были убеждены в том, что сильная и сплоченная Япония действительно скоро одержит победу и они смогут вернуться домой героями-победителями. Японские власти настолько умело поддерживали в обществе патриотические настроения, что солдаты, отправлявшиеся на фронт, искренне верили в скорую победу в войне с Россией. В немалой степени солдат вдохновляло теплое отношение гражданского населения к ним, сама церемония проводов, сооружение специальных красочных арок из цветов (дайрёкумон). Даже ученики начальной школы выходили на улицы и низко кланялись солдатам в знак уважения и признания их будущих заслуг на фронте, не уставая скандировать “бандзай”. Многие солдаты успокаивали своих родителей, внушая им мысль о том, что Японию постигло национальное горе, но что японцы не должны плакать, отправляя своих сыновей на фронт защищать Родину. Родители напутствовали их примерно такими словами: “Служи хорошо, сынок, не жалей сил для победы”. При этом, правда, родители всегда добавляли, чтобы их дети берегли себя и возвращались живыми и здоровыми [Нэгоро, 1976, с. 328-333].

Патриотический подъем японских солдат, который достигал апогея в процессе проводов, довольно быстро исчезал по мере приближения к фронту. Многие из них в это время думали про себя, что это был их последний разговор с родителями в жизни, что они видели их лица и слушали их напутствия в последний раз. Многие солдаты были выведены из психологического равновесия по причине того, что они могут потерять за одно мгновение все самое дорогое, что у них было в их короткой жизни. Патриотизм японских солдат по мере приближения к местам боев заметно исчезал. Солдат Накадзава Ититаро, например, записал в своем дневнике: «Мы покидаем родную страну под возгласы “бандзай”, но у многих из нас возникают сомнения относительно того, что после войны мы вообще сможем вновь вернуться домой живыми. Мы покидаем наши дома, наших родителей, наших братьев и сестер, как бы растворяясь в тумане, в котором со всех сторон слышны лишь крики “бандзай”» [Кусуноки, 1996, с. 12, 15, 16, 20].

Но многие японские солдаты были уверены, что смогут и должны оправдать надежды своих родных и близких на победу и вернуться домой героями. Они думали о том, что их родные и близкие не будут стыдиться за их поведение на войне, а, напротив, будут считать их героями и гордиться ими. Многие солдаты вообще отгоняли от себя мысли о доме и оставленных ими своих родных по мере приближения к линии фронта.

Весьма любопытными могут показаться, на наш взгляд, сохранившиеся воспоминания английской медсестры Терезы Эден Ричардсон, которая добровольно уехала в Японию для оказания медицинской помощи японским солдатам в войне с Россией. В своем дневнике она записала, что была поражена внешним спокойствием японских женщин, когда они со слезами на глазах провожали самых близких им на свете людей. Не было ни криков, ни истерики, не было никаких стенаний. Японки тихо вытирали слезы, используя для этого рукава кимоно, хорошо сознавая, что, может быть, они видят своих близких в последний раз и могут вскоре остаться вдовами и сиротами. Англичанке особенно запомнилось, с каким внутренним достоинством японские женщины провожали своих родных на фронт. Они им низко кланялись, но никогда не подавали вида, что они расстроены и сильно взволнованы. Самоконтроль и сдержанность чувств японских женщин - вот на что обратила внимание английская медсестра. Ричардсон знала, что такими японцев воспитывают с детства и они никогда внешне не проявляют свои чувства, дабы не приносить боль другим людям [Richardson, 1905, p. 116-117]. Правда, надо учитывать, что японские власти в этот период строго контролировали поведение японцев перед иностранцами, запрещая им в их присутствии выражать свои истинные чувства и эмоции. Японки должны были демонстрировать исключительно подъем патриотических настроений, оптимизм и веру в победу над Россией.

Как точно подметил японский историк Мукайдо Хацуити, переживания новобранцев, впервые мобилизованных на войну с Россией, отличались от ощущений опытных и бывалых солдат японской армии, участвовавших в кампании в Китае в 1894-1895 гг. Однако и они испытывали смешанные чувства: с одной стороны, патриотизма и долга перед Родиной, а с другой - жалость и горечь по отношению к своим родным и близким, которых они оставляли и которых они могут никогда больше не увидеть [Мукайдо, 1979, с. 26].

В своих воспоминаниях солдаты больше всего внимания уделяли описанию церемоний проводов на фронт, как наиболее светлой и запоминающейся части их довоенной жизни. Многие солдаты больше писали о проводах в родном доме, в родной деревне, о прощании с родителями и родными, которых они оставляли, может быть, навсегда. Другие рассказывали в дневниках о проводах вдали от родного дома, в портах, куда солдаты доставлялись по железной дороге и откуда они отправлялись на военных судах на материк. Задача властей состояла в том, чтобы организовать долгую дорогу на фронт от пунктов сбора призывников до мест их переправы на материк. Официальная установка была сделана на то, чтобы процедура прощания представляла собой одну неразрывную во времени цепь уважения к солдатам как к воинам-героям. Мобилизованные чутко реагировали на это внешнее проявление к ним знаков внимания и поэтому так много места в своих дневниках уделяли воспоминаниям о теплоте и искренности провожавших их японцев. Они должны были почувствовать и запомнить, что Родина их любит, ценит и никогда не забудет их солдатского подвига, который им еще предстоит совершить.

Организация проводов призывников координировалась и направлялась из одного центра в Токио. Она представляла собой отработанную до мелочей деятельность гражданских лиц, объединенных в патриотические ассоциации, которые по 24 часа в сутки дежурили на полустанках, располагались вдоль железнодорожных путей, по которым шли составы с уходящими на фронт солдатами, выходили на улицы городов, через которые проезжали солдаты. Такие церемонии должны были поддерживать иллюзию единения тех, кто оставался в Японии, и тех, кто отправлялся на фронт.

Любопытные цифры приводили местные краеведы из префектуры Нагано. В начальный период русско-японской войны жители деревни Токура-мура из уезда Ханисина 44 раза собирались для организации церемонии проводов на фронт новобранцев и 59 раз - для организации их встреч с фронта [Нитиро..., 1912, с. 355]. И каждый раз жители деревни приносили солдатам горячий чай, рисовую водку сакэ, сладости, готовые завтраки бэнто, обеды, дарили им сигареты, памятные подарки, пели для них военные песни, кричали “бандзай”. Эти мероприятия собирали до тысячи местных жителей. Выполняя указание центральных властей, местные руководители мобилизовывали жителей своих районов по всей стране, создавая, таким образом, атмосферу патриотического подъема. Впрочем, это вовсе не означало, что сами гражданские лица были все патриотами. Многие просто выражали свои человеческие симпатии уходящим на фронт солдатам в надежде на то, что своим присутствием и демонстрацией поддержки они хотя бы в малой степени сумеют подбодрить их, идущих порою на верную смерть. Уходящие на фронт высоко ценили внимание к себе со стороны простых японцев и долго хранили в памяти эти сцены, что, безусловно, в какой-то мере облегчало им переносить лишения и страдания фронтовой жизни.

Смысл деятельности властей по подъему патриотических настроений среди солдат в ходе организации их проводов на фронт состоял в том, чтобы пробудить патриотические чувства и побудить до конца выполнить свой солдатский долг по защите родины от врага, не жалея противника и сражаясь с ним до конца за победу [Аракава, 2001, с. 70]. Важно отметить, что искусственная стимуляция властями патриотизма путем оказания на солдат психологического давления не способствовала пробуждению чувств “любви к Родине” у родных и близких солдат, принимавших участие в церемонии проводов. Такие церемонии были скорее нужны самим солдатам, так как заряжали их дополнительной энергией и внушали оптимизм, столь необходимый для выживания и возвращения домой после войны. В меньшей степени они формировали патриотические чувства у гражданского населения. Солдаты чутко реагировали на восклицания “бандзай”, адресованные им. Возвышенная атмосфера проводов, безусловно, играла свою положительную роль, концентрируя патриотические, националистические мысли солдат - психологически и географически в единое целое.

Результатом идеологической обработки массового сознания японских солдат перед отправкой на фронт стало формирование у них убеждения в том, что они являются “защитниками всей нации” и поэтому должны находиться в привилегированном положении по отношению к “гражданским” японцам. Это не могло не льстить самолюбию военнослужащих. Многие из них испытывали искреннюю благодарность императору за такое признание их места в социальной иерархии. Если в начале долгой “дороги на фронт” многие новобранцы думали лишь о простых житейских проблемах, о своей семье, о прерванной карьере, то, последовательно пройдя все этапы церемонии прощания, они уже ощущали себя “частью государства-нации”, ответственными за жизнь других японцев, которые им доверяли защищать их жизни.

Правильно продуманная и четко реализованная властями Японии политика идеологической и психологической обработки массового сознания солдат в процессе проводов на фронт фундаментально меняла их систему ценностей, укрепляла их национальную идентичность. Может быть, впервые солдаты начинали воспринимать себя как часть большой и единой нации - кокумин. И в этих условиях понятие государства (кокка) также становилось для солдат большой ценностью. Очевидно, что такого психологического эффекта властям было бы трудно добиться в условиях мирной жизни. Поэтому они не упускали возможности использовать войну с Россией для сплочения нации, для ее консолидации как “государства-нации”.

Но что самое важное - власти так тонко продумывали все аспекты церемонии проводов на фронт, что им даже не приходилось лишний раз апеллировать к авторитету императора. В солдатских дневниках отмечалось, что во время церемонии проводов никто не вбрасывал в толпу лозунги “Да здравствует император”, “Отдадим свои жизни за императора” и т.п. И это было далеко не случайно. Солдаты готовились отдавать свои жизни за Родину, за Японию, за нацию, состоящую из таких же японцев, как они сами, из их родных и близких. Власти намеренно принижали в этой связи роль и значение императора, сохраняя за ним возвышенный статус символа нации.

Многие мобилизованные на фронт солдаты никогда ранее не выезжали за пределы своего родного города или деревни. Они получили такую возможность, только оказавшись призванными на фронт русско-японской войны. Для многих дорога на фронт означала не только путешествие за границу, но также и долгий путь по своей собственной стране [Харада, 2001; Ericson, 1996]. Путешествие по железной дороге, как уже отмечалось, заканчивалось в порту Удзина, где солдаты пересаживались на транспортные военные суда, доставлявшие их на материк. Молодые японцы из окна поезда, “затаив дыхание”, смотрели на новые для них города, деревни, горы, о которых ранее они могли только слышать или читать. Мобилизация на фронт означала для многих солдат императорской армии “бесплатное путешествие по Японии”. Свои впечатления они тщательно записывали в дневники. Обычно это были длительные по времени путешествия из отдаленных городов и деревень, с Хоккайдо, Тохоку. Каждый солдат, проезжая по территории Японии, впервые ощущал новое чувство протяженности “пространства” своей родины, которую он едет защищать.

В ожидании погрузки на корабли военное начальство предлагало солдатам совершить экскурсии по местам “боевой славы” японских самураев, т.е. посетить синтоистские храмы, чтобы лишний раз поднять их боевой дух. Популярным в районе порта Удзина был храм Ицукусима (на острове Миядзима в заливе Хиросима). Этот храм был известен японцам как место паломничества видного политика и военачальника эпохи Хэйан Тайра Киёмори (1118-1181). Военное руководство было заинтересовано воздействовать на патриотические чувства солдат, демонстрируя им не только красоты замков, но и величие их родины, национальных героев, которые в прошлом также не жалели сил, защищая страну от врагов. Синтоистский храм Ицукусима олицетворял для японцев не только символ традиционной уникальной японской культуры, но также и священный облик самой Японии.

Тщательно продуманные властями Японии многодневные путешествия туристического характера для солдат, отправляемых на фронт, имели в своей основе идею показать им родную страну и лишний раз напомнить, что они, как патриоты, призваны защитить ее от угрозы нападения извне. Многие из новобранцев впервые совершали такое уникальное путешествие. Военное командование рассчитывало при этом, что солдаты должны были настроиться на патриотический лад, что должны были испытать чувства своей сопричастности к судьбам страны, которую им предстояло уберечь от врагов во что бы то ни стало, даже ценой собственной жизни, так как “враги стремились все это разрушить”. Красота японской природы, изысканность традиционной архитектуры работали как инструмент внедрения в массовое сознание националистической идеологии. Солдаты впервые задумывались о том, что они являются “солдатами великой Японии” и выполняют благородную миссию защиты родины.

Длительное путешествие по различным районам Японии играло ключевую роль в формировании их патриотического сознания, их самоидентификации как граждан этой “замечательной и красивой страны”, которая называется Японией. Солдаты в короткие сроки меняли отношение к стране: из простых, незаметных жителей отсталых районов Японии они превращались в “монолитное и сплоченное сообщество защитников Родины и всех японцев”. Власти старались привить им потребность исполнить до конца свой патриотический воинский долг, который в отличие от гражданских лиц Родина доверила только им. Солдаты искренне гордились таким доверием и готовились его оправдать. И в этих своих чувствах они видели себя в качестве национальных героев.

Японские власти заранее настраивали солдат императорской армии на негативное восприятие пребывания на враждебной территории. Они прикладывали большие усилия к тому, чтобы все увиденное японцами на континенте контрастировало с теми благостными впечатлениями, которые остались у большинства японских военнослужащих после проводов и церемоний прощания с ними в Японии. Если целью организации путешествия солдат по железной дороге по территории Японии являлось в первую очередь повышение уровня их национальной гордости за свою красивую и уникальную Родину, то японские власти в Китае и Корее, во-первых, стремились помочь преодолеть тот психологический шок, который испытывали многие солдаты при первом в их жизни пересечении государственной границы Японии, а во-вторых, психологически подготовить солдат к встрече с незнакомым и враждебным миром. Морское путешествие из Японии через Корейский пролив к берегам Кореи и Китая являлось для японских солдат своеобразной линией водораздела между их прошлой жизнью, сопровождавшейся безмятежной и приятной прогулкой по просторам родной Японии, и ближайшим “будущим” на враждебной территории, которое было опасным и незнакомым. Более того, когда японские солдаты добиралась до мест своей дислокации в Маньчжурии или Корее, они впервые в своей жизни непосредственно встречались с “чужими и враждебными им народами” - китайцами, корейцами, маньчжурами или русскими. Все это еще больше работало на сплочение и объединение японских солдат и повышало уровень их патриотического самосознания.

