Sign in to follow this  
Followers 0

Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики

   (0 reviews)

Saygo

Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.

Для Японии участие в боевых операциях первой мировой войны, как известно, ограничилось захватом в начале ноября 1914 г. крепости Циндао - концессионного владения Германии в Китае, и нескольких ее тихоокеанских островов. Воюя остальное время лишь номинально, Япония, тем не менее, в эти годы сумела превратиться из ведущей дальневосточной в мировую державу. Перераспределение сил на международной арене сопровождалось корректировкой внешнеполитической ориентации Токио. Оставаясь формально верной союзническим отношениям с Великобританией, Япония пошла на дальнейшее сближение с Россией1, увенчанное летом 1916 г. подписанием союзного договора, который по сей день представляется апогеем их межгосударственных контактов. Таким образом, о "замораживании" отношений двух стран в период первой мировой войны, о котором писали некоторые советские историки2, говорить не приходится. Особенно бурно и результативно японо-русское взаимодействие развивалось в военной, военно-технической, финансовой и торгово-промышленной сферах.

1914 г.: первые шаги. 4 августа 1914 г., спустя три дня после вступления России в войну, когда на нехватку вооружения и боеприпасов для действующей армии в представлениях командования еще не было и намека, Япония кулуарно и по нескольким каналам одновременно известила русских военных представителей на Дальнем Востоке о готовности снабдить своего северного соседа "всевозможными военными материалами"3. "Японцы обещают полное содействие, - телеграфировал из Японии военный агент (атташе) генерал-майор В. К. Самойлов, - указывают [на] возможность, если надо, снабжения винтовками, огнестрельными припасами, продовольствием через частных лиц"4. Владивосток и Мукден "ввиду отсутствия наблюдения других держав" были названы как пункты переговоров, которые японцы были готовы начать немедленно, а в качестве предпочтительного маршрута самих поставок - Корея, "генерал-губернатор коей, граф Тераучи, окажет всякое содействие, как и администрация Южно-Маньчжурской дороги". Фирмы Мицуи и Окура предложили посреднические услуги по фрахту или продаже России судов японского Добровольного флота для использования в качестве военных транспортов5. 9 августа, после захвата германским крейсером "Эмден" парохода "Рязань" на пути из Нагасаки во Владивосток, японское командование отрядило два миноносца для охраны русских торговых судов в своих территориальных водах6. 14 августа оно по собственной инициативе пообещало снабдить русских военных моряков "всем, что нужно для нашего флота"7. Таким образом, инициатива сотрудничества исходила от Токио8.

В первых числах августа Япония, по словам министра иностранных дел Като Такааки, еще только определяла свое отношение к европейским событиям9, однако в ночь на 8 августа 1914 г., сразу после просьбы из Лондона очистить китайские воды от германской дальневосточной эскадры, кабинет министров принципиально одобрил вступление в войну на стороне Антанты.

В России к инициативе Токио отнеслись сдержанно, но с видимым облегчением. Совсем недавно, 14 июля, выступая перед бизнесменами в Фукусиме, министр земледелия и торговли Оура Канэтакэ, один из лидеров проправительственной партии "досикай" ("общество единомышленников"), заявил о "неизбежности второй войны Японии с Россией"10. Популярный журнал "Тайо" также сопоставлял силы русской и японской армий - "на случай войны"11. Поэтому на первой с начала мирового конфликта встрече с японским послом 10 августа министр иностранных дел С. Д. Сазонов эмоционально говорил о "величайшем удовлетворении видеть, что японцы питают весьма доброжелательные чувства по отношению к русским"12. Сдержанность объяснялась позицией военного руководства: "Не предвидя грандиозного масштаба войны, уверенные, что запасов боевого снабжения хватит во всяком случае на полгода, если не на целый год большой войны, тогда как такая война не может продолжаться более 4 - 6 месяцев"13, генералы-артиллеристы о приобретении оружия и боеприпасов за рубежом еще не помышляли. Первые запросы Самойлову о закупках в Японии касались исключительно продовольствия - риса, солонины, мясных и рыбных консервов14.

Однако прошло две-три недели, и события на фронте опрокинули прежние расчеты. Первая зарубежная военно-закупочная экспедиция была направлена именно в Токио. Ее возглавил начальник Самарского трубочного завода, заведующий артиллерийскими приемками генерал-майор Э. К. Гермониус. 25 августа 1914 г. группа Гермониуса (полковники-артиллеристы В. Г. Федоров и М. П. Подтягин, к которым позднее присоединились полковники П. А. Гассельблат и А. А. Феофилактов, штабс-капитаны Заддэ и Носков и В. Тихонович - химик, специалист по взрывчатым веществам) выехала на Дальний Восток. Делегация еще только собиралась в дорогу, когда японцы предложили безвозмездно вернуть свои порт-артурские трофеи - 4 пушки и 12 гаубиц с 7 тыс. снарядов15 (торжественная передача их состоялась в Куаньчэнцзы (Чанчуне) 23 ноября). Российское командование благодарило, однако больше интересовалось новым вооружением. Пока миссия Главного артиллерийского управления (ГАУ) была в пути, Петроград через своего и японского военных агентов запросил подтверждения готовности Токио продать "часть орудий тяжелой осадной артиллерии с боевым комплектом и винтовки с патронами, какими вооружена японская армия" и получил положительный ответ с уточнением, что "предварительно дело должно быть решено дипломатическим путем"16. К моменту прибытия Гермониуса в Токио (10 сентября) посол Н. А. Малевский-Малевич заручился обещанием местных властей, что "возможное будет сделано", хотя ситуация несколько осложнилась: объявив 23 августа Германии войну и готовясь к осаде Циндао, Япония, естественно, озаботилась снабжением собственных войск; кроме того, она уже получила запрос французов о продаже 600 тыс. винтовок.

Русское артиллерийское ведомство было поверхностно осведомлено о возможностях военной промышленности Японии, запасах ее арсеналов и планах командования. После консультаций с помощником японского атташе в России майором Изомэ руководство ГАУ поставило перед Гермониусом, как вскоре выяснилось, невыполнимые по местным условиям задачи: в течение двух-трех месяцев закупить и отправить в Россию до миллиона винтовок Арисака нового образца с тысячью патронов на каждую, новую осадную артиллерию, шрапнели, порох, тротил, толуол, мелинит, а затем перенести военно-закупочную деятельность в США17. На практике после уговоров и месячного ожидания ("все жилы вытянули, так все затягивается", - жаловался Федоров из Токио жене18) российским артиллеристам удалось приобрести и выслать во Владивосток лишь 20 350 винтовок и 15 050 карабинов, изготовленных по заказу Мексики19, - отличного качества, по умеренной цене, но не подходивших под русский патрон. Старые винтовки Арисака представители ГАУ поначалу отвергли, а против их "покушений" на неприкосновенный запас новых категорически возражало японское военное руководство. Гермониус так описывал расстановку сил в правительственных кругах Токио по "ружейному" вопросу: "На стороне отпуска просимых ружей стоят... глава кабинета граф Окума, министр иностранных дел Като, даже князь Ямагата, которого здесь все называют самым влиятельным лицом в империи, не говоря уже о членах синдиката Тайхей-Кумиай, которые все на нашей стороне, но Военное министерство решительно против выдачи ружей из запасов военного времени и военный министр предпочитает уйти со службы, нежели согласиться на отпуск этих ружей"20. Вопрос о приобретении японской осадной артиллерии развивался по не менее извилистой "траектории".

Несмотря на затяжки и недоразумения по частным поводам, в основе которых порой лежало взаимное недоверие, все же удавалось достигнуть решения. В течение недели 21 - 28 октября 1914 г. Гермониус заключил несколько крупных сделок: о покупке 200 тыс. винтовок и 2,5 млн. патронов, артиллерии и полумиллиона снарядов на общую сумму в 10,5 млн. иен21. Малевский доложил в Петроград о "полной готовности японских властей удовлетворять по мере возможности наши требования и тем наглядно показать нам сочувствие и солидарность"22. Благодаря этому, а также настойчивости Самойлова и Гермониуса к началу 1915 г. ГАУ приобрело и заказало в Японии 335 000 винтовок и к ним 87,5 млн. патронов; 351 орудие, из них 135 крупного калибра и 216 легких, свыше полумиллиона снарядов, сотни тыс. пудов пороха, зарядные ящики, гильзы, штыки, пистолеты, серу, камфару, латунь и пр. (на сумму до 38 млн. иен)23. Таков был итог пребывания в Японии миссии ГАУ. В начале марта 1915 г., после прощальной аудиенции у князя Ямагата, Гермониус отправился на родину под аккомпанемент славословий японской прессы (газеты "Хоци") себе, как "ангелу, вернувшему к жизни японские коммерческие круги"24. Ему вослед в Петроград полетели грамоты о награждении японскими орденами его самого и коллег. В обширном (почти на 40 лиц) наградном списке, который по возвращении в Россию представил сам Гермониус, помимо японских военных значились мэр Токио, видные представители журналистского сообщества Японии (председатель Ассоциации токийской прессы, главный редактор газеты "Кокумин") и даже профессора Токийского университета, один из которых (виконт Иноуэ Киосиро), по отзыву русского генерала, произвел "значительную часть анализов металлов, заказанных мною в Японии"25.

Миссия ГАУ оказалась самой приметной и многолюдной, но не единственной русской военно-закупочной делегацией, направленной в Японию осенью 1914 года. Сюда же из Владивостока явились за медикаментами для морского ведомства статский советник Бергер и заведующий аптекой морского госпиталя Кох26. 35 тыс. банок рыбных консервов, высланные из Хакодатэ во Владивостокскую крепость в начале октября, стали первой японской военной поставкой. Между тем на генерала Самойлова обрушился вал коммерческих предложений. Правительство и частные фирмы Японии норовили продать армейские ткани, одежду и обувь, живой скот, всевозможное продовольствие, автомобили, мотоциклы и многое другое27. Чиновники японского Военного министерства порекомендовали ему фирму Окура как поставщика интендантского имущества - котелков, подсумков, сапог, седел, сукна и т.д. Переговоры с представителями фирмы в Петрограде продолжились в Токио, и к началу 1915 г. приемщики Главного интендантского управления28 под руководством Самойлова купили и заказали здесь военного имущества на 42 млн. иен29.Таким образом, уже через полгода войны общая стоимость русских закупок и заказов военного назначения в Японии превысила 80 млн. иен.

"Довольствоваться" в Японии, кроме ГАУ и ГИУ, стали и другие управления военного ведомства: Генерального штаба (ГУГШ), военно-техническое (ГВТУ), военно-санитарное (ГВСУ) и военно-воздушного флота (УВВФ). В отличие от ГАУ, которое представлял Гермониус, прочие военные управления заключали контракты через Самойлова, а морское через морского агента капитана А. Н. Воскресенского. Порядок размещения заказов и закупок в Японии с помощью штатных военных агентов, а не через громоздкие "заготовительные комитеты" (как в Великобритании и США) был установлен специальным положением, которое военный министр Д. С. Шуваев утвердил в конце декабря 1916 года30. Оно распространялось и на ГАУ - к тому моменту из состава миссии Гермониуса в Японии в качестве приемщиков оставались лишь Подтягин и Тихонович. Расчеты по военным контрактам и поставкам усложнились настолько, что весной 1916 г. в русское посольство в Токио был направлен специалист по финансам - чиновник Особенной канцелярии по кредитной части К. К. Миллер (брат будущего председателя Русского общевоинского союза генерала Е. К. Миллера), который вместе с Подтягиным работал в Японии до 1922 года.

Японские военные тоже стали являться в Россию на регулярной основе и во все большем числе. В Ставке верховного главнокомандующего в бытность на этом посту великого князя Николая Николаевича японскую армию представлял генерал-майор Оба Дзиро. Как и офицеры других союзных армий, японец квартировал в поезде великого князя и на протяжении нескольких месяцев наблюдал деятельность русского верховного командования. Боевой уровень вооруженных сил России, "в сравнении со временами русско-японской войны, в некоторых отношениях весьма повысился", сообщал он свои наблюдения новому (с сентября 1914 г.) военному атташе в Петрограде полковнику Одагири Масадзуми, однако "среди начальников частей много таких, военная [подготовка] которых недостаточна", "мало чувства ответственности"31, "связь между отдельными частями недостаточна"32. Такая критическая оценка не помешала ему по возвращении на родину в частных беседах и газетных интервью ("Асахи") указывать на "необыкновенное одушевление" русских и их "всеобщую готовность вести войну до конца", восхищаться русским солдатом и "неутомимой деятельностью" верховного главнокомандующего. Генерал Оба утверждал, что если война будет доведена до конца, победа Антанты "обеспечена"33. Он гордился тем, что первым из японцев был "высочайше пожалован" боевым орденом св. Владимира с мечами (пусть и 3-й, предпоследней, степени), - иностранцев, как правило, этим орденом прежде не награждали34.

Русофильство в Японии и оценки ее миссии в войне. Хотя в мае-июне 1915 г., под влиянием русских неудач в Галиции, в японской прессе зазвучали голоса в пользу сближения с Германией (в этой связи токийская газета "Ёродзу" предостерегала соотечественников от "излишнего увлечения" этой страной35), впечатления генерала Оба в целом находились в согласии с господствующими русофильскими настроениями японцев. "Японское общественное мнение, - оценивал позицию местной печати посол Малевский-Малевич, - вполне сознает, что вся тяжесть настоящей войны лежит до сих пор на нашей доблестной армии"; "все симпатии на нашей стороне, - констатировал он в другом донесении, - и Россия никогда еще не имела здесь такой "хорошей прессы""36. Газета "Хоци", близкая премьеру С. Окума, подчеркивала мужество и храбрость русских войск, а ветеран японской журналистики, редактор "Кокумин" Токутоми Сохо возлагал надежды на "будущность славянского племени" и считал, что для "японского народа лестно войти в дружбу" с по-прежнему "великой и сильной державой"; министр-президент граф Окума миссию Японии видел в "посредничестве" между цивилизациями Востока и Запада на основе "идеи равенства"37. В январе 1917 г. в том же духе рассуждал в парламенте вновь назначенный министром иностранных дел виконт И. Мотоно38; "Хоци" именовала свою страну "хозяйкой Дальнего Востока", без ведома и согласия которой никакие акции западных держав в регионе немыслимы39. На фоне сближения с Россией в Японии кристаллизовалась идеология японоцентристского империализма в восточной Азии как антипода империализму Запада в предшествующее столетие.

Специальный сюжет японской публицистики времен "исключительной русско-японской дружбы" - особенности русского национального характера. Представление о вероломном и кровожадном русском варваре уходило в прошлое, теперь в северном соседе пропаганда предлагала видеть чистосердечного, расположенного к Японии, духовно близкого азиатам русского, памятливого на добро и действующего, в отличие от англо-саксов, согласно этическим нормам бусидо. Бывший редактор газеты "Иомиури" Адачи призывал соотечественников отбросить застарелое русофобство, повернуться к России лицом40. Несмотря на рецидивы пронемецких общественных симпатий официальный Токио подчеркивал отношение к этой стране и как к военному противнику и "истинному виновнику" текущей войны, потенциально опасному сопернику на Дальнем Востоке и в Азии в целом и даже "врагу всего человечества"41. Окума видел в мировом вооруженном конфликте "борьбу права против силы, свободы и независимости против милитаризма и угнетения, начал общечеловечества против узких расовых инстинктов"42. Мотоно, выступая перед зарубежными журналистами в начале 1917 г., счел "совершенно недопустимыми" даже предположения о возможности заключения его страной сепаратного мира с Германией43.

Симпатии японцев к России и другим странам Антанты проявлялись и в виде массовых манифестаций, которыми они по традиции отмечали важные политические события. Одна из них состоялась вскоре после начала войны: "Не менее 8 тыс. с зажженными фонарями, флагами и музыкой продефилировали перед зданием посольства в вечер 18 августа с оглушительными криками "банзай", - доносил Малевский. - Я выходил с чинами посольства на подъезд благодарить толпу за сочувственные клики... Такие же демонстрации в тот же вечер происходили перед английским и французским посольствами и бельгийской миссией. В них принимали участие лица всевозможных сословий, но главным образом учащаяся молодежь"44. 19 августа 1914 г. такую же демонстрацию провели японские жители Харбина, особенно воодушевленные обращенным к ним приветствием русского консула на японском языке; 25 августа такая же манифестация прошла в Никольске-Уссурийском. Десятки тысяч токийцев таким способом приветствовали великого князя Георгия Михайловича во время его визита в Японию в начале 1916 г.45 и заключение русско-японского союза полгода спустя46. Массовые манифестации по случаю подписания договора состоялись также в Кобе, Киото, Осака, в китайском Харбине.

Премьер-министр Окума, министры иностранных дел бароны Т. Като и К. Исии, близкий к правительственным кругам журналист С. Токутоми и другие сторонники русско-японского сближения в области военного сотрудничества предпочитали все же не выходить за рамки традиционного для Японии союза с Великобританией. В то же время поборниками русско-японского единения, пусть и в ущерб союзническим отношениям с Лондоном, выступали посол в России, а позже министр иностранных дел виконт Мотоно Итиро, маркизы Иноуэ Каору и Мацуката Масаёси, барон Макино Нобуаки (последние трое - "гэнро"), барон Гото Симпэй и другие видные государственные и общественные деятели. Но наибольшую поддержку Россия обрела в том секторе японского бизнеса, который вел с ней коммерческие дела, а также у представителей военного "клана" во главе с маршалом князем Ямагата Аритомо. Добиваться сближения с Россией японских государственных старейшин, как показал историк П. Бертон, побуждало стремление предотвратить возникновение после войны антияпонского альянса "белых" держав47. Японские военные преследовали более утилитарную задачу - перевооружить свою армию на средства, вырученные от продажи оружия: "за модернизацию японской армии платила Россия"48.

К неформальной группировке маршала Ямагата примыкали многие ключевые участники войны 1904 - 1905 гг., и, казалось, в силу одного этого, "по старой памяти", злейшие русофобы - фельдмаршал И. Ояма, генералы граф М. Тераучи, бароны М. Акаси и Г. Танака, М. Фукуда. 16 августа 1914 г., первым из высших японских военных руководителей, о готовности помогать России "всем в настоящую кампанию" объявил русскому военному агенту в Японии генерал-лейтенант Акаси Мотодзиро49 - в прошлом военный атташе в Петербурге, в 1904 - 1905 гг. главный организатор тайных подрывных операций против России в Западной Европе, а теперь заместитель начальника японского Генерального штаба. Бывший военный министр генерал-лейтенант Тераучи Масатакэ и в качестве генерал-губернатора Кореи, и (с 1916 г.) как премьер-министр действовал в интересах русского военного ведомства; благодаря именно его настояниям в 1914 - 1915 гг. Япония продала России партию осадных и полевых орудий новейшего образца50. Бывший руководитель японской военной разведки, начальник Иностранного отдела Генерального штаба Фукуда Масатаро в июле 1915 г. вместе с рядом офицеров посетили штаб 9-й армии Юго-Западного фронта в Черновцах, предварительно удостоившись в Киеве аудиенции вдовствующей императрицы Марии Федоровны51. Доверенное лицо маршала Ямагата, помощник начальника Генерального штаба Танака Гиити до назначения его в 1918 г. военным министром выполнял конфиденциальные поручения своего патрона по делам военных поставок России. Имена Акаси, Фукуда и Танака посол Малевский внес первыми в списки японских офицеров, представленных к русским орденам. Ближайшим поводом к их награждению летом 1915 г. послужило согласие японцев отпустить России из своих неприкосновенных запасов 100 тыс. винтовок нового образца52.

С маршалом Ямагата у русского посла установились тесные и доверительные отношения; переводчиком на их конфиденциальных встречах, как правило, выступал Танака, который в 1897 - 1902 гг. стажировался в Новочеркасском пехотном полку, работал военным атташе в Петербурге и потому неплохо говорил по-русски. Целью этих собеседований было преодолеть сопротивление военных бюрократов и ускорить оснащение русской армии современным японским оружием. Ямагата неизменно уверял Малевского в своем "сердечном сочувствии" и полной готовности помочь. Когда что-то не удавалось, 77-летний маршал ссылался на свой возраст и отшучивался тем, что "почти все его "сыновья" по службе сошли уже с политической сцены, а теперешние "внуки" не всегда слушаются старших"53.

Проблема японских войск в Европе. С первых месяцев войны в странах Антанты обсуждалась проблема посылки японских войск в Европу. Наибольшую заинтересованность в этом выказывала Франция, которая, испытывая затруднения с пополнением своей армии живой силой, вплоть до 1917 г. выступала за такое решение54. Великобритания в этом вопросе руководствовалась нежеланием "выпускать" Японию за пределы Азии (что и порождало недоверие в Токио). Правительство России не заостряло вопрос, но и не возражало против привлечения японских войск к участию в операциях союзников. Относительно возможности присутствия японских солдат в самой русской армии главный стратег (генерал-квартирмейстер) Ставки генерал Ю. Н. Данилов задним числом утверждал, что на непосредственное содействие японских войск в операциях на Западном фронте "Россия никогда не рассчитывала"55. Несмотря на это, британская и русская пресса периодически присоединялась к французской в рассуждениях о необходимости присылки японского экспедиционного корпуса на французский или русский фронт либо в район Дарданелл56. В критические моменты войны страны Антанты пытались заполучить японские силы для участия в операциях на западноевропейском театре.

Официальная позиция самой Японии в этом вопросе не раз изменялась. "Отличительной чертой внешней политики Японии всегда был узкий национализм, свободный от всяких предвзятых понятий", - заметил как-то Малевский57. "Вопросы, связанные с миром, были главным занятием японской дипломатии во время мировой войны. Первым делом надо было обеспечить себе хорошее положение на будущей мирной конференции", - признавал впоследствии министр иностранных дел К. Исии58. Токийский кабинет постоянно балансировал между стремлением, с одной стороны, утвердиться в глазах союзников для полновесного участия в послевоенном дележе германского "наследства", а с другой - всеми мерами свести к минимуму собственные людские и материальные потери. Уже 19 августа 1914 г. министр Като сообщил японским послам в Лондоне и Петрограде о решимости Японии "до конца исполнить обязательства, вызванные обсуждением совместных военных операций с Россией и Францией"59; русскую Ставку известили о принципиальной готовности Токио прислать регулярные войска в Россию. Однако высшее русское командование не пришло в восторг от перспективы появления японского экспедиционного корпуса на своей территории "ввиду невозможности вполне доверять японцам и отсутствия наших войск в Сибири". 200 - 250 тысячам японских штыков здесь предпочитали артиллерийские "осадные средства Японии с их полным личным составом, то есть всего несколько тысяч человек с лошадьми"60. Министр Сазонов известил об этом Токио и обсудил общую проблему посылки японских войск в Европу с послами союзных держав. Тут же последовал ответ: 7 сентября министр Като предписал Мотоно дать в Петрограде понять, что подобная просьба Антанты, если поступит, будет его правительством отклонена61. Вскоре вопрос об участии японских военных в европейской войне распался на ряд самостоятельных проблем, решаемых по-своему.

Первой стала проблема волонтеров-резервистов. Ее по собственному почину поднял премьер Окума; он не раз говорил русскому послу о "многочисленных" запасных японских офицерах, "рвущихся" в Россию воевать с Германией. В Военном министерстве и в Ставке к этому рвению отнеслись благосклонно, и 25 сентября 1914 г. посылка "вспомогательного корпуса японских добровольцев" в действующую армию получила "высочайшее" одобрение62 (о чем сообщили и японские газеты). Но токийский кабинет тут же отрешился от этого плана. Малевский со слов своих высокопоставленных японских собеседников стал отзываться о нем как всего лишь "проекте японского Общества калек", стремящегося к материальной выгоде63. В декабре 1914 г. "несерьезный" характер этого начинания в разговоре с Сазоновым подтвердил и посол Мотоно, вновь подчеркнув, что о посылке японских войск на европейские театры "не может быть речи"64.

Несмотря на это, заявления от японских подданных, желавших воевать на русском фронте, продолжали поступать в Токио, Хабаровске, а также в китайских Куаньчэнцзы, Харбине, Мукдене, Дайрене (Дальнем). Японское правительство первоначально этому не препятствовало, в самой России "высочайшее соизволение" на прием в действующую армию японцев "охотниками" последовало в начале декабря 1914 года. К тому времени в штабе Приамурского военного округа их собралось около 40, еще до 30 японских волонтеров подали заявления в русское посольство в Токио, 12 - в консульство в Харбине65; к весне 1915 г. на имя русского консула в Дайрене от местных японцев поступило свыше 450 аналогичных прошений66. Наряду с индивидуальными ходатайствами (в том числе одного из сыновей министра юстиции Озаки Юкио, 28-летнего летчика Озаки Юкитеру, желавшего воевать в русской авиации67) русское правительство получало и групповые заявления. Самое крупное предложение такого рода поступило от жителя префектуры Гумма Като Кицусабуро, который сообщил о 10 тыс. японцев, якобы собранных под знамена его дружины "Великий путь". В русском военном ведомстве, в отличие от внешнеполитического, к этим предложениям отнеслись всерьез. Осенью 1916 г. Генеральный штаб разработал план формирования в Московском военном округе нескольких японских батальонов, по 1100 пехотинцев в каждом, обусловив реализацию этого плана официальным согласием японского правительства, а также наличием среди волонтеров достаточного числа офицеров, в том числе способных изъясняться по-русски68.