Прибывавшие в Порт-Артур в расположение Квантунского отряда японские солдаты были поражены убогостью жилищ местных жителей. Невольно сравнивая чистоту и аккуратность жилых построек в Японии, солдаты гордились своей страной, организацией жизни и повседневного быта у себя дома. Японские солдаты были поражены запущенным состоянием жилых домов китайцев, грязью и разбросанными вокруг них бытовыми отходами. Японцы были немало наслышаны о неаккуратности китайцев, однако то, что предстало перед их глазами, превосходило самые страшные рассказы. Китайские дети были не только бедно одеты, но они были не умыты, не причесаны, носили грязную нестиранную одежду. Японские солдаты невольно сравнивали условия жизни и воспитания детей у себя дома, и сравнение это было не в пользу китайцев [Савада, 1990, с. 50, 53-54]. Солдат Квантунской армии Иваи Ситигоро в своем дневнике называл китайские жилища “зловонными лачугами, в которых даже свиньям было бы неудобно находиться”. Китайская пища, по мнению Иваи, была просто несъедобна. По наблюдениям Иваи, в Китае даже железные дороги по качеству рельсов и по оснащенности оборудованием были сильно устаревшими, они не шли ни в какое сравнение с японскими железными дорогами, построенными по последнему слову техники [Иваи, 1974, с. 71-74].

Такими же безрадостными были впечатления японцев и от Кореи. Японских солдат приводило в немалое удивление даже не столько убогость жилищ корейцев, сколько удивительная антисанитария в местах их компактного проживания. Горы неубранных бытовых отходов, человеческие экскременты, потоки мочи, вытекающие из домов корейцев, как реки, - все это сильно воздействовало на психику японцев. Они лишний раз убеждались в том, что им было что защищать у себя на родине. Многие из них искренне оценивали жизнь у себя в Японии, сравнивая условия проживания простых людей в Корее и в Китае.

Оказавшись проездом на территории Кореи, японские солдаты обращали также внимание на безразличное отношение корейцев к иностранцам - русским. По Российско-корейскому договору 1884 г. власти Кореи открыли для России порты Инчхон (Чемульпо), Вонсан, Пусан, а также города Сеул и Янхванджин, где российским подданным предоставлялось право арендовать или покупать землю, помещения, строить дома, склады и фабрики. С российским паспортом можно было свободно перемещаться по всей территории Кореи без каких-либо ограничений. Российские военные суда могли свободно заходить во все корейские порты, делать съемку и промеры глубин. Российским подданным предоставлялся режим наибольшего благоприятствования. Преисполненные национальной гордости, японцы не понимали, почему корейцы не оказывают русским никакого сопротивления. Соотнося безразличное отношение корейцев к судьбам своей страны с собственными патриотическими чувствами, японские солдаты лишний раз убеждались в том, что независимость и суверенитет можно и нужно защищать, даже находясь за многие тысячи километров от территории Японских островов [Нэгоро, 1976, с. 43, 51, 56-58 ].

В своих дневниках японские солдаты называли впервые увиденных ими корейцев и китайцев не иначе как додзин, что для японцев означает недоразвитые люди, недочеловеки - микайхацу или варвары (ябандзин) [Накамура, 2001, с. 100]. Примечательно, но про жителей Тайваня японцы никогда не говорили, что они на них смотрят как на додзин. Японцы называли тайваньцев более учтиво - бандзин, что означало “благородные дикари”, в отличие от примитивных и нецивилизованных китайцев или корейцев. Военные власти императорской армии всячески поощряли такое восприятие солдатами увиденного в Китае и в Корее. Японские офицеры в беседах с солдатами подчеркивали, что Япония своей политикой экспансии на материк выполняет благородную историческую миссию - через колонизацию китайских и корейских территорий она намерена вывести эти отсталые народы на путь цивилизационного развития, т.е. подтянуть их до уровня развития, на котором находится сама Япония.

Правда, следует отметить, что японские солдаты, оказавшиеся накануне русско-японской войны на территории Китая и Кореи, не имели единого мнения о том, кого же в этих странах следует называть додзин. Подавляющее большинство японских солдат придерживались мнения о том, что коренные китайцы представляли собой особую нацию, отличную от маньчжуров и корейцев, которых смело можно было причислять к варварским народам. Но для японцев было более важным, что и китайцы и корейцы являлись “другими народами”, отличными от самих японцев, и представляли “другую” Азию. Более того, солдаты гордилась тем, что маленькая Япония победила огромный по территории и многонаселенный Китай в только что закончившейся японо-китайской войне 1894-1895 гг. и что китайцы больше никогда не будут наводить страх на японцев. Другие народы Азии, такие как маньчжуры или корейцы, со своей культурой и традициями были малозначимы для японских солдат, которые просто не считали их самостоятельными народами, достойными какого-либо уважения и внимания. К ним у японских солдат было только одно отношение - эти народы нуждаются в колонизации и порабощении. И они, японцы, призваны выполнить эту благородную миссию по отношению к национальным меньшинствам Восточной Азии.

Показательно, что толковые словари японского языка вплоть до начала 1930-х гг. не включали в свои словники понятие додзин, имевшее явно шовинистический, ультранационалистический смысл [Накамура, 2001, с. 100-101]. В словарях это понятие трактовалось как “аборигены, туземцы”, проживавшие по периметру границ колоний Японии в Восточной Азии. Впервые в японском языке понятие додзин было использовано применительно к национальному меньшинству айну (айны), которые воспринимались коренными японцами как народ, проживавший за пределами собственно Японских островов на Хоккайдо, т.е. как “внешний” народ. Но как только айну в 1878 г. были ассимилированы в японскую нацию, сами японцы перестали называть их додзин. Сегодня иногда айну называют кю додзин, т.е. бывшие аборигены. В то же время сохранившийся в японском лексиконе термин додзин сегодня корреспондируется с жителями Микронезии, которые вошли в состав японской колониальной империи в 1914 г. Широкое использование в языке японских солдат этих понятий работало на повышение уровня их патриотического самосознания, так как, употребляя их применительно к китайцам и корейцам, японцы невольно возвышались в своих собственных глазах и больше ценили условия жизни на своей родине.

Иначе японские солдаты воспринимали русских в Китае. Они не причисляли их к грязным недочеловекам (додзин), а, напротив, относились к ним как к равным себе в плане цивилизационного развития. Японцы по достоинству оценивали мастерство и подготовку русских солдат, ставя их на один уровень с солдатами европейских армий. Японские солдаты испытывали уважение к русским солдатам, как к достойному противнику. Судя по записям в дневниках, японские солдаты, например, высоко оценивали архитектурные ансамбли, построенные русскими архитекторами в Порт-Артуре, а также в городах Маньчжурии. Японцы были поражены масштабами построек, их имперским величием. Среди японских солдат имели место даже сомнения, а правильно ли поступают лидеры Японии, что они объявили войну России, стране, население которой достаточно развито, имеет достижения в культуре и техническом развитии и не нуждается в “японском руководстве” [Shimazu, 2009, p. 59-61].

Период расцвета японской колониальной империи с конца XIX в. до поражения страны во Второй мировой войне сопровождался активной индоктринацией государственной националистической идеологии в массовое сознание, проведением властями целеустремленной политики по патриотическому воспитанию нации. Официальная пропаганда, манипулируя массовым сознанием, использовала расистский подход для деления мира в глазах японцев на две части - японскую, т.е. цивилизованную, и “другую”, нецивилизованную, отсталую, варварскую. Таким был фундамент официальной империалистической идеологии, внушаемой японцам вплоть до поражения страны в 1945 г. В контексте этой идеологии Русско-японская война 1904-1905 гг. трактовалась официальной пропагандой как война между двумя “цивилизованными народами”, и японское командование внушало солдатам мысль о том, что они сражаются с достойным противником в лице российской царской армии, которого, впрочем, можно победить.

Анализ содержания дневников японских солдат, участвовавших в Русско-японской войне 1904-1905 г., позволяет сделать ряд выводов.

Во-первых, на момент объявления мобилизации на войну с Россией в 1904 г. солдаты императорской армии в своем большинстве не отличались высоким уровнем патриотизма. Многие из них испытывали противоречивые чувства в отношении готовности выполнить свой гражданский долг, что выдавало их внутреннюю напряженность и отсутствие желания идти на войну. Солдаты разрывались в своих чувствах между преданностью своей семье и долгом перед Родиной и императором. Многие страдали от того, что были вынуждены неожиданно прервать свою успешную карьеру и идти на фронт в самый расцвет своей трудовой деятельности. Многие солдаты впервые в своей жизни задумывались над такими фундаментальными категориями, как: что есть государство (кокка) и нация (кокумин). Они начинали осознавать, что нельзя, например, быть достойным гражданином Японии, заслуживающим уважение со стороны окружающих, и не идти на фронт защищать интересы своего родного государства. И в этом смысле солдаты отражали умонастроение большинства жителей Японии, считавших, что, например, дезертирство, уклонение от выполнения гражданского долга есть большой грех, недостойный японца, и если его совершить, то можно мучиться всю оставшуюся жизнь.

Во-вторых, японские власти, особенно на местном уровне, многое делали для того, чтобы наилучшим образом организовывать церемонии проводов солдат на фронт, так как центральная власть придавала этому особое значение в плане патриотического воспитания нации. Эти церемонии всегда выглядели естественными и очень теплыми. Большую активность проявляли разного рода патриотические организации, деятельность которых была направлена на поддержание боевого духа солдат. И действительно, солдаты во время пребывания на фронте с благодарностью и теплотой вспоминали прощальные церемонии. Они были преисполнены гордости за то, что их воинские подвиги не будут забыты, что Родина в лице незнакомых им местных жителей будет помнить о них с благодарностью. Политика патриотического воспитания солдат в ходе этих кампаний была продумана таким образом, что солдаты не воспринимали эти церемонии как разовые и официальные события. Проводы на фронт всегда начинались в родных местах солдат и продолжались на всем протяжении, вплоть до посадки на транспортные суда в порту Удзина. Смысл этой деятельности властей состоял в демонстрации сплоченности и единении солдат и гражданского населения, консолидированной решимости всей нации победить в войне во имя национальных интересов. Все военнослужащие и мирное население чувствовали себя единой японской нацией, защищающей от врага свою любимую родину. Собранные из разных деревень и городов Японии солдаты впервые идентифицировали себя в качестве единой нации, т.е. ощущали себя сплоченным народом, готовым вместе совершить подвиги во славу любимой родины. Это чувство не было известно японцам в феодальный период их истории. Эффект единения солдат и народа в “государство-нацию” сыграл решающую роль в мотивации рядовых граждан идти на фронт и погибать за страну. Властям удалось подготовить общество к мысли о самопожертвовании во благо нации.

Для Японии победа в войне с Россией стала важнейшим этапом превращения страны в великую державу. Япония приобрела статус одного из главных игроков на мировой арене и создала базу для дальнейшей империалистической экспансии в Восточной Азии и на Тихом океане. В значительной степени это стало возможным благодаря продуманной политике властей в вопросах патриотического воспитания нации. Опыт такого воспитания пригодился японским властям в период подготовки страны к участию в первой и второй мировых войнах и в известной мере определял наступательный характер японской внешней политики вплоть до поражения Японии в 1945 г.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

История Японии, 1868-1998. М.: ИВ РАН, 1998.

Молодяков В.Э., Молодякова Э.В., Маркарьян С.Б. История Японии. ХХ век. М.: ИВ РАН; Крафт+, 2007.

Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: Полигон, 1994.

Gluck C. Japan’s Modern Myths: Ideology in the Late Meiji Period. N.Y: Princeton University Press, 1985.

Ericson S. The Sound of the Whistle: Railroads and the State in Meiji Japan. Cambridge, MA: Council on the East Asian Studies, Harvard University, 1996.

Richardson T.E. In Japanese Hospitals during War-time: Fifteen Months with the Red Cross Society of Japan (April 1904 - July 1905). Edinburgh: William Blackwood and Sons, 1905.

Shimazu Naoko. The Diaries of Japanese Conscripts // Naoko Shimazu (ed.) Nationalism in Japan. L.—N.Y.: Routledge, 2009.

Stewart L. Japan’s First Modern War: Army and Society in Conflict with China 1894-1895. Basingstoke: Macmillan, 1994.

АкэгарасуХайя (ред.). Акэгарасу Хайя никки дзё (Дневники Акэгарасу Хайя). Канадзава: Акэгарасухай- якэнсёкай, Канадзава, 1976.

Аракава Сёдзи. Гунтай то тиики: сиридзу - Нихон киндай си, 6. (Армия и районы: серия - Современная японская история. Т. 6). Токио: Аоки сётэн, 2001.

Иваи Ситигоро. Нитиро сэнсо дзюгун никки (Полевые дневники участников японо-русской войны) // Ямагата-си сирё 37, 1974.

Кусуноки Ясудзи (ред.). Нитиро сэнъэки дзюгун рякуки: Накадзава Итиро (Краткие записи о пребывании на японо-русской войне: Накадзава Итиро). Токио: Сого сэйханся, 1996.

Макихара Норио. Кякубун то кокумин-но айда: киндай минсю-но сэйдзи исики (Между властью и обществом - современное политическое самосознание масс). Токио: Йосикава кобункан, 1998.

Мотоясу Хироси. Сэнсо-но фокуроа: киган то ирэй-о тюсин-ни (Военный фольклор: молитвы и память о погибших) // Дзию минкэн. 16 марта 2003.

Мукайдо Хатимити. Ити касйкан-но нитиро дзюгун никки (Дневник унтер-офицера, участника японо-русской войны). Токио: Никкан сёбо, 1979.

Накамура Дзюн. Додзинрон-додзин-но имэдзи-но кэйсэй то тэнкай (Представление об иностранцах: система их жизни в развитии) // Синохара Тору (ред.). Киндай Нихон-но тодзадзё то дзигадзо (Автопортрет и текущий момент в современной Японии). Токио: Каваси сёбо, 2001.

Накахара Акира (ред.). Накахама Тоитиро никки дайникан (Переиздание дневников Накахама Тоитиро). Тояма: Тояма сёбо, 1995.

Нитиро сэнъэки Токура-мура дзикёку си (История событий в деревне Токура в период японо-русской войны). Цит. по: Naoko Shimazu (ed.) Nationalism in Japan. L.—N.Y.: Routledge, 2009.

Ногава Ясухару. Нитиро сэндзики-но тоси сякай: Хибия якиути дзикэн сайко (Городская общественность в период японо-русской войны: успех организованного поджога в парке Хибия) // Рэкиси хёрон 563, март 1997.

Нэгоро Токити. Юё-но бохё (Лишние могилыг). Токио: Майнити симбунся, 1976.

Савада Матасигэ. Нитиро сэнъэки дзюгун нисси (Военные дневники участника японо-русской войны). Дзама: Дзамасирицу тосёкан сирё хэнсан гакари, 1990.

Тада Кайдзо. Нитиро сэнъэки дзинтю нисси: Ити кангохэй-но роппяку нанадзюго нити (Дневники военного санитара - 675 дней на фронтах японо-русской войны). Тояма: Когэн сюппан, 1979.

Такада Киити. Нитиро сэнъэки дзюгунки (Заметки военного корреспондента с японо-русской войны). Токио: Икко инсацу кабусики кайся, 1963.

Харада Кацумаса. Нихон тэцудоси: гидзюцу то нингэн (История развития железных дорог в Японии: техника и человек). Токио: Тосуисёбо, 2001.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Япония накануне открытия (конец XVIII - первая половина XIX вв.)
      Автор: Чжан Гэда
      В прошлом году в мои руки совершенно случайно попал японский меч, изготовленный в 1760 г. для неизвестного никому в то время царедворца Танума Окицугу. Прошло 12 лет, и этот человек стал одним из основоположников реформ в Японии.
      Примечательно и то, что хозяин меча не знал, кто ковал меч и для кого. Ему его просто подарили.
      Оставшийся после написания экспертизы на меч материал я оформил в виде этого текста. Если сейчас что-то из иллюстраций не вставил, то вставлю по мере сил и обнаружения этих материалов.
       


      Рис. 1. Портрет Танума Окицугу.
       
      Танума Окицугу (田沼意次, 1719–1788) родился 11 сентября 1719 г. в Эдо. Его род был вассалом рода Токугава.
      Сначала Танума служил пажом сё̄гунов Токугава Иэсигэ (徳川家重, 1712–1761)[1] и Токугава Иэхару (徳川家治, 1737–1786)[2].
      Продвигаясь по службе, в 1767 г. он стал соба-ё̄нин (側用人)[3] и князем-правителем княжества Сагара (相良藩) в провинции То̄то̄ми (遠江国)[4].
      Первоначально Сагара было довольно скромным владением с доходом всего в 10 тыс. коку[5] риса в год. Однако в течение всего нескольких лет под управлением Танума Окицугу доходы княжества возросли до 57 тыс. коку, а само княжество оказалось связано новой дорогой со знаменитым трактом То̄кайдо̄ (東海道), что оживило экономическую жизнь этого региона[6].
       


      Рис. 2. Схема 5 главных дорог Японии (Гокайдо̄) периода Эдо (1603-1868).
       
      Реформы, проводимые в княжестве, и их несомненный успех вызвали интерес у сё̄гуна Токугава Иэхару и он решил использовать этот опыт в рамках всей страны.
      В 1772 г. Танума Окицугу стал ро̄дзю̄ (老中) [7], членом совета старейшин в бакуфу (幕府)[8]. Фактически, именно Танума Окицугу возглавлял бакуфу в это время.
      В этой должности он начал курс реформ, направленных на выход японской экономики из затяжного системного кризиса[9]. Период этих реформ получил в японской историографии название «эпоха Танума» (田沼時代, 1767–1786).
      Среди мероприятий, которые проводило правительство Танума, были рекультивация болотистого озера Инба (印旛沼) в провинции Симо̄са (下総国)[10], колонизация и развитие «земель эдзо» (蝦夷)[11], содействие развитию горнодобывающей промышленности, официальное признание монопольных купеческих корпораций кабунакама (株仲間) и выдача этим корпорациям разрешений на осуществление монопольной торговли в определённых регионах, а также всемерное развитие торговли, как внешней, так и внутренней[12].
       


      Рис. 3. План голландской фактории в Дэдзима, Нагасаки – единственном месте, через которое осуществлялась связь Японии с Европой.
       
      Таким образом, своими действиями Танума Окицугу посягнул на основы политики самоизоляции Японии (яп. сакоку 鎖国), что не могло не вызвать недовольства определенных политических сил в бакуфу.
       

       Рис. 4. «Бык пашет, лошадь боронует» (牛に犂、馬に馬鍬を引かせるの図).
      Часть буддийского свитка, посвященного цепи перерождений. 1822 г.

       
      Рис. 5. Высадка рисовой рассады. 
       
      Кроме возникновения сильной политической оппозиции, в ходе реформ Танума Окицугу встретился и с другими проблемами – например, инфляцией и коррупцией, вызванных активным вмешательством купечества в политику.

       
      Рис. 6. Полив рисового поля при помощи заимствованной из Китая примитивной поливальной машины, приводимой в движение мускульной силой крестьян. Изображение периода Эдо (1603-1858).
       
      Проект по развитию ирригационной системы представлял собой долгосрочный комплекс мероприятий, который мог сыграть свою роль в улучшении состояния сельского хозяйства страны только в отдаленной перспективе.
      Однако в течение ряда лет страну поражал неурожай, запасы продовольствия истощились, а цены на рис взлетели вверх[13]. Ситуацию усугубляли действия кабинета Танума Окицугу, пытавшегося увеличить количество товарного риса в стране путём повышения ставки налогов, выплачивавшихся рисом. Увеличивая посевы в неблагоприятных погодных условиях, крестьяне не только не собирали урожай, но и теряли зерно, полученное по семенной ссуде[14].
      Всего на 30 лет ранее северо-восток страны поразил другой большой голод[15], последствия которого были еще не до конца ликвидированы ко времени начала «большого голода годов Тэммэй».
       


      Рис. 7. «Голод годов Тэммэй» (天明飢饉之図). Картина конца XVIII – начала XIX века.


      Рис. 8. «Голодный люд в провинции Муцу поедает коров и лошадей в годину бедствий» (奥州凶歳飢民牛馬を喰う図)[16]. Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Оба голода настолько сильно поразили общественное сознание японцев, что воспоминания о трагических событиях 1750-х – 1780-х годов сохраняется в исторической памяти и в наше время. Даже через 100 лет спустя ужасы голода оказались отражены в произведениях японского искусства и литературы.
       


      Рис. 9. Беженцы от голодной смерти (放浪者たち). Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Народ возмущался политикой реформ, считая, что именно она вызвала гнев Небес в связи с тем, что Танума Окицугу нарушил установления предков. Согласно конфуцианским представлениям, глас народа вторил гласу Небес[17]. Над головой Танума Окицугу начали сгущаться тучи.
      24 марта 1784 г., сразу после заседания бакуфу в замке Эдо, прямо на глазах у Танума Окицугу был смертельно ранен его старший сын, Танума Окитомо (田沼意知, 1749–1784), занимавший пост «молодого канцлера» или вакадосиёри (若年寄)[18]. Молодой канцлер умер на следующий день.


      Рис. 10. О̄суга Сэйко̄ (大須賀清光, 1809–1878). Складная ширма, изображающая визит вассальных даймё̄ в замок Эдо (江戸城登城風景図屏風), 1847.
       
      Убийцей оказался один из хатамото (旗本)[19] – Сано Масакото (佐野政言, 1757–1784). По приговору суда 3 апреля 1784 г. он совершил самоубийство.


      Рис. 11. Тоёхара Кунитика (豊原国周, 1835–1900). Сано Масакото (в центре) убивает Танума Окитомо (слева). Сцена из спектакля «Ю̄сёку Камакураяма» (有職鎌倉山), одной из многочисленных театральных постановок по мотивам этих событий. Гравюра якуся-э, 1855.
       
      Следствие установило, что от Сано Масакото нити вели к другим членам бакуфу, недовольными политикой Танума Окицугу. Однако доказать ничего не удалось, и влияние Танума при дворе было резко ослаблено[20]. А 25 октября 1786 г. умер покровитель Танума Окицугу – сё̄гун Токугава Иэхару.

       
      Рис. 12. Хосоя Сё̄мо (細谷松茂, 1828–1899) «Волнения в Эдо в конце периода бакуфу» (幕末江戸市中騒動図), вторая пол. XIX в. Голодающие горожане разрушают дом рисоторговца и растаскивают мешки с рисом.
       
      27 августа 1786 г., под давлением народного возмущения, Танума Окицугу был вынужден уйти в отставку, не завершив начатых реформ.

       
      Рис. 13. Портрет Мацудайра Саданобу. 1787 г.
       
      Однако бедствия продолжались и вылились в мае-июне 1787 г. в восстания в Эдо и О̄сака, во время которых голодная толпа разгромила и сожгла дома и склады 980 крупных рисоторговцев[21]. Это привело к серьезным изменениям во внутренней политике страны.
      В результате к власти в бакуфу пришел новый сановник – Мацудайра Саданобу (松平定信, 1759–1829), который начал т.н. «реформы годов Кансэй» (寛政の改革, 1787–1793)[22].
      Одной из главных задач этих реформ было обеспечение продовольственной безопасности страны и создание стратегических запасов риса, позволявших оказывать помощь голодающим в случае неблагоприятного стечения обстоятельств, а также создание жесткой системы правительственного контроля за ценами на рис. Для этого правительство ликвидировало позиции, обретенные крупным купечеством во «времена Танума».
      В том же году новый сё̄гун Токугава Иэнари (徳川家斉, 1773–1841)[23] приказал изъять княжество Сагара из-под управления семьи Танума, вновь понизив его статус до владения с доходом всего в 19 тыс. коку риса в год, и сделал его уделом, непосредственно управляемым представителем сё̄гуна[24]. Фактически, это означало крах всего дела жизни Танума Окицугу.
      Не в силах перенести всё это, сломленный морально и физически, Танума Окицугу удалился от дел и умер 25 августа 1788 г.
       
      Рис. 14. Надпись на могиле Танума Окицугу.
       
      Примечательно, что Танума Окицугу и его сын Окитомо использовали в подписях древнюю аристократическую фамилию Минамото (源), хотя, на самом деле, их семья происходила от другой древней аристократической фамилии – Фудзивара (藤原).
      Дело в том, что мужская линия семьи Танума в свое время прервалась, и оставшийся без мужского потомства предок взял на усыновление ребёнка из семьи Такасэ (高瀬), восходящей к прославленному роду Минамото.
      Поэтому по крови Танума Окицугу был действительно потомком Минамото, и вероятно, он специально использовал эту фамилию, чтобы подчеркнуть свою связь с домом Токугава, также восходившим к Минамото.
       
      [1] Правил в 1745–1760 гг.
      [2] Правил в 1760–1786 гг.
      [3] Соба-ё̄нин выполняли функцию связи между отраслевыми органами управления и сё̄гуном. Должность упразднена в результате «реформ годов Кансэй» (1788-1793).
      [4] Провинция То̄то̄ми располагалась в восточной части острова Хонсю̄. Все княжества этой провинции находились под управлением т.н. фудай даймё̄ (譜代大名), то есть князей, поддержавших клан Токугава еще со времен феодальных войн в Японии конца XVI – начала XVII вв. и не являвшихся родственниками сёгунов по мужской линии
      [5] Коку (石) – традиционная мера для измерения риса, ок. 180 л. по объему или ок. 150 кг. по весу. В разных областях феодальной Японии величина коку могла варьироваться.
      [6] Тракт То̄кайдо̄ связывал Эдо и Киото – две столицы Японии.
      [7] На должность ро̄дзю̄ назначались князья фудай даймё̄, чей доход составлял от 25 до 50 тысяч коку риса.
      [8] Правительство сё̄гуна.
      [9] В XVIII в. стало отчетливо заметно отставание в экономическом и культурном развитие ряда регионов страны, а также дисбаланс внутренней торговли. Потребности крупных развитых городов требовали большого количества сельскохозяйственной продукции, но районы с натуральным или мелкотоварным хозяйством не могли обеспечить их притязаний. В результате в стране были частыми вспышки голода и сопутствующих заболеваний, самурайство разорялось, обороноспособность страны была снижена. Исправить все эти недостатки бакуфу планировало с помощью реформ, которые начались в «эпоху Танума».
      [10] В настоящее время это территория северной части современной префектуры Тиба (千葉県) и западной части префектуры Ибараки (茨城県).
      [11] Территория современного губернаторства Хоккайдо̄ (北海道), населенного в те годы по преимуществу айнами (эдзо).
      [12] При этом возникала ситуация, что на экспорт могли уходить товары, которых не хватало в самой Японии – например, медь, которой японцы активно торговали с Кореей и, контрабандно – с Китаем, потреблявшим огромное количество меди для отливки монет.
      [13] Т.н. «большой голод годов Тэммэй» (天明の大飢饉, 1782–1788). Считается, что за время голода погибло более 900 тыс. человек по всей Японии, при том, что население страны ко времени начала этого бедствия составляло около 26 млн. человек.
      [14] Семенная ссуда выдавалась правительственными органами под льготный процент в неурожайные годы. Однако эта мера, призванная смягчить проблемы в пораженных неурожаем областях, открывала широкие возможности для развития коррупции.
      [15] Т.н. «голод годов Хо̄рэки» (宝暦の飢饉), продолжавшийся с 1754 по 1757 гг. Примечательно, что представленный на экспертизу меч был сделан всего через 4 года после этих печальных событий.
      [16] Поедание мяса коров и лошадей считается предосудительным как с точки зрения буддийской морали, осуждающей употребление в пищу мяса, поскольку это наносит урон живым существам, так и конфуцианства, поскольку лошадь и корова являются средствами производства для крестьянина и их уничтожение представляют собой, в самом лучшем случае, меру, необходимую для выживания в голодный год, но, тем не менее, осуждаемую обществом.
      [17] В течение 1783–1788 гг. в стране каждый год происходило от 40 до 44 выступлений голодающих крестьян.
      [18] В функции вакадосиёри входил контроль за вассалами дома Токугава, надзор за людьми свободных профессий, организация общественных работ, посменное командование гвардией сё̄гуна.
      [19] Самурай, находящийся в прямом подчинении у сёгуна. Доход хатамото достигал 5-10 тыс. коку риса в год и самураи этого ранга пользовались правом прямого доклада сё̄гуну.
      [20] Сразу после смерти Танума Окитомо началось падение рыночных цен на рис, что было воспринято народом как знак свыше. После того, как Сано Масакото совершил самоубийство, на его могилу началось паломничество благодарных крестьян, почитавших его в качестве своего избавителя.
      [21] В результате очередного неурожая цены на рис в Эдо поднялись в 10 раз.
      [22] Мацудайра Саданобу возглавил правительство 19 июня 1787 г. К этому времени в результате очередного неурожая в стране погибла 1/3 посевов риса.
      [23] Правил с 1787 по 1837 гг.
      [24] Княжество Сагара было возвращено под управление клана Танума только в 1823 г.
       