Однако японское правительство противилось подобным замыслам и в октябре 1916 г. предписало губернаторам "принять меры против возбуждения японскими запасными ходатайств о зачислении их добровольцами в союзные армии". Офицеров же среди волонтеров не оказалось вовсе: как сообщал посол В. Н. Крупенский, речь шла о представителях "самых низких слоев населения", не имеющих никакого образования; "никто из них в качестве офицера служить не может"69. Поэтому в декабре 1916 г. Военное министерство отказалось от идеи формирования японских батальонов70. 200 японских добровольцев, которые, по сведениям Одагири, к тому времени были собраны в одном из подмосковных военно-тренировочных лагерей71, вероятно, были тогда же отпущены домой.

Большую заинтересованность русское командование проявило в том, чтобы получить укомплектованные части осадной артиллерии. Японское правительство, дважды обсудив эту просьбу, в начале ноября 1914 г. ее отклонило, ссылаясь на трудности практического характера, а также на "возможные смуты" в Китае. Однако 1 декабря в результате настояний маршала Ямагата и принца Кан-ина Военное министерство объявило русскому послу, что из освободившегося осадного парка Циндао Япония уступит России 60 гаубиц и крупнокалиберных пушек Круппа со снарядами, причем готова одновременно командировать своих артиллеристов для ознакомления с этими орудиями русских72. Стороны согласились, что число таких инструкторов должно быть минимальным: в Японии этого требовало "успокоение общественного мнения", в России - соображения престижа73 (генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович вообще запретил называть японцев инструкторами, находя это "обидным для русской артиллерии"). К началу апреля 1915 г. японские гаубицы были доставлены из Циндао. 16 апреля в Петроград прибыли и 29 японских артиллеристов (из них 12 офицеров, к которым позднее присоединился переводчик поручик Кимура) во главе с полковником Миягава. Официозная "Japan Times" истолковала их приглашение как недвусмысленное признание Петроградом достижений Японии в военной сфере и, одновременно, доказательство отсталости самой русской армии, которая-де "по-прежнему следует тактике времен Наполеона"74.

После двухмесячного пребывания на артиллерийском полигоне под Лугой часть японцев была отправлена руководить установкой своих тяжелых орудий в крепости Гродно и Ревеля, другая часть продолжила обучение новых формирований, но уже в глубоком тылу - в Киеве, Казани, Саратове (по просьбе ГАУ, они обучали обращению не только с крупнокалиберной артиллерией, но и с 75-мм пушкой Арисака75). Вместо изначально предполагавшихся трех месяцев их командировка растянулась почти на год - 9 из 13-ти японских офицеров и 15 из 17-ти "нижних чинов" выехали из России лишь в январе 1916 г. (остальных вместе с Миягава ГАУ задержало еще на полгода). Представляя японских инструкторов к наградам, русское командование высоко оценило подготовку ими "целого комплекта офицеров и нижних чинов"76. Желание сотрудничества с японскими артиллеристами русское военное руководство тем временем потеряло. В 1915 г. на русском фронте действовало не менее 6 бригад, имевших на вооружении пушки Арисака (по 36 в каждой), ощущалась нехватка обученных артиллеристов. Несмотря на это, приглашать японских офицеров на постоянной основе в ГАУ не захотели "ввиду возможных недоразумений между ними и нашими нижними чинами"77. И не мудрено - большинство приглашенных японских артиллеристов были участниками русско-японской войны. В западноевропейской прессе распространялись слухи о трениях, якобы возникавших у японских инструкторов и с русским командованием78.

К идее получить из Японии тяжелую артиллерию в 300 и более стволов, с большим боезапасом и лошадьми, великий князь Сергей Михайлович вернулся в ноябре 1916 г. при разработке в Ставке наступательных планов весенней кампании 1917 года79. Генерал-инспектор, вероятно, не думал, что для Японии заказ такого масштаба непосилен. Русский военный агент в Токио подсчитал, что для его исполнения японцам потребовалось бы не только опорожнить свои военные склады, но и разоружить часть крепостей и военных судов в строю80. Токио выразил готовность продать лишь 116 орудий крупных калибров, устаревших, нескорострельных или неудачных систем, без лошадей, с ограниченным боезапасом и не сведенных в батареи, оценив это свое предложение как "предельно возможное". Точка в возникших переговорах была поставлена весной 1917 года. Из предложенного японцами Маниковский согласился принять лишь 16 крупнокалиберных гаубиц без артиллеристов, но продолжал наставать на большом боекомплекте и тягловой силе81, чего японцы по-прежнему не обещали.

Рассматривался также общий план посылки регулярных войск микадо на помощь Франции, привлекший внимание в странах Антанты особенно после взятия японцами Циндао. В декабре 1914 г. французский министр иностранных дел Т. Делькассэ неоднократно обсуждал этот вопрос с русским послом А. П. Извольским, поручив своему послу в Петрограде М. Палеологу вновь переговорить на тот же предмет с министром Сазоновым82. Однако твердость, с которой Япония отклоняла ходатайства союзников, уже в начале 1915 г. привела Малевского к выводу о "несбыточности" подобных надежд. Помимо огромных денежных трат (4 - 5 млрд. иен) и транспортного флота, которым Япония не располагала, учитывалось, что великие державы, одержав, благодаря Японии, победу над Германией, все равно отведут ей "последнее место при разделе добычи"; наконец, по открыто высказанному мнению японских генералов, "Японии вовсе невыгодно наживать себе в [лице] Германии непримиримого врага", особенно теперь, когда та уже вытеснена с Дальнего Востока83. Номер "Тайо", где оно было изложено, объявил "похороны вопроса об отправке японских войск в Европу" - именно так редакция журнала и озаглавила подборку генеральских статей.

Миссии великого князя Георгия Михайловича и принца Кан-ина. Военные представители Японии, находившиеся в Ставке в Барановичах при главнокомандующем великом князе Николае Николаевиче, остались в Ставке и после его смены в августе 1915 г. и перебазировались вместе с самой Ставкой в Могилев. Император-главковерх общался с представителями союзных армий за обеденным столом и в своем рабочем кабинете в доме местного губернатора - как правило, после оперативного доклада начальника своего штаба. Сам стиль общения с иностранцами стал более открытым. "Государь с ними вошел в непосредственный контакт, советуясь с ними и обмениваясь мнениями, - сообщал дипломатический чиновник при Ставке князь Н. А. Кудашев министру С. Д. Сазонову. - Генералы от этого в восторге, и это понятно, ибо при великом князе они говорили только с [начальником штаба] Янушкевичем, так как великий князь, кажется из осторожности, избегал откровенностей с ними"84.

У чинов Ставки рядовые члены японской военной делегации не оставили сильных впечатлений - вероятно, те попросту затерялись в толпе служащих Ставки, число которых при новом верховном увеличилось с 60 сразу до 250 - 300 человек. В памяти адмирала А. Д. Бубнова, например, японцы запечатлелись лишь поклонами и почтительным "шипением" при встречах с адмиральской четой в городском театре (чем всякий раз пугали адмиральшу)85. Представительство японской армии в России расширялось. В июле 1916 г. разрешение состоять при Кавказской армии получил, первым из иностранных офицеров, капитан-артиллерист Токинори Цурумацу86; осенью того же года на Румынский фронт вместе с полумиллионным русским экспедиционным корпусом в его штаб в Яссы отправились японские наблюдатели Икэда и подполковник Араки Садао. При штабе 5-й армии состоял полковник Исидзака Зензиро. В начале 1917 г., получив генеральские погоны, Исидзака сменил Одагири на посту военного атташе в Петрограде.

В январе 1915 г. Оба был произведен в генерал-лейтенанты и вскоре отозван в Японию командовать дивизией87. Вместо него в русскую Ставку был направлен 45-летний генерал-майор Накадзима Масатакэ. В 1910 - 1911 гг. этот офицер состоял военным атташе в Петербурге, а непосредственно перед новым назначением в Россию занимал пост вице-директора Бюро военной статистики Военного министерства. Отправляясь на родину для участия в коронационных торжествах в Токио в конце 1915 г.88, Накадзима дал совет русскому императору направить в Японию личного представителя. Николай II согласился: "Решил послать Георгия в Японию", - записал он в дневнике 12 декабря (29 ноября) 1915 г.89, имея в виду Георгия Михайловича состоявшего в Ставке при его персоне. Великому князю надлежало поздравить японского императора с коронацией, благодарить за помощь в снабжении русской армии, а также добиваться дальнейшего увеличения поставок. Особый вес его поездке придавало то, что это было первое поздравление нового микадо с коронацией от европейского монарха и первый же визит в Японию представителя русского императорского дома после войны 1904 - 1905 годов. С начала мировой войны в токийских коридорах власти российским представителям не раз давали понять, что военные поставки можно сильно двинуть вперед прямым обращением Николая II к японскому императору.

Для самого Георгия Михайловича, далекого от политики 52-летнего гурмана и нумизмата, на протяжении 20 лет управлявшего Русским музеем, подобное поручение стало неожиданностью90. 28 декабря 1915 г. великий князь отправился в путь, и уже 12 января 1916 г. был принят микадо в его токийском дворце91. Чествование великого князя внешне порой приобретало комические черты. "Весь японский двор с императором во главе, - вспоминал очевидец, - поражались его росту, и каждый хотел постоять с ним рядом, чтобы лучше почувствовать разницу"92. Осматривая морской арсенал в Курэ, великий князь "соизволил благодарить чинов и рабочих за старательное выполнение наших заказов [и] раздать рабочим 30 медалей за усердие"93. Престарелому маршалу Ямагата он вручил орден св. Александра Невского с бриллиантами. Омрачила поездку только тяжелая болезнь и последовавшая 1 февраля смерть Самойлова. В помощь военному агенту, особенно по военным заказам, еще раньше из Китая был выписан полковник Н. М. Морель. Командировка Мореля в Токио затянулась до конца 1916 г., пока его не сменил полковник В. А. Яхонтов.

В общеполитическом плане поездка великого князя Георгия Михайловича вполне удалась. Пресса всех направлений приветствовала визит "как радостное событие, закрепляющее дружественные между обеими державами отношения"94. Министр иностранных дел барон Исии сообщил послу Великобритании в Токио, что после этого отношения между Россией и Японией из дружеских превратились прямо в "сердечные"95. 19 февраля 1916 г. Накадзима вместе с Георгием Михайловичем и его свитой вернулись в Петроград и 28-го явились в царскую Ставку. Ответом на визит великого князя стала поездка в Россию в сентябре - октябре 1916 г. двоюродного брата микадо 51-летнего Канин-но-Мия Котохито96. В Киеве и в обеих российских столицах его встречали столь же торжественно и радушно, как и великого князя в Японии. На Царскосельском вокзале Петрограда по случаю приезда японского принца была воздвигнута триумфальная арка, а в Ставке Николай II собственноручно прикрепил к его генеральскому мундиру высший российский орден св. Андрея Первозванного. Однако акцентировать в беседах с Канином вопрос о продолжении японских "услуг военного характера" России начальник штаба верховного главнокомандующего не рекомендовал97 даже несмотря на то, что в свите принца находились профессиональные артиллеристы - "полный" генерал Уцияма Кодзиро и полковник Накадзима Мисао.

Хотя в Токио Георгий Михайлович в основном выполнял представительские функции (понимая неуместность прямых просьб из своих уст и следуя совету Накадзима: "Seulement pas un mot des fusils!"98), после подписания союзного договора между Россией и Японией летом 1916 г. японские газеты отметили "содействие его заключению" недавнего приезда посланца русского императора99. Политические разговоры вел сопровождавший великого князя руководитель IV (дальневосточного) отдела Министерства иностранных дел Г. А. Козаков. В ходе доверительных бесед с Тераучи и с министром Исии он упомянул о возможности продажи Японии, в обмен на оружие, участка КВЖД от Чанчуня до р. Сунгари. Россия в знак признательности за "чрезвычайно любезное отношение императорского правительства в вопросе о военных материалах как будто намерена нам уступить ветвь Восточно-Китайской железной дороги", - известил министр Исии посла Японии в Петрограде100. В свою очередь Козаков телеграфировал в министерство о принципиальном согласии японского правительства в виде ответного дружеского жеста отпустить 20 млн. патронов к полумиллиону ружей Арисака, приобретенных к тому времени Россией в Японии и Великобритании101. Правда, вопрос о поставках самих винтовок и артиллерии, в которых по-прежнему остро нуждалась русская армия, за время пребывания в Японии великого князя не продвинулся вперед ни на шаг. Известие об этом неприятно удивило Николая II102, однако не смогло поколебать репутацию Японии в Петрограде как "счастливое исключение из всех наших заграничных заказов"103. "Япония, - свидетельствовал военный министр А. А. Поливанов, - является поставщиком в высшей степени добросовестным и аккуратным. Как японское правительство, так и частные промышленники выполняют заказы хорошо, всегда в срок и несравненно дешевле, чем нам приходится платить в других союзных и нейтральных странах"104. Важным достоинством сотрудничества с Японией являлась всесезонность и сравнительная с европейскими морскими путями безопасность доставки ее военных грузов вглубь России, даже несмотря на сверхнапряжение транспортной системы лавинообразным ростом японского импорта. "Японский рынок очень нужен России", - признавал и генерал Д. С. Шуваев, преемник Поливанова на министерском посту, ранее главный интендант105.

Военные поставки. Военные поставки Японии своему северному соседу явились локомотивом и стержнем отношений Петрограда и Токио 1914- 1917 гг.; коммерческие операции такого размаха были беспрецедентны в отношениях двух стран. В августе 1915 г. военный агент в Петрограде Одагири из беседы с начальником русского Генерального штаба вынес впечатление, будто за партию в 300 тыс. винтовок Россия готова уступить северный Сахалин106; продажа южной ветки КВЖД, на которую намекал в Японии Козаков, также подразумевала наращивание японских военных поставок. Любой сколько-нибудь важный русско-японский политический или финансовый документ военных лет, будь то таможенный тариф 1915 г. или новый устав тихоокеанского рыболовства, в той или иной степени принимал в расчет поставки Японией оружия, кораблей, боеприпасов и прочих военных материалов, их номенклатуру и сроки и порядок оплаты. Эти поставки заметно оздоровили экспортно-импортный баланс Японии и ее общее финансово-экономическое состояние.

После 1905 г. среднегодовой торговый оборот России и Японии выражался скромной цифрой в 2 млн. иен; предвоенный максимум, достигнутый в 1914 г., составил 13,4 млн. - при общем внешнем товарообороте России и Японии в 2,7 и 1,1 млрд. руб./иен, соответственно107. Но уже за первый год мировой войны русские платежи Японии только по военным поставкам перевалили за 150 млн, превышение японского вывоза над ввозом в 1915 г. достигло 100 млн. иен. Впервые за много лет внешнеторговый баланс страны стал активным и оставался таковым до конца войны108. Основная часть золотого запаса Японии, хранившаяся в Лондоне (до осени 1915 г. практически все русские платежи по военным заказам в Японии проходили через лондонское отделение полуправительственного Иокогама Специ Банка), выросла до невиданных прежде 300 млн, а в самой Японии - до "выдающихся" (по словам "Japan Times") 170 млн. иен109. К концу 1915 г. золотая наличность Японии составляла уже 248 млн. иен, а спустя еще год - свыше 400 млн.110. Осенью 1917 г. эта сумма приблизилась уже к миллиарду иен111.

Осенью 1915 г. японское правительство, отзываясь на просьбы русского правительства и стран Антанты, согласилось в течение ближайших пяти лет (до декабря 1920 г. включительно) поставить России 1,9 млн. винтовок и около 1,5 млрд. патронов112. Со своей стороны российское правительство выразило готовность немедленно инвестировать в расширение казенного военного производства и милитаризацию частной японской промышленности от 10 до 15 млн. иен (в счет будущих поставок), но отклонило это предложение Токио - главным образом, по причине отдаленности сроков исполнения контрактов113. К тому же не предполагалось совершать "перевооружение наших войск японскими винтовками", - отметил военный министр Поливанов в письме Сазонову. Японских винтовок не требовалось столько, сколько отечественных трехлинейных114, и требовались они исключительно на время войны.

Но ряд контрактов был заключен, и Россия желала немедленно получить винтовки Арисака нового образца "в количестве, соответствующем тому, которое должна была бы израсходовать японская армия, если бы она принимала активное участие в сражениях против наших общих врагов"115. Это количество русское командование определило в 200 тыс. стволов - месячную потребность русской армии. Винтовок катастрофически не хватало, в январе 1915 г. в запасных батальонах одна винтовка приходилась на 10 человек, а оружейные заводы стали давать в месяц немногим более 123,5 тыс. винтовок лишь к концу 1915 года116. По донесениям Накадзима, с января по октябрь 1915 г. число винтовок на фронте уменьшилось с 1,5 млн. до "ужасающих" 600 тыс., что, по его мнению, было чревато дальнейшими военными неудачами, а затем и нарастанием внутренней напряженности. Он полагал, что "будущее всей войны зависит всецело" от того, удастся ли "восстановить боевую силу русской армии"117. Так же и Исии впоследствии утверждал, что своими военными поставками Япония стремилась поднять боеспособность русской армии, но прежде всего - предотвратить "внутренние потрясения" в России и тем самым "косвенно воспрепятствовать" ее "стремлению к сепаратному миру"118.

В начале 1916 г. общая сумма русских военных заказов и закупок в Японии приблизилась уже к 290 млн. иен119, что составляло более половины всех поступлений тогдашнего государственного бюджета империи микадо (557 млн). По сведениям начальника ГАУ Маниковского, за годы войны Япония поставила российскому артиллерийскому ведомству 635 тыс. винтовок и 1135 орудий, или четвертую-пятую часть вооружения, полученного от всех союзников (около 2,5 млн. винтовок и 5625 орудий)120. В самой Японии считали, что с учетом поставок и морскому ведомству России было продано около 820 тыс. винтовок121. Все поставленные в Россию за годы войны в долг товары военного назначения, оцениваемые в 300 млн. иен122, на две трети были обеспечены золотом123. Из Владивостока на Японские острова золото перевозил отряд японских военных судов под командой контр-адмирала Идэ Кенджи. Последний контракт на 7,8 млн. иен русский военный агент подписал с синдикатом Тайхей-Кумиай 5 сентября 1917 года124. 7 ноября того же года в Цуруга русский "доброволец" "Симбирск" принял на борт заключительную партию в 20 тыс. стволов из предусмотренных этим контрактом 150 тыс. японских винтовок нового образца.

Наряду с центральными и местными (дальневосточными) военными учреждениями заказы в Японии размещали Красный Крест, Центральный военно-промышленный комитет, Главный уполномоченный по снабжению металлами. Не отставали и гражданские министерства - торговли и промышленности, путей сообщения, земледелия, финансов. Первое закупало в Японии портовые краны (у компании Мицубиси) и машины для угледобычи (у Исикавадзима); второе - свинец (у Мицуи) и аппараты Морзе (у Окура); третье - удобрения и медикаменты. Финансовое ведомство организовало чеканку русской серебряной монеты на монетном дворе Осака. Благодаря русским казенным заказам и закупкам в Японии появлялись новые или расширялись, перепрофилировались промышленные предприятия. Был заново отстроен механический завод Масуда в Осака, стал пороховым бывший целлулоидный комбинат Абоси и т.д. В общем, наблюдался бурный рост японской промышленности в условиях небывалого финансового благополучия. В 1917 г. доходы государственного бюджета составили 813,3 млн. иен, превысив сметные исчисления на 212 млн; бюджетный профицит в том же году выразился цифрой в 222,5 млн125, или почти 40% всех государственных поступлений двухлетней давности. В целом, в годы войны Россия, как крупнейший покупатель японского оружия и военных материалов, внесла важный вклад в экономический рост и модернизацию Японии, которая в основном была завершена к 1930 году126. Экономическое процветание сказалось и на повседневной жизни подданных микадо. В начале 1920-х годов русский очевидец наблюдал, как японский народ, "увеличивший за время войны свое благосостояние, становился все более и более европеизированным"127.

Частный бизнес в японо-русском сотрудничестве. Обмен делегациями. "Желтый труд" в России. По условиям японского военного ведомства, все оружие, боеприпасы и львиная доля других военных поставок России осуществлялись синдикатом Тайхей-Кумиай, через который Япония уже продавала вооружение в Китай, Мексику и Таиланд (Сиам). Синдикат объединял крупные частные экспортно-импортные фирмы Мицуи, Окура и Таката, но за рубеж поставлял продукцию японских государственных предприятий. Согласно официальной версии, доходность Тайхей-Кумиай по военным поставкам составляла лишь 3 - 5%128, из чего следует заключить, что большую часть своих прибылей синдикат перечислял в казну. По наблюдению профессора Д. Н. Тодоровича, японский бизнес стремился использовать благоприятную конъюнктуру для упрочения экономических связей с Россией в расчете и на послевоенный период129. В 1914 - 1916 гг. на российский рынок вышли (или проявили заинтересованность в этом) многие крупные частные японские фирмы: Мицубиси, Исикавадзима (судостроительное и механическое производства), Сузуки, Карацу (сталелитейное производство и экспортно-импортные операции), Абоси (порох), Асано (цемент), Токичи Ивамото, Тамайя, Г. Накамура, Г. Мацумото, К. Томода (медикаменты, аптекарские товары, медицинское оборудование), поставщик двора Нисимура (изделия из шелка), Общество Южно-Маньчжурской железной дороги (пассажирские и грузовые железнодорожные и водные перевозки, туризм) и др. Активность японского бизнеса порождала в воображении петроградского корреспондента римской газеты "Giornale d'ltalia" картины японских пароходов, бороздящих русские реки, и мужиков, пашущих землю плугами японского же производства; итальянский журналист заключал, что "японцы поставили своей задачей завоевание одного из первых мест по ввозу в Россию всевозможных машин и инструментов"130.

Весной 1915 г. крупнейшие японские чаепроизводители, собравшиеся в загородной резиденции "гэнро" маркиза К. Иноуэ в Окицу (близ Сидзуока, центра чайных плантаций Средней Японии), обсуждали возможность переориентации своей продукции с американского на русский рынок. Посол Малевский из бесед с представителями японского торгово-промышленного мира вынес убеждение в том, что Япония заинтересована не только в традиционных статьях российского экспорта (кожи, зерно, бобы), но и в листовом железе, нефти, древесине, стекле, солоде, хмеле, шерсти и других товарах, до войны поступавших из Германии и Австрии131. Отставной генерал Мудзимура в 1915 г., изучив перспективы японо-русского экономического сотрудничества в Маньчжурии и Монголии, представил Малевскому обстоятельную записку по этому вопросу. В начале 1916 г. обсуждалась возможность создания в Токио Русско-японского банка с уставным капиталом в 30 млн. иен - ввиду "колоссального увеличения торгового оборота между обеими державами", специально для финансирования военных заводов132. Год спустя токийские дипломаты зондировали возможность открытия в Петрограде и Москве отделений Иокогама Специ Банка133.

Стремление к расширению сотрудничества с Россией требовало разностороннего изучения потенциального партнера и упрочения связей в его военных и торгово-промышленных кругах. Свои постоянные представительства в Петрограде, Москве и Владивостоке учредили Мицуи, Мицубиси, Таката, Окура, Кавагуси и другие японские компании. В годы войны обычным делом стало посещение японскими делегациями российских военных объектов и промышленных предприятий, многомесячные командировки гражданских и военных чиновников. В марте 1915 г. крепости Кронштадта и Ревеля осматривали представители Морского министерства контр-адмирал Акияма и капитан 2-го ранга Яманаси134. Младшие японские офицеры месяцами находились в России "с научными целями" или "для изучения русского языка". В марте 1916 г. петроградский авиационный завод акционерного общества "В. А. Лебедев" посетила группа офицеров во главе с морским атташе Сузуки Отомэ135. Генерал М. Фукуда с сослуживцами в июле 1916 г. побывал на нескольких оборонных предприятиях Петрограда и губернии, а затем осмотрел военные заводы Киева, Москвы, Тулы (оружейный) и Казани (пороховой)136. По сведениям военного атташе Одагири, только за первую половину 1916 г. российские оборонные предприятия посетили восемь японских делегаций, а действующую армию пять. Иногда "одна партия еще не успела вернуться с фронта, - писал японский атташе, - как уже прибывает следующая"137. Потребность в японской бумаге в издательствах и типографиях Одессы выясняли представители крупных японских бумажных фабрик138. В ноябре 1916 г. для участия в подъеме затонувшего линкора "Императрица Мария" в Севастополь по просьбе русского морского ведомства была командирована группа японских морских специалистов139.

В августе 1916 г. в Петроград прибыла делегация Палаты пэров японского парламента во главе с графом Тэразима Сейициро. За всю 30-летнюю историю японского парламента это была третья поездка такого рода за рубеж и первая - в Европу. Несмотря на неофициальный характер визита, председатель Совета министров распорядился оказать японцам "радушный прием", дабы сделать из него "звено в цепи дружеских отношений, связывающих нас с Японией, крайне ценных при переживаемых нами исторических событиях"140. Последовали рауты, приемы, банкеты и концерты, а кроме того японские парламентарии нашли время посетить московские ткацкие фабрики - товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры и шелковую Щенковых и Жиро141. Принц Кан-ин осенью 1916 г. помимо посещения петроградских театров, военных учебных заведений и госпиталей (включая лазарет японского Красного Креста на Екатерининской улице) в качестве президента Японо-русского общества коммерческих связей осмотрел Экспедицию заготовления государственных бумаг и Путиловский завод с верфью. Одновременно с пэрами и принцем, но уже без всякой шумихи, по заданию японского Министерства земледелия и торговли, секретарь министерства Номари Хироси и чиновник Куракава Нагамицу объехали села Иркутской губернии142.