    • Hall J.W. Government and Local Power in Japan, 500-1700. A Study Based on Bizen Province.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Hall J.W. Government and Local Power in Japan, 500-1700. A Study Based on Bizen Province.
      John Whitney Hall. Government and Local Power in Japan, 500-1700. A Study Based on Bizen Province. 1966
      Автор hoplit Добавлен 11.12.2018 Категория Япония
    • Hall J.W. Government and Local Power in Japan, 500-1700. A Study Based on Bizen Province.
      Автор: hoplit
      John Whitney Hall. Government and Local Power in Japan, 500-1700. A Study Based on Bizen Province. 1966
    • Иконография монголов XIII-XIV вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Фактически, аутентичная иконография монголов времен монгольского великодержавия оказалась весьма немногочисленной.
      К этим категориям можно причислить работы, созданные в XIII-XIV вв. в таких странах, как Китай, Япония, Иран, Италия и некоторых других, в местах, где происходил прямой контакт с монголами, прибывшими туда в качестве завоевателей, пленников, торговцев или дипломатов.
      Начинаю собирать сюда подобную "прижизненную" иконографию.
      Начинаем с Ли Гуаньдао "Охота императора Хубилая", исполненной им в 1270-х годах:

    • Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте
      Автор: Saygo
      Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте // Вопросы истории. - 1990. - № 8. - С. 32-53.
      Едва ли есть в российской истории XIX - начала XX в. еще один государственный деятель, личность которого вызвала столько противоречивых суждений и оценок, как это произошло с С. Ю. Витте, министром путей сообщения в 1892 г., финансов в 1892 - 1903 гг., председателем Комитета министров в 1903 - 1905 и реформированного Совета министров в 1905 - 1906 годах. Витте, как никто другой, с величайшим усердием всеми средствами насаждал собственные версии и трактовки важнейших событий времени своего пребывания у власти и написал мемуары, полностью подчиненные этой цели. Немалым числом брошюр и статей представлена также литература, направленная против Витте. С полным основанием в нем видели и видят одного из крупнейших преобразователей в истории России.
      Сергей Юльевич Витте родился в Тифлисе 17 июня 1849 г. и воспитывался в семье своего деда А. М. Фадеева, тайного советника, бывшего в 1841 - 1846 гг. саратовским губернатором, а затем членом совета управления Кавказского наместника и управляющим экспедицией государственных имуществ Закавказского края. Если обратиться к воспоминаниям Витте, то привлекает внимание одна деталь: рассказывая о своей родословной и детстве, он всего в нескольких строках говорит об отце и ничего не пишет о его родственниках. Сказано лишь, что Юлий Федорович Витте, директор департамента государственных имуществ на Кавказе, был дворянином Псковской губернии, лютеранином, принявшим православие, а предки его, выходцы из Голландии, приехали в "балтийские губернии", когда те еще принадлежали шведам. Умолчав о предках со стороны отца, Витте многие страницы воспоминаний посвятил семье Фадеевых: своей бабке Елене Павловне Долгорукой, ее дальнему предку Михаилу Черниговскому, замученному в татарской Орде и причисленному к лику святых, наконец, своему дяде - известному генералу и публицисту Ростиславу Андреевичу Фадееву. "Вся моя семья, - подчеркивал Витте, - была в высокой степени монархической семьей, и эта сторона характера осталась и у меня по наследству"1.
      Когда Витте за три-четыре года до смерти писал воспоминания, в его распоряжении был обширный домашний архив, содержавший и личные документы отца. При желании мемуарист мог сообщить читателю, что дед его со стороны отца Иоганн-Фридрих-Вильгельм Витте, именовавшийся в официальных русских документах "Фридрих Федоров Витте", в 1804 г. начал службу лесным землемером в Лифляндской губернии, дослужился до титулярного советника и в 1844 г. за 35-летнюю службу в офицерских чинах был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. Фридрих Витте умер в 1846 г., а лет десять спустя его сыновья получили потомственное дворянство за заслуги отца. Родители С. Ю. Витте венчались 7 января 1844 г., а почти через двенадцать лет псковское дворянское депутатское собрание слушало дело о причислении Христофа-Генриха-Георга Юлиуса Витте с женой Екатериной Андреевной и сыновьями Александром, Борисом и Сергеем к дворянскому сословию2.
      Однако Витте-мемуарист, когда его государственная карьера была уже позади и политическое влияние упало до самой низкой черты, хотел убедить потомков, что происходил не из малоизвестных обрусевших немцев, а родился в семье дворянина, к моменту его рождения принявшего православие и с годами под влиянием семьи Фадеевых сделавшегося "и по духу... вполне православным"3. Витте позаботился, чтобы эти сведения о его родословной попали в солидные справочные издания. В результате в 1911 г. в словаре Гранат появилась статья П. Н. Милюкова о Витте, написанная по материалам, предоставленным им автору. В словаре Брокгауза и Ефрона статью о Витте написал один из давних его сотрудников, Н. Н. Кутлер. Естественно, что обе статьи не расходятся с соответствующими разделами "Воспоминаний". По-видимому, не без участия Витте в том же томе была напечатана краткая, но курьезная для энциклопедии такого ранга статья: "Витте - старинные курляндские дворяне, предки которых первоначально жили в Чехии, Пруссии, Голландии. Потомки их, переселившись в Россию, утверждены почти все по личным заслугам"4. Столь ревнивое отношение Витте к своему дворянскому происхождению и преданность православию, очевидно, легко понять, зная атмосферу духовной жизни воспитывавшей его семьи Фадеевых, в которой вечной занозой сидели и лютеранское прошлое, и родословная его отца.

      Молодой Витте


      Витте - министр финансов

      Графиня М. И. Витте


      Русская делегация в Портсмуте


      Витте, Рузвельт и Комура

      Витте и барон Розен в Портсмуте




      Похороны Витте
      Ранние годы Витте прошли в Тифлисе и Одессе, где в 1870 г. он кончил курс наук в Новороссийском университете по математическому факультету со степенью кандидата, написав диссертацию "О бесконечно малых величинах". Молодой математик помышлял остаться при университете для подготовки к профессорскому званию. Но юношеское увлечение актрисой Соколовой отвлекло его от научных занятий и подготовки очередной диссертации по астрономии. К тому же против ученой карьеры Витте восстали его мать и дядя, заявив, что "это не дворянское дело"5.
      1 июля 1871 г. Витте был причислен чиновником к канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, а через два года назначен столоначальником. В управлении Одесской железной дороги, куда его определил на службу дядя, он на практике изучил железнодорожное дело, начав с самых низших ступеней, побывав в роли конторщика грузовой службы и даже помощника машиниста, но скоро, заняв должность начальника движения, превратился в крупного железнодорожного предпринимателя. В 1874 г. с упразднением Новороссийского и Бессарабского генерал-губернаторства Витте был "оставлен за штатом на общем основании", после чего состоял при Департаменте общих дел Министерства путей сообщения и в 1875 г. был произведен в титулярные советники. Однако в апреле 1877 г. он подал прошение об увольнении с государственной службы6.
      После окончания русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. принадлежавшая казне Одесская дорога влилась в частное Общество Юго-Западных железных дорог, возглавлявшееся известным банкиром и железнодорожным дельцом И. С. Блиохом. Там Витте получил место начальника эксплуатационного отдела. Новое назначение потребовало переезда в Петербург. В столице он прожил около двух лет. События 1 марта 1881 г., оставившие заметный след в биографии Витте, застали его уже в Киеве.
      Духовный мир молодого человека складывался под влиянием его дяди. Генерал, участник покорения Кавказа, военный публицист, Р. А. Фадеев с начала 1860-х годов верно служил своим пером наместнику Кавказа А. И. Барятинскому и его группе, пользовавшейся сочувствием наследника престола великого князя Александра Александровича, будущего Александра III. Вдохновляемые князем Барятинским и шефом жандармов графом П. А. Шуваловым, Фадеев и его единомышленники в середине 1870-х годов выступили с программой преобразований, направленных против либеральных реформ 1860-х годов. Эту программу Фадеев развивал в книге "Русское общество в настоящем и будущем. Чем нам быть?" (СПб. 1874). Он обвинял Петра І в заимствовании западных идей, не прижившихся на русской почве. В русском дворянстве автор видел единственную силу ("культурный слой"), способную противостоять наступлению нигилизма. Дворянство должно было стать полным хозяином и в системе местного управления, возглавив всесословную волость и взяв целиком в свои руки земство7. Находя, что реформы Александра II способствовали возрождению общественной жизни, Фадеев, однако, видел их недостаток в отходе от принципа строго сословной политики.
      Несмотря на славянофильские симпатии автора, книга встретила резкие возражения со стороны славянофилов. С ними, в частности с И. С. Аксаковым, Фадеева примирила новая программа государственного переустройства, подготовленная им совместно с генерал-адъютантом И. И. Воронцовым-Дашковым и опубликованная в виде книги "Письма о современном состоянии России" (1881 г.). Эта программа предусматривала развитие земства, тесно связанного с правительством. Фадеев рассуждал о "живом народном самодержавии" и "земском царе", призывал к восстановлению допетровских государственных форм и земских соборов. Воцарение Александра III открыло дорогу к власти силам, давно ждавшим своего часа. Группируясь вокруг наследника престола, они составляли оппозицию Александру II как "западнику". На короткое время взошла и звезда Фадеева. Его "Письма" стали своеобразной политической программой нового царствования и выдержали в 1881 - 1882 гг. четыре издания.
      Участвовал ли Витте в политических дискуссиях середины 1870-х годов - неизвестно. Сохранились только сведения более позднего характера о его безусловном сочувствии программным сочинениям Фадеева. Нуждаются в проверке данные о том, что в те годы Витте выступал как публицист, печатая свои фельетоны в одесских газетах "Правда" и "Новороссийский телеграф" под псевдонимом "Зеленый попугай". Так или иначе, но Витте оказался под влиянием славянофильских идей, увлекался богословскими сочинениями А. С. Хомякова. Деятельность в Одесском славянском благотворительном обществе сблизила его с руководителями "славянского движения", в частности с М. Н. Катковым.
      После 1 марта Витте живо включился в большую политическую игру, затеянную Фадеевым и его единомышленниками. Как только до Киева дошла весть о покушении на Александра II, Витте написал в столицу Фадееву и подал идею о создании дворянской конспиративной организации для охраны императора и борьбы с революционерами их же методами. Фадеев подхватил эту идею в Петербурге и с помощью Воронцова-Дашкова создал пресловутую "Святую дружину". В середине марта 1881 г. в Петербурге, на Фонтанке, в особняке графа П. П. Шувалова, состоялось посвящение Витте в ее члены. Он был назначен главным правителем "Дружины" в киевском районе.
      Сохранились донесения Витте Воронцову-Дашкову о положении в Киеве и на юге, свидетельствующие о том, что Витте ревностно относился к исполнению возложенных на него "Дружиной" обязанностей. По ее распоряжению он был направлен в Париж для организации покушения на известного революционера-народника Л. Н. Гартмана, участвовал в литературных предприятиях "Дружины" провокационного характера, в частности в составлении брошюры, изданной (Киев. 1882) под псевдонимом "Свободный мыслитель", содержавшей критику программы и деятельности "Народной воли" и предрекавшей ее гибель, а также в издании на деньги "Дружины" газеты "Вольное слово". (Женева, 1881 - 1883). На страницах этого называвшего себя либеральным органа печатались статьи, пропагандировавшие политическую программу Фадеева. Она, очевидно, должна была стать идейной платформой "дружинников". Однако звезда Фадеева закатилась так же скоро, как и взошла. Его идея созыва земского собора оказалась слишком радикальной.
      Уже в конце апреля 1881 г. Александр III встал на сторону врагов каких бы то ни было перемен в системе государственного управления, таких, как М. Н. Катков и К. П. Победоносцев. Последовало смещение покровительствовавшего "Дружине" министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева. К весне 1882 г. Фадеев утратил свое влияние, а вскоре была ликвидирована и "Дружина". Покинутый бывшими единомышленниками, в том числе Воронцовым-Дашковым, он скончался в Одессе в конце 1883 года. Несмотря на политический крах своего кумира, Витте сохранил верность его идеалам, по крайней мере до начала 1890-х годов. В 1886 г., следуя славянофильским традициям, он в N 3 аксаковской "Руси" в статье "Мануфактурное крепостничество" заявил себя ярым противником развития капитализма в России и превращения русского крестьянина в частичного рабочего, раба капитала и машины. Очевидна известная близость Витте к И. С. Аксакову в эти годы. "Вы представляете для меня, - писал Аксаков Витте 18 сентября 1884 г., - редкое утешительное явление: самостоятельного (вне всяких влияний) последователя того направления, которому служу". "Нигилизм, - наставлял патриарх славянофильства своего молодого поклонника, - ...по содержанию своему чисто западное явление: то же презрение к народу, к тому, что свято народу, та же отрешенность от русской народности. Русского в нем - рационализм, удаль, беззаветность, самоотвержение. "Демократ-революционер", "социал-демократ", "анархист", "террорист" и пр. Какая же тут любовь к русскому народу, собственно которого они как национальную личность и знать не хотят? Но что они логический продукт исторического отступничества от народности - это верно. Но это уже патологическое определение"8. А Витте в письмах Аксакову и издателю "Нового времени" А. С. Суворину представлял себя как бы душеприказчиком Фадеева, а своего дядю - борцом за русскую идею, последователем А. С. Пушкина и Ф. М. Достоевского.
      В сентябре 1884 г. Витте напомнил о себе министру двора Воронцову-Дашкову письмом сугубо личного характера. "После смерти Ростислава Андреевича, - писал Витте, - у его сестер и нас, его племянников и племянниц, явилось желание, основанное на родственном, а вместе с тем на русском чувстве, чтобы к немецкой фамилии нашей Витте, - было разрешено присоединить русскую фамилию Фадеевых, то есть, чтобы наша фамилия Витте была переименована в фамилию Витте-Фадеевы. Желание это было желанием Ростислава Андреевича - но он не успел осуществить его"9. Ожидалось, разумеется, что об этом национальном порыве будет доложено императору. Однако пыл Витте поостыл, когда он получил холодный казенный ответ, предлагавший просителю обращаться на высочайшее имя в установленном порядке.
      Витте был человеком практического ума, и хотя политическая программа Фадеева запала ему глубоко в душу, это не помешало ему во второй половине 1880-х годов сблизиться с контролировавшей идеологию группой Каткова, Победоносцева, Толстого, тем более что это не потребовало от Витте значительной внутренней перестройки. С Катковым его сблизила начатая редактором "Московских ведомостей" кампания против Н. Х. Бунге. Катков добивался замены немцев, министра финансов Бунге и министра иностранных дел Н. К. Гирса, своими, "русскими" ставленниками - И. А. Вышнеградским и И. А. Зиновьевым. Катков умер в июле 1887 г., успев исполнить свой замысел только наполовину: в январе Бунге был назначен председателем Комитета министров, и министром финансов стал Вышнеградский, профессор механики, директор Петербургского технологического института, известный в предпринимательском мире как один из главных деятелей Петербургского водопроводного общества и фактический председатель правления Общества Юго-Западных железных дорог.
      Витте, служивший в 1887 г. управляющим Юго-Западными железными дорогами, безоговорочно поддержал кампанию Каткова против Бунге в печати юга, выступив на стороне Вышнеградского. Победа Вышнеградского открыла путь на государственную службу и для Витте. В 1889 г. при поддержке "Московских ведомостей" он получил должность директора Департамента железных дорог в Министерстве финансов. Пришлось отказаться от вознаграждения в 50 тыс. рублей ежегодно, которое Витте получал на частной службе, и перейти на казенное жалованье в 16 тыс., из которых половину Александр III согласился "платить из своего кошелька"10, принимая во внимание заслуги Витте в железнодорожном деле. Расставшись с доходным местом и положением преуспевающего дельца ради манившей его государственной карьеры, Витте со свойственной ему энергией начал завоевывать Петербург. В начале 1892 г. он уже министр путей сообщения. Дальнейшее продвижение по служебной лестнице ему осложнил новый брак после смерти первой жены. Его вторая жена Матильда Ивановна Витте (Нурок, по первому браку Лисаневич) была разведенной и еврейкой. Несмотря на все старания Витте, ее не приняли при дворе, а дворцовые сплетни и интриги временами служили эффективным оружием в руках его врагов. Впрочем, брак состоялся с согласия Александра III. В августе 1892 г. в связи с болезнью Вышнеградского Витте сделался его преемником на посту министра финансов.
      Заняв кресло одного из самых влиятельных министров, Витте показал себя реальным политиком. Вчерашний славянофил, убежденный сторонник самобытного пути развития России в короткий срок превратился в индустриализатора европейского образца, заявившего о своей готовности в течение двух пятилетий вывести Россию в разряд передовых промышленных держав. И все же от груза идейного багажа своих наставников Аксакова, Фадеева и Каткова Витте освободился не сразу, не говоря уже о том, что созданная им экономическая система находилась в зависимости от политической доктрины Александра III, сформулированной усилиями Каткова и Победоносцева. В 1891 г. Витте с похвалой отзывался о националистической агитации "Московских ведомостей" в финляндском вопросе, отстаивал на ее страницах идею сохранения дворянства как "передового служилого сословия". И в момент вступления в должность министра финансов он поддерживал тесные отношения с газетой, продолжавшей линию Каткова. В начале 1890-х годов он еще не изменил общинным идеалам, считал русское крестьянство консервативной силой и "главной опорой порядка"11. Видя в общине оплот против социализма, он сочувственно относился к законодательным мерам конца 1880-х - начала 1890-х годов, направленным на ее укрепление.
      Витте не был посвящен Вышнеградским в тайны подготовлявшейся уже много лет денежной реформы и едва не начал свою деятельность во главе министерства инфляционной кампанией, специальным выпуском "сибирских" бумажных рублей для покрытия расходов на постройку Великого Сибирского пути. Однако именно Витте в 1894 - 1895 гг. добился стабилизации рубля, а в 1897 г. сделал то, что не удавалось его предшественникам, - ввел золотое денежное обращение, обеспечив стране твердую валюту вплоть до первой мировой войны и приток иностранных капиталов. При этом резко увеличилось налогообложение, особенно косвенное. Одним из самых эффективных средств выкачивания денег из народного кармана стала введенная Витте государственная монополия на продажу спирта, вина и водочных изделий. (Идея введения табачной и винной монополии принадлежала Каткову.)
      На рубеже XX в. экономическая платформа Витте приняла вполне определенный и целенаправленный характер: в течение примерно десяти лет догнать в промышленном отношении более развитые страны Европы, занять прочные позиции на рынках Ближнего, Среднего и Дальнего Востока. Ускоренное промышленное развитие обеспечивалось путем привлечения иностранных капиталов, накопления внутренних ресурсов с помощью казенной винной монополии и усиления косвенного обложения, таможенной защиты промышленности от западных конкурентов и поощрения вывоза. Иностранным капиталам в этой программе отводилась особая роль. Еще в 1893 г. Витте говорил о них с осторожностью. Однако в конце 1890-х годов он выступил за неограниченное привлечение их в русскую промышленность и железнодорожное дело, называя эти средства лекарством против бедности и ссылаясь при этом на примеры из истории США и Германии.
      Особенность проводимого Витте курса состояла в том, что он, как ни один из царских министров финансов, широко использовал исключительную экономическую силу власти, существовавшую в России. Орудиями государственного вмешательства служили Государственный банк и учреждения Министерства финансов, контролировавшие деятельность акционерных коммерческих банков. В конце 1890-х годов под эгидой Министерства финансов были учреждены Русско-Китайский, Русско-Корейский банки и Учетно-ссудный банк Персии для проведения политики экономического проникновения на рынки Китая, Монголии, Кореи и Персии12.
      В условиях подъема 1890-х годов система Витте способствовала развитию промышленности и железнодорожного строительства. С 1895 по 1899 г. в стране было сооружено рекордное количество новых железнодорожных линий, в среднем строилось свыше 3 тыс. км путей в год. К 1900 г. Россия вышла на первое место в мире по добыче нефти. Казавшийся стабильным политический режим и развивавшаяся экономика завораживали мелкого европейского держателя, охотно покупавшего высокопроцентные облигации русских государственных займов (во Франции) и железнодорожных обществ (в Германии). Современники шутили, что русская железнодорожная сеть строилась на деньги берлинских кухарок. В 1890-е годы резко возросло влияние Министерства финансов, а сам Витте на какое-то время выдвинулся на первое место в бюрократическом аппарате империи.
      Министр финансов России сделался популярной фигурой и объектом внимания западной печати. Витте не скупился на расходы, рекламируя в европейских газетах и журналах финансовое положение России, свой экономический курс и собственную персону. Западные журналисты вроде известного английского публициста Э. Диллона рисовали своему читателю заказанный Министерством финансов "правдивый" портрет этого удивительного государственного мужа, "голландца по происхождению", считавшегося "самым мужественным политическим деятелем в Европе", человека "грубого, неповоротливого, угловатого, медленного в речи", но "быстрого в действиях", лишенного внешней привлекательности, но под "суровыми чертами которого скрыты искры Прометеева огня", человека, исполняющего "Геркулесову работу" и не имеющего себе равных "на всем пространстве Русской империи"13. Таким хотелось ему выглядеть в глазах западных предпринимателей или держателей русских ценных бумаг.
      Заказные статьи должны были служить и средством защиты от нападок на него в отечественной и заграничной печати. За отступничество от катковской экономической программы министра резко критиковали его бывшие единомышленники, в частности известный ученый и публицист, "крестник" Каткова И. Ф. Цион, обвинявший Витте в насаждении в русской экономике порядков "государственного социализма"14. За неограниченное использование государственного вмешательства Витте подвергался критике и со стороны приверженцев реформ 1860-х годов, считавших, что индустриализация возможна только через перемены в государственной системе - создание настоящего ("объединенного") правительства и введение представительного учреждения. В либеральных кругах "система" Витте была воспринята как "грандиозная экономическая диверсия самодержавия", отвлекавшая внимание населения от социально-экономических и культурно-политических реформ15.