В январе 1917 г. для "установления более тесной связи с Японией и обеспечения после войны сбыта японских товаров" в Петроград явился чиновник Министерства финансов Имамура143.

Оптимистично были настроены посол Малевский и агент Министерства финансов в Китае Г. Г. Сюнненберг, который в серии записок 1914 - 1915 гг. разработал проект "замещения" прежнего германо-австрийского импорта в странах Дальнего Востока однородными русскими товарами. Русские предприниматели, в отличие от государственных структур, вяло реагировали на сигналы со стороны японского бизнеса. За первую половину 1916 г. ввоз японских "гражданских" товаров в Россию превысил их вывоз из России в Японию в 36 раз (62 : 1,7 млн. иен144). Они, скорее, даже сторонились японских конкурентов: летом 1915 г. съезд представителей железных дорог и пароходных обществ вместе с рядом биржевых комитетов дружно отвергли установление прямого грузообмена с Японией через Владивосток, Дайрен и Фузан и далее по ЮМЖД и КВЖД, усмотрев в этом предложении японцев попытку "подорвать интересы русского мореходства на Дальнем Востоке и значение владивостокского порта"145. За годы войны в Японию наведалось несколько десятков русских, в основном дальневосточных, комиссионеров и купцов. Заметным типом российского бизнесмена, интересующегося гешефтом в Японии, являлись авантюристы с соответствующим довоенным (до русско-японской войны) "стажем" и репутацией, вроде А. Л. Животовского146, А. А. Масленникова или Ю. И. Бринера - по характеристике артиллериста Федорова, "стая волков", жадных до легкой добычи147. Постановление Харбинского Общества русских ориенталистов в 1915 г. констатировало тщетность надежд на прогресс торговли с Японией. Попытка Л. В. фон Гойера, в 1904 - 1905 гг. чиновника Министерства финансов и сотрудника русской секретной службы в Шанхае, а в 1916 г. управляющего Пекинским отделением Русско-Азиатского банка, закупить в Иокогаме шелк на 60 млн. иен для русской промышленности провалилась за неполучением японского кредита148. В Петрограде изучением перспектив "гражданской" русской торговли на дальневосточных рынках озаботились только весной 1916 г. (с этой целью Российская экспортная палата командировала в Японию приват-доцента столичного университета П. Ю. Шмидта149), а о создании в России Японо-русского (со смешанным капиталом) банка - лишь летом 1917 года150.

Как это ни парадоксально, главный интерес частного русского бизнеса в отношении Японии оказался сфокусирован на трудовых ресурсах этой страны, ввиду нехватки рабочих рук в России (за годы войны в действующую армию в общей сложности было призвано 19 млн. мужчин). Имелось и "встречное движение" - со стороны самих японцев, которыми отнюдь не всегда двигало стремление подзаработать. В январе 1916 г. российский, вице-консул в корейском Фузане получил коллективное письмо от 106 рабочих осакского арсенала. Японские мастера из чувства союзнического долга изъявили желание работать на русских оружейных заводах - за то же вознаграждение, что и на родине, днем и ночью и даже не претендуя на возмещение путевых издержек151. Из тех же побуждений члены Токийской ассоциации автомобилистов (Hatsudoku-Kyokai) предложили себя в качестве шоферов для русской действующей армии. Более 80 жителей корейского Чончжина также направили местному русскому вице-консулу прошения о работе в России. При этом, однако, заявители - каменотесы, штукатуры, плотники, землекопы (более 60 из них были корейцами) - рассчитывали на вознаграждение, вдвое-втрое превышавшее их обычный заработок152. Всем им русское правительство отказало - в основном по причине незнания русского языка и незнакомства с "бытовыми условиями" России.

В самой России в отмене ограничений на применение "желтого труда" в первую очередь были заинтересованы крупные предприятия военного значения. В мае 1915 г. управляющий одного из горнозаводских округов (Нижнетагильского в Пермской губернии) молил губернатора "не допустить до полного кризиса" и разрешить привлечь на подсобные работы (заготовку леса) как военнопленных, так и "китайцев, японцев и корейцев числом до 1000 человек"153. Министерство торговли и промышленности, запрошенное Пермским губернатором, санкционировало временный наем азиатов. Аппетиты промышленников росли, и в сентябре того же года в японское посольство в Петрограде поступил запрос Центрального военно-промышленного комитета уже на 340 тыс. японских "кули" для работ на угольных копях юга России. Сообщая об этом премьеру Окума, посол Мотоно предположил, что специально обученные люди, направленные в числе чернорабочих, могли бы "изучить места иммиграции в Россию, что чрезвычайно важно для будущего"154. Однако комбинация с "армией" японских углекопов не удалась, и проблема дефицита рабочих рук в русской промышленности осталась нерешенной до конца войны. В июне 1916 г. начальник штаба верховного главнокомандующего писал императору о необходимости "применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также для добывания топлива и металлов... труд восточных народов - китайцев, японцев, персиян и проч."155. При этом официозная газета "Новое время" предупреждала о возможных политических и санитарно-эпидемиологических последствиях безоглядно широкого применения "желтого труда", правда, имея в виду исключительно жителей Поднебесной156.

Россия и Япония в 1917 - начале 1918 года. "Министерская чехарда" 1916- 1917 гг. и другие признаки обострения политической обстановки в России вызывали обеспокоенность в Токио. В одной из передовиц февраля 1917 г. влиятельная "Асахи" указывала на "мрачные перспективы внутренней политической ситуации в России"157. Более всего в Японии, как и в странах Антанты, опасались прихода к власти "германофильской партии" и, как следствие, заключения Россией сепаратного мира с Германией. "Из всех вопросов, связанных с мировой войной, этот вопрос имел наибольшую важность для Японии", - признавал позднее К. Исии158. Д. И. Абрикосов вспоминал, с каким скепсисом чиновники токийского "дома в Касумигасэки" (Министерство иностранных дел) выслушивали бодрые сообщения его коллег о событиях в Петрограде: "Мудрый министр иностранных дел виконт Мотоно, бывший японским послом в Санкт-Петербурге около десяти лет, только качал головой и признавался, что, по его сведениям, дела в России обстоят много хуже"159. Он же сообщил русским дипломатам в Токио об отречении Николая II, а в дальнейшем и об аресте Временного правительства. Обуреваемый тяжелыми предчувствиями, весной 1917 г. один из представителей только что свергнутой династии (великий князь Гавриил Константинович) заявил о желании поселиться в Японии160, пополнить своей персоной 8-тысячную русскую колонию этой страны. Губернатор Сахалина Д. Д. Григорьев поспешил перебраться в Иокогаму. Бывший начальник Азиатской части Главного штаба отставной генерал М. М. Манакин перед отъездом в Японию в мае 1917 г. изъявил Козакову готовность по прибытии в Токио "исполнять любую работу в посольстве или консульствах"161. Посол Крупенский докладывал, что вследствие неудачного летнего наступления Юго-Западного фронта и особенно под впечатлением июльского большевистского путча в столице "настроение японских правящих кругов стало более сдержанным и менее для нас благоприятным"162.

Летом 1917 г. для выяснения "действительного" положения в стране и "среди различных классов ее населения", по поручению Токио и под видом командировки от Общества Южно-Маньчжурской железной дороги, из Харбина в российскую столицу отправились директор Общества Каваками Тосицунэ и один из его служащих163. Генеральный консул во Владивостоке Кикучи Гиро с той же целью предпринял объезд Приамурья. Летом-осенью 1917 г. русские дальневосточные власти обнаружили наплыв в край японских жандармов, агентов тайной полиции и офицеров164, которые прибывали под видом старателей или коммерсантов, представителей горнозаводской фирмы Кухара (из Кобе) "для покупки приисков" (в числе прочего эта фирма занималась разведкой золота на русском Дальнем Востоке). Одновременно был отмечен рост японского военного присутствия на севере Кореи и заготовка военных припасов в ее пограничных с Россией районах165. В среде гражданского населения распространялись слухи о скорой оккупации Приморья и Приамурья166. Со своей стороны, командующий войсками Приамурского военного округа начал исподволь укреплять стратегические пункты округа, готовясь к отражению вторжения.

Состояние российских финансов также вызывало опасения в Токио. Военные закупки в Японии поглощали менее одного процента суммарного военного бюджета России, который по состоянию на вторую половину 1917 г. был исчислен в размере 49,8 млрд. руб. (по подсчетам еще императорского Министерства финансов, один день войны в среднем обходился русской казне в 15 млн. рублей167). Однако при этом сумма внутреннего и внешнего государственного долга, включая заимствования в Японии, была лишь немногим меньше потраченного на войну (около 44 млрд. руб. на 1 июля 1917 г.), при ожидаемом годовом доходе бюджета всего в 5,4 миллиарда. Другими словами, Россия погрязала в неоплатных долгах. Проанализировав эти цифры, в августе 1917 г. Временное правительство было вынуждено констатировать "чрезвычайное расстройство" российских финансов168. Несмотря на это, в Токио, хотя все менее охотно, продолжали предоставлять России займы. Последние контракты с Банком Японии о заимствованиях Крупенский от лица своего правительства подписал 8 октября 1917 г. на 66,7 млн. и 8 ноября на 50 млн. иен169. Большая часть полученных средств пошла на погашение ранее сделанных в Японии займов и оплату просроченных платежей по военным поставкам. Однако эти суммы не покрывали даже долгов по уже заключенным в Японии военным контрактам, которые составляли на тот момент немногим менее 123,5 млн. иен.

После октябрьского переворота японское посольство в Петрограде получило указание своего министра исключить любые шаги, "которые могут быть расценены как признание большевистского режима"170; токийские русофилы разделились на противников (Мотоно) и явных либо тайных сторонников (Тераучи, Танака, Араки) вооруженного вмешательства во внутрироссийские дела. Русская миссия в Токио, единодушно отвергнувшая сотрудничество с "рабоче-крестьянской" властью, с ноября 1917 г., по оценке Абрикосова, превратилась в оторванное от родины "посольство без правительства". Несмотря на непризнание Японией большевистского режима и нараставший в самой России хаос, разновластие и неразбериху, военные грузы из Японии продолжали поступать. Как и в прежние годы, ими ведали посольские военный и военно-морской агенты. Последние суда русского Добровольного флота с военным имуществом и боеприпасами они отправили из Иокогамы во Владивосток в феврале 1918 года171. На владивостокском рейде в тот момент уже стояли японский, британский и американский крейсера - посланные в январе под предлогом охраны местной японской колонии и военных складов Антанты172, фактически они положили начало интервенции союзников на русском Дальнем Востоке. Тем временем на противоположном конце бывшей Российской империи завершалась подготовка советско-германского сепаратного мира, спасительного для большевистского режима. До подписания Брестского договора оставались считаные дни.

Весной 1918 г. многие на Западе, вспоминал Уолтер Липпман, были напуганы выходом России из войны и требовали замены исчезнувшей русской армии "бездействовавшей японской" - "они были столь убеждены в необходимости второго фронта и в доблести японских солдат, что мысленно перенесли эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете"173. В свою очередь, вождь большевиков в начале мая 1918 г. убедил соратников пренебречь союзом с Токио, "ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии"174. В тот момент потенциальная японская угроза и вообще дальневосточная тематика не слишком тревожили большевистский ареопаг, объявивший, что для него "интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства"175. Токийские аналитики заключили, что внешнеполитический курс новых правителей России делал добрососедскую политику Японии к ней "совершенно напрасной"176.

Примечания

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ. Проект N 12 - 31 - 10005.

1. О процессе русско-японского сближения в 1905 - 1914 гг. см.: ШУЛАТОВ Я. А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905 - 1914 гг. Хабаровск-М. 2008. См. также: BERTON P. A New Russo-Japanese alliance? Diplomacy in the Far East during World War I. - Acta Slavica laponica, 1993, N 11; EJUSDEM. Russo-Japanese relations, 1905 - 1917. From enemies to allies (Routledge-London-N.Y. 2012).

2. МАРИНОВ B.A. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905 - 1914 гг.). М. 1974, с. 5.

3. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 162 (телеграмма генерала Самойлова в ГУГШ, 22.VII/4.VII1.1914); л. 164 (телеграмма помощника военного агента в Китае капитана В. В. Блонского в ГУГШ, 22.VII/4.VIII. 1914).

4. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. Р-5980 (Российский военный агент в Японии), оп. 1, д. 1, л. 428. Телеграмма в ГУГШ, 22.VU/4.VIII.1914.

5. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. 418 (Главный морской штаб), оп. 1, д. 4528, л. 12. Телеграмма посла Н. А. Малевского-Малевича министру иностранных дел С. Д. Сазонову, 25.VII/7.VIII. 1914.

6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 150 (Японский стол), оп. 493, д. 1861, л. 34. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 27.VII/9.VHI. 1914.

7. Там же, ф. 133 (Канцелярия министра), оп. 470, д. 70, л. 31. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 1/14.VIII.1914.

8. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 22. Э. А. Барышев также полагал, что начало этим контактам положила русская сторона в лице начальника ГАУ Д. Д. Кузьмина-Караваева, который будто бы запросил японского военного атташе в Петрограде Т. Какизаки о покупке в Японии артиллерии и снарядов, правда - лишь после того, как посол И. Мотоно познакомил представителя фирмы Мицуи Ямамото Шотаро с "высшим руководством Военного министерства" (BARYSHEV Ed. The General Hermonius mission to Japan (August 1914 - March 1915) and the issue of armaments supply in Russo-Japanese relations during the First World War. - Acta Slavica laponica, 2011, N 30, p. 23). Однако, согласно русским источникам, попытку переговоров с ГАУ (причем позднее и только относительно возвращения России порт-артурских трофеев) предпринял сам Какизаки, но безуспешно - по сведениям Самойлова, его там попросту "не поняли" (РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 153. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 14/27.VIII. 1914). В другой работе Барышев признает, что почин все-таки был японский, но якобы "целиком принадлежал торгово-промышленным кругам", которые "искусно пытались создать у российского правительства впечатление, что на оказание помощи России готово правительство Японии" (БАРЫШЕВ Э. А. Японские винтовки на русском фронте во время первой мировой войны (1914 - 1917 гг.): малоизвестные страницы двустороннего сотрудничества. В кн.: Япония 2011. Ежегодник. М. 2011, с. 240, 252). В действительности инициатива исходила от официального Токио, который первоначально из осторожности предполагал действовать через частные фирмы. Кстати, именно так ситуацию "прочитали" и в самой России. Например, о надежности компании Мицуи как торгового партнера Петроград запросил Самойлова лишь в конце сентября 1914 г., когда военно-техническое сотрудничество с Японией уже стало приобретать практические очертания (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма генерал-квартирмейстера ГУГШ генерала Н. А. Монкевица Самойлову, 12/25.IX.1914).

9. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 70, л. 7. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 22.VII/ 4.VIII.1914.

10. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1488, л. 2 - 6. Переписка Малевского-Малевича с Сазоновым, вторая половина июля 1914 года.

11. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 422. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 15/28.V1I.1914.

12. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 240. Телеграмма И. Мотоно министру иностранных дел Т. Като, 10.VIII.1914 г. Эта и цитируемые ниже телеграммы иностранных дипломатов были расшифрованы и переведены на русский язык в российском МИД. Всего за годы войны здесь было перехвачено и расшифровано около 200 секретных японских депеш. Многие были представлены на "высочайшее благовоззрение" и имеют отметку об их прочтении императором.

13. МАНИКОВСКИЙ А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М. 1937, с. 59 - 60.

14. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 432, 438. Телеграммы Монкевица Самойлову, 20.VII/12.VU1. и 5/18.V1II.1914.

15. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 158. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 6/19.VII1.1914.

16. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75а, л. 404. Телеграмма товарища министра иностранных дел А. А. Нератова Малевскому-Малевичу, 19.VIII/1.IX.1914.

17. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4060, л. 15 - 15об. Начальник ГАУ Д. Д. Кузьмин-Караваев - начальнику Генерального штаба М. А. Беляеву, 9/22.VIII.1914; л. 25. Телеграмма начальника хозяйственного отдела ГАУ генерала Е. К. Смысловского Самойлову, 28.VIII/10.IX. 1914; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма Монкевица Самойлову, 12/25.IX. 1914.

18. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАрт), ф. 45р (В. Г. Федоров), оп. 2, д. 6 (без нумерации листов). В. Г. Федоров - жене в Петроград, 2/15.Х.1914.

19. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 277.

20. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 51об. -52. Э. К. Гермониус - Д. Д. Кузьмину-Караваеву, 9/22.1.1915.

21. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 45, л. 13; BARYSHEV Ed. The general Hermonius mission to Japan, p. 31 - 32.

22. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 922, л. 317об. Малевский-Малевич -Сазонову, 4/17.Х.1914.

23. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 3. Т. 7. Ч. 1. М. -Л. 1935, с. 156 - 157. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.1/1.II.1915.

24. Цит. по: BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 38.

25. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 1875, л. боб. Гермониус - Нератову, 23.III/5.IV.1915.

26. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 108. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 17/30.IX. 1914.

27. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. I, д. 1, л. 449, 450, 459. Телеграммы Самойлова в ГУГШ, 25.VIII/7.IX., 31.VIII/13.IX; 9/22.IX.1914.

28. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 51.

29. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1869, л. 23об. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.I/2.II.1915.

30. РГВИА, ф. 369 (Особое совещание по государственной обороне), оп. 20, д. 6, л. 12 - 12об.

31. "Низы великолепны. Офицерство строевое превосходное. Но верхи, верхи слабы и слабы", - писал в дневнике 6 июня 1915 г. командир Белевского полка генерал-майор М. С. Галкин - совершенно в духе наблюдений японского генерала (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, ф. 802, к. 2, д. 4, л. 283). "Подготовка многих старших начальников к началу войны была недостаточна, - свидетельствовал другой генерал, - и назначения на старшие должности носили случайный характер" (ХОЛЬМ-СЕН [И. А.]. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 г. Париж. 1935, с. 274).

32. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 21. Телеграмма полковника М. Одагири в Токио, в Главный штаб, 18.11.1915.

33. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 123 - 124об. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.III/ 8.IV.1915.

34. Первым японским государственным деятелем, получившим высокий русский орден, стал граф Окума Сигэнобу, еще в начале 1880-х гг. награжденный св. Анной 1-й степени, а позднее и орденом Белого Орла. В годы первой мировой войны, занимая пост премьер-министра, на торжественные церемонии, включая придворные, он надевал исключительно японские и русские ордена.

35. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 211. Малевский-Малевич - Сазонову, 16/29.VI.1915.

36. Там же, л. 228, 64об. Малевский-Малевич - Сазонову, 30.V1/13.V1I, 9/22.11.1915.

37. Там же, л. 272 - 272об. Перевод статьи С. Окума "Англия после войны Наполеона 1 и Япония после настоящей войны" из августовского (1915 г.) номера журнала "Ниппон".

38. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 5об. -6. Перевод речи Мотоно в Нижней палате парламента Японии 23 января 1917 года.

39. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 404. Перевод статьи "Япония как хозяйка Дальнего Востока" (Хоци, 28.XI.1915).

40. Там же, л. 474об., 117. Переводы статей Оба Кагеаки в январском (1915 г.) номере журнала "Ниппон" и Адачи в апрельском номере.

41. Там же, л. 363. Малевский-Малевич - Сазонову, 9/22.Х.1915. Излагается содержание публичной лекции бывшего министра иностранных дел барона Т. Като (по публикации газеты "Ямато").

42. Там же, л. 332об. Приветственное письмо Окума председателю 5-го Международного конгресса мира в США, 21.IX.1915.

43. Там же, д. 925, т. 1, л. 59об. В. Н. Крупенский - министру иностранных дел Н. Н. Покровскому, 27.II/12.III.1917.

44. Там же, д. 922, л. 260 - 260об. Малевский-Малевич - Сазонову, 10/23.VIII.1914.

45. Новое время, 6/19, 13/26, 14/27.VII1.1914.

46. Сотрудники дипломатического корпуса в японской столице со стажем не были склонны преувеличивать спонтанность таких общественных проявлений. Секретарь русской миссии Д. И. Абрикосов, например, так описывал организацию подобных шествий: "Процессии организовывались очень просто. Все, кто хотел участвовать, получали в полиции фонарь и 25 йен. Результат был весьма впечатляющ.. Мимо ворот, в которых стояли посол и весь штат, проходили тысячи несущих фонари японцев, каждый из которых хотел пожать руку чиновника. Это длилось часами, и новичок мог подумать, что и впрямь приобрел огромную популярность среди жителей Токио. На самом деле это было всего лишь результатом свободного вечера и платы в 25 йен" (АБРИКОСОВ Д. Судьба русского дипломата. М. 2008, с. 302).

47. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 14, 16, 18.

48. BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 30. Это верно и в отношении японского военного флота. Расходы на армию за 1914 - 1918 гг. выросли менее чем вдвое (с 87,7 млн. до 152 млн. иен), тогда как бюджет флота почти утроился (с 83 до 216 млн. иен) (STRACHAN H. The First World War. Vol. 1. Oxford. 2001, p. 481).

49. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 159. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 3/16.VIII.1914.

50. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 134. Малевский-Малевич - Сазонову, 28.III/10.IV.1915.

51. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 516, оп. 241/2870, 1916 г., д. 1, л. 54.

52. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 104. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.V/1.VI.1915. Кроме них в этом списке фигурировали помощник военного министра (а вскоре министр) генерал Осима Кенъичи и адъютанты военного и морского министров в полковничьих чинах.

53. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 96. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.II/II.III.1915.

54. X. Стрэчан заблуждается, отводя эту роль России. Не вполне верно и его утверждение, что Япония "твердо и последовательно отвергала" предложения такого рода, поскольку "японские солдаты могли быть также обеспокоены своей возрастающей тактической и технической отсталостью" (STRACHAN H. Op. cit., p. 493).

55. ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. 1930, с. 259.

56. VEDETTE E. The full value of the Japanese alliance. - Fortnightly review, October 1914, p. 808- 814; Русское слово, 20.VI/3.VII.1915; Биржевые ведомости, 24.VI/7.VII.1915; Новое время, 27.VI/10.VII.1915; и др.

57. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 1, с. 274.

58. ИСИИ К. Дипломатические комментарии. М. 1942, с. 83.

59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 252. Телеграмма министра Като послам в Лондоне (барону К. Иноуэ) и в Петрограде (Мотоно), 19.VIII.1914.

60. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 4. Телеграмма управляющего дипломатической канцелярией при Ставке Н. А. Базили в МИД, 21.VIII/3.IX.1914.

61. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 259. Телеграмма Като Мотоно, 7.IX.1914.

62. Там же, д. 75-б, л. 104. Телеграмма Сазонова Малевскому-Малевичу, 13/26.IX. 1914.

63. Там же, д. 76, л. 393. Телеграмма Нератова Малевскому-Малевичу, 20.XII.1914/2.I.1915.

64. Там же, л. 381. Телеграмма Сазонова послу в Лондоне А. К. Бенкендорфу, 18/31.XII.1914.

65. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 7777, л. 10. Телеграмма начальника штаба Приамурского военного округа генерала А. С. Санникова в ГУГШ, 10/23.XI.1914; АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 4. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 3/17.I.1915; ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 42. Для сравнения: в октябре 1915 г. в русскую действующую армию было принято 3 тыс. добровольцев-корейцев, которые нелегально покинули родину после ее аннексии Японией (там же, д. 1861, л. 218).

66. РГВИА, ф. 2000, оп. 3, д. 2675, л. 1. IV (дальневосточный) отдел МИД - в ГУГШ, 28.III/ 10.IV.1915.

67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 106 - Юбоб. Малевский-Малевич - Нератову, 27.11/ II.III.1916.

68. Там же, л. 61 - 61об. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 18.IX/I.X.1916.

69. Там же, л. 64об. Донесение посла В. Н. Крупенского в МИД, 24.X/6.XI. 1916.

70. Там же, л. 67. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 30.XI/I3.XII.1916.

71. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 183. Телеграмма генерала Одагири помощнику военного министра, 15/28.IX.1916.

72. Там же, д. 70, л. 104; д. 348, л. 76. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.X/4.XI, 20.XI/3.XII.1914.

73. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 39. Телеграмма Гермониуса в ГАУ, 12/25.XII.1914; л. 85 - 86. Переписка Маниковского с ГУГШ, декабрь 1914 года.

74. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1870, л. 16. Вырезка из "Japan Times" за апрель 1915 г. (статья "Artillery versus cavalry & infantry"). На полях рукописная помета: "Результат наших благотворительных покупок в Японии".

75. Архив ВИМАрт, ф. 6 (ГАУ), оп. 1/1, д. 1535, л. 333-ЗЗЗоб. Маниковский - полковнику Миягава, 11/24.VI.1915.

76. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1875, л. 19. ГУГШ - в МИД, 17/30.VIII. 1915.

77. РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 23. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 9/22.XI.1915.

78. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 247. IV отдел МИД - в ГУГШ, 6/18.VIII.1916.