      В конце 1890-х годов казалось, что Витте доказал своей политикой невероятное: жизнеспособность феодальной по своей природе власти в условиях индустриализации, возможность успешно развивать экономику, ничего не меняя в системе государственного управления. Окрыленный успехами государственного железнодорожного хозяйства, эксплуатировавшего свыше 30 тыс. верст железных дорог, и водочной монополии, Витте считал возможным распространить в отдаленном будущем опыт своей экономической реформы на систему местного управления, усовершенствовав его за счет создания хорошо организованной провинциальной администрации, с последующим упразднением земства. Былые увлечения славянофильскими теориями не помешали ему в 1899 г. провалить земскую реформу И. Л. Горемыкина и сорвать введение земств в Западном крае.
      Однако честолюбивым замыслам Витте не суждено было осуществиться. Первый удар по ним нанес мировой экономический кризис, резко затормозивший развитие промышленности; сократился приток иностранных капиталов, нарушилось бюджетное равновесие. Экономическая экспансия на Дальнем и Среднем Востоке, сама по себе связанная с большими расходами, еще и обострила русско-английские противоречия и приблизила войну с Японией. С началом же военных действий ни о какой последовательной экономической программе не могло уже быть речи. Едва ли, однако, правильно было бы утверждать, что экономическую систему Витте погубили экономический кризис и русско-японская война. Ускоренная индустриализация России не могла быть успешной при сохранении традиционной системы власти и существовавших экономических отношений в деревне, и Витте скоро начал отдавать себе в этом отчет. "Когда меня назначили министром финансов, - вспоминал он, - я был знаком с крестьянским вопросом крайне поверхностно... В первые годы я блуждал и имел некоторое влечение к общине по чувству, сродному с чувством славянофилов... Но, сделавшись механиком сложной машины, именуемой финансами Российской империи, нужно было быть дураком, чтобы не понять, что машина без топлива не пойдет... Топливо это - экономическое состояние России, а так как главная часть населения - это крестьянство, то нужно было вникнуть в эту область"16.
      Не желая "быть дураком", Витте в 1896 г., следуя настоятельным советам Бунге, отказался от поддержки общинного землевладения. В 1898 г. он сделал первую попытку добиться в Комитете министров пересмотра аграрного курса, сорванную, однако, В. К. Плеве, К. П. Победоносцевым и П. Н. Дурново. К 1899 г. при участии Витте были разработаны и приняты законы об отмене круговой поруки. Но общинное землевладение оказалось твердым орешком. В январе 1902 г. Витте возглавил Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, тем самым взяв, казалось бы, к себе в Министерство финансов общую разработку крестьянского вопроса. Однако на пути Витте встал его давний противник Плеве, назначенный министром внутренних дел (после Д. С. Сипягина, убитого эсером С. В. Балмашовым). Уже в июне 1902 г. Плеве в противовес Особому совещанию создал при своем министерстве аналогичную комиссию - еще один центр разработки аграрной политики, которая стала поприщем соперничества двух министров.
      Объединенными усилиями противники Витте при очевидном сочувствии императора начали оттеснять министра финансов и от рычагов управления дальневосточной политикой, находившихся до того в его почти исключительном ведении. Каковы бы ни были в совокупности причины увольнения Витте с должности министра, отставка в августе 1903 г. нанесла ему удар: пост председателя Комитета министров, который он получил, был несоизмеримо менее влиятелен. Сам Витте поэтому сравнивал свое пребывание на этом посту с тюремным заключением.
      Летом 1904 г., после убийства Е. С. Созоновым министра внутренних дел Плеве, к Витте вернулось деятельное состояние. Вопреки своим утверждениям, что полицейская карьера его не прельщала, он пытался занять освободившееся место, что засвидетельствовал близко стоявший к нему журналист: "Убили Плеве. Я никогда не видал Вас счастливее, - писал И. И. Колышко (Баян), взбешенный бесцеремонным сообщением о себе в мемуарах Витте (впрочем, обращаясь к уже покойному автору). - Торжество так и лучилось из Вас. Вы решили сами стать министром внутренних дел. Помните мучительную майскую неделю (на самом деле это было в июле - августе 1904 г. - Авт.), когда Вы метались от Мещерского к Сольскому, от Шервашидзе к Оболенскому, подстегивая всех работать на Вас. Работали. Но Мещерский тут впервые Вам изменил, а в министры попал кн. Мирский. Затаив злобу, Вы тотчас же приспособились..."17. Тогда же, после убийства Плеве, Витте высказался за создание "объединенного" правительства с ним самим в качестве премьера и даже засел за изучение государственного права, чтобы постичь основы конституционного строя18.
      На протяжении осени 1904 г., получившей в политической истории России парадоксальное название "весна Святополк-Мирского" (по имени нового министра внутренних дел, который призывал доверять общественным силам и стремился разрядить сгущавшуюся политическую атмосферу), Витте принял в этих действиях живое и хлопотливое участие. Он демонстративно поддерживал П. Д. Святополк-Мирского и окружал его, по свидетельству В. Н. Коковцова, "льстивыми, подчас совершенно ненужными проявлениями покровительства в заседаниях Комитета министров". Так Витте создал Мирскому репутацию своего "ставленника", а затем "все стали говорить, что фактически министром является теперь не кто другой, как тот же С. Ю. Витте"19.
      Острые дискуссии на совещаниях у царя вызвал вопрос о привлечении в какой-либо форме к участию в законодательстве выборных от населения. Тут-то Витте и использовал двойственность своей позиции по вопросу о представительстве, чтобы, как выразилась в своем дневнике жена Святополк-Мирского, взять подготовку царского указа с программой преобразований в свои руки20. На заключительном заседании царь вслед за великим князем Владимиром Александровичем встал, было, на реформаторскую точку зрения, и виттевский проект указа с пунктом о созыве представительства как будто прошел. Но через два дня, когда царь заявил, что пункт о представительстве его смущает, Витте и великий князь Сергей Александрович, решительный противник преобразований, предложили его исключить, и он тут же был вычеркнут царем.
      Появившийся 12 декабря 1904 г. указ о преобразованиях Витте попытался обернуть себе на пользу, добившись того, чтобы разработка намеченных в нем мероприятий была поручена Комитету министров с ним во главе. Он сейчас же сосредоточил все усилия на расширении компетенции Комитета, уже 14 декабря объявившего своей обязанностью "установить направление предстоящих работ", беря на себя рассмотрение и тех вопросов, которые могли решаться лишь в законодательном порядке21. В Петербурге заговорили о "Сергее-премьере" или "диктатуре двух Сергеев", имея в виду Витте и великого князя. Между тем в ответ на предложения уходившего со своего поста Мирского назначить Витте министром внутренних дел царь твердил, что Витте - масон.
      События "Кровавого воскресенья" 9 января 1905 г. Витте также сумел использовать. Накануне, в 7 час. вечера, редактор газеты "Право" И. В. Гессен, к юридической помощи которого Витте иногда прибегал, побывал у него и получил резкий отказ в ответ на просьбу о вмешательстве для предотвращения подготовлявшейся расправы с рабочими. Тем не менее поздно вечером депутация представителей интеллигенции (среди них был и Гессен), потерпев решительную неудачу у генерала К. Н. Рыдзевского, товарища министра внутренних дел, который принял депутацию вместо поехавшего к царю Мирского, явилась к Витте. Витте снова заявил, что в его компетенцию дело не входит, но, предвидя, что оно может принять трагический оборот, решил назвать ответственных лиц - Коковцова, Мирского и самого царя, который "должен быть осведомлен о положении и намерениях рабочих".
      Сейчас же после "Кровавого воскресенья" Витте принялся доказывать, что если бы царь прислушался к его мнению, а Комитет министров под его председательством был наделен реальной властью, дело обошлось бы чуть ли не ко всеобщему удовольствию. Появилось пространное заявление "бывшего министра", в котором нельзя было не узнать Витте. Упомянув, что ни Совета, ни Комитета министров накануне 9 января не собирали, он обвинял царя (избегая прямо его называть) в том, что рабочих "принялись дико, нелепо расстреливать", что если уж сам царь не хотел к ним выйти, он мог послать кого-нибудь вместо себя. "Только авантюрист или дурак" может решиться теперь стать министром внутренних дел, заявлял "бывший министр". Ему было, конечно, совершенно точно известно, что "не соглашается принять этот пост и Витте, если только ему вместе с титулом канцлера не предоставят полной свободы применять свою программу"22.
      17 января 1905 г. Николай II, обращавшийся за советом не только к Витте, но и к другим министрам, приказал ему составить из них совещание по "мерам, необходимым для успокоения страны", и о возможных реформах сверх предусмотренных указом от 12 декабря 1904 года. На трех заседаниях Совета министров, проведенных царем в феврале, Витте пугал его то революционной угрозой, то опасностями, связанными с созывом представительства. В итоге, однако, ему вместе с другими министрами пришлось настаивать на созыве представительства. Он, впрочем, высказал мысль о возможности назначить представителей вместо их избрания. Одновременно с рескриптом 18 февраля царь поручил председательствование в Совете министров в свое отсутствие Сольскому, а не Витте, хотя тот в совещании министров, рассматривая возможность создания "объединенного" правительства, специально оговорил желательность того, чтобы в отсутствие царя председательствование поручалось одному из постоянных членов Совета.
      В обсуждавшемся проекте подчеркивалось, что "кабинета в западноевропейском значении этого слова" создавать не предполагается и никто из членов Совета не получит "преобладающего над сотоварищами его положения, ненужного у нас при непосредственном руководстве монарха в делах правительственных"23. Слова о "руководстве монарха" Витте, впрочем, зачеркнул: было очевидно, что проект при всех оговорках лишает Николая II возможности предотвращать объединение министров, которого он, как и его отец и дед, стремился не допускать даже под собственным председательством. Витте не мог не понимать этого, но остановиться не хотел, да и нужда в объединении министров в условиях "переживаемой годины", когда рост рабочего и студенческого движения требовал "единства в действиях правительства", стала действительно насущной. Для единства недостаточно "запрячь в карету рысака и осла и дать вожжи самому опытному кучеру", рассуждал он.
      Препятствие к достижению "твердого единения" он видел в "самом неудовлетворительном составе министров по их убеждениям и знаниям"24. Это был камень в огород царя: ведь право назначать министров при всех условиях оставалось его исключительной прерогативой. Вместе с тем когда Витте выдвигал возражения против народного представительства, что грозило бы превращением "объединенного" правительства в кабинет европейского типа, он хотел, вероятно, несколько ослабить сопротивление царя своим проектам. Впрочем, ему и самому "визират", как выражались во времена М. Т. Лорис-Меликова, импонировал гораздо больше, чем амплуа главы кабинета европейского типа. Логика преобразовательного процесса брала, однако, свое. "В последнее время, - писал Коковцов, - в строе нашего государственного управления намечаются такие изменения в виде, например, привлечения к участию в обсуждении законодательных вопросов выборных от населения, которые могут существенно изменить и нынешнее положение в этом строе министров. И весьма вероятно, что последним в зависимости от указанных изменений придется образовать если не кабинет в западноевропейском смысле, то во всяком случае более сплоченное, чем ныне, единство, при котором и мнение большинства должно приобрести несколько больший вес"25. Царь не мог не подумать, что стоило согласиться на созыв представительства, как министры уже готовы составить кабинет, да еще во главе с Витте, о котором справа царю втолковывали, что он хочет стать на японский манер сегуном, превратив царя в микадо.
      21 марта Совет министров, собравшись под председательством Сольского, не без строгости осудил указ от 18 февраля 1905 г., которым были разрешены петиции. Царя как бы обвинили в либерализме. Активное участие Витте в том заседании не осталось без последствий. 30 марта царь закрыл возглавлявшееся Витте с 1902 г. сельскохозяйственное совещание, а 16 апреля - совещание министров под его же председательством, созданное 17 января 1905 г., которое по поводу "объединенного" правительства успело собраться всего два раза. Можно предположить, что одна из причин новой царской немилости заключалась еще и в том, что Витте опубликовал как результат работы сельскохозяйственного совещания свою антиобщинную платформу. Рост эффективности сельскохозяйственного производства при низких ценах на его продукцию был важной составной частью виттевской программы индустриализации. Он видел в этом средство и для высвобождения в деревне рабочих рук, которые использовались бы в промышленности, и для удешевления оплаты труда промышленного пролетариата26. Тут-то главным тормозом и оказывалась община, приверженцем которой он был в молодости.
      К постепенному переходу на позиции противника общины Витте подтолкнул один из его предшественников на посту министра финансов, Бунге, деятельный участник подготовки отмены крепостного права, ученый-экономист, советы и предсказания которого повлияли на формирование правительственной доктрины. Витте тоже стал видеть в общине причину крестьянского оскудения и предмет поклонения как крайних консерваторов, интриговавших против него у царя, так и социалистов, учения которых были враждебны всему тому, что он отстаивал. Он требовал сделать из крестьянина "персону" путем уравнения крестьян в правах с другими сословиями. Речь шла при этом обо всех правах, в том числе и имущественных, иными словами - о выходе из общины, с выделом земли. "Общинное владение, - писал Витте в мемуарах, - есть стадия только известного момента жития народов, с развитием культуры и государственности оно неизбежно должно переходить в индивидуализм - в индивидуальную собственность; если же этот процесс задерживается, и в особенности искусственно, как это было у нас, то народ и государство хиреют"27.
      В общине Витте видел не только препятствие к развитию сельскохозяйственного производства, но и одну из форм революционной угрозы, поскольку она воспитывала пренебрежение к праву собственности. Он утверждал в мемуарах, что видел суть крестьянского вопроса именно в замене общинной собственности на землю - индивидуальной, а не в недостатке земли, а стало быть, и не в том, чтобы провести принудительное отчуждение помещичьих владений28. Однако все это, по крайней мере по отношению ко времени пребывания Витте в Министерстве финансов, было до некоторой степени запоздалым остроумием. Кроме отмены в 1903 г. круговой поруки за внесение прямых налогов, Витте - он сам это признавал - мало что сделал на министерском посту против общины.
      Но в Совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности под председательством Витте общине был нанесен сильный удар, впрочем, чисто теоретический. Комитеты, созданные в качестве местных органов совещания, также представили столь резкие и откровенные суждения, что Плеве даже применял репрессивные меры против их членов. Совещание высказалось за предпочтение индивидуального землевладения общинному, в чем, по словам Витте, "Министерство внутренних дел и вообще реакционное дворянство не могли не усмотреть значительного либерализма, если не революционизма". "Гражданин" и "Московские ведомости" утверждали, что "Совещание хочет нарушить "устои"29.
      В декабре 1904 г. Витте издал под своим именем основанную на трудах Совещания "Записку по крестьянскому делу"30. Она была напечатана в типографии товарищества "Общественная польза" большим по тем временам для изданий такого рода тиражом (2 тыс. экз.). Здесь взгляды Витте на общину и индивидуальное крестьянское хозяйство были вполне ясно выражены и доведены до всеобщего сведения. "Местные комитеты настойчиво утверждают, - говорилось в "Записке", - что временность владения является неодолимым препятствием для улучшения земельной культуры,.. воспитывает самые хищнические приемы эксплуатации земли: все сводится к тому, чтобы "спахать побольше, хотя и как-нибудь"; нерасчетливой распашкой уничтожаются кормовые угодья, а те, что остаются, лишены всякого ухода, и необходимое для успешного хозяйства соотношение площади кормовой и пахотной нарушается в угрожающей прогрессии. В результате хищнических приемов хозяйства в составе надела с каждым годом увеличивается пространство неудобных земель в виде заболоченных или заиленных лугов, истощенных и обратившихся в пустыри пашен, разъеденных оврагами склонов, балок, обнаженных пахотой песков, заросших порослью и мхом сенокосов и пастбищ и т. д."31.
      По мнению Витте, для крестьян община была "не источником выгод, а источником споров, розни и экономической неурядицы". Вывод, к которому пришли комитеты, в частности, гласил: "Этот порядок землепользования убивает основной стимул всякой материальной культуры - сознание и уверенность, что результатом работы воспользуется сам трудившийся или близкие ему по крови и привязанностям лица; такой уверенности не может быть у общинников, вследствие временности владения... хозяйственный расчет, предприимчивость и энергия отдельных лиц бесцельны и в большинстве случаев даже неприложимы. Эти главнейшие двигатели всякой материальной культуры встречают непреодолимое препятствие в условиях общинного строя"32. Переделы общинной земли рассматривались при этом как мера, выгодная "тем, которые запустили хозяйство по неумению и нерадению... или являются послушным орудием в руках кулаков", стремятся "поживиться за счет более хозяйственных, пустив их наемные полосы в передел". А это, в свою очередь, вело к тому, что вообще "в крестьянской среде развивается апатичное и небрежное отношение к своему хозяйству".
      Общность средств производства, указывал Витте вслед за Б. Н. Чичериным, давала общине сторонников из числа приверженцев "теоретических построений социализма и коммунизма". Но они были для Витте совершенно неприемлемы. "По моему убеждению, общественное устройство, проповедуемое этими учениями, совершенно несовместимо с гражданской и экономической свободой и убило бы всякую хозяйственную самодеятельность и предприимчивость", - писал он. Решительно отвергал Витте взгляд на общину как на образование, прокладывающее путь к кооперации. "Кооперативные союзы возможны только на почве твердого личного права собственности и развитой гражданственности"33.
      Отрицал он и то "указываемое теорией" преимущество общины, что она якобы способствует сохранению земли в руках мелких собственников и предотвращает образование латифундий. "Наоборот, - писал он, - по свидетельству местных комитетов, в общинной среде происходит дифференциация: большинство беднеет, а самая незначительная часть богатеет путем хищнической эксплуатации земли и своих однообщественников и сосредоточивает в одних руках значительную и лучшую часть надела"34. Подворное же крестьянское владение в западных губерниях, "где капиталистическая энергия значительно выше", не имеет тенденции к неустойчивости и сосредоточению земли в одних руках. Мало того, успешно охранять мелкую крестьянскую собственность, рассуждал Витте, можно путем запрета как продажи земли за долги, так и покупки ее лицами из некрестьянских сословий, установлением предельной нормы сосредоточения земли в одних руках, организацией льготного сельскохозяйственного кредита.
      В то же время, сокрушив аргументами уравнительное землепользование, он допускал, что община может быть и выгодна для крестьян - "при неистощенной почве, примитивной культуре и дешевизне сельскохозяйственных продуктов". И поэтому он предлагал предоставить право судить об этом самим крестьянам, которых "нельзя насильственно удерживать в условиях общинного землепользования". Им следовало предоставить право свободного выхода из общины с отводом надела в подворное пользование. Витте требовал, чтобы община была частноправовым союзом, утверждая, что "при современном положении она имеет многие черты публично-правовой организации, невольно напоминающие о военных поселениях"35. Соответственно этому Витте и его Совещание настаивали на правовом уравнении крестьян с другими сословиями.
      Появление этой программы в печати использовали противники Витте. 15 февраля 1905 г. А. В. Кривошеин составил записку "Земельная политика и крестьянский вопрос", в которой высказался за ликвидацию не только общинного, но и подворного землепользования и замену их личным хуторским землевладением, однако признавал это "задачей нескольких поколений"36. 30 марта 1905 г. Совещание, как уже говорилось, было закрыто царем: по обыкновению, это было сделано совершенно неожиданно для его председателя. Витте считал, что это произошло вследствие интриг Горемыкина, Кривошеина и Трепова, изображавших Совещание "как революционный клуб". "Между тем если бы Совещанию дали окончить работу, то многое, что потом произошло, было бы устранено, - писал Витте в мемуарах. - Крестьянство, вероятно, не было бы так взбаламучено революцией, как оно оказалось. Были бы устранены многие иллюминации (поджоги помещичьих имений. - Авт.) и спасена жизнь многих людей"37.
      На сей раз Витте пробыл в тени недолго. После Цусимы поиски путей прекращения войны с Японией, необходимость чего окончательно выяснилась на военном совещании у царя 24 мая 1905 г., снова вывели полуопального сановника на передний план. Вечером этого дня на "совещании при Совете министров" Витте, задав отрицательный тон обсуждению возможности созыва Земского собора для решения вопроса о мире, заявил, что "дипломатическая партия проиграна" и неизвестно, какой мирный договор удастся заключить министру иностранных дел. А через месяц вести переговоры о мире было поручено ему самому. Это решение, надо думать, нелегко далось царю, учитывая ту позицию в вопросе об ответственности за войну, которую Витте занимал и отстаивал. К тому же справа царю внушали, что Витте мечтает стать президентом Российской республики.
      Недюжинная одаренность, государственная опытность, широта взглядов и умение ориентироваться в чуждых российскому бюрократу американских политических нравах помогли Витте в переговорах о мире с Японией. Еще по дороге в США он расположил к себе журналистов. Приехав, продолжал активно действовать в том же направлении, устанавливая отношения с различными американскими кругами, еврейской общественностью, банковским миром, что способствовало успешному ходу переговоров38. 15 сентября 1905 г. Витте вернулся в Петербург. Он получил за Портсмутский мир графский титул ("граф Полусахалинский" - издевательски называли его противники справа, обвиняя в уступке Японии южной части Сахалина), и в бюрократических кругах считали, что он возобновит борьбу за пост премьера в будущем кабинете39.
      В это время проекты дальнейших государственных преобразований разрабатывались Особым совещанием Сольского. Ему-то Витте и нанес первый визит, а затем принял в работе совещания деятельное участие. По мере нарастания осенних революционных событий поведение Витте приобретало все более ультимативный характер. Уже 21 сентября он заявил в Совещании, что "враги правительства сплочены и организованы, дело революции быстро подвигается", пугал "самозванными правительствами", одно из которых в Москве, а других - "большое число по всей России", причем "все это подвигается быстро вперед, не встречая сколько-нибудь организованного со стороны правительства отпора". Спасение он видел в создании кабинета министров, назначаемых царем по рекомендации председателя, или первого министра.
      Поддержанный руководителем карательной политики генералом Д. Ф. Треповым ("нас ожидает, несомненно, кровопролитный переворот, которому одни полицейские силы, конечно, не могут противостоять"), Витте продолжал запугивать синклит высших сановников. "Студенческие сходки и рабочие стачки ничтожны сравнительно с надвигающеюся на нас крестьянскою пугачевщиною", - заявлял он, предлагая "для предотвращения ее" передать крестьянский вопрос будущей Думе с материалами его, Витте, сельскохозяйственного Совещания, закрытого царем.
      На революционные события первых дней октября 1905 г. Витте отозвался речью о том, что "нужно сильное правительство, чтобы бороться с анархией", и запиской царю с программой либеральных реформ. Наступили критические для самодержавия дни середины октября, когда всеобщая стачка парализовала железнодорожную сеть и министрам приходилось добираться к царю в Петергоф на канонерке (чуть не вплавь, как выражался Витте). Забастовали служащие Государственного банка и рабочие типографии, размножавшей государственные бумаги, так что их приходилось рассылать сановникам в машинописном виде. Треповский приказ "патронов не жалеть" некоторое время казался нелепостью.
      Витте, почти ежедневно наведывавшийся в Петергоф, усвоил по отношению к Николаю II и Александре Федоровне, участвовавшей в важнейших решениях тех дней, строгий и решительный образ действий. Он предлагал им на выбор либо учредить диктатуру, либо - свое премьерство на основе ряда либеральных шагов навстречу обществу в конституционном направлении. Игра его была почти беспроигрышной: он хорошо знал, что военной диктатуры царь остерегался, видя в ней умаление самодержавной власти, к тому же те два кандидата в диктаторы, которых Витте назвал, никак не подходили на эту роль. И после нескольких дней тяжких колебаний царь согласился издать составленный под руководством Витте документ, получивший известность как манифест 17 октября. Российским подданным этим манифестом предоставлялись гражданские свободы, а будущая Государственная дума, созыв которой был провозглашен еще 6 августа, наделялась законодательными правами вместо законосовещательных, обещанных 6 августа. Добился Витте и опубликования наряду с манифестом своего всеподданнейшего доклада с программой реформ.
      При всех разногласиях между историками и правоведами относительно оценки манифеста 17 октября именно с этим актом традиционно связывается переход от самодержавной формы правления в России к конституционной монархии, а также либерализация политического режима и всего уклада жизни в стране. К заслугам Витте перед старой Россией, выразившимся в экономических преобразованиях и только что заключенном мире с Японией, добавился теперь и манифест 17 октября, вызвавший надежды на политическое обновление государства и общества. 19 октября появился указ о реформировании Совета министров, во главе которого и был поставлен Витте.
      Права председателя Совета министров были невелики, особенно для человека с таким активным и властным характером. Как и обещал Витте царю, добиваясь создания "объединенного" правительства, Совет отнюдь не стал кабинетом в европейском смысле. Он был ответствен не перед Думой (Витте, впрочем, был смещен до ее открытия), а перед царем. И министров назначал царь, хотя Витте и позволил себе здесь противостоять царской воле. "Я этого нахальства никогда не забуду", - написал Николай II в октябре 1905 г. на докладе о том, что Витте, уже добившийся удаления Коковцова с поста министра финансов, категорически требует и полного отстранения его от государственной деятельности40. Во всех делах, которые Совет рассматривал, за царем оставалось последнее слово.
      Будучи министром финансов, Витте имел большую власть и пользовался большим влиянием, чем как глава правительства. Не только ограниченность компетенции Совета министров играла здесь роль, но и совершенно различный характер отношений Витте с Александром III и Николаем II. Первый во всем доверял Витте, а второй считал его чуть ли не злым гением своего царствования. Сейчас же после своего назначения Витте вступил в переговоры с представителями либеральной общественности об их вхождении в правительство. Переговоры ничем не закончились, оказавшись политическим маневром царизма, несколько раз повторенным впоследствии преемниками Витте. В состав возглавленного им первого "объединенного" правительства, хотя Витте и стремился к известному единомыслию, вошли такие разные по политическим устремлениям лица, как министр внутренних дел П. Н. Дурново (вместе с которым, ввиду его очень уж "яркой" репутации, не пожелали войти в кабинет "общественники") и граф И. И. Толстой, убежденный либерал, сменивший на посту министра народного просвещения генерала В. Г. Глазова.
      Из своего особняка на Каменноостровском проспекте Витте переехал в одно из запасных помещений Зимнего дворца на Дворцовой набережной. Сюда по вечерам съезжались министры на заседания Совета (вместе с председателем Государственного совета их было 14 человек; иногда заседания происходили в Мариинском дворце). Результаты рассмотрения того или иного вопроса на заседаниях Совета облекались в форму представляемых царю меморий или всеподданнейших докладов председателя. Иногда по важнейшим вопросам, чаще всего связанным с подавлением революционного движения, Витте составлял доклады в обход Совета министров, писал их от руки, не только не соблюдая установленной формы, но и без обращения. Бумаги эти с царскими резолюциями наиболее одиозного содержания Витте собрал у себя и пытался сохранить, однако после его отставки царь потребовал их вернуть. Оба они не только соперничали между собой в жестокости карательных распоряжений, но и готовы были обвинять друг друга то в попустительстве революционерам, то в опасных политических последствиях карательных действий. Витте при этом старался выступать (а также задним числом представлять себя), смотря по обстоятельствам, то безжалостным и твердым охранителем, то искусным миротворцем, умевшим обходиться без применения силы. Чтобы не брать на себя всего одиума репрессий, он не стал брать в свои руки Министерство внутренних дел.
      Витте, Дурново и генерал Трепов (который после воссоздания Совета министров лишился влиятельного положения петербургского генерал-губернатора с особыми полномочиями, товарища министра внутренних дел, заведующего полицией и командующего отдельным корпусом жандармов, но получил также весьма влиятельный благодаря близости к царю пост дворцового коменданта) составили своеобразный треугольник сил в борьбе влияний вокруг трона. Яблоком раздора послужила оценка роли и заслуг каждого в борьбе с революционным движением. Витте утверждал в своих мемуарах, что ему вредил у царя Трепов. Такое мнение было весьма распространено. Однако генерал А. В. Герасимов, возглавлявший тогда Петербургское охранное отделение, утверждал, что Витте и Трепов с осени 1905 г., после возвращения Витте из Портсмута, действовали рука об руку, а в назначении Витте председателем Совета министров сыграла роль рекомендация Трепова. Но к началу 1906 г., когда влияние Трепова еще более возросло, его отношения с Витте испортились; а в это время и Дурново одержал над Витте верх у царя, и весной 1906 г., как писал Герасимов, известный деятель политического сыска П. И. Рачковский, один из инициаторов смены премьера, провел по поручению Трепова переговоры с Горемыкиным, кандидатура которого и была представлена царю41.
      Впрочем, конфликты Витте с царем нарастали без чьих бы то ни было вмешательств, и причиной их были отнюдь не только приемы борьбы с революцией. Как писал Витте, царь "желал действовать в нужных случаях с каждым министром в отдельности и стремился, чтобы министры не были в особом согласии с премьером"42. Конфликт обострился в первой половине февраля 1906 г., когда Витте, чтобы обойти нормы закона, по которым ни он, ни Совет министров как коллегия не пользовались правом участия в назначении министров, собрал их всех на частное совещание и, заявив о намерении уйти в отставку, добился единогласного решения, что царские кандидаты не отвечают требованию однородности состава правительства. Этому предшествовал конфликт из-за петиции киевских правых, приписывавших виттевской политике в аграрном вопросе "затаенную цель - не удавшуюся среди городских и рабочих классов революцию перенести в села и деревни, дабы всеобщим народным взрывом вызвать тот политический переворот, которого столь настойчиво добиваются крайние революционные партии". "Осерчал граф", - написал Николай II на гневном письме Витте, в котором инициатива петиции приписывалась "черной сотне Государственного совета"43.
      Став председателем Совета министров, Витте не потерял интереса к переустройству крестьянского землевладения, хотя центральным становился теперь вопрос о принудительном отчуждении в пользу крестьян части казенных и помещичьих земель. Временами, в моменты подъема крестьянского движения, даже в самых консервативных помещичьих кругах готовы были пойти и на это; 3 ноября царским манифестом были отменены выкупные платежи. Однако как только карательная политика приносила успех, аграрное реформаторство встречало сопротивление. Витте, несомненно, поддерживал вначале аграрный законопроект Н. Н. Кутлера, возглавлявшего в его кабинете ведомство землеустройства и земледелия. В случае принятия этого проекта принудительному отчуждению подлежало 25 млн. десятин, причем запланированные суммы, которые крестьяне должны были уплатить помещикам, значительно превышали выкупные платежи по реформе 1861 года.
      Сходство этого проекта с кадетской аграрной программой, сопротивление помещичьей верхушки, естественно, вредили и Кутлеру и Витте в глазах царя; к тому же было подавлено Декабрьское восстание и уже наступил зимний спад крестьянского движения. И на полях всеподданнейшего доклада Витте 10 января 1906 г. по поводу кутлеровских предложений появились резолюции царя: "Не одобряю"; "Частная собственность должна оставаться неприкосновенной". Витте пришлось пожертвовать своим единомышленником (автор проекта "несколько сбился с панталыку", говорится в записке, поданной им царю), предательски сняв с себя ответственность за кутлеровский проект. Но ту часть доклада Витте, где речь шла о том, чтобы в связи со сложением выкупных платежей признать надельные земли собственностью владельцев и установить порядок выхода крестьян из общины, Николай II одобрил как меру, обещавшую смягчить крестьянский натиск на землевладение помещиков, не затрагивая их интересов. Вопрос о переходе к индивидуальной крестьянской собственности был включен в программу занятий Думы, разработанную виттевским кабинетом.
      За полгода председательствования Витте Совет министров рассматривал вопросы различного характера и значения - от подготовки к созыву Думы, работу которой Витте предлагал сразу же "направить к определенным хотя бы и широким, но трезвым и деловым задачам", чтобы предотвратить развитие ее оппозиционности, до пенсионных прав врачей больницы Покровского монастыря. Правительство Витте занималось введением исключительного положения в различных местностях, расширением правительственной пропаганды как "средства успокоения населения и утверждения в нем правильных политических понятий", применением военно-полевых судов, смертной казни, репрессий против государственных служащих за участие в революционном движении. Порой Совету министров приходилось отмечать и даже пресекать карательные излишества, выражать неодобрение черносотенным выступлениям, приравненным по наказуемости к революционным, вырабатывать меры по предотвращению погромов. Действия против революции Витте делил на карательные - "так сказать, меры отрицательного свойства", дающие "только наружное временное успокоение", и меры "органического характера". Эти последние заключались в уступках тем или иным социальным группам для их умиротворения и, в сущности, составляли элементы внутренней политики правительства.
      Хотя важнейшие вопросы окончательно рассматривались на особых заседаниях у царя, Витте руководил их предварительным рассмотрением в Совете министров. Проект Основных законов он подверг правке, исходя из стремления сократить права Думы и Государственного совета по пересмотру их собственных статутов, лишить их возможности проявлять инициативу в расширении своей компетенции. Позаботился он и о том, чтобы установить ответственность правительства не перед Думой, а перед царем. Совет министров предложил царю издать срочно новые Основные законы, чтобы поставить Думу перед свершившимся фактом, и включить в них все, что возможно, в свою пользу и, главное, указать, что инициатива их пересмотра остается прерогативой царя. Впоследствии Витте на этом основании изображал себя единственным спасителем самодержавия.