79. Там же, д. 1872, л. 164. И.д. начальника ГУГШ П. И. Аверьянов - в МИД, ноябрь 1916 года.

80. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 6, л. 346 - 347. Телеграмма военного агента полковника В. А. Яхонтова в ГУГШ, 2/15.1.1917. То, что не вполне, может быть, понимал великий князь, отлично видели другие. Отсюда мотив: "Разоружим Японию своими военными закупками и тем обезопасим свои дальневосточные территории", который порой звучал в секретной переписке (см., напр.: АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1868, л. 75. Телеграмма Н. А. Кудашева в МИД с изложением мнения начальника штаба верховного главнокомандующего Янушкевича, 13/26.XI.1914; л. 121об. Самойлов - Козакову, 11/24.IV.1915).

81. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 26. Маниковский - министру иностранных дел П. Н. Милюкову, 16/29.III.1917.

82. Там же, д. 1866, л. 17. Телеграмма посла А. П. Извольского Сазонову, 27.XI/II.XII.1914.

83. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 17; ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 70. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.I/4.II, 11/24.II.1915.

84. Красный архив, 1928, N 27, с. 56. Кудашев - Сазонову, 28.VIII/10.IX.1915.

85. БУБНОВ А. Д. В царской ставке. М. 2008, с. 122 - 123.

86. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 126. Телеграмма Одагири в Токио, товарищу военного министра, 28.VI/11.VII.1916.

87. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 7. Кудашев - Козакову, 10/23.I.1915.

88. ЛЕМКЕ М. 250 дней в царской ставке. Пб. 1920, с. 274.

89. Дневники императора Николая П. М. 1991, с. 560.

90. Красный архив, 1928, т. 28, с. 19. Кудашев - Сазонову, 1/14.XII.1915.

91. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 84, л. 331. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 30.XII.1915/12.I.1916.

92. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 301.

93. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 7. Телеграмма капитана А. Н. Воскресенского в Главный морской штаб, 14/27.I.1916.

94. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 285. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 4/ 17.XII.1915.

95. МОЭИ. Сер. 3, т. 10. М. 1938, с. 42. Телеграмма секретаря по иностранным делам Э. Грея послу в Петрограде Дж. Бьюкенену, 12/25.I.1916.

96. В развитие договора 1916 г. Россия и Япония готовились заключить военную конвенцию. С этой целью в состав делегации Канин-но-Мия первоначально предполагалось включить группу высших руководителей армии и флота. Однако последовавшие консультации показали, что "вопрос о распределении русских войск на Дальнем Востоке после войны еще не выяснен", и было решено отложить заключение конвенции до конца войны. В итоге руководство японских вооруженных сил в делегации принца представлено не было (АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 139, 142, 149, 150. Переписка Мотоно с Исии. Август 1916 года).

97. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1865, л. 155. Телеграмма Базили в МИД, 15/28.IX.1916.

98. Только ни слова о ружьях! (фр.).

99. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75, л. 15. Крупенский - министру иностранных дел, 2/15.VII.1916.

100. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 206. Телеграмма Исии Мотоно; 14.11.1916.

101. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 108, л. 11. Телеграмма Козакова Сазонову, 10.I.1916. Генеральный штаб просил немедленно продать 50 млн. патронов для японских винтовок в частях, предназначенных для предстоявшего в скором времени наступления (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 4, л. 117. Телеграмма Беляева военному агенту Морелю, 6/19.I.1916). Из параллельной секретной переписки Исии с Мотоно в Петрограде было известно о готовности японцев ("в случае, если Россия действительно согласится на уступку железной дороги между Чанчунем и Харбином") поставить дополнительно 120 тыс. винтовок и 60 млн. патронов и, таким образом, превзойти запрос русского командования (МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 223. Примеч.). Неудивительно, что с тех пор, по позднейшему признанию Беляева, ставшего к тому времени военным министром, на уступки Японией вооружения и боеприпасов в его ведомстве стали смотреть "как на часть компенсаций, имеемых нами получить за участок Китайско-Восточной дороги, подлежащий передаче Японии" (АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 13 - 13об. Беляев - Покровскому, 25.II/10.III.1917).

102. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 302. Телеграмма Одагири в Токио товарищу военного министра Осима, 16/29.II.1916.

103. ГАРФ, ф. Р-6173 (генерал Гермониус), оп. 1, д. 26, л. 40.

104. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 18. Военный министр А. А. Поливанов - председателю Совета министров Б. В. Штюрмеру, 12/25.III.1916; МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 123. Поливанов - Сазонову, 17/30.I.1916.

105. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 220. Военный министр Д. С. Шуваев - Нератову, 14/27.IX.1916.

106. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 158. Телеграмма Одагири военному министру в Токио, I5/28.VII. 1915. В Токио искренности этого предложения не поверили, а Петроград поспешил его дезавуировать. Начальник Генерального штаба Беляев, объясняясь по этому поводу с военным министром, утверждал, что в беседе с Одагири "политических вопросов" вообще не касался, о чем немедленно была поставлена в известность японская сторона. С тех пор уступка Россией северной части Сахалина исчезла из повестки русско-японских переговоров.

107. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Японско-русская торговля. Харбин. 1916, с. 25.

108. YAMASAKI, OGAWA. Effect of the war on commerce and industry of Japan. New Haven. 1929.

109. The Japan Times, 29.VIII.1915.

110. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. Зоб. Крупенский - Покровскому, 2/15.I.1917.

111. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 3519, л. 30 об. Краткая сводка сведений по Японии генерал-квартирмейстера ГУГШ на 1 октября 1917 года. Пг., январь 1918 года. Сведения экономического характера.

112. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 317 - 318. Проект контракта, представленный заместителем министра иностранных дел Японии Мацуи Кейсиро Малевскому-Малевичу, 8/21.IX.1915.

113. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 2, с. 479. Поливанов - Сазонову, 29.IХ/12.Х.1915.

114. Для сравнения: Тульский, Ижевский и Сестрорецкий оружейные заводы с начала войны до 1 января 1918 г. в общей сложности произвели 3 575 622 трехлинейные винтовки (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 12. Рукопись книги "Боевое снабжение русской армии в войну 1914 - 1918 гг. и роль участия в нем заграничного рынка").

115. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 273. Памятная записка российского Министерства иностранных дел послу Мотоно, 12/25.II.1916.

116. Архив ВИМАрт, ф. 45р, оп. 1, д. 28, л. 1об. Беляев - начальникам штабов армий Юго-Западного и Северо-Западного фронтов, 2/15.I.1915; РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 66. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 19.XII.1915/1.I.1916.

117. МОЭИ. Сер. 3, т. 9, с. 80 - 81. Телеграмма Накадзима начальнику Генерального штаба Ё. Хасэгава, 14/27.Х.1915.

118. ИСИИ К. Ук.соч., с. 84.

119. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 147. Нота Министерства финансов английскому послу Дж. Бьюкенену, 23.I/5.II.1916.

120. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 291, 410. За годы войны Япония продала Франции 50 тыс. (при заказе в 600 тыс.), а Англии (включая и довоенные поставки) - 150 тыс. (при заказе в 435 тыс.) своих винтовок и карабинов, почти 130 тыс. из которых в 1915 - 1916 гг. перекупила Россия. Всего за годы войны русская армия, с учетом купленных в Великобритании, получила по линии ГАУ не менее 760 тыс. винтовок японского изготовления, направленных в большинстве во вспомогательные и тыловые части, а в действующую армию (в основном на Кавказский и Северный фронты) их поступило 293 тыс. (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 212, 221). Во внутренних караульных частях японские винтовки использовались по крайней мере до начала 1920-х годов (Центральный архив ФСБ России, ф. 1, оп. 4, д. 468, л. 51об. Сводка-доклад Пензенской губернской ЧК. Июнь 1920 г.: японские винтовки состояли на вооружении охраны пензенской фабрики Гознак).

121. БАРЫШЕВ Э. А. Ук. соч., с. 239. За годы войны в русскую действующую армию в общей сложности поступило немногим более 800 тыс. японских ружей; к осени 1915 г. примерно каждая десятая винтовка здесь была японской (там же, с. 250, 253).

122. ИСИИ К. Ук. соч., с. 85.

123. Размер государственного долга досоветской России Японии точно не установлен. Оценки простираются от 365,5 млн. (по данным советской прессы) до 220 - 252 млн. иен, согласно подсчетам самих японцев. А. Л. Сидоров наиболее достоверной признавал оценку экспертов Генуэзской конференции - 240,9 млн. иен (СИДОРОВ А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. М. 1960, с. 503, 525; см. также: ПЕСТУШКО Ю. С. Российско-японские отношения в годы первой мировой войны. Хабаровск. 2008, с. 211. Приложение).

124. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 57. Контракт с фирмой Тайхей-Кумиай на поставку 150 тыс. винтовок.

125. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 69. Крупенский - министру иностранных дел М. И. Терещенко, 25.IX/8.X.1917.

126. BEASLEY W.G. Japanese imperialism, 1894 - 1945. Oxford. 1987, p. 251.

127. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 360 - 361.

128. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 181об. Из речи Като в Нижней палате парламента 22 мая 1915 года.

129. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Ук. соч., с. 25 - 26.

130. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1867, л. 208. Перевод статьи А. Дзанетти "Японцы в России" из "Giornale d'ltalia", 9.X.1916.

131. Там же, д. 923, л. 136 - 137об. Малевский-Малевич - Сазонову, 8/21.IV.1915.

132 МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 381 - 382. Малевский-Малевич - Сазонову, 27.II/11.III.1916.

133. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 4, 11, 34. Переписка министра иностранных дел Мотоно с поверенным в делах в Петрограде Марумо и послом Учида, 5/18, 10/23.I, 18.II/3.III.1917.

134. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4485, л. боб. Телеграмма Воскресенского в Главный морской штаб, 12/25.II.1915.

135. РГВИА, ф. 802 (ГВТУ), оп. 4, д. 3013, л. 7 - 8.

136. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 23.

137. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 151, 165. Телеграммы Одагири в Токио в Генштаб, 17/30.VIII; 28.VIII/8.IX.1916.

138. Новое время, 9/22.IX.1916.

139. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 137. Адъютант морского министра капитан 1-го ранга Осума Минэо - Воскресенскому, 22.XI.1916.

140. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1294, л. 6. Штюрмер - председателю Государственного совета А. Н. Куломзину, 18/31.VII.1916.

141. Новое время, 19.VIII/1.IX. 1916.

142. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1304, л. 2, 5.

143. Там же, д. 1303, л. 2.

144. Новое время, 27.VIII/9.IX.1916.

145. Биржевые ведомости, 9/22.III.1916.

146. В годы первой мировой войны этот делец (родной дядя Л. Д. Троцкого) пытался стать официальным поставщиком ГАУ. В качестве своего коммерческого агента в сентябре 1914 г. он направил в Японию еще более колоритную фигуру - Сиднея Рейли (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 448. телеграмма Монкевица Самойлову, 6/19.IX.1914).

147. ФЕДОРОВ В. Г. В поисках оружия. М. 1964, с. 26.

148. РГИА, ф. 560 (Министерство финансов), оп. 28, д. 1217, л. 1 - 71. Переписка Л. В. фон Гойера из Пекина и Иокогамы с М. Э. Верстратом, управляющим Русско-Азиатского банка в Петрограде.

149. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1047, л. 3.

150. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 101. Телеграмма Мотоно Итиро послу в Петрограде Учида Ясуя, 19.VI/2.VII.1917.

151. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 99 - 99об. Прошение мастера-оружейника Тамаёси Торикай с приложением списка из 105 его коллег (перевод).

152. Там же, л. 80 - 80об. Донесение вице-консула в IV отдел МИД, 1/14.IV.1916; л. 113. Коллективное прошение членов ассоциации Hatsudoku-Kyokai русскому консулу в Мукдене, 12.VI.1916.

153. РГИА, ф. 37, оп. 65, д. 1797, л. 2об.

154. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 182. Телеграмма Мотоно премьер-министру и министру иностранных дел Окума, 12/25.IX.1915.

155. ГАРФ, ф. 601 (Николай II), оп. 1, д. 657, л. 8об. Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта М. В. Алексеева, 15/28.VI.1916.

156. ВЕЛЬСКИЙ С. Желтый труд. - Новое время, 21.IХ/4.Х.1916.

157. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 296.

158. ИСИИ К. Ук. соч., с. 84.

159. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 303.

160. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 83. Телеграмма Учида министру иностранных дел Мотоно, 12.V.1917.

161. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 926, л. 13. Телеграмма Козакова Крупенскому, 10/23.V.1917.

162. Там же, д. 1865, л. 171. Крупенский - Терещенко, 17/30.VII.1917.

163. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 96. Телеграмма Мотоно Учида, 7/20.VI.1917. Это была не первая поездка Каваками такого рода: до войны, объехав "всю Россию, Сибирь и Приамурье", он, по его словам, убедился в необходимости "теснейшего торгового союза между Россией и Японией" (Новое время, 29.IX/12.X. 1914).

164. Один из русских очевидцев утверждал, что распознать переодетого японского военного легко по характерной походке, выработанной от "искусственного отучения шаркать ногами. Офицеры, кроме того, сохраняют всегда особый жест левой руки от постоянной японской привычки держать ее обыкновенно на эфесе сабли" (цит. по: ШУЛАТОВ Я. А. Ук. соч., с. 154).

165. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 143, л. 26. Телеграмма комиссара по делам Дальнего Востока в МИД, 17/30.VI.1917.

166. Там же, л. 4. Телеграмма областного комиссара министру внутренних дел, 28.IХ/11.Х.1917.

167. ГАРФ, ф. 627 (Б. В. Штюрмер), оп. 1, д. 72, л. 1. Всеподданнейший доклад министра финансов П. Л. Барка. Вторая половина 1915 года.

168. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, т. 2, л. 651 - 655. Протокол заседания Временного правительства, август 1917 года.

169. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. 245 - 245об. Крупенский - Терещенко, 9/22.Х.1917; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 56, л. 40. Военный агент генерал-майор В. А. Яхонтов, морской агент контр-адмирал Б. П. Дудоров и коммерческий агент К. К. Миллер - военному министру К. Осима, 25.XII.1917.

170. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 326.

171. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 6109, л. 25.

172. В этой связи Д. Стивенсон отмечает, что "своим происхождением японская интервенция обязана британскому Военному министерству" (STEVENSON D. The First World War and international politics. Oxford. 1988, p. 210).

173. ЛИППМАН У. Общественное мнение. М. 2004, с. 141.

174. Постановление ЦК РКП(б) по вопросу о международном положении, 6.V.1918 (ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 315).

175. Там же, с. 341 - 342. Доклад о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета, 14.V.1918.

176. ИСИИ К. Ук. соч., с. 86.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Капустин Л.Г. Обмундирование и форменные отличия сербо-югославянских частей на востоке России. 1918-1920 гг. // Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
      By Военкомуезд
      ОБМУНДИРОВАНИЕ И ФОРМЕННЫЕ ОТЛИЧИЯ СЕРБО-ЮГОСЛАВЯНСКИХ ЧАСТЕЙ НА ВОСТОКЕ РОССИИ. 1918-1920 гг.

      Л.Г. Капустин

      В период с 1918-го по 1920 гг. на территориях, контролировавшихся антибольшевистскими силами, был создан целый ряд сербо-югославянских формирована числа бывших чинов Сербского добровольческого корпуса в России (СДК), созданного в 1916-1917 гг. для совместной борьбы с русской армией против общего врага на фронтах Великой войны, а также из состава военнопленных австро-венгерской армии славянских национальностей. При этом наиболее крупными частями стали: 1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев «Майора Благотича» [1] и 1 Югославянский полк «Матия Губеца» [2].

      По первоначальному плану сербского консула Й.Миланковича, придерживавшегося политической ориентации на Сербское королевское правительство и Югославянский комитет в Лондоне, предполагалось сформировать на востоке корпус из югославян по образцу Чехословацкого корпуса (ЧСК), поручив это майору М.Благотичу. Однако последний погиб, и проект так и остался проектом. Тем не менее, меры по консолидации всех вооруженных формирований, стоявших на платформе безусловного подчинения уполномоченным королевского правительства предпринимались.

      Центром политической жизни официального сербского курса стал Челябинск. Сюда были стянуты подчиненные Й.Миланковичу военные формирования, и 8-12 сентября 1918 г. здесь состоялась Скупщина (съезд) Югославянских групп и организаций, которая приняла резолюцию о консолидации всех югославян под флагом Сербского королевства для помощи России, при безусловном отрицании всех прочих течений, групп и формирований. Кроме того, на Скупщине «для консолидации организационной, агитационной, политической и военной деятельности» был создан верховный орган всех югославян в России - Временный Югославянский народный комитет (ВЮНК).

      1 Добровольческий полк Сербов, Хорватов и Словенцев под командованием капитанов 1 класса М.Маринковича [3] и В.Павковича [4], затем капитана И.Божича [5] был сформирован согласно постановлению ВЮНК от 25 сентября 1918 г. (считался сформированным с 29 сентября) на основе Сербского батальона из Казани (ком. - майор М.Благотич, капитан 2 класса П.Вайзец, затем поручик Ч.Протич [6]), Челябинского сербского батальона (ком. - подпоручик Я.Ковачевич [7], позднее - капитан 2 класса П.Вайзец [8]) и нескольких отрядов из Самары: отряда капитана И.Божича (позднее развернутого в конный дивизион полка), кавалерийского дивизиона Ж.Магарашевича [9], /62/ нескольких более мелких команд. Национальный состав полка состоял преимущественно из сербов и хорватов, всех словенцев свели в одну роту. Планировался, но так и не был сформирован 2 Добровольческий полк имени Н.Зриньского [10].

      Согласно донесению консула Й.Миланковича в военное министерство Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), на 29 ноября 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб и штабной отдел; два батальона (по четыре роты каждый), конный дивизион (два эскадрона), пулеметная команда, команда связи, полковая амбулатория и подразделение снабжения. Всего насчитывалось более 1200 штыков и сабель [11] (еще в январе 1919 г. было около 5000 человек [12], располагавшихся в Челябинске, частично (поротно) в Уфе, Златоусте, Тобольске). Летом 1919 г. планировалось организовать артиллерийскую часть полка, для чего имелись нижние чины-артиллеристы и несколько офицеров, однако разгром Белой армии и падение фронта не позволили этим планам осуществиться [13]. С 15 октября 1918 г. полк был подчинен 3 Уральскому корпусу, а позднее - 3 армии.

      В противовес официальному сербскому политическому курсу действовали те, кто не желал видеть Сербию во главе Балканского полуострова после окончания Великой войны, и чьи интересы представляла Югославянская комиссия при Отделении Чехо-Словацкого национального совета в России (ОЧСНС), располагавшаяся в Екатеринбурге. Еще летом 1918 г. эмиссары комиссии А.Премужич и Г.Пекле начали формировать в Самаре подчиненный командованию ЧСК югославянский полк, вербуя в него бывших пленных югославянских национальностей. Целью этих усилий было создание армии из представителей балканских народностей (при меньшинстве сербов), которая выражала бы интересы политического курса на создание независимой от Белграда республики Хорватии и Боснии. Поддержку этому плану оказывали военно-политическое руководство ЧСК и Французская военная миссия в Сибири.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца под командованием майора Л.Сертича [14] (с 1920 г. - капитана Й.Ширцели [15]) начал формирование осенью 1918 г. Основу его составил Томский сербский батальон капитана А.Рукавины [16], созданный на основе пришедшей из Новониколаевска роты Л.Сертича (остатки 1 Сербского ударного батальона) и навербованных военнопленных югославян - бывших чинов австро-венгерской армии - в Самаре, Екатеринбурге, Тюмени, Омске и Томске. К осени 1919 г. полк имел следующую структуру: штаб, Сербский, Хорватский и Словенский батальоны (по три роты каждый), офицерская рота, две пулеметные роты, Техническая рота (впоследствии - батальон), два блиндированных поезда «HAIDUK» и «RIJEKA», комендантский взвод охраны, лазарет и несколько ударных рот (боснийцы и личане). Всего в части в Томске насчитывалось 1650 штыков. В начале ноября 1919 г. полк выдвинулся в Нижнеудинск и на ст.Тулун для охраны железной дороги. В военном отношении часть подчинялась 2 Чехословацкой стрелковой дивизии ЧСК.

      После провозглашения 1 декабря 1918 г. Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (КСХС), ставшего решающим шагом к консолидации всех югославян в Сибири и созданию одного общего политического органа, в марте 1919 г. Югославянские комиссии при ОЧСНС и ВЮНК были ликвидированы, а 4 апреля возникло Югославянское национальное вече, призванное осуществлять общее политическое и организационное руководство всеми югославянами на востоке России. Однако, политический и военный антагонизм, существовавший между представителями сербов и других балканских народностей, сохранялся вплоть до окончания Гражданской войны в Сибири. /63/



      Кроме того, существовал целый ряд мелких отрядов численностью до роты включительно, не вмешивавшихся в политику и занимавшихся в основном охраннополицейской службой в тыловых районах Восточного фронта армии адмирала А.В.Колчака. Они располагаоись в Барнауле, Владивостоке, Екатеринбурге, Златоусте, Иркутске, Красноярске, Омске, Томске, Троицке, Тюмени, Тобольске, Семипалатинске, Уфе, Хабаровске, Харбине, Челябинске, Чите и других городах Сибири, Дальнего Востока и даже в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Небольшими подразделениями югославян располагали соединения атаманов Б.В.Анненкова, И.П.Калмыкова и Г.М.Семенова.

      В военном отношении, формально, все сербские и югославянские формирования с ведома Сербского королевского правительства перешли под командование французского генерала М.Жанена, командующего союзными войсками в Сибири, о чем 21 января 1919 г. французская военная миссия официально уведомила консула И.Миланковича. Однако фактически большинство мелких отрядов на местах подчинялись местным русским военным властям, за исключением 1 Югославянского полка «Матия Губеца», который вышел из-под чешского командования, предполагался к упразднению, но ликвидирован не был и вплоть до эвакуации на родину действовал вместе с чехословаками.

      Обмундирование подразделений отличалось крайней пестротой и оригинальностью в силу отсутствия в Сибири единого формирования югославян (в отличие, например, от чехословаков или румын).

      Еще во время формирования 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (впоследствии корпуса) в России ее чинам была присвоена русская походная форма [17]. Основным отличительным элементом формы одежды сербских добровольцев, выделявшим их среди остальных солдат русской армии во время Великой войны, а затем и /64/ в период Гражданской на востоке России, была «шайкача» («sajkaca» или «шаjача» от «шаjaк» - валяная шерсть) - традиционный головной убор сербской армии, своеобразный символ борьбы за независимость, имевший форму пилотки (для нижних чинов) и жесткого кепи с козырьком (для офицеров). «Кроме чехословаков, к которым все привыкли, по улицам [Иркутска - Л.K.] маршируют отряды сербо-хорватов в своих характерных шапочках пирожком» - писала верхнеудинская газета «Прибайкальская жизнь» [18].

      Вместе с тем, офицеры сербской армии, прибывавшие с о. Корфу для замещения командных должностей в дивизии, сохраняли офицерскую форму, знаки различия, кокарды, награды армии своей страны. В таком обмундировании некоторые сербские офицеры впервые появились в Сибири в начале 1918 г.: «на сербских офицеров, которые носили эполеты и кокарды, ордена и сабли, большевики смотрели с подозрением...». Сербский консул Й.Миланкович, говоря об одном из офицеров, упоминал, «что он пять раз снимал и пришивал сербские эполеты» [19].

      Поскольку воевать на востоке сербы начали вместе с чехами и нередко в составе чехословацких частей, многое в манере ношения обмундирования было позаимствовано у братьев-славян.

      Судя по сохранившимся фотографиям, основная масса сербских солдат носила русскую полевую форму с «шайкачей», причем преобладали предметы произвольного покроя (гимнастерки, френчи, шаровары), лишь в общих чертах напоминавшие уставные русские предметы обмундирования. Подобная практика появилась еще на заключительных этапах Великой войны в 1916-1917 гг., когда ситуация с форменным обмундированием оставляла желать много лучшего, а дисциплина ослабла. В качестве обуви носили в основном ботинки с обмотками, сапоги, иногда ботинки с крагами (по примеру некоторых чехословацких офицеров и нижних чинов).



      Сербская рота поручника Дибича Народной армии Комитета членов Учредительного Собрания, вошедшая летом 1918 г. в Чистополь, характеризовалась полным отсутствием знаков различия, в наличии были «только трехцветные нашивки на рукавах и околышах фуражек» [20]. Вероятно, использовалась расцветка сербского (русского) национальных флагов (бело-сине-красная), а также георгиевские ленты на головных уборах.

      Часть югославян - военнопленных, бывших военнослужащих армии Австро-Венгрии, добровольно или насильно мобилизованных в сербские формирования на востоке, сохранила отдельные предметы обмундирования австро-венгерской армии.

      Сербы, служившие в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, имели /65/ «шапки с кисточками турецкого образца»21. Вероятно, речь идет о фесках - традиционном головном уборе боснийских частей австро-венгерской армии. Вполне вероятно что подобные головные уборы носили и боснийцы-мусульмане в составе ударных рот 1 Югославянского полка «Матия Губеца». Возможно также, что имелись в виду принятые в сербской военной традиции (наряду с шайкачей) головные уборы, встречавшиеся нередко у четников - сербских партизан 1903-1914 гг. - в виде черной папахи, сужавшейся к верху с черным шлыком-лопастью с кисточкой. В этом случае эмблема «адамовой головы», также характерная для сербской партизанской традиции удачно вписывалась в аналогичную «партизанскую» символику атамана Б.В.Анненкова.

      Первые сербы в Партизанском отряде Б.В.Анненкова появились еще летом 1918 г. Как вспоминал сам атаман: «при моем штабе находились на положении комендантской команды 17 человек сербов под командованием сербского унтер-офицера Душана [21]. Указанные сербы попали ко мне в Омске» [23]. Позднее сербы были сведены в роту Партизанского отряда, а в Семиреченской области, уже в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, на 29 января 1919 г. действовал сербский эскадрон численностью в 150 человек поручика Д.Милошевича.

      Сербам, служившим в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова, как бойцам этого соединения, полагались углы «на левом рукаве из черно-красной ленты с выпушкой приборного сукна части для всех офицеров и партизан», установленные для чинов дивизии в октябре 1918 г., но носившиеся и ранее, а также шевроны за выслугу лет, установленные приказом по Партизанской дивизии атамана Анненкова за № 285 от 11 ноября 1919 г. - «на правом рукаве на 4 вершка ниже погона угол черного цвета» [24]. Аналогичным образом сербам-анненковцам полагались кокарды с адамовой головой и такие же пуговицы и нарукавные отрядные значки, заказанные атаманом для своих партизан в Омске.

      Судя по единственной известной автору фотографии серба из Партизанской дивизии Анненкова, хранящейся в Государственном музее современной истории России, югославянами (по крайней мере, офицерами) носилась и форма дивизии - гимнастерка-ермаковка с нагрудным клапаном и газырями, отделанная по воротнику, газырям, обшлагам и нагрудному клапану галунной тесьмой, и шаровары с лампасами. Форма дополнялась шайкачей с кокардой.



      В Особом казачьем отряде атамана И.П.Калмыкова сербы появились в 1918 г. Известно, что при вступлении отряда в Хабаровск 5 сентября сербы-калмыковцы /66/ расправились на берегу Амура с бывшими пленными - австро-венгерскими музыкантами. На январь 1919г. в отряде атамана Калмыкова в Хабаровске находилось около 50 человек. Позднее к ним добавились люди из отряда Ж.Магарашевича.

      В Забайкалье, в Особом Маньчжурском отряде (ОМО) атамана Г.М.Семенова действовал укомплектованный добровольцами 2 бригады 1 Сербской добровольческой пехотной дивизии (около 300 человек) 3 батальон 1 Семеновского пешего полка (в составе двух рот) под командованием сербских же офицеров, в мае 1918 г. преобразованный в Отдельный Сербский конный дивизион (иначе - Сербский конный атамана Семенова дивизион; на 29 января 1919 г. насчитывавший около 250 сабель) под командованием подполковника русской службы Драговича [25]. С 25 апреля 1919 г. дивизион вошел в состав 1 Конного атамана Семенова полка, позднее - в 1 Сербский Королевский партизанский отряд (ком. - В.Воскар [26]), осенью 1919 г. воевавший с партизанами в Томской губернии. В феврале 1920 г. остатки подразделения вернулись в Читу вместе с чехами, где ж о всей видимости, влились в Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев.

      Кроме Сербского конного дивизиона, осенью 1918 г. в составе ОМО существовала Отдельная Сербская рота. Позднее, в 1919-1920 гг. в частях атамана Г.М. Семенова несли службу Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев капитана Пишкулича [27] (около 90 человек), Югославянский полк (120 человек), «отряд полевой полиции» (около 50 сербов). Примерно 40 сербов служили в личном конвое атамана [28].

      Сербы в соединениях дальневосточных атаманов также подпадали под общие установления для чинов этих отрядов и могли носить их желтые нарукавные щитки фигурной формы с черной литерой «К» (для калмыковцев) и литерами «ОМО» (для семеновцев), поскольку отрядные значки выделяли чинов этих частей среди других военнослужащих, и командиры не раз указывали на обязательность ревностного ношения подобного рода отличий. Так, приказом по войскам 5 Приамурского корпуса № 11 от 26 октября 1918 г. предписывалось «частям войск, входящим в состав Особого Маньчжурского отряда, иметь знаки на левом рукаве в форме щита из желтой материи с инициалом «О.М.О.» [29], а приказом № 27 от 27 января 1919 г. воспрещалось «ношение нарукавного знака «Особого Маньчжурского отряда» всем чинам армии, не состоящим в списках отряда и ... личного конвоя» [30].

      Сербский конный дивизион подполковника Драговича состоял в разное время и в составе ОМО (позднее, в Маньчжурской стрелковой дивизии) и в конвое атамана, а потому имел право ношения подобных отличий, как и прочие сербские части атамана Г.М.Семенова.

      В полосе отчуждения КВЖД находилось также немало сербо-югославян, как «отставших» при следовании эшелонов 2 бригады 1 сербской дивизии на Салоникский фронт, так и бывших военнопленных. Кроме того, еще с начала века в Харбине была большая сербская диаспора. Многие приехали сюда в процессе строительства железной дороги.

      Весной 1918 г. сербы начали поступать в местные антибольшевистские формирования - отряд «Защиты Родины и Учредительного собрания» полковника Н.В.Орлова (в составе Харбинской морской роты имени адмирала Колчака на 1 сентября 1918 г. состояло 5 сербских офицеров [31]) и Корпус охранной стражи КВЖД (сербы из числа бывших военнопленных появились здесь в апреле 1918 г.). В 1919 г. в составе Охранной стражи имелись две роты сербов. На охране железной дороги был задействован /67/



      сербский отряд, насчитывавший около 300 человек. Генерал Д.Л.Хорват, команду войсками, действовавшими в полосе отчуждения КВЖД, имел «свой личный сербский отряд, имеющий свою фантастичную униформу» [32]. Что подразумевали эти слова, однозначно сказать достаточно трудно: либо конвой генерала (который сам был, как известно, из обрусевших сербов) состоял из югославян, либо имеются ввиду сербы вообще, находившиеся в одном из упомянутых выше соединений, подчинявшихся генералу Д.Л.Хорвату.

      1 Югославянский полк имени Матия Губеца также имел свои отличия. При формировании части летом-осенью 1918 гг., очевидно, широко использовалась русская полевая форма (гимнастерки, шаровары, шинели), которой снабжали полк чехи из своих запасов, поскольку в отношении снабжения он был подчинен чехословакам. До формирования нового государства - Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (1 декабря 1918 г.) - чины полка старались не носить отличия Сербской королевской армии. На головных уборах была своя круглая кокарда, разделенная на три поля: слева - красное, справа - голубое, а внизу - белое поля [33]. В 1918 г. использовались и белые кокарды с зеленой лентой, обозначавшей принадлежность к войскам Сибирской армии. В качестве головных уборов в это время большинство офицеров и нижних чинов носили чехословацкие фуражки с мягкой тульей.

      Влияние чеховойск проявилось также в знаках различия «юговичей» (как неофициально называли чинов полка), принятых в 1918 г. и имевших прототипом знаки различия ЧСК. Они представляли собой нашивки в форме фигурного щитка (а не прямого, как у чехов) цвета хаки (очень редко - цветного) с алым кантом, нашивавшимся на левом рукаве мундира и шинели выше локтя. /68/

      Воинские чины обозначались диагональными полосами (в отличие от чехословацких знаков, где нашивки были в виде угла острием вверх): золотого галуна для старших офицеров, серебрянми - для младших офицеров, красными - для унтер-офицеров. Впрочем, знаки различия для старших офицеров имел лишь командир полка майор Л.Сертич, соответственно - это звание было старшим в полку. Майор имел 1 золотую диагональную полосу; капитан - 3 серебряных полосы, поручник -2 серебряных, подпоручник - 1 серебряную полосу, наредник - 3 красных полосы, поднаредник - 2 красных, каплар - 1 красную полосу. Щитки редов (рядовых) были без полос.

      Арабскими цифрами, располагавшимися в левом верхнем углу (выше диагональных полос) щитка обозначали номер батальона в полку (1 Сербский, 2 Хорватский, 3 Словенский), а теми же цифрами ниже полос - номер роты в батальоне. На правом рукаве мундира, гимнастерки и шинели между плечом и локтем нашивались прямые темно-синие суконные полоски под углом, обозначавшие срок службы.

      Ограниченно в полку, а, вероятно, что и в других югославянских формированиях, продолжали использовать знаки за ранения, принятые в русской армии (что было обычной практикой и в ЧСК), установленные приказом по военному ведомству № 750 от 25 декабря 1916 г. Эти знаки носились выше левого обшлага гимнастерки, кителя, мундира или шинели и представляли собой горизонтальные нашивки размером 1,5x0,2 вершка (67x10 мм) у офицеров - галунные, по цвету приборного металла, у нижних чинов - красной тесьмы.



      С 1 марта 1919 г. по настоянию сербского консула полк был выведен из подчинения ЧСК и перешел на русское обеспечение. Последнее, по всей видимости, было чисто /69/ формальной уступкой, поскольку реально часть продолжала подчиняться чехословакам действовать вместе с ними (несмотря на решение сербских властей о расформировании полка).

      В 1919 г., судя по сохранившимся фотографиям, чинами полка в качестве головных уборов носились русские фуражки и папахи (различных типов и оттенков, преимущественно белые), сербские «шайкачи» (нечасто), фуражки с мягкой тульей, похожие на британские «tranch cap» и использовавшиеся в 1918 г. чехословаками.

      В качестве формы использовались френчи французского покроя с глухим стоячеотложным воротником, застегивавшиеся на пять крупных пуговиц, с четырьмя большими накладными карманами, так любимыми чешскими легионерами; британские офицерские френчи образца 1914 г. (как оригинальные, так и реплики, похожие лишь в общих чертах на оригинал) с открытым отложным воротником и рубашкой с галстуком; русские защитные (встречались также белые) гимнастерки и шаровары. Ношение британского солдатского обмундирования образца 1902 г. в полку встречалось редко. На ногах использовались ботинки с крагами и сапоги. В холодное время года отмечено ношение однобортных и двубортных шинелей русского типа (на крючках или пуговицах) с башлыком, полушубков, тулупов, рукавиц, перчаток, валенок. В 1919 г. характерной чертой стало появление в некоторых югославянских подразделениях британского обмундирования и снаряжения.

      В ряде сербских частей, например, в Сербском отряде «имени воеводы В.Воскара» (Екатеринбург) носили «шайкачи», британскую солдатскую полевую форму образца 1902 г., а также британское брезентовое снаряжение образца 1908 г. На фотографиях /70/



      того времени у унтер-офицеров видны также поясные ремни с револьверными кобурами. В снаряжение офицеров входил поясной ремень с плечевой портупеей и револьверной кобурой. Тому свидетельство фотография смотра отряда, произведенного 9 мая 1919 г. Верховным правителем России и Верховным главнокомандующим адмиралом А.В.Колчаком и командующим Сибирской армией генералом Р.Гайдой на параде в Екатеринбурге.

      Сербский отряд воеводы В.Воскара, сформированный в конце 1918 г. в Новониколаевске по разрешению генерала МЖанена из военнопленных сербов, насчитывал около 400 человек (две роты). В конце марта 1919 г. отряд прибыл в Екатеринбург и разместился сначала в здании Художественно-промышленного училища, а затем был переведен в одно из городских училищ. Подразделение находилось в составе гарнизона города вплоть до эвакуации в июле 1919 г. Боеспособность отряд имел минимальную, поскольку в нем процветали спекуляция и пьянство. При эвакуации белого Екатеринбурга подразделение распалось, некоторые военнослужащие остались ждать красных, но большинство уехали в Сибирь, где прибились к разным сербским частям и с ними вернулись в Европу.

      По всей видимости, британское обмундирование имели на снабжении и сербы роты капитана С.Джорджевича в Семипалатинске. На это указывает свидетельство очевидца противной стороны: «у сербов наши бойцы взяли ... много английского обмундирования и боевого снаряжения» [34].

      Полк имени М.Благотича в плане снабжения первоначально предполагалось подчинить ЧСК. Однако югославяне выступили резко против, не желая зависеть от чехословаков. Сложившаяся ситуация вызвала 15 октября 1918 г. обращение сербского консула Й.Миланковича к инспектору штаба ЧСК и начальнику военного отдела ОЧСНС в России с просьбой оставить югославские части в вопросах снабжения в составе Уральского корпуса [35]. В результате русские шинели и снаряжение, «шайкачи» (офицерские и нижних чинов) имели чины подразделений 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев имени майора Благотича в Челябинске, чей парад в 1919 г. запечатлели французские кинодокументалисты. Различимы также петлицы на шинелях, но какого они образца - сербского или русского - однозначно сказать сложно. Возможно, что позднее использовалось и британское обмундирование. Однако, до весны 1919 г. и в 1920 г. ношение такового не отмечено.

      В целом же, мелкие сербские части, в большинстве нося русскую полевую форму, либо некое подражание оригинальной сербской, выделялись фуражками-кепи или «шайкачами» (шившимися в Сибири по сербским лекалам), имевшимися, впрочем, далеко не у всех, иногда сохраняя и другие отдельные предметы форменного обмундирования сербской армии, что подтверждается немногими сохранившимися фотодокументами. Военнослужащие носили кокарды королевской сербской армии в национальных цветах посередине с королевским вензелем либо с сербским крестом с огнивами.

      Сербские чины Международной военной полиции во Владивостоке носили френчи со стояче-отложным воротником, русские гимнастерки, шаровары, шайкачи, сапоги и ботинки с обмотками, использовалось русское снаряжение (брезентовые патронташи и кожаные ремни с одношпеньковой пряжкой). На левом рукаве имелась, кпк и у прочих иностранных полицейских, черная повязка с надписью белыми буквами «IMP» («International military police» - «Международная военная полиция» или «МР» («Military police» - «Военная полиция»). /71/



      Очевидно, что свои отличия присутствовали у ряда других колоритных сербских формирований, таких как: 1 Отдельный Русско-Сербский партизанский егерский батальон, 1 Славянский добровольческий отряд, 1 Сербско-польский ударный батальон, Отдельный национальный егерский батальон сербов, хорватов и словенцев, чьи форменные «изыски» пока остаются неизвестными.

      Фотографии свидетельствуют, что в качестве знаков различия использовались русские и сербские погоны с сербскими четырехугольными звездочками, которые при ношении полевого обмундирования британского образца крепили на погончиках shoulder straps (в британской армии не носивших функции знаков различия чинов).

      Чины полка «Майора Благотича», а также большинство мелких формирований, старались использовать систему знаков различия королевской сербской армии - погоны образца 1908 г. Исключение составлял лишь полк «Матия Губеца». /72/

      Рядовые носили «пустые» погоны без звездочек. Унтер-офицеры имели погоны без просветов с одной-четырьмя четырехконечными звездами (каплар - 1 звезда, поднаредник - 2, наредник - 3, расположенные в виде буквы «V», наредник 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Обер-офицеры носили галунные погоны с одним просветом (подпоручник -1 звезда, поручник - 2, капетан 2 класса - 3, в виде буквы «V», капетан 1 класса - 4 звезды «ромбом»). Старшие офицеры (военной миссии КСХС во Владивостоке) имели галунные погоны без просветов (майор - 1 звезда, подпуковник - 2, пуковник - 3 звезды буквой «V»),

      Расцветки приборных цветов родов войск сербской армии (пехота - карминный, кавалерия - синий, артиллерия - черный, инженерные части — малиновый), вероятно, строго придерживались уже в 1920 г. на Дальнем Востоке.

      Сербы-офицеры в Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова имели право на ношение знаков различия дивизии, то есть погон русского образца с углами вместо пятиконечных звездочек.

      Снаряжение (патронные сумки, ремни), помимо британского, применялось также русского образца. Офицеры носили британскую портупею типа «Sam Brown» с одним диагональным ремнем.

      Помимо Отдельного Сербского кавалерийского дивизиона ОМО и эскадрона Партизанской дивизии атамана Б.В.Анненкова в Сибири сербская кавалерия была представлена двумя крупными частями: кавалерийским дивизионом полка имени Благотича (ком. - капитан Р.Шимунич [36]) и 1 Сербским кавалерийским дивизионом (ком. - капитан Ж.Магарашевич).

      Летом 1918 г. в Челябинске капитаном И.Божичем была создана кавалерийская часть, ставшая прообразом кавалерии полка имени Благотича. Кавалерийский дивизион части состоял из двух эскадронов (по 4 взвода в каждом). 1 эскадрон подпоручника Й.Шайновича имел в составе 11 унтер-офицеров и 69 всадников. 2 эскадрон поручника С.Шавича насчитывал 4 офицеров, 19 унтер-офицеров и 59 кавалеристов [37].

      Другой крупной кавалерийской частью являлся 1 Сербский кавалерийский дивизион. Его командир Ж.Магарашевич, бывцщй унтер-офицер СДК в России, был человеком авантюрного склада с атаманской жилкой. Весной 1918 г. в Самаре, получив от большевистских властей конский состав и снаряжение, он сформировал из сербо-югославянской молодежи 1 Социалистический революционный югославянский кавалерийский отряд. В июне, когда чехословаки подошли к городу, Магарашевич присоединился к ним и до осени воевал со своим кавалерийским отрядом при штабе Поволжской группы С.Чечека, так называемый «Сербо-Чешский эскадрон», перебазировавшийся осенью в Бугульму (около 200 сабель).

      Осенью 1918 г., после сформирования полка «имени Благотича», отряд Магарашевича, разросшийся к тому времени до дивизиона перешел в состав этой части в Челябинск, влившись в его кавалерию. Однако вскоре приказом генерала М.В.Ханжина дивизион был переведен в состав гарнизона Красноярска, куда прибыл 20 ноября 1918 г., насчитывая, к началу декабря, в своем составе около 150 сабель.

      Уже в декабре часть участвовала в боях на р.Мане с партизанами и понесла значительные потери. 7 февраля 1919 г. приказом генерала М.И.Афанасьева за снабжение красных партизан патронами и из-за опасности для города дивизион был разоружен. Между тем, весной-летом 1919 г., будучи частично временно прикомандированной к 1 Енисейскому казачьему полку, часть снова действовала вместе с казаками против партизан [38]. /73/

      Пробыв в Енисейской губернии почти год, дивизион раскололся. Очевидно, наиболее дисциплинированная и государственно-настроенная его часть ушла на запад в Челябинск, в состав полка имени «Майора Благотича», снова пополнив там дивизион капитана Р.Шимунича. Остальные кавалеристы, сведенные после после раскола в эскадрон во главе с Ж.Магарашевичем, попытались уйти на Дальний Восток. Однако под Читой их эшелон был остановлен японскими частями, «приобретенное» добро и оружие отобраны. Прибыв во Владивосток, подразделение прекратило свое существование как отдельная воинская единица, Позднее, в Хабаровске, эти югославяне влились в состав частей атамана И.М.Калмыкова.

      Сербская кавалерия была хорошо снаряжена и обмундирована. Во время нахождения в Красноярске 1 Сербского дивизиона Ж.Магарашевича местные газеты писали: «Бравый вид сербских солдат и их великолепные лошади невольно привлекают внимание публики» [39]. Сербы Магарашевича носили черные «шайкачи», за что получили у русских прозвище «Черные гусары» [40]. Обмундирование было, вероятно, русское полевое, полученное еще при формировании отряда в Самаре.

      Вполне возможно, что сербские кавалеристы подражали коллегам Королевской сербской армии и ЧСК. Об этом говорят некоторые детали их обмундирования. Кавалерийский дивизион полка имени Благотича в Челябинске, по словам консула О.И.Миланковича, «имел... хороший прибор, вооружение, новую одежду (красные брюки)...» [41]. Очевидец описывал сербских кавалеристов в Барнауле «в красных штанах, и с перьями на шапках» [42]. Хотя, возможно, имела место неточность автора, и речь шла о членах чешской военно-спортивной организации «Сокол». Однако, в Сибири была также сербская сокольская организация, поэтому перо на «шайкачах» сербами могло также носиться, по всей видимости, неофициально.

      В июне 1920 г. остатки полков «Майора Благотича» и «Матия Губеца» мелкие сербо-югославянские контингенты, сумевшие добраться до ВладиЕ под руководством прибывшей военной миссии КСХС подполковника Ж.Миче сведены в Югославянский полк из двух батальонов (численностью около 3 ООО ч

      Форма полка была подчеркнуто ориентирована на сербскую военную традицию (головные уборы, кокарды, знаки различия). Летом 1920 г. Югославянский полк частично обмундировали во французскую тропическую форму светлого хаки образца 1901 г., принятую для частей колониальной пехоты, располагавшихся во французских владениях Юго-Восточной Азии. Ранее, в августе 1918 г., в аналогичной экипировке во Владивосток прибыл военный контингент из Французского Индокитая и Китая. В 1920 г. такая форма поступила на обмундирование также Латышского полка «Иманта» на Дальнем Востоке.

      Комплект формы включал в себя китель свободного покроя с низким стоячим воротником и широкими вшивными погонами, застегивавшийся на шесть крупных пластмассовых пуговиц, двумя большими набедренными карманами без клапанов (нагрудные карманы отсутствовали), и прямые брюки также свободного кроя навыпуск. Иногда брюки заменялись шароварами темного хаки. Китель для сержантов (также носился чинами полка) отличался наличием отложного воротника и нагрудных карманов. Кроме того, югославяне нижних чинов использовали русские гимнастерки (защитные и белые) и френчи, видимо, оставшиеся от прежней формы. Все бойцы носили шайкачи разных оттенков.

      Офицеры были экипированы офицерскими шайкачами с козырьком, британскими открытыми офицерскими френчами (оригинальными и репликами, «по мотивам» /74/ нала), носившимися с защитными
      иЛИ белыми рубашками с галстуком, закрытыми френчами французского типа со стояче отложным воротником, французской тропической формой. Иногда использовались белые кители (закрытые и открытые) с брюками светлого хаки навыпуск (от французского комплекта). Офицеры военной миссии КСХС носили сербскую офицерскую форму образца 1912 г.

      Нередко шились (подобная практика существовала и до 1920 г.), скорее всего, в частном порядке, мундиры в подражание оригинальным британским офицерским образца 1914 г. и сербским офицерским образца 1912 г., но отличавшиеся от оригиналов размерами воротника, карманами, пуговицами и т.д. Отметим также ношение офицерами полка трехчастных ленточек цветов национального флага КСХС (красно-сине-белых).

      В качестве обуви, как нижними чинами, так и офицерами, использовались ботинки с обмотками и без них (иногда с кожаными крагами) и сапоги.

      Знаками различия были сербские погоны. Очень редко у некоторых нижних чинов оставались нарукавные щитки полка «Матия Губеца». Использовались кокарды Королевской сербской армии (овальные, с алым центром и сине-белой окантовкой, как с вензелем короля Петара I, так без него). Часто кокарды и знаки различия нижними чинам вообще не носились. Снаряжение составляли ремни и патронные сумки (русского) и офицерские портупеи (британского) образцов.



      Высшим воинским званием сербских частей на востоке России был чин майора. Его имел Матия Благотич. После гибели последнего под Казанью в августе 1918 г. высшим званием стал чин капитана 1 класса, хотя генерал М.Жанен и присвоил самовольно капитану 1 класса В.Павковичу звание майора. По крайней мере, так его именовали в официальных документах Французской военной миссии (а после трагической смерти сербский офицер даже был произведен в чин генерал-майора). Однако фактически В.Павкович нового звания не принял и оставался капитаном 1 класса [43].

      В военной миссии КСХС во Владивостоке в 1920 г. высшим чином был подпуковник. Его носил глава миссии Жарко Мичич.

      В 1 Югославянском полку имени Матия Губеца высшим званием был чин майора, который имел командир части Лука Сертич.

      Таким образом, система обмундирования сербо-югославянских войск на востоке России в 1918-1920 гг. представляла собой комбинацию отдельных элементов русского, австро-венгерского, британского, французского, сербского обмундирования и знаков различия, в некоторых аспектах подражая форменным отличиям чехословацкого /75/ войска в России и русских антибольшевистских сил. В силу проблем со снабжением многие югославяне, особенно, из мелких подразделений, носили отдельные элементы гражданской одежды. К относительному единообразию в обмундировании (и то частично) удалось прийти лишь в 1920 г., когда все югославянские части были объединены в Югославянский полк в Приморье и подчинены военной миссии КСХС во Владивостоке.

      1. Благотич Матия (Мата) (15.03.1884-12.08.1918) - окончил начальную школу (Ягодин), гимназию (Крагуевац), начальную школу Военной академии (1901-1905), подпоручник артиллерии (1905). Участник балканских войн 1912-1913 гг., капитан 2 класса, командир батареи 1 дивизиона 4 артиллерийского полка Моравской дивизии. В 1913 г. был командирован в Высшую техническую школу в Брюсселе. Участник Великой войны, капитан артиллерии 1 класса. Член сербской военной миссии в США, майор (1915). В 1916 г. командирован в СДК в Одессе, преподаватель школы офицеров. Добровольно остался в России. В 1917 г. являлся командиром гаубичной батареи запасного батальона СДК, в 1918 г. командовал 2 Одесским Югославянским ударным батальоном, Сербским революционным батальоном на службе в РККА (в июле-августе около 200 человек), прибывшим в июле из Ярославля в Казань и охранявшим Казанский кремль. Во главе батальона перешел на сторону антибольшевистских сил. Погиб в бою за Романовский мост. В 1914-м и 1920 гг. (посмертно) дважды был награжден орденом Звезды Карагеоргия 4 класса с мечами. Был женат, имел двух сыновей. Имя его было увековечено в названии 1 Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев, 2 Мортирной артиллерийской батареи. Городская дума Казани в знак благодарности учредила в мужских и женских гимназиях города по одной именной стипендии, присвоила его имя одному из городских училищ.