      В полугодичной деятельности его кабинета большое место отводилось преобразованиям, связанным с осуществлением провозглашенных 17 октября гражданских свобод, - законам об обществах и союзах, о собраниях и печати. Витте сознавал неизбежность этих реформ, в частности решительно отстаивал необходимость ликвидации гражданского бесправия крестьян. Политические партии, считало правительство, "являются совершенно необходимым последствием допущения, в той или иной форме, населения к участию в управлении". Элементы правового порядка Витте хотел использовать для развития нового строя, противоречивый характер которого современники выражали парадоксальной формулой: "конституционная империя с самодержавным царем". Он и сам готов был в случае тактической необходимости следовать этой формуле. В середине февраля 1906 г. он стал перед царем и сановниками в позу сторонника неограниченной царской власти и принялся доказывать, что манифест 17 октября не только не означал конституции, но и может быть "ежечасно" отменен. "Говорить, что Вы не дали конституции, значит куртизанить. Вы дали конституцию и должны ее сохранить", - заявил царю граф К. Н. Пален, возражая Витте44.
      В целом же Витте старался вести дело по-западному, изучая печать как выразительницу общественного мнения и воздействуя на него с ее помощью. "Мои ежедневные доклады у графа бывали по вечерам, после обеда, - писал состоявший при Витте в роли секретаря А. А. Спасский-Одынец. - Сергей Юльевич засиживался до двух часов утра. Его последней работой был просмотр большой объемистой папки газетных вырезок за каждый день... Конечно, особенным вниманием графа отмечались все критические статьи по адресу правительства. Редкие газеты его не критиковали и, пользуясь тогдашней свободой печати, откровенно бранили. Одни фельетоны почтенного Дорошевича в московском "Русском слове" чего стоили. Все это нервировало графа. Однако три газеты были в особенном положении. Это "Новое время", "Свет" В. В. Комарова и, как это ни покажется удивительным, газета "Русские ведомости": эти три газеты читал государь. Об остальных он отзывался: "паршивцы", "дрянь" и еще крепче... Их кто-то для его величества прочитывал, - вероятнее всего, генерал Трепов. Об этом можно судить по тем отметкам на страницах, которые посылались председателю Совета министров, как например: "Сергей Юльевич! Неужели мое правительство так беспомощно, что не имеет законных средств посадить на скамью подсудимых эту революционную с...?" - особенно четко выписывалось последнее слово. Все это послужило основанием для выпуска газеты "Русское государство" как вечернего приложения к "Правительственному вестнику"... Это была четвертая газета, которую внимательно читал государь.
      Кроме этих папок вырезок из русских газет, я представлял два обзора в неделю европейской и американской прессы. Это была работа состоявшего при мне моего частного секретаря-переводчика, некоего Казакевича. Представляя эти обзоры графу, я в некоторых, особо важных случаях тут же представлял проект тех "инспираций", которые были чрезвычайно нужны в те недели и месяцы, когда Коковцовым, при непосредственном руководстве Витте, велись в Париже переговоры о миллиардном займе. Делалось это в форме заготовленной статьи на двух, французском и английском, языках за исключением господина Диллона, корреспондента английской "Дейли телеграф", - которому, и именно ему наиболее часто, - на русском языке, так как он неплохо им владел. Все эти правительству нужные корреспонденты, кроме оплаты, так сказать "поштучно", т. е. за напечатание нужного правительству текста, получали ежемесячное пособие, достаточное для оплаты пребывания в гостинице с полным содержанием. Конечно, это касалось только больших европейских газет"45.
      В конце апреля 1906 г. перед открытием Думы Витте вышел в отставку. Он считал, что обеспечил политическую устойчивость режима, исполнив две свои главные задачи: возвращение войск с Дальнего Востока в Европейскую Россию и получение большого займа в Европе.
      К действиям правительства Горемыкина, ставшего его преемником, Витте отнесся весьма критически. Однако приход на пост председателя Совета министров в июле 1906 г. П. А. Столыпина вызвал у него одобрение и надежды на успех переговоров о вхождении представителей либеральной оппозиции в кабинет. 19 июля 1906 г., после роспуска I Думы, Витте писал К. Д. Набокову: "Происходящее в России очень печально. Была большая ошибка после того как я ушел из-за Дурново - сформировать кабинет из явных и тупых реакционеров. Кабинет этот вел себя в отношении Думы, с одной стороны лакейски, а с другой - нахально (свойство лакеев). Для чего, когда я ушел, сменили всех министров? Например, Владимира Николаевича (Ламздорфа. - Авт.)? Да еще в такое трудное в международном отношении время. Я лично Столыпина не знаю, но по его деятельности хорошего о нем мнения. Думаю, что покуда не удастся сформировать министерства из общественных (но соответствующих) деятелей, поручение министерства Столыпину решение правильное... Неужели все... и нереволюционные партии в России не понимают, что если они все не объединятся, то в конце концов одолеет стихийная сила разрушения - грубая революция. Будет уничтожена вся культура, как материальная, так и духовная. Теперь самая организованная мирная и нереволюционная партия есть партия кадетов. Чтобы спасти положение, ей следовало бы окончательно отряхнуться от революционеров и тогда к ней постепенно пристанут все элементы, желающие мирного обновления и установления конституционных порядков. Кадеты грешат тем, что желают балансировать между двумя несовместимыми течениями"46.
      Прогнозы Витте о создании кабинета с участием общественных деятелей не оправдались, а его отношение к Столыпину вскоре резко изменилось и стало враждебным. Витте обвинял Столыпина в покровительстве черносотенным организациям, которые вели травлю опального премьера. В 1907 г. Союз русского народа устроил (неудавшееся, впрочем) покушение на Витте и его семью, опустив в дымоход особняка на Каменноостровском проспекте адские машины.
      Отставка с поста председателя Совета министров стала для Витте концом политической карьеры. Однако сидеть сложа руки он не собирался и не терял надежды вернуться к власти. Оставались еще такие средства политической борьбы, как трибуна Государственного совета и печать. С присущей ему энергией Витте использовал их для того чтобы снять с себя ответственность за происхождение русско-японской войны и революции и вообще представить свою государственную деятельность в выгодном свете. За время службы в Министерстве финансов, Комитете и Совете министров Витте собрал в своем домашнем архиве значительную коллекцию документов. Она послужила основой для большой литературной работы, начатой Витте после падения его правительства.
      В течение зимы 1906 - 1907 гг. под руководством Витте и с помощью его литературных сотрудников была подготовлена рукопись "Возникновение русско-японской войны", имевшая "характер как бы личных мемуаров графа по делам, относящимся к Дальнему Востоку". Дальневосточная эпопея была описана в книге с начала 1890-х годов и до 1903 года. Витте представлен в книге миротворцем, инициатором строительства Сибирской магистрали и мирного экономического проникновения на Дальний Восток и в Маньчжурию. Вся ответственность за происхождение войны возлагалась в книге на Безобразова и компанию, а также на Плеве. Весной 1907 г. за границей Витте приступил к работе над "рукописными заметками", названными им "воспоминаниями", уже без всяких оговорок. Описание событий Витте начал с осени 1903 г., и дальневосточная тема получила в них свое продолжение. Зимой 1910 - 1911 гг., находясь в Петербурге, Витте диктовал "стенографические рассказы" о своей жизни начиная с детских лет и довел их до конца 1911 года. К осени 1912 г. были подготовлены основные мемуарные труды Витте, состоявшие из трех частей: истории возникновения русско-японской войны, рукописных заметок и стенографических диктовок. Все эти три части Витте хранил за границей вместе с некоторыми наиболее важными бумагами своего архива и завещал каждую отдельно издать после его смерти.
      Однако едва закончив работу над воспоминаниями, Витте начал публиковать части или отрывки в виде отдельных книг, журнальных и газетных статей, интервью. Некоторые из них в зависимости от обстоятельств появлялись под именами литературных сотрудников, привлеченных Витте к этой работе. В 1914 г. в 12 номерах журнала "Исторический вестник" Витте напечатал "Возникновение русско-японской войны" под названием "Пролог русско-японской войны". В качестве автора назван редактор "Исторического вестника" Б. Б. Глинский. В том же году "Возникновение" вышло в свет в Лейпциге в виде отдельной книги на французском языке. Автором ее значился уже Пьер Марк47.
      В конце 1913 г. Витте принял самое живое участие в начатой правыми кампании против председателя Совета министров и министра финансов Коковцова. Витте инспирировал серию критических статей, дискредитировавших экономическую политику Коковцова, а 10 (23) января 1914 г. выступил в Государственном совете, обвинив Коковцова в использовании винной монополии для "выкачивания из народа... денег в казну". Витте утверждал, что "питейный доход" государства за десять лет (с 1903 по 1913 г.) вырос на 500 млн. рублей, то есть на сумму, в три с лишним раза превышавшую бюджет Министерства народного просвещения48.
      Ведя войну против Столыпина, а затем Коковцова, Витте рассчитывал, что уход с государственной сцены его влиятельных противников позволит ему вернуться к политической деятельности. Он не терял этой надежды до последнего дня своей жизни. В начале первой мировой войны, предсказывая, что она кончится крахом для самодержавия, Витте заявил о готовности взять на себя миротворческую миссию и попытаться вступить в переговоры с немцами49. Но он уже был смертельно болен и скончался 28 февраля 1915 года. Несмотря на то, что внимание печати было приковано к событиям на фронтах, имя бывшего премьера в течение нескольких дней не сходило со страниц газет. Слишком многое в истории страны последних двух десятилетий было связано с этой личностью. "Одним вредным человеком в России стало меньше", - с торжеством сообщали крайне правые газеты.
      Царская чета встретила известие о смерти Витте как подарок судьбы. На этот раз в реакции Николая II не было и тени свойственного ему в подобных случаях глубокого безразличия, проявленного в дни гибели таких верных ему слуг, как Сипягин, Плеве или Столыпин. Витте был единственным из министров Николая II, не просто усердно работавшим в тени императорской власти, но вышедшим из этой тени, непомерно возвысившимся в дни своего короткого премьерства. Что бы он ни писал и ни печатал о русско-японской войне и революции, доказывая свою непричастность к их происхождению, выставляя себя спасителем царской власти, для Николая II события ненавистной ему революции были прежде всего связаны с именем Витте. Царь не мог простить ему унижений, пережитых в трудные дни осени 1905 г., когда Витте вынудил его сделать то, чего он не хотел и что противоречило прочно сложившимся в его сознании представлениям о самодержавной власти.
      Среди государственных деятелей последних лет существования Российской империи Витте выделялся необычным прагматизмом, граничившим с политиканством. Славянофильское воспитание не помешало ему в 1890-е годы проводить программу ускоренного промышленного развития России с привлечением иностранных капиталов. Из убежденных сторонников общины он перешел в лагерь ее непримиримых противников. Вступив на пост министра финансов с намерением начать инфляционную политику, Витте исполнил то, что не удавалось его предшественникам: стабилизировал денежное обращение и ввел золотую валюту. Провалив в 1899 г. попытку Горемыкина учредить земство в Западном крае и обвинив его чуть ли не в конституционализме, Витте подготовил манифест 17 октября - акт гораздо более значительный по своим политическим последствиям. Прагматизм Витте был не только отражением свойств его личности, но и явлением времени. Витте показал себя выдающимся мастером латать расползавшийся политический режим, ограждая его от радикального обновления. Он многое сделал для того чтобы продлить век старой власти, однако был не в силах приспособить отжившую свое систему государственного управления к новым отношениям и институтам и противостоять естественному ходу вещей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М. 1960, с. 13, 49.
      2. Центральный государственный Исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 1343, оп. 18, д. 2687, лл. 2, 4.
      3. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 13.
      4. См. также: Любимов С. В. С. Ю. Витте. - Русский евгенический журнал, 1928, т. 6, вып. 2.
      5. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 84.
      6. ЦГИА СССР, ф. 1162, оп. 6, д. 86, лл. 76 - 96.
      7. См.: Исследования по социально-политической истории России. Л. 1971, с. 300 - 301; Чернуха В. Г. Борьба в верхах по вопросам внутренней политики царизма (середина 70-х годов XIX в.). - Исторические записки. Т. 116.
      8. ЦГИА СССР, ф. 1622, оп. 1, д. 394, лл. 1 - 3.
      9. Там же, ф. 472, оп. 38, д. 53, лл. 103 - 104.
      10. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 1, с. 208.
      11. См. Чернышев И. В. Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. Пг. 1918, с. 237, 253, 256.
      12. Казенный характер этих учреждений и имперскую природу внешнеэкономической политики Витте впервые раскрыл Б. А. Романов (Романов Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928; его же. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955).
      13. ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 26, д. 281, лл. 54 - 57 (текст статьи Э. Диллона с собственноручными исправлениями Витте).
      14. См. Cyon E. M. de. Witte et les Finances Russes. P. 1895, p. 224. Несмотря на то, что золотой стандарт к концу 1890-х годов уже был введен в большинстве развитых стран мира, Цион, а также другой последователь Каткова, консервативный журналист С. Ф. Шарапов, осуждали Витте за проведение денежной реформы и привлечение иностранных капиталов. Экономические идеи Витте натолкнулись, по его словам, на "узко национальную точку зрения "Гостиного ряда" (Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2. М. 1960, с. 108), пользовавшуюся покровительством великого князя Александра Михайловича и встречавшую сочувствие со стороны самого Николая II. Впрочем, подобные отзывы о "золотой валюте" Витте можно встретить и в современной советской публицистике (см., напр., Бородай Ю. М. Кому быть владельцем земли? - Наш современник, 1990, N 3, с. 108).
      15. Освобождение, 1903, N 2, с. 24.
      16. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 498 - 499.
      17. Баян. Ложь графа Витте. "Ящик Пандоры". Берлин. Б. г., с. 17. Князь В. П. Мещерский, редактор-издатель газеты "Гражданин", пользовался значительным влиянием у царя. Граф Д. М. Сольский, статс-секретарь, председатель Департамента экономии Государственного совета. Князь Г. Д. Шервашидзе - обер-гофмейстер, состоявший при императрице Марии Федоровне. Князь Н. Д. Оболенский - управляющий кабинетом царя. Кстати, Колышко имел свой взгляд и на конфликт между Витте и Плеве, связанный с борьбой вокруг "полицейского социализма". Он утверждал, что Витте изменил свою позицию в пользу "зубатовщины". Традиционная точка зрения на этот вопрос такова, что "зубатовщина" - порождение Министерства внутренних дел, а Министерство финансов с подчиненной ему фабричной инспекцией всегда против нее боролось. Так изложен этот вопрос и в мемуарах Витте. В них, впрочем, фигурирует рассказ о визите Зубатова к Витте в июле 1903 г., за полтора месяца до отставки Витте, причем Зубатов жаловался на то, что Плеве взял "чисто полицейский курс". Витте утверждал, что никакой поддержки Зубатову не оказал (Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 218). Колышко же писал: "А когда Плеве хотел Вас скушать, не Вы ли, бывший граф, благословили зубатовщину?" (Баян. Ук. соч., с. 17).
      18. Гессен И. В. В двух веках. В кн.: Архив русской революции. Т. 22. Берлин. 1937, с. 177 - 179.
      19. Гурко В. И. Что есть и чего нет в "Воспоминаниях графа С. Ю. Витте". - Русская летопись. Париж. 1922, кн. 2, с. 94 - 95, 99; Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. Париж. 1933, с. 48.
      20. Исторические записки. Т. 77, с. 261 - 262.
      21. Журнал Комитета министров по исполнению указа 12 декабря 1904 г. СПб. 1905, с. 9 - 10.
      22. Освобождение, 1905, N 65, с. 243.
      23. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 1, д. 1, л. 10.
      24. Там же, лл. 5 - 7.
      25. Там же, лл. 244 - 245.
      26. Гурко В. И. Ук. соч., с. 75.
      27. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 492.
      28. Там же, с. 506.
      29. Там же, с. 535, 536.
      30. Список книг, вышедших в 1904 году. На титульном листе указан 1905 год.
      31. Витте С. Ю. Записка по крестьянскому делу. СПб. 1905, с. 106 - 107.
      32. Там же, с. 112 - 113.
      33. Там же, с. 109, 110.
      34. Там же, с. 111.
      35. Там же, с. 115.
      36. ЦГИА СССР, ф. 1571, оп. 1, д. 45, лл. 15 - 16.
      37. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2, с. 537.
      38. См. Романов Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны.
      39. Красный архив, 1923, т. 4, с. 64, дневник А. А. Половцова, запись 19.IX.1905.
      40. Шебалов А. В. Граф С. Ю. Витте и Николай II в октябре 1905 г. - Былое, 1925, N 4(32), с. 107.
      41. Gerassimoff A. Der Kampf gegen die erste Russische Revolution. Frauenfeld. 1934, S. 55 - 61.
      42. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. 1960, с. 113.
      43. Красный архив, 1925, т. 4 - 5, с. 157.
      44. Кризис самодержавия в России. Л. 1984, с. 280.
      45. Воспоминания А. А. Спасского-Одынца. Хранятся в Бахметевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.
      46. Цит. по: Шаховская З., Герра Р., Терновский Е. Русский альманах. Париж. 1981, с. 414 - 415.
      47. Подробнее об этом см.: Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М. - Л. 1963, с. 317 - 319.
      48. Государственный совет. Стеногр. отч. Сессия девятая. Спб. 1914, стб. 342 - 343.
      49. Проблемы истории международных отношений. Л. 1972, с. 126 - 155.