      2. Губец Матия (1538-1573) - предводитель крестьянского восстания против местных феодалов в Хорватии и Словении. После поражения повстанцев попал в плен и был убит.

      3. Маринкович Миловой - капитан артиллерии 1 класса, один из организаторов и первый командир 1 Добровольческого полка (29.09.1918-16.01.1919).

      4. Павкович Владимир (1889(?)-1919) - уроженец г.Госпича (провинция Лика, Сербское королевство). Окончил Высшую военную школу в г.Винер-Нойштадте и Венскую консерваторию. Офицер австро-венгерской армии. Владел несколькими европейскими языками. Осенью 1918 г был освобожден вместе с группой офицеров из самарского лагеря военнопленных. В чине капитана 1 класса являлся помощником командира полка капитана М.Маринковича. По оставлении последним полка по болезни был им назначен командиром части, однако официально не был утвержден даже временным командующим полком. С марта по 10 октября (ноября?) 1919 г. являлся командиром 1 Добровольческого полка. У старых солдат части авторитетом не пользовался по причине службы в австро-венгерской армии, однако к весне 1919 г. сделал полк вполне боеспособным и образцовым по меркам Гражданской войны. 10 октября 1919 г. в Красноярске принял группу солдат, пришедших к нему с требованием выдать для самосуда офицера, случайно застрелившего унтер-офицера. Павкович не согласился на это требование, за что был убит в помещении штаба части кавалеристом эскадрона полка Хртковацем. Погребен 12 октября 1919 г.

      5. Божич Иво (09.01.1894-16.06.1962) - словенец, окончил гимназию в Карловцах (1905-1909), Кадетскую школу (1909-1913), офицер 17 Словенского пехотного полка австро-венгерской армии. Попал в плен на русском фронте в Галиции и с 1 января 1915 г. по 1 апреля 1917 г. находился в Туркестане (Ташкенте, Коканде). Одним из первых вступил в СДК (капитан 2 класса), командир роты. Осенью 1917 г. появился в Сибири, командуя эшелоном сербских войск, двигавшихся по Транссибу на Салоникский фронт.

      Являлся единственным официальным сербским военным уполномоченным для сбора добровольцев в Самаре (декабрь 1917 г.- август 1918 г.), затем в Омске, снова в Самаре, с падением которой оказался в Челябинске, где начал формировать сербский отряд. Летом 1919 г. - официальный военный представитель сербских частей в России при русских и союзнических властях. Являлся основателем и первым командиром Конного дивизиона 1 Добровольческого полка, старшим офицером полка и помощником командира, командиром батальона, с 10 ноября 1919 г. по 1920 г. командиром полка, сменив убитого Павковича. После боя под Челябинском отступит пешком вместе с пулеметным взводом и обозом полка в Омск, где находился до его эвакуации. Позднее находился в Красноярске, прошел с остатками полка Сибирский Ледяной поход и во Владивостоке возглавил все сербские части, сосредоточенные и готовившиеся к эвакуации из России (двухбатальонный Югославянский полк). /76/

      С 1920 г. проживал в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, где преподавал в пехотной школе в Сараево, занимал ряд командных постов в армии Югославии. Принял участие во Второй мировой войне и с апреля 1941 г. по апрель 1945 г. находился в плену. Позднее стал генерал-майором Югославской народной армии, первым словенским военным географом, автором нескольких трудов по военной географии. Был награжден орденом Белого Орла 4 степ, с мечами, британскими и французскими наградами.

      6. Протич Чедомир - поручик, служил во 2 Сербском ударном батальоне подполковника А.Србы (позднее майора М.Благотича), с 9 августа по 29 сентября 1918 г. являлся командиром батальона имени Майора Благотича. Осенью, после гибели майора Благотича, вывел сербский батальон из окружения под Симбирском и привел в Челябинск. 1 апреля 1919 г. «за отличия в делах против неприятеля» был награжден орденом Св. Анны 3 степ, с мечами и бантом. На 22 ноября 1919 г. находился в составе 2 роты 2 батальона полка.

      7. Ковачевич Янко - хорват, уроженец Загреба, подпоручик. Как офицер резерва находился в сербской армии с начала Великой войны. Один из первых чинов СДК в России. Один из первых сербских офицеров, организовавших сербские подразделения в Сибири летом 1918 г. Являлся первым командиром сербской роты в Челябинске. В полку имени Благотича служил командиром роты, находясь со своим подразделением в Троицке. Позднее, служа при штабе полка, был впутан в торговую аферу и уехал во Владивосток. Командовал сербским отрядом во Владивостоке. Осенью 1919 г. по дороге от казарм, располагавшихся на Второй речке, к городу был тяжело ранен неизвестным из револьвера (пуля повредила позвоночник). 9 января 1920 г. умер от полученного ранения в госпитале и был похоронен во Владивостоке на воинском кладбище Egerscheld, на внешней бухте, в шести километрах от города.

      8. Вайзец Павле (Павел Павлович) (1891-?) - хорват, окончил Загребскую гимназию, военное училище в г.Каменице, кадровый офицер австро-венгерской армии, в годы Великой войны попал в плен. В СДК находился при штабе 1 дивизии и корпуса, позднее при Югославянском обществе в Киеве сформировал сербский отряд. В 1918 г. сербским военным атташе был послан в Самару. 7-9 августа 1918 г. являлся временно исполняющим дела командира батальона Благотича в Казани, в августе-сентябре 1918 г. - командиром Челябинского сербского батальона, затем служил в штабе батальона 1 Добровольческого полка имени Благотича. Летом 1919г. находился в составе 44 Сибирского стрелкового полка. Осенью 1919 г. формировал югославянский батальон в войсках Забайкальской области. В 1920 г. находился в составе Сербской военной миссии во Владивостоке.

      9. Магарашевич Жарко - серб, унтер-офицер СДК в России. В начале 1918 г. перешел на службу к большевикам, сформировал 1 Социалистический Революционный Югославянский кавалерийский отряд. При взятии чехословаками Самары перешел на сторону последних, командовал эскадроном и дивизионом. К концу 1918 г. имел чин капитана. К 1920 г. находился в Хабаровске в составе Отдельной Сводной атамана Калмыкова стрелковой дивизии.

      10. См.: Захаров А.М. Создание Сербского добровольческого полка имени майора Благотича в России в 1918 г. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. - 2012. - № 8-2. - С.72.

      11. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Pycиjи, 1918-1921. - Београд, 2005. - С.137.

      12. См.: Попович Н.Б. Одиссея от Одессы до Красноярска // Родина (Москва). - 2006. - № 7. - С.85.

      13. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      14. Сертич Лука - майор, в Киеве являлся командиром роты Сербского ударного батальона СДК в России, затем командовал 1 Югославянским полком «Матия Губеца». 16 февраля 1920 г. в Иркутске перешел вместе с большей частью Сербского и Хорватского батальонов полка на сторону Красной армии. Служил инструктором курсов красных командиров. В 1920х гг. вернулся на родину, был арестован, позднее находился под надзором полиции.

      15. Ширцели Иосип (1884-1931) - словенец, капитан, командир Словенского батальона 1 Югославянского полка «Матия Губеца», в 1920 г. - командир полка. В августе того же года возвратился на родину.

      16. Рукавина Анте - капитан австро-венгерской армии, осенью 1918 г. был освобожден капитаном И.Божичем из Самарского лагеря для военнопленных и в конце года, находясь в Томске, формировал Томский сербский батальон под контролем чехословацкого командования.

      17. См.: Югославянские части русской армии в Первой мировой войне. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.pogledi.rs

      18. Прибайкальская жизнь (Верхнеудинск). -1918. -22 окт.

      19. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 2-5.

      20. См.: Бодрова И.А., Капитонова Г.А., Маркина Е.М, Орлова А.Ф. История Чистополя / Учебное пособие. - Чистополь, 2012. - С.102. /77/

      21. См.: Гольцев В.А. Судьба атамана Анненкова. - М., 2009. - С. 128.

      22. Милошевич Душан - предположительно, это Д.Милошевич (1894-1967) - сербский спортсмен, легкоатлет, пловец и футболист, участник Олимпийских игр в Стокгольме 1912 г., участник Великой войны. Попал в плен, наредник (по другим данным, рядовой) СДК в России. Атаман Б.В.Анненковым был произведен в поручики русской службы. Командовал комендантской командой при штабе отряда Б.В.Анненкова; затем ротой, преобразованной в эскадрон. Умер в Белграде.

      23. Цит. по: Марковчин В.В. Одиссея атамана Анненкова. - Курск,2010. - С.47.

      24. См.: Дерябин А.И. Гражданская война в России 1917-1922. Белые армии. - М.,1998.

      25. Драгович - черногорец, офицер СДК, в январе 1918 г. в чине штабс-капитана служил в Особо Манчжурском отряде атамана Г.М.Семенова, в январе-мае 1918 г. - командир 3 (Сербского) батальона 1 Семеновского пешего полка. С мая 1918 г. являлся командиром Отдельного Сербского конного дивизиона. Осенью 1918 г. был произведен в чин подполковника. Командир Сербского конного атамана Семенова дивизиона. Приказом по войскам Отдельного Восточного казачьего и Отдельного 5 Приамурского корпусов № 33 от 30 ноября 1918 г. был назначен запасным членом суда чести. 19 декабря 1918 г. отчислен от должности командира дивизиона (по собственному желанию) с назначением в распоряжение командира 5 Приамурского корпуса.

      26. Воскар (Миланович) Влада - капитан Сербской королевской армии (1912), участник движения четников и Балканских войн 1912-1913 гг. Офицер-инструктор в первой школе четников (1912). В годы Великой войны был командирован в Россию для службы в СДК. В конце 1918 г. сформировал и возглавил отряд из военнопленных сербов в Новониколаевске (около 400 человек), с которым в марте 1919 г. прибыл в Екатеринбург. В составе гарнизона города находился до июля месяца. Осенью 1919 г. возглавлял 1 Сербский Королевский партизанский отряд, воевавший с партизанами в Томской и Енисейской губерниях. Позднее с остатками отряда прибыл в Читу, оттуда - эвакуировался на родину.

      27. Пишкулич - хорват, участник Загребского процесса 1908 г. (по обвинению группы сербов в государственной измене) на стороне Австро-Венгрии. Офицер СДК, в 1918 г. находился в ОМО, в начале 1919 г. служил офицером Сербского конного дивизиона, впоследствии капитан, в 1920 г. командовал югославским батальоном в частях атамана Г.М.Семенова.

      28. 28 См.: Bisher J. White terror. Cossak warlords of the Trans-Siberian. - London, 2005. -P. 218.

      29. Цит. по: Романов A.M. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. - Иркутск, 2013. - C. 212.

      30. РГВА. Ф.40 307. Оп. 1. Д. 25. Л. 44.

      31. См.: Кузнецов Н.А. Война на Амуре в 1918 году: малоизвестные страницы истории Морской сборник (Москва). - 2010. - Т.1960. - № 7. - С.85.

      32. Мияатовиђ П. С источне стране // Politikin-zabavnik (Београд). - 2015. - 23 jaн.

      33. Автор благодарит за любезно предоставленную информацию В. Милосавлевича (Белград).

      34. Родичкин Н. Незабываемые дни. - Алма-Ата, 1958. - С. 104.

      35. См.: Поповиђ Н.Б. Срби у грађанском рату у Русиjи, 1918-1921. - С.103.

      56. Шимунич Рудольф - хорват, уроженец Загреба. Офицер австро-венгерской армии. Окончил Людвигово военное училище в Будапеште. Позднее находился в составе СДК в России. Имел чин капитана 2 класса сербской службы, перешел на службу в русскую армию, с 16 июня по 10 июля 1918 г. служил начальником штаба 1 армии РККА. Перешел на стороны антибольшевистских сил, принимал участие в боях с красными на Волге. В начале 1919 г. в Челябинске перешел в полк имени Благотича являлся командиром кавалерийского дивизиона 1 Добровольческого полка. 24 июля 1919 г. погиб в бою под Челябинском, командуя сводным отрядом полка и прикрывая за пулеметом отход остатков подразделения. Один из самых опытных и талантливых сербских офицеров в Сибири. Кавалер сербского Ордена Белого орла 4 степ, с мечами, британских и французских наград.

      37. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      38. РГВА. Ф. 39 940. Оп. 1. Д. 9. Л. 219.

      39. См.: Свободная Сибирь (Красноярск). - 1918. - 23 нояб,; Военные ведомости (Красноярск). - 1918.- 8 дек.

      40. См.: Димитриjевиђ Б. Крваве сибирске авантуре. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.rastko.org.rs/istorija/delo/12425.

      41. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 7.

      42 Sibirien: Erinnerungen aus dem Weltkrieg und aus Russland. Von einem ehemaligen Siebzehn // Dravabanat (Celje). - 1930. - 30 sept.

      43. Военный архив Сербии. Оп. 3. Кор. 3. Пап. 1. Ном. 11. С. 9.

      Белое армия. Белое дело. №4. 2017. С. 62-78.
    • «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г. // Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.
      By Военкомуезд
      «Саяны на военном фоне»: Поход красного отряда во главе с Н. А. Каландаришвили осенью 1918 г.

      Павел Александрович Новиков , Геннадий Исакович Хипхенов

      Аннотация. Заблаговременная боевая подготовка и сбор военной информации имеют исключительную ценность. В статье разбирается деятельность структур Иркутского военного округа на монгольском направлении в 1906–1917 гг. Штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири, что нашло отражение в объемных специализированных публикациях. Эти знания пригодились в Гражданской войне. На фоне размаха всероссийского конфликта Сибирь была затронута боевыми действиями в меньшей степени. В начале – середине 1918 г. отряды и красных, и белых пополнялись преимущественно набором добровольцев. К сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли за пределы Транссибирской магистрали. Кроме успешной мобилизации в Сибирскую армию Иркутский военный округ успешно обеспечивал порядок на своей территории. Так, в сентябре 1918 г. Штаб округа получил сведения о красном отряде во главе с Н. А. Каландаришвили, двигавшемся из Джидинской долины через Монголию, Тункинскую долину и далее через Саяны в Черемховский уезд Иркутской губернии. Своевременно полученная информация позволила оперативно предпринять меры противодействия. Переход через Восточные Саяны или, как называли его участники похода, Белогорье, и по землям сойотов стал тяжелым испытанием. В современном Окинском районе Республики Бурятии сохранилась объемная социальная память об этом событии. Настоящий материал опирается преимущественно на воспоминания участников похода, а наиболее существенные их отличия от данных местных старожилов касаются описания маршрута. Ход событий также освещает интересный документ, впервые выявленный в Российском государственном военном архиве, – доклад командира Отдельного Черемховского батальона полковника И. С. Богатноу. Документ является ценным и ранее неизвестным источником. Он содержит сведения о действиях белого командования, уточняет географию и хронологию событий.

      Ключевые слова: Иркутский военный округ, военная топография, Саяны, Н. А. Каландаришвили, И. С. Богатноу, Гражданская война, красные, белые, боевые действия, географическая осведомленность, маршруты движения, ранее неизвестный документ /181/

      Любые исторические события и боевые действия в том числе разворачиваются на определенной местности. Велико значение заблаговременной боевой подготовки и сбора военной информации. Для реконструкции степени местно-географической осведомленности российских военных целесообразно начать с развернутого военно-исторического экскурса.

      С августа 1862 г. в России началось поэтапное учреждение военных округов как территориальных общевойсковых объединений. Все они отличались своими особенностями в дислокации войск (Золотарев, 1894. С. 419–444; Авилов, 2013), в дальнейшем повлиявшие на боевые качества окружных контингентов в первых боях 1877, 1904, 1914 гг. (Новиков, 2008. С. 9–26). 6 августа 1865 г. (все даты далее по старому стилю) был образован и Восточно-Сибирский (по старой орфографии «Восточный Сибирский») военный округ, охвативший территорию России от Енисея до Тихого океана и по площади практически равный остальным округам вместе взятым (Авилов, 2012. С. 20). Центром округа стал Иркутск, командующим войсками округа – генерал-губернатор Восточной Сибири. Именно штаб Восточно-Сибирского военного округа занимался приграничной разведкой. Также важную роль играл военно-топографический отдел штаба округа, образованный в 1867 г., ведавший сбором и анализом статистической информации, выбором путей для войск и т. д. Собранная окружным штабом разведывательная информация передавалась в военное министерство. Войска Восточно-Сибирского военного округа прикрывали тогда более протяженную границу с Китаем, охраняли тихоокеанское побережье России от вероятных (по опыту Крымской войны) британских десантов, содействовали колонизации Дальнего Востока (Новиков, 2021. С. 184).

      В мае 1884 г. Восточно-Сибирский военный округ был разделен на Приамурский (с центром в Хабаровке, с 1893 г. – Хабаровске) и Иркутский. В последний вошли Иркутская и Енисейская губернии, Якутская область. Иркутский военный округ граничил с Китаем, но в местности мало освоенной и практически не проходимой (Саянские горы). Поэтому на территории Иркутского военного округа дислоцировалось не более 5000 солдат или 0,6 % русской армии. Именно из-за малочисленности войск, среди которых к тому же не было полевых (первоочередных) частей, Иркутский военный округ получил усеченную, по сравнению с другими окру-/182/-гами, структуру управления – без отдельных управлений, что существенно снизило интенсивность и эффективность его работы (Ращупкин, 2003. С. 107). Был образован отдельно лишь штаб округа, деятельность военно-топографического отделения которого по-прежнему имела особое значение на все еще слабоизученных территориях Сибири и сопредельных районах Монголии. Лучшие воинские части и наиболее подготовленные штабисты перешли в Приамурский военный округ.

      Четко прослеживалась неравномерность распределения полевых войск по территории Российской империи. На конец XIX века в западной пограничной полосе (Варшавский, Виленский, Киевский военные округа) войск расположено было в 15 раз более, на Кавказе в 5 раз более, а в Иркутском округе в 80 раз менее, чем в целом по России. Иначе говоря, на важнейших окраинах войск было слишком много, а людей для укомплектования недостаточно; во внутренних округах наоборот. Напротив запасные войска, требовавшие для полной безопасности и достаточного (кадрового) материала, размещались во внутренних и одновременно наиболее населенных округах Европейской России (Золотарев, 1894. С. 422).

      Русско-японская война 1904–1905 гг. показала значительные недостатки в подготовке русской армии, в том числе и в организации военной разведки. Высшее командование испытывало, особенно в начале конфликта, острейший дефицит сведений о противнике. Наглядный урок был учтен русским Генеральным штабом. В 1906 г. он распределил сопредельные государства между военными округами и возложил на них детальную тактическую разведку в пределах вероятных будущих театров военных действий (Новиков, 2021. С. 185).

      Иркутский военный округ был восстановлен в мае 1906 г., ввиду выяснившейся во время (Русско-японской) войны необходимости иметь в непосредственной близости к китайской границе достаточно полное и властное управление. Прежняя (до 1899 г.) территория была увеличена включением Забайкальской области. Значительно (от 1884 г. в 12 раз) выросла численность войск округа – на 1911 г. она составила около 60 000 человек.

      Для разведывательной сферы главным позитивным новшеством было то, что возрожденный Иркутский округ получил все структуры управления. В штаб назначен генерал-квартирмейстер, возглавивший соответствующее управление. В этом управлении сосредотачивалось делопроизводство по размещению и обучению войск, по мобилизации; по сбору военно-статистических данных; по производству съемочных (топографических) работ в районе округа. Управление включало три отделения: строевое, мобилизационное и отчетное. Последнее занималось сбором статистических и топографических данных и содержало их «в постоянной исправности и возможной полноте», вело переписку по ведению геодезических, топографических и картографических работ и т. д. В сферу интересов штаба Иркутского военного округа входили северные районы Китая – Монголии и Маньчжурия. Разведывательные сведения поступали через негласную агентуру, поездки офицеров Генерального штаба, изучение иностранной периодики.

      С 1909 г. штаб Иркутского военного округа стал несколько раз в год публиковать обзоры зарубежной печати. Названия обзоров менялись, но они неизменно включали сведения об экономике, внутреннем положении дальневосточных стран, монголо-китайской борьбе, численности, размещении и состоянии японских, китайских и монгольских войск и т. д. Иркутский военный округ рассматривался как район сосредоточения сил и средств на случай войны с Китаем и Японией, причем имеющиеся в распоряжении местного населения продовольственные и тягловые ресурсы оценивались как «избыточные». В округе проводились военные игры, многодневные полевые поездки офицеров, маневры в ходе подвижных сборов и т. д. Русские штабные офицеры были предметно осведомлены об экономико-географических условиях Сибири (Романов, Новиков, 2009. С. 117–186), что нашло полное отражение в объемных специализированных публикациях (Военно-географическое…, 1913; Краткое…, 1919). По злой иронии истории, эти знания пригодились не в борьбе с внешним врагом, а во внутреннем конфликте.

      К общему ходу Гражданской войны в 1918 г. обратимся далее.

      В сравнении с общим размахом всероссийского конфликта Сибирь непосредственно была затронута боевыми действиями в меньшей степени, что не /183/ исключало отдельных очагов интенсивных боев: Иркутск декабря 1917 г., южное побережье Байкала в конце июля – августе 1918 г. и т. д. В целом вооруженная борьба 1917–1918 гг. была либо очень короткой по времени (декабрьские бои 1917 г. в Иркутске, мятеж Енисейского казачьего дивизиона в Красноярске в январе 1918 г., деятельность отряда штаб-ротмистра Э. Г. Фрейберга, отдельные восстания крестьян Алтайской губернии и т. д.), либо локализовалась на ограниченной территории: действия отряда Г. М. Семенова против красных на юго-востоке Забайкалья в первой половине 1918 г., а главное затрагивала незначительную часть населения Сибири (единовременно действовало до 13 000 чел. с красной стороны и до 9000 чел. с белой). Обе стороны в начале – середине 1918 г. делали ставку на добровольцев (Хипхенов, 2017), хотя и пытались проводить мобилизацию в прифронтовой полосе.

      Территориальный масштаб боевых действий резко вырос после восстания Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. На территории Сибири вдоль Транссиба начала действовать Сибирская группа капитана Р. И. Гайды (часть 2-й чехословацкой дивизии) численностью до 4500 чел.

      На базе подпольных офицерских организаций Сибири началось формирование антибольшевистской Сибирской армии во главе с генерал-майором А. Н. Гришин-Алмазовым. В мае – июле ее части пополнялись мобилизацией офицеров и военных чиновников, а также набором добровольцев. На 15 июня около 4000 бойцов, 10 июля до 23 500, к 1 сентября свыше 60 000 (Новиков, 2005. С. 73). Летом 1918 г. Сибирская армия вела боевые действия в двух основных направлениях:

      1. От Новониколаевска и Томска на восток совместно с чехами наступал Средне-Сибирский корпус подполковника А. Н. Пепеляева. Белые взяли Красноярск (18 июня), Иркутск (11 июля), Верхнеудинск (20 августа), Читу (25 августа) и 31 августа соединились у станции Оловянная с войсками Г. М. Семенова. Напряженные бои на этом пути состоялись у Нижнеудинска, на южном побережье озера Байкал (белые провели операции на окружение противника под Мурино и у станции Посольская), где до 8000 красных бойцов потерпели поражение от 4000 белых, причем обе стороны ранее активно подтягивали подкрепления из тыла на фронт. Высвободившиеся в Забайкалье части Сибирской армии и чехов с сентября 1918 г. были переброшены под Екатеринбург (Хипхенов, Новиков, Родионов, Скороход, 2020. С. 145–146).

      2. От Омска, Петропавловска и Ишима на Тюмень и Екатеринбург наступал Степной Сибирский корпус полковника П. П. Иванова-Ринова. Ему противостояли советские войска Северо-Урало-Сибирского фронта (в июле был преобразован в 3-ю красную армию). От Челябинска на Екатеринбург и Верхнеуральск продвигался Уральский корпус генерал-лейтенанта М. В. Ханжина. В боях под Тюменью с каждой из сторон участвовало, примерно, по 4000 бойцов (Симонов, 2010. С. 311). После взятия Тюмени (20 июля) и Екатеринбурга (25 июля) Степной и Уральский корпуса, составив Екатеринбургскую армейскую группу, двинулись на Кунгур и Нижний Тагил и далее на Пермь.

      На Алтае боевые операции закончились к концу августа. Таким образом, к сентябрю 1918 г. вся Сибирь перестала быть ареной регулярных боевых действий, а состоявшиеся кратковременные бои в основном не вышли на пределы полосы вдоль Транссибирской магистрали (Бакшеев, 2020. С. 42). Повторимся, что в течение первой половины 1918 г. в Сибири и с красной, и с белой сторон действовали преимущественно добровольческие формирования. В мае – июле 1918 г. белые части пополнялись мобилизацией офицеров, военных чиновников и казаков (призываемых приказами войсковых атаманов и решениями войсковых кругов), а также набором добровольцев. 31 июля 1918 г. Временное Сибирское правительство объявило о призыве граждан, родившихся в 1898–1899 гг. Соответственно в пределах восстановленных белыми Омского и Иркутского военных округов в августе – сентябре было мобилизовано 138 700 человек (Симонов, 2001. С. 67), что превратило Сибирскую армию в крупнейшую военную силу белых. При численности до 200 000 человек она на осень 1918 г. была вчетверо многочисленнее Добровольческой армии генерала А. И. Деникина.

      Кроме успешной мобилизации в Сибирскую армию Иркутский военный округ продолжал нести и функцию охраны подконтрольных территорий на местах. Так, уже в сентябре 1918 г. Штаб округа располагал сведениями о крупном красном отряде во /184/ главе с Н. А. Каландаришвили (рис. 1), двигавшемся из Джидинской долины через Монголию, Тункинскую долину и Саяны в пределы Иркутской губернии (Церетелли, 1965; Мельников, 2011). Своевременно полученная информация позволила отследить движение красных и успешно их ликвидировать. Остановимся на этом подробнее.

      После стычки с казаками под Шимками отряд Каландаришвили направился на запад к подножью Саян, чтобы далее перейти горные хребты и выйти в пределы Черемховского уезда. Здесь имел место любопытный эпизод с занятием красными поселка Монды. У Кожевина он упомянут лишь вскользь, без деталей. Между тем он описан в воспоминаниях Кереши и Анастасии Третьяковой, и интересен, как случай с использованием военной хитрости и маскировки.

      Мадьяр Ш. Кереши из отряда Д. М. Третьякова (рис. 2) так описывает события: «Когда мы выехали на тракт, то мы увидели телефонно-телеграфный провод. У нас были аппараты. Я включил аппараты в провод. Перехватили по телеграфу ленту. Третьяков расшифровал ленту телеграммы, переданной в Монды. Согласно этой ленте, чехословацкий отряд выезжает для защиты Монд от приближающейся банды Каландаришвили. Поскольку мы перехватили ленту, то мы и обратно сообщаем: «Приезжать не нужно, так как банда Каландаришвили уже разоружена и находится в Мондах. Через два дня она будет отправлена в Иркутск».

      Каландаришвили одел погоны, мы одели чехословацкие ленточки – идем по дороге. Здесь нас встречает казачество во главе с офицерством. Пошли к почтовому отделению. В это время тов. Гетц был нашим руководителем. Он зашел на почту. Полковник с бородой встречает его. Мы остались на дороге. Команда Кожана сейчас же окружила станицу. В станице жило около 500 человек [сильно преувеличено – авторы] населения. Казаки, молодежь стояли у почтового отделения на площади. Это почтовое отделение было последним на пути к границе. Подъезжает отряд, офицеры слезают и заходят в почтовое отделение. Здесь задается вопрос, а что такое сделать с Каландаришвили. Один говорит, что его нужно зарезать, другой – сжечь, и т. д. Тогда входит Каландаришвили и дает распоряжение всех обезоружить. Те смотрят во все глаза: «Как обезору-жить? Мы вас встречали, а вы нас обезоружить…» Было обезоружено казачество. Каландаришвили снимает погоны и говорит: «Я Каландаришвили, я не буду вас сжигать, покажите нам только дорогу» (Государственный архив новейшей истории Иркутской области (ГАНИИО). Ф. 300. Оп. 1. Д. 566. Л. 69–70). /185/



      Рис. 1. Нестор Иванович Каландаришвили



      Рис. 2. Дмитрий Матвеевич Третьяков

      По воспоминаниям Анастасии Третьяковой, Монды, оставленные населением («но служба телеграфа и охрана были на месте»), занял сначала один отряд Третьякова, выдававший себя за чехословаков. Третьяков, узнав из телеграфных лент, что белые стягивают в Тунку большие силы, отправил гонца к Каландаришвили, находившемуся в Туране, чтобы он поспешил с переходом. До прибытия Каландаришвили интернационалисты и Третьяков в присутствии служащих телеграфа говорили между собой на немецком языке:

      «В помещении телеграфа присутствовали несколько человек скотогонов экспедиционных быков [1], начальник телеграфа и др. Велась оживленная беседа о Каландаришвили и его разбитом отряде. В это время вошел Каландаришвили после некоторого молчания тоже включился в беседу. К сожалению, я не обладаю литературной способностью, чтобы описать сцену, происходившую в тот момент, когда Каландаришвили, разговаривая с начальником телеграфа, снял маскировку с нашего отряда под чехословацкий отряд и объявил присутствующим, что он является Каландаришвили… Можно определенно сказать, что эффект от сообщения Каландаришвили был несравненно сильнее, чем в гоголевском «Ревизоре» с городничим в момент сообщения о приезде настоящего ревизора после отъезда Хлестакова. Свидетельством этого может служить тот факт, что начальник телеграфа после того, как немного пришел в себя от состояния шока, попросил разрешения сменить белье, так как он заболел медвежьей болезнью, чего с городничим, как было известно Гоголю, не случалось» (Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Ф. Р-350. Оп. 1. Д. 84. Л. 101).

      Отряд стоял в Мондах двое суток. Захватили 108 «экспедиционных» быков. Арестованных увели с собой. Кереши сообщает, что по дороге над офицерами и казаками устроили суд. По утверждению Анастасии Третьяковой, они взяли с собой с десяток казаков-скотогонов и начальника телеграфа, которого отпустили дня через три домой. Сохранилась телеграмма от 7 октября 1918 г. из с. Шимки: «Доношу сообщение начальника отряда, находящегося в Мондах. Отделение разбито, разграблено. Надсмотрщик Стуков, почтальон Балханов, почтосодержатель Полубенцев с лошадьми взяты в плен большевиками. Участь их неизвестна. Ввиду устранения повреждения линии в сторону Хатхыла, установки батарей аппарата прошу распоряжения о командировании надсмотрщика или опытного чиновника» (Государственный архив Иркутской области (ГАИО). Ф. 198. Оп. 7. Д. 97. Л. 198).

      Переход через Восточные Саяны, или как называли его участники похода, Белогорье, и по землям сойотов стал самым тяжелым испытанием. В Окинском районе сохранилась объемная социальная память об этом событии, отраженная в содержании «По следам отряда Каландаришвили» книги «Ока: годы и люди» (Шарастепанов, 2008. С. 74–83).

      Настоящий материал опирается преимущественно на воспоминания участников похода, а наиболее существенные их отличия от данных местных старожилов в описании маршрута мы постараемся выделить. Из Монд шли по берегу Иркута по старой тропе вдоль подножья Мунку-Сардык к верховьям Оки. Далее зимовье Тумерлик (35 км от Монд) – озеро Окинское – Боксонское ущелье – сойотские улусы Ульзутэ, Хайгас, Сорок. Из улуса Сорок проводник Шарлай Убушеевич Аюшеев (Шарастепанов, 2008. С. 77) провел отряд по рекам Тустук, Хочшон, Урик, Енхор на Алиберовский графитный рудник (Кожевин, 1971. С. 61). Этот путь занял около 10 дней. С отрядом вышло 600–700 человек, остальные либо отстали, либо погибли. Причем в изученных нами показаниях пленных красноармейцев нет прямых указаний о пребывании на руднике. В них говорится, что пройдя стороной от графитного рудника Алибера, они остановились от него верстах в 50, в селении, называемом «летники».

      Выйдя в населенные места, красноармейцы, измученные, голодные, плохо одетые, волей-неволей занялись мародерством, в чем их впоследствии обвиняли на суде. Но в сложившихся условиях ожидать от них другого и не приходилось. Тем более, что испуганные сойоты поголовно покинули свои жилища и хозяйства, опасаясь незваных гостей. В жалобах пострадавших фигурируют изъятые «лошадей 15 рабочих и 34 диких, 10 голов рогатого скота, 80 копен сена, 60 пудов муки» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 92–94). Из юрт забирали «все, что бы-/186/-ло», но, прежде всего, еду и теплую одежду: «Сойот дома не было, и платить было некому» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 141, 151).

      Сами красноармейцы так объясняли свое поведение: «При вступлении в землю сойотов к Каландаришвили явились депутаты от сойотов и заявили, что не будут уходить, если только не будет грабежей. Каландаришвили дал слово, что грабежей не будет. Но в отряде организации и дисциплины не было, и потому начались скоро отдельные случаи грабежей. Грабили главным образом мальчишки, бывшие в отряде Каландаришвили и поступившие в отряд еще в Иркутске» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 156).

      «По выходе из Монголии около д. Туран отношение к населению изменилось, продукты и теплую одежду стали брать без денег. Брали без денег и с применением оружия. В людей Каландаришвили стреляли также и сойоты, и буряты, так что получалась взаимная перестрелка. Если люди, у которых отобрали вещи без денег, приходили к Каландаришвили, то Каландаришвили платил им деньги. Но таких случаев было мало» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 317).

      Неизбежные конфликты с местным населением усложнили условия похода. К природным и бытовым трудностям добавились и боевые потери. По материалам «белого» следствия, «близ расположения отряда красных всегда держались охотники-промышленники, убивавшие всех отсталых и заблудившихся. В прошедшем сезоне промысел на красноармейцев считался самым выгодным: при каждом красном имелись хорошее оружие, патроны и крупные суммы денег. Допрошенные красноармейцы утверждают, что из групп в 5–8 чел доходило не более 2–3» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 372).

      В сойотских улусах было устроено совещание командиров по вопросу о дальнейших действиях. Каландаришвили предлагал отправиться зимовать на Алиберовский графитный рудник и этим сберечь отряд, как боевую единицу. Ему возражали, что такая масса людей не сможет прокормиться в столь малонаселенных местах. Третьяков предлагал выбираться в Черемховский уезд и там продолжить партизанскую борьбу с опорой на шахтеров угольных копей. Не придя к единому мнению, отряд раскололся. Третьяков с отрядом в 150 человек (с ним ушел и 3-й эскадрон Р. Чаупала) первым отправился в сторону Голуметской волости. Но и Каландаришвили, хотевший было оставаться на зимовку, через день-другой двинулся в том же направлении во главе отряда около 200 человек. Также была еще одна большая группа, выделившаяся либо в сойотских улусах, либо после ухода отряда Третьякова. Им объявили, что кто желает воевать, остается на зимовку, кто не хочет – может уходить. Желающих уйти оказалось 183 человека. Их отпустили, отобрав у большинства оружие (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 19).

      Проводниками выступили двое сойотов, Шокдырь (по другим данным – Тангуля) Шарастепанов (72 года) и Тудук (Тыдып) Нортоаев (Нуртаев) (55 лет), не успевшие скрыться и задержанные красными. Они вывели отряды Третьякова и Каландаришвили по р. Ерма (приток р. Белая) в район Голумети. Путь занял 6 дней. Услуги проводников были щедро оплачены. Шарастепанову дали 800 рублей облигациями займа, 200 рублей и винтовку, которую потом, правда, отобрали. Но облигации ему удалось продать крестьянам за 400 рублей.

      Из-за необыкновенных лишений и тягот, испытанных ими в походе, сами красноармейцы называли свой путь «Божьими карами»: «Глубокий по колено снег и сильные холода поставили людей в ужасное положение. Кавалерийские лошади, непривыкшие к горным тропам, одна за другой падали, спешившиеся люди не могли идти и, не желая гибнуть мучительной смертью от голода и холода, кончали самоубийством. Более месяца не было ни крошки хлеба. Более половины красных спаслось только благодаря выносливости монгольских лошадей, которые были частью куплены, а частью просто захвачены красными во время перехода через Монголию.

      Вид перешедших через горы ужасный, большинство больные, внешне сильно напоминают отступающих из России французов в конце 1812 г. Чтобы спастись от холода, брали все, что могло мало-мальски служить защитою. Десятками красные гибли при переходах вброд горных речек: быстрое течение сбивало людей с ног и сносило их вниз. Оставшиеся на берегу пешие, не имея лошадей для переправы, открывали иногда стрельбу по переправляющимся на лошадях. Решившиеся перейти /187/ вброд без лошади и смогшие сделать это, замерзали после перехода» (Дело (Иркутск). 1918 г. № 66, 31 октября).

      Отчаянье доводило людей до крайности: «До этого места [с. Чернушка – авторы] не доходя километров пять, один командир взвода пристрелил жену (у ней начались родовые схватки) и застрелил себя» (ГАРБ. Ф. Р-350. Оп. 1. Д. 25. Л. 28).

      Участник похода Помазкин так описал в 1925 г. весь поход: «...мы шли тропинкой, тайгой, тропинкой, слякотью. Этой тропинкой шли мы три месяца, оставляя много убитого народа монгольцами по дороге, ели одну конину без соли и без хлеба. После трехмесячного скитания мы вышли в д. Ангу, Черемховского уезда и усталых и голодных нас забрали в плен» (Воспоминания…, 2019. С. 149).

      Говоря о маршруте движения, также следует отметить, что еще в верховьях р. Оки от основного отряда отделилась группа в 40 человек (из 1-й Красноярской роты и бывшие красноармейцы 3-го Советского полка). О причине ухода они заявили, что «Третьяковские разведчики шли впереди и грабили бурят, а буряты стреляли нас задних» (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 233). Такие условия обстановки описанные Г. Медвяцким подтверждал и И. Кигурадзе. Они проделали совершенно другой путь по р. Ока (частично на плотах), длившийся около месяца. В середине ноября 12 или 13 выживших из них вышли в с. Верхне-Окинское и сдались. Остальные замерзли в тайге, умерли от голода, убились, падая со скал. 15 ноября их доставили в с. Масляногорское, «у некоторых так обморожены ноги, что не могут на них стоять» (Наша деревня (Иркутск), 1918. № 34. 11 декабря).

      Еще одна группа в 20 красноармейцев, отставшая от главных сил Каландаришвили еще в Монголии, вышла в ноябре 1918 г. в с. Мото-Бодары, где и была арестована (ГАИО. Ф. 524. Оп. 2. Д. 563. Л. 323). Более подробно обо всем походе остатков 3-й Советской дивизии во главе с Н. Каландаришвили и Д. Третьяковым из Троицкосавка в пределы Черемховского уезда, о командном и рядовом составе отряда, его ликвидации, а также о множестве других боевых эпизодов 1918 г. можно будет узнать из готовящейся к изданию объемной монографии Г. И. Хипхенова «Крушение Центросибири» (более 170 фотографий, 20 цветных карт и схем). На электронную почту автора можно направлять заявки на экземпляры книги, т. к. последняя будет издана небольшим тиражом на собственные средства.

      Ход ликвидации белыми отряда Каландаришвили также освещает интересный документ (рис. 3; 4), впервые выявленный Г. И. Хипхеновым в фонде 4-го Восточного-Сибирского армейского корпуса в Российском государственном военном архиве – доклад командира Отдельного Черемховского батальона полковника И. С. Богатноу (октябрь 1918 г.).

      Документ публикуется в современной орфографии, но с сохранением стилистических особенностей оригинала, включая главную – искаженное написание фамилии командира красного отряда «Карандашвили» вместо правильного «Каландаришвили». Сохранено и авторское написание прописных и строчных букв. Слова и части слов, сокращенные в оригинале, восстановлены по смыслу. Примечания авторов обозначены [].

      Приложение

      «ДОКЛАД об экспедиции отряда Отдельного Черемховского батальона, действовавшего против Карандашвили [так в документе – авторы].

      6 октября 1918 г. я получил из Зимы копию телеграммы Штаба Восточного фронта за № 1847 следующего содержания: «Сообщите Окинской станции [2]: из Монды идет, преследуемый казаками, отряд КАРАНДАШВИЛИ 300 всадников с большевистскими главарями. Начальнику Окинской станции предписываю организовать отряд из местных жителей и пересечь путь верховьям Оки».

      [последовал следующий ответ] «Прошу Вашего распоряжения о высылке на станцию Ока роты солдат ввиду того, что организовать отряд не представляется возможным ввиду отсутствия оружия; телеграфируйте, какое последует распоряжение. № 104 Начальник железнодорожной милиции Меликов».

      В последующие дни я получил еще несколько телеграмм о движении Карандашвили из Монд. Обследовав при помощи карты (переселенческого управления III-2 10 верст в 1 дюйме картографическое заведение Михеева Иркутск) возможное /188/ направление движения Карандашвили из Монды и путем опроса местных охотников, хорошо знакомых с этим районом, я выяснил, что движение по долине р. Оки из Монды до наступления сильных морозов невозможно вследствие совершенно непроходимых болот и почти отвесных скал, пересекающих путь во многих местах. Оно возможно только по льду, когда р. Ока станет. Оставались пути по р. Китою и по р. Урику на графитный прииск Алибера и далее по Большой Белой в населенные участки. Решив, что по Китою Карандашвили едва ли решится двигаться, так ему пришлось бы в таком случае проходить опять вблизи Тункинского участка и наткнуться на тункинских казаков, я пришел к заключению, что он может избрать только единственный путь по тропе из Монды в истоки р. Иркута, приток Гарган, приток Урика – Холба, река Урик до его впадения в р. Белую и дальше по населенным участкам на Черемхово. К этому последнему заключению я пришел, потому что большинство состава отряда Карандашвили, по сведениям от местных жителей, состоит из рабочих Черемховских копей; естественно, что выйдя к Черемхово, отряд легко мог рассосаться мелкими партиями по копям и избежать преследования, если у него не было более широких планов, тем более, что Карандашвили мог не знать о нахождении в Черемхово гарнизона. Трудно было бы учесть последствия подобной возможности, принимая во внимание, что около половины рабочих на копях бывшие красноармейцы, о чем свидетельствуют имеющиеся у меня списки и, как они, так и жители Черемховского района в большинстве случаев состоят из уголовного элемента и большевиков.

      Придя к вышеуказанному заключению, я 9 октября выслал в направлении д. Инга, заимку Шанхар и далее вверх по р. Урику разведку под командой прапорщика Новикова, дав ему задачу обследовать течение рек Урик и Белой и собрать точные сведения о движении отряда Карандашвили, после чего самому, имея за отрядом Карандашвили наблюдения, отойти на д. Голуметь, жители которой настроены против большевиков и даже организовали в феврале сего года боевую дружину для борьбы с ними.

      21 октября я получил донесение от разведки, что сильный отряд красных человек в пятьсот двигается от Алиберовского графитного прииска по долине притока р. Белая – Ерма на р. Большую Белую; тогда же нами были захвачены трое красных отряда Третьякова, двигавшихся в авангарде, которые показали, что часть отряда Третьякова под его начальством с его женой отделилась от основного отряда и прошла на г. Бельск с целью выйти на железную дорогу и пробраться в Иркутск. Этот отряд имеет при себе пулемет. Я немедленно отправил на Бельск отряд под командой поручика Радаева, которому была дана задача перехватить этот отряд красных; одновременно с этим послал телеграмму Начальнику штаба 4-го Восточно-Сибирского армейского корпуса о высылке на Бельск конного отряда. Конный отряд гусарского полка прибыл в Черемхово с большим запозданием, и Третьяков успел за это время уйти в направлении на Иркутск и вблизи ст. Ангара был перехвачен высланным мною по железной дороге отрядом поручика Кураева; из всего отряда Третьякова удалось скрыться только ему и двум красным, остальные были нами захвачены. Жену Третьякова поручик Кураев захватил уже в самом Иркутске.

      По выяснении направления движения отряда Карандашвили, я сформировал отряд из полутора рот Черемховского батальона, взвода учебной команды полка Особого назначения, присланного из Иркутска и взвода гусарского полка под общей командой штабс-капитана Кузнецова, которому дал задание (рис. 5):

      1 взвод под командой штабс-капитана Макарова направить по р. Большая Белая через Вознесенский завод, выселки Абики, брод на Большой Белой на д. Илот, расположиться в д. Илот, наблюдать за бродом и дорогой на заимку Вяткина и держать связь с отрядом д. Голуметь.

      1 ½ взвода и взвод учебной команды полка Особого назначения под командой поручика Винокурова направить на д. Голуметь, вести разведку на д. Верхняя Иреть и д. Грязнуху; при этом отряде находиться штабс-капитану Кузнецову.

      1 ½ взвода под командой штабс-капитана Звездина направить в обход по течению р. Голуметь через Б. Ложенкова заимка Федяева на р. Инге: вести разведку на д. Ингу, заимка Емельянова. Смотрите листы 5-III и 5-IV карт издания Иркутского переселенческого района 1915 г. масштаба 2 версты в 1 дюйму. /189/



      Рис. 3. Титульный лист доклада командира Отдельного Черемховского батальона полковника И.С. Богатноу /190/



      Рис. 4. Подпись под докладом.



      Рис. 5. Кроки (глазомерная схема) операций против отряда Каландаришвили

      1 взвод под командой штабс-капитана Невидимова через Голуметь, Ингу на заимку Уварову, вести разведку по р. Большой Елохой.

      1 взвод под командой подпоручика Иванова через Голуметь, Ингу, заимку Уварову на заимку Шанхар, вести разведку вверх по р. Урику.

      1 взвод гусар под командой корнета Иванова направится через Голуметь, з. Ивановского, брод на р. Большой Белой и далее на д. Чернуху и вести разведку вверх по р. Чернухе и Большой Белой.

      Итого 1 ½ роты, 1 взводы учебной команды и 1 взвод гусар.

      Все донесения направлять в штаб отряда д. Голуметь.

      22 и 23 октября все отряды были двинуты на указанные в задании места: пешие части на подводах и к вечеру 23 октября были сосредоточены в д. Голуметь. 24 октября была выслана разведка: отряд корнета Иванова по указанному ему направлению в задании, отряды подпоручика Иванова и шт.-капитана Невидимова на заимку Ивановского, заимка Горячего «Филиппца» и далее на д. Ингу. 26 октября разведка обнаружила заставу красных в 20 человек с пулеметом впереди з. Горячего. Застава /191/ была окружена и после небольшой перестрелки вся перебита; взято 20 винтовок, пулемет и 20 лошадей, причем особенно отличились своими решительными действиями и находчивостью 1 роты солдат Чумаков и доброволец Романов. Продолжая разведку, отряды захватили еще один пеше-конный дозор в 25 человек, от которого узнали, что Карандашвили занял д. Ингу и Чернуху. Штаб его в Инге и все дороги охраняются заставами с пулеметами. После чего разведчики, выставив наблюдательные посты у заимки Горячего, отошли к заимке Ивановского.

      28 октября в 5 часов я прибыл в Голуметь и принял на себя общее руководство операции. К этому времени стали прибывать пленные, которые сейчас же направлялись в Черемхово. Благодаря тому, что было захвачено около 60 лошадей, я имел возможность посадить ½ отряда на лошадей и 28 октября в 10 часов я со всем отрядом выступил на д. Ингу, а отряд штабс-капитана Звездина направил в обход д. Инги с севера на заимку Федяева, отряд же поручика Винокурова через брод у заимки Тарасова в обход Инги с юга на д. Чернуху.

      К вечеру 28 д. Инга была окружена с севера, востока и юга. Красным оставался один лишь свободный путь на Чернуху, куда и успел проскочить сам Карандашвили с 50 всадниками и пулеметами. В эту же ночь отряд корнета Иванова, переправившись у устья р. Урик, напал на заставу красных у д. Чернуха и 9 человек изрубил, после чего отошел к заимке Уварова. Карандашвили, не задерживаясь в Чернухе, двинулся тайгой вверх по р. Урик.

      За всю операцию по 30 октября нами было захвачено 420 пленных, 170 лошадей, 60 седел, 100 винтовок, 10 000 патронов и 40 000 рублей. Удалось прорваться только Карандашвили с 50 всадниками и мелким партиям по 3–4 человека уйти тайгой и рассеяться по населенным пунктам. От отряда Карандашвили в верховьях Урика отделилась партия в 14 человек под командой его племянника и ушла на р. Оку, где и была задержана и разоружена направленным мною вверх по р. Оке от станции Зима отрядом поручика Хлыневского. Учитывая возможность ухода частей красных из Инги и Чернухи вниз по р. Белой по правому ее берегу, был сформирован и поставлен на Вознесенском винокуренном заводе добровольческий отряд из местных крестьян под командой Черемховского уездного комиссара, которому тоже удалось захватить партию красных в 30 человек. Окружением красных в д. Инга и Чернухе завершилась первая часть операции. Дальнейшие действия отряда были направлены на поимку Карандашвили и его штаба.

      1 ноября получил извещение, что в Черемхово рабочие на копях забастовали и возможны волнения и эксцессы, я сдал руководство операцией штабс-капитану Кузнецову и отправился в Черемхово.

      1 ноября вечером разведкой прапорщика Новикова Карандашвили со своим отрядом был обнаружен в 8 верстах от д. Шанхар на берегу р. Урика, расположившимся там на ночлег. Двинутые из Инги в Шанхар ночью 1 ноября отряды вернулись обратно, так как не могли перейти р. Б. Белую ввиду затора льда и поднятия в р. воды. Отряды переправились через Белую 2 и 3 ноября и прибыли в Шанхар часть 2-го, частью 3-го.

      3 же ноября в Шанхар прибыл и начальник отряда штабс-капитан Кузнецов. В д. Инге комендантом за 5 и 6 ноября были задержаны еще 15 красных, пытавшихся пройти лесом мимо д. Инги. Ознакомившись с данными об отряде Карандашвили, шт.-капитан Кузнецов, оставив заставы в Шанхаре и на Уриковой заимки, 4 ноября выступил в погоню за Карандашвили вверх по р. Урику. В погоню был двинут отряд в 25 человек. 5 ноября уже с наступлением темноты Карандашвили был застигнут при впадении р. Б. Нарина в р. Анот. Отряд противника расположился на ночлег и выставил для охраны себя сторожевую заставу, выдвинув в нашу сторону конные посты. Наша разведка, наткнувшись на пост красных, открыла огонь и убила одного часового, а другой бросился бежать и скрылся. Услышав выстрелы, застава противника изготовилась к бою и открыла в свою очередь по нашему дозору огонь. Штабс-капитан Кузнецов повел быстрое наступление цепью на заставу противника, которая встретила нашу цепь огнем из винтовок и пулеметов. Завязалась перестрелка, прекратившаяся в скором времени, так как застава красных разбежалась по лесу, оставив на месте трех убитых и двух раненых. От дальнейшего преследования красных пришлось отказаться вследствие наступившей полной темноты; при выходе из Шанхара предполагалось настичь красных к вечеру 4 ноября, поэтому продукты были взяты на один день, для лошадей фуража не было. Лошади еще не /192/ отдохнули от тысячеверстного перехода красных через гольцы и тайгу, почему им необходимо было дать отдых, и отряд отошел на заимку Вяткино. При этом столкновении с красными, превосходившими наш отряд численностью и имевшими два пулемета,
      выказали беззаветное мужество, бросившись в лобовую атаку на них штабс-капитан Кузнецов, прапорщики Выборов и Новиков, солдаты-добровольцы: Романов, Муртазов, Феденко и Грачев.

      7 ноября высланная разведка под командой прапорщика Новикова донесла, что Карандашвили пошел охотничьей тропой на р. Китой в направлении д. Мото-Бодары. Ввиду этого наш отряд направился наперерез его пути на Мото-Бодары.

      11 ноября наш отряд напал на след Карандашвили, направлявшегося в верховья р. Китоя и с этого времени начал безостановочное преследование. 22 ноября на Юльевском участке разведка поручика Иванова захватила 4 красных отряда Карандашвили на р. Богданке. Пленные подтвердили намерение Карандашвили выйти на р. Китой, где ждать присылки из Иркутска паспортов, за которыми командирован из отряда особый доверенный в Иркутск к Потеашвили. Преследуя дальше по пятам Карандашвили, отряд наш 30 ноября прибыл на р. Иркут на Иннокентьевский участок, на котором, по сведениям от местных жителей, жил раньше долгое время Карандашвили. Не имея возможности здесь задержаться, преследуемый по пятам нашим отрядом, Карандашвили направился на с. Тунку. Не дойдя до Тунки 70 верст, нашему отряду пришлось прекратить преследование вследствие отсутствия продовольствия, фуража, глубокого снега и начавшихся сильных морозов. Преследуя Карандашвили, наш отряд по дороге встречал павших лошадей его отряда и у остатков потухшего костра нашел четырех замерзших красноармейцев, что дает повод думать, что едва ли Карандашвили удастся с оставшимися у него пятью-шестью красными благополучно выбраться из тайги. 14 декабря отряд вернулся в Черемхово.

      Считаю своим долгом указать на проявленную в этой экспедиции энергию, распорядительность, самоотверженность и беззаветную храбрость Черемховского отдельного батальона штабс-капитана Кузнецова, подпоручика Иванова, прапорщиков Выборова и Новикова, солдата 1-й роты Чумакова, добровольцев Романова, Муртазова, Феденко и поступивших добровольцами на время экспедиции председателя Черемховской уездной земской управы Грачева и уездного комиссара Волохова; учебной команды полка особого назначения: поручика Винокурова и всей команды, показывавшей пример доблести, дисциплины и добросовестного исполнения возлагаемых на команду поручений.

      Командир отдельного Черемховского батальона полковник Богатноу.

      Источник: Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39513. Оп. 1. Д. 30. Л. 73–75.

      1. Русская экспедиция по заготовке мяса в Монголии для русской армии (1915-1919 гг.)
      2. Судя по содержанию, речь идет о станции Ока в восточных окрестностях станции Зима (Иркутская область) на Транссибирской железнодорожной магистрали.

      Список источников

      Авилов Р. С. Восточный Сибирский военный округ (1865–1884 гг.): страницы истории // Военно-исторический журнал. 2013. № 12. С. 3–9.
      Авилов Р. С. Реализация военно-окружной реформы 1862–1865 годов в Восточной Сибири и на российском Дальнем Востоке: создание Восточного Сибирского военного округа // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. Вып. 51. № 16 (270). История. С. 18–25.
      Бакшеев А. И. НЭП в Сибири. Атмосфера и логика войны. Красноярск : КрасГМУ, 2020. 145 с.
      Военно-географическое и военно-статистическое описание Иркутского военного округа. Иркутско-Минусинский район / cоставил Генерального штаба капитан Гамченко, под ред. Окружного генерал-квартирмейстера генерал-майора Сухомлина. Издание штаба округа. Иркутск, типо-литография штаба округа, 1913. Вып. 1. 439 с. /193/
      Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918–1920 годов (по материалам ГАНИИО) / сост. Е. А. Серебряков. Иркутск: Оттиск, 2019. 644 с.
      Золотарев А. М. Записки военной статистики России: курс старшего класса Николаевской академии Генерального штаба. 2-е изд. Т. 1. Теория статистики. Общее обозрение России. Вооруженные силы. СПб., 1894. 585 с.
      Кожевин Е. В. Легендарный партизан Сибири. 2-е изд., перераб. и доп.. Иркутск, 1971. 215 с.
      Краткое военно-географическое описание Западно-Сибирского театра военных действий. Петроград, 1919. 123 с.
      Мельников И. Д. Гражданская война в Джиде. Улан-Удэ, 2011. 399 с.
      Новиков П. А. «Новые приоритеты»: Монгольское направление в развитии Иркутского военного округа 1906–1917 гг. // Монголия ХХ века и российско-монгольские отношения: история и экономика: материалы Междунар. науч. конф., посвящ. 100-летию установления рос.-монгол. дипломат. отношений (Россия, г. Иркутск, 28 мая 2021 г.). Иркутск : Изд. дом БГУ, 2021. С. 183–191.
      Новиков П. А. Восточно-Сибирские стрелки в Первой мировой войне: 2-й, 3-й и 7-й Сибирские армейские корпуса в 1914–1918 гг. Иркутск, 2008. 275 с.
      Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. М.: Центрполиграф, 2005. 415 с.
      Ращупкин Ю. М. Иркутский военный округ во 2-й половине XIX – начале XX в.: формирование, специфика и деятельность. Иркутск, 2003. 207 с.
      Романов Г. И., Новиков П. А. Иркутское казачество (2-я половина XVII – начало XX в.). Иркутск: Земля Иркутская, 2009. 352 с.
      Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия в 1918 году: монография. Новосибирск : Новосибирский государственный университет, 2010. 610 с.
      Симонов Д. Г. К вопросу о военном строительстве в тыловых округах колчаковской армии // Гражданская война на востоке России: Проблемы истории: Бахрушинские чтения 2001 г.; Межвуз. сб. научных трудов / под ред. В. И. Шишкина. Новосибирск, 2001. С. 67–86.
      Хипхенов Г. И. Правда и «кривда» о красных отрядах. Из военно-политической истории периода «первой Советской власти» в Восточной Сибири (1917–1918 гг.) // Известия Лаборатории древних технологий. 2017. Т. 13. № 4. С. 154–175.
      Хипхенов Г. И., Новиков П. А, Родионов Ю. П., Скороход В. П. Белая Сибирь. 2-е изд., испр. и доп. Иркутск, 2020. 240 с. /194/
      Церетелли М. Народный герой Нестор Каландаришвили: Воспоминание соратника / Лит. запись П. И. Гладких. Тбилиси: Литература да хеловнеба, 1965. 143 с.
      Шарастепанов Д. Ока: годы и люди. Улан Удэ : Республиканская типография, 2008. 373 с.

      Известия Лаборатории древних технологий. 2022. Т. 18. № 1. С. 181–195.
    • Моллеров Н.М. Революционные события и Гражданская война в «урянхайском измерении» (1917-1921 гг.) //Великая революция и Гражданская война в России в «восточном измерении»: (Коллективная монография). М.: ИВ РАН, 2020. С. 232-258.
      By Военкомуезд
      Н.М. Моллеров (Кызыл)
      Революционные события и Гражданская война в «урянхайском измерении» (1917-1921 гг.)
      Синьхайская революция в Китае привела в 1911-1912 гг. к свержению Цинской династии и отпадению от государства сначала Внешней Монголии, а затем и Тувы. Внешняя Монголия, получив широкую автономию, вернулась в состав Китая в 1915 г., а Тува, принявшая покровительство России, стала полунезависимой территорией, которая накануне Октябрьской революции в России была близка к тому, чтобы стать частью Российской империи. Но последний шаг – принятие тувинцами российского подданства – сделан не был [1].
      В целом можно отметить, что в условиях российского протектората в Туве началось некоторое экономическое оживление. Этому способствовали освобождение от албана (имперского налога) и долгов Китаю, сравнительно высокие урожаи сельскохозяйственных культур, воздействие на тувинскую, в основном натуральную, экономику рыночных отношений, улучшение транспортных условий и т. п. Шло расширение русско-тувинских торговых связей. Принимались меры по снижению цен на ввозимые товары. Укреплялась экономическая связь Тувы с соседними сибирскими районами, особенно с Минусинским краем. Все /232/ это не подтверждает господствовавшее в советском тувиноведении мнение об ухудшении в Туве экономической ситуации накануне революционных событий 1917-1921 гг. Напротив, социально-политическая и экономическая ситуация в Туве в 1914-1917 гг., по сравнению с предшествующим десятилетием, заметно улучшилась. Она была в целом стабильной и имела положительную динамику развития. По каналам политических, экономических и культурных связей Тува (особенно ее русское население) была прочно втянута в орбиту разностороннего влияния России [2].
      Обострение социально-политического положения в крае с 1917 г. стало главным образом результатом влияния революционных событий в России. В конце 1917 г. в центральных районах Тувы среди русского населения развернулась борьба местных большевиков и их сторонников за передачу власти в крае Советам. Противоборствующие стороны пытались привлечь на свою сторону тувинцев, однако сделать этого им не удалось. Вскоре краевая Советская власть признала и в договорном порядке закрепила право тушинского народа на самоопределение. Заключение договора о самоопределении, взаимопомощи и дружбе от 16 июня 1918 г. позволяло большевикам рассчитывать на массовую поддержку тувинцев в сохранении Советской власти в крае, но, как показали последующие события, эти надежды во многом не оправдались.
      Охватившая Россию Гражданская война в 1918 г. распространилась и на Туву. Пришедшее к власти летом 1918 г. Сибирское Временное правительство и его новый краевой орган в Туве аннулировали право тувинцев на самостоятельное развитие и проводили жесткую и непопулярную национальную политику. В комплексе внешнеполитических задач Советского государства «важное место отводилось подрыву и разрушению колониальной периферии (“тыла”) империализма с помощью национально-освободительных революций» [3]. Китай, Монголия и Тува представляли собой в этом плане широкое поле деятельности для революционной работы большевиков. Вместе с тем нельзя сказать, что первые шаги НКИД РСФСР в отношении названных стран отличались продуманностью и эффективностью. В первую очередь это касается опрометчивого заявления об отмене пакета «восточных» договоров царского правительства. Жертвой такой политики на китайско-монгольско-урянхайском направлении стала «кяхтинская система» /233/ (соглашения 1913-1915 гг.), гарантировавшая автономный статус Внешней Монголии. Ее подрыв также сделал уязвимым для внешней агрессии бывший российский протекторат – Урянхайский край.
      Китай и Япония поначалу придерживались прежних договоров, но уже в 1918 г. договорились об участии Китая в военной интервенции против Советской России. В соответствии с заключенными соглашениями, «китайские милитаристы обязались ввести свои войска в автономную Внешнюю Монголию и, опираясь на нее, начать наступление, ...чтобы отрезать Дальний Восток от Советской России» [4]. В сентябре 1918 г. в Ургу вступил отряд чахар (одного из племен Внутренней Монголии) численностью в 500 человек. Вслед за китайской оккупацией Монголии в Туву были введены монгольский и китайский военные отряды. Это дало толчок заранее подготовленному вооруженному выступлению тувинцев в долине р. Хемчик. В январе 1919 г. Ян Ши-чао был назначен «специальным комиссаром Китайской республики по Урянхайским делам» [5]. В Туве его активно поддержали хемчикские нойоны Монгуш Буян-Бадыргы [6] и Куулар Чимба [7]. В начальный период иностранной оккупации в Туве начались массовые погромы российских поселенцев (русских, хакасов, татар и др.), которые на время прекратились с приходом в край по Усинскому тракту партизанской армии А. Д. Кравченко и П.Е. Щетинкина (июль – сентябрь 1919 г.).
      Прибытие в край довольно сильной партизанской группировки насторожило монгольских и китайских интервентов. 18 июля 1919 г. партизаны захватили Белоцарск (ныне Кызыл). Монгольский отряд занял нейтральную позицию. Китайский оккупационный отряд находился далеко на западе. Партизан преследовал большой карательный отряд под командованием есаула Г. К. Болотова. В конце августа 1919г. он вступил на территорию Тувы и 29 августа занял Кызыл. Партизаны провели ложное отступление и в ночь на 30 августа обрушились на белогвардейцев. Охватив город полукольцом, они прижали их к реке. В ходе ожесточенного боя бологовцы были полностью разгромлены. Большая их часть утонула в водах Енисея. Лишь две сотни белогвардейцев спаслись. Общие потери белых в живой силе составили 1500 убитых. Три сотни принудительно мобилизованных новобранцев, не желая воевать, сдались в плен. Белоцарский бой был самым крупным и кровопролитным сражением за весь период Гражданской войны /234/ в Туве. Пополнившись продовольствием, трофейными боеприпасами, оружием и живой силой, сибирские партизаны вернулись в Минусинский край, где продолжили войну с колчаковцами. Тува вновь оказалась во власти интервентов.
      Для монголов, как разделенной нации, большое значение имел лозунг «собирания» монгольских племен и территорий в одно государство. Возникнув в 1911 г. как национальное движение, панмонголизм с тех пор последовательно и настойчиво ставил своей целью присоединение Тувы к Монголии. Объявленный царским правительством протекторат над Тувой монголы никогда не считали непреодолимым препятствием для этого. Теперь же, после отказа Советской России от прежних договоров, и вовсе действовали открыто. После ухода из Тувы партизанской армии А.Д. Кравченко и П.Е.Щетинкина в начале сентября 1919 г. монголы установили здесь военно-оккупационный режим и осуществляли фактическую власть, В ее осуществлении они опирались на авторитет амбын-нойона Тувы Соднам-Бальчира [8] и правителей Салчакского и Тоджинского хошунов. Монголы притесняли и облагали поборами русское и тувинское население, закрывали глаза на погромы русских населенных пунктов местным бандитствующим элементом. Вопиющим нарушением международного права было выдвижение монгольским командованием жесткого требования о депортации русского населения с левобережья Енисея на правый берег в течение 45 дней. Только ценой унижений и обещаний принять монгольское подданство выборным (делегатам) от населения русских поселков удалось добиться отсрочки исполнения этого приказа.
      Советское правительство в июне 1919 г. направило обращение к правительству автономной Монголии и монгольскому народу, в котором подчеркивало, что «в отмену соглашения 1913 г. Монголия, как независимая страна, имеет право непосредственно сноситься со всеми другими народами без всякой опеки со стороны Пекина и Петрограда» [9]. В документе совершенно не учитывалось, что, лишившись в лице российского государства покровителя, Монголия, а затем и Тува уже стали объектами для вмешательства со стороны Китая и стоявшей за ним Японии (члена Антанты), что сама Монголия возобновила попытки присоединить к себе Туву.
      В октябре 1919г. китайским правительством в Ургу был направлен генерал Сюй Шучжэн с военным отрядом, который аннулировал трех-/235/-стороннюю конвенцию от 7 июня 1913 г. о предоставлении автономного статуса Монголии [10]. После упразднения автономии Внешней Монголии монгольский отряд в Туве перешел в подчинение китайского комиссара. Вскоре после этого была предпринята попытка захватить в пределах Советской России с. Усинское. На территории бывшего российского протектората Тувы недалеко от этого района были уничтожены пос. Гагуль и ряд заимок в верховьях р. Уюк. Проживавшее там русское и хакасское население в большинстве своем было вырезано. В оккупированной китайским отрядом долине р. Улуг-Хем были стерты с лица земли все поселения проживавших там хакасов. Между тем Советская Россия, скованная Гражданской войной, помочь российским переселенцам в Туве ничем не могла.
      До 1920 г. внимание советского правительства было сконцентрировано на тех регионах Сибири и Дальнего Востока, где решалась судьба Гражданской войны. Тува к ним не принадлежала. Советская власть Енисейской губернии, как и царская в период протектората, продолжала формально числить Туву в своем ведении, не распространяя на нее свои действия. Так, в сводке Красноярской Губернской Чрезвычайной Комиссии за период с 14 марта по 1 апреля 1920 г. отмечалось, что «губерния разделена на 5 уездов: Красноярский, Ачинский, Канский, Енисейский и 3 края: Туруханский, Усинский и Урянхайский... Ввиду политической неопределенности Усинско-Урянхайского края, [к] формированию милиции еще не преступлено» [11].
      Только весной 1920 г. советское правительство вновь обратило внимание на острую обстановку в Урянхае. 16-18 мая 1920 г. в тувинском пос. Баян-Кол состоялись переговоры Ян Шичао и командира монгольского отряда Чамзрына (Жамцарано) с советским представителем А. И. Кашниковым [12], по итогам которых Тува признавалась нейтральной зоной, а в русских поселках края допускалась организация ревкомов. Но достигнутые договоренности на уровне правительств Китая и Советской России закреплены не были, так и оставшись на бумаге. Анализируя создавшуюся в Туве ситуацию, А. И. Кашников пришел к мысли, что решить острый «урянхайский вопрос» раз и навсегда может только создание ту винского государства. Он был не единственным советским деятелем, который так думал. Но, забегая вперед, отметим: дальнейшие события показали, что и после создания тувинского го-/236/-сударства в 1921 г. этот вопрос на протяжении двух десятилетий продолжал оставаться предметом дипломатических переговоров СССР с Монголией и Китаем.
      В конце июля 1920 г., в связи с поражением прояпонской партии в Китае и усилением освободительного движения в Монголии, монгольский отряд оставил Туву. Но его уход свидетельствовал не об отказе панмонголистов от присоединения Тувы, а о смене способа достижения цели, о переводе его в плоскость дипломатических переговоров с Советской Россией. Глава делегации монгольских революционеров С. Данзан во время переговоров 17 августа 1920 г. в Иркутске с уполномоченным по иностранным делам в Сибири и на Дальнем Востоке Ф. И. Талоном интересовался позицией Советской России по «урянхайскому вопросу» [13]. В Москве в беседах монгольских представителей с Г. В. Чичериным этот вопрос ставился вновь. Учитывая, что будущее самой Монголии, ввиду позиции Китая еще неясно, глава НКИД обдумывал иную формулу отношений сторон к «урянхайскому вопросу», ставя его в зависимость от решения «монгольского вопроса» [14].
      Большинство деятелей Коминтерна, рассматривая Китай в качестве перспективной зоны распространения мировой революции, исходили из необходимости всемерно усиливать влияние МНРП на Внутреннюю Монголию и Баргу, а через них – на революционное движение в Китае. С этой целью объединение всех монгольских племен (к которым, без учета тюркского происхождения, относились и тувинцы) признавалось целесообразным [15]. Меньшая часть руководства Коминтерна уже тогда считала, что панмонголизм создавал внутреннюю угрозу революционному единству в Китае [16].
      Вопросами текущей политики по отношению к Туве также занимались общесибирские органы власти. Характеризуя компетентность Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома в восточной политике, уполномоченный НКИД в Сибири и на Дальнем Востоке Ф. И. Гапон отмечал: «Взаимосплетение интересов Востока, с одной стороны, и Советской России, с другой, так сложно, что на тонкость, умелость революционной работы должно быть обращено особое внимание. Солидной постановке этого дела партийными центрами Сибири не только не уделяется внимания, но в практической плоскости этот вопрос вообще не ставится» [17]. Справедливость этого высказывания находит подтверждение /237/ в практической деятельности Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома, позиция которых в «урянхайском вопросе» основывалась не на учете ситуации в регионе, а на общих указаниях Дальневосточного Секретариата Коминтерна (далее – ДВСКИ).
      Ян Шичао, исходя из политики непризнания Китайской Республикой Советской России, пытаясь упрочить свое пошатнувшееся положение из-за революционных событий в Монголии, стал добиваться от русских колонистов замены поселковых советов одним выборным лицом с функциями сельского старосты. Вокруг китайского штаба концентрировались белогвардейцы и часть тувинских нойонов. Раньше царская Россия была соперницей Китая в Туве, но китайский комиссар в своем отношении к белогвардейцам руководствовался принципом «меньшего зла» и намерением ослабить здесь «красных» как наиболее опасного соперника.
      В августе 1920 г. в ранге Особоуполномоченного по делам Урянхайского края и Усинского пограничного округа в Туву был направлен И. Г. Сафьянов [18]. На него возлагалась задача защиты «интересов русских поселенцев в Урянхае и установление дружественных отношений как с местным коренным населением Урянхая, так и с соседней с ним Монголией» [19]. Решением президиума Енисейского губкома РКП (б) И. Г. Сафьянову предписывалось «самое бережное отношение к сойотам (т.е. к тувинцам. – Н.М.) и самое вдумчивое и разумное поведение в отношении монголов и китайских властей» [20]. Практические шаги по решению этих задач он предпринимал, руководствуясь постановлением ВЦИК РСФСР, согласно которому Тува к числу регионов Советской России отнесена не была [21].
      По прибытии в Туву И. Г. Сафьянов вступил в переписку с китайским комиссаром. В письме от 31 августа 1920 г. он уведомил Ян Шичао о своем назначении и предложил ему «по всем делам Усинского Пограничного Округа, а также ... затрагивающим интересы русского населения, проживающего в Урянхае», обращаться к нему. Для выяснения «дальнейших взаимоотношений» он попросил назначить время и место встречи [22]. Что касается Ян Шичао, то появление в Туве советского представителя, ввиду отсутствия дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем, было им воспринято настороженно. Этим во многом объясняется избранная Ян Шичао /238/ тактика: вести дипломатическую переписку, уклоняясь под разными предлогами от встреч и переговоров.
      Сиббюро ЦК РКП (б) в документе «Об условиях, постановке и задачах революционной работы на Дальнем Востоке» от 16 сентября 1920 г. определило: «...пока край не занят китайскими войсками (видимо, отряд Ян Шичао в качестве серьезной силы не воспринимался. – Н.М.), ...должны быть приняты немедленно же меры по установлению тесного контакта с урянхами и изоляции их от китайцев» [23]. Далее говорилось о том, что «край будет присоединен к Монголии», в которой «урянхайцам должна быть предоставлена полная свобода самоуправления... [и] немедленно убраны русские административные учреждения по управлению краем» [24]. Центральным пунктом данного документа, несомненно, было указание на незамедлительное принятие мер по установлению связей с тувинцами и изоляции их от китайцев. Мнение тувинцев по вопросу о вхождении (невхождении) в состав Монголии совершенно не учитывалось. Намерение упразднить в Туве русскую краевую власть (царскую или колчаковскую) запоздало, поскольку ее там давно уже не было, а восстанавливаемые советы свою юрисдикцию на тувинское население не распространяли. Этот план Сиббюро был одобрен Политбюро ЦК РКП (б) и долгое время определял политику Советского государства в отношении Урянхайского края и русской крестьянской колонии в нем.
      18 сентября 1920 г. Ян Шичао на первое письмо И. Г. Сафьянова ответил, что его назначением доволен, и принес свои извинения в связи с тем, что вынужден отказаться от переговоров по делам Уряпхая, как подлежащим исключительному ведению правительства [25]. На это И. Г. Сафьянов в письме от 23 сентября 1921 г. пояснил, что он переговоры межгосударственного уровня не предлагает, а собирается «поговорить по вопросам чисто местного характера». «Являясь представителем РСФСР, гражданами которой пожелало быть и все русское население в Урянхае, – пояснил он, – я должен встать на защиту его интересов...» Далее он сообщил, что с целью наладить «добрососедские отношения с урянхами» решил пригласить их представителей на съезд «и вместе с ними обсудить все вопросы, касающиеся обеих народностей в их совместной жизни» [26], и предложил Ян Шичао принять участие в переговорах. /239/
      Одновременно И. Г. Сафьянов отправил еще два официальных письма. В письме тувинскому нойону Даа хошуна Буяну-Бадыргы он сообщил, что направлен в Туву в качестве представителя РСФСР «для защиты интересов русского населения Урянхая» и для переговоров с ним и другими представителями тувинского народа «о дальнейшей совместной жизни». Он уведомил нойона, что «для выяснения создавшегося положения» провел съезд русского населения, а теперь предлагал созвать тувинский съезд [27]. Второе письмо И. Г. Сафьянов направил в Сибревком (Омск). В нем говорилось о политическом положении в Туве, в частности об избрании на X съезде русского населения (16-20 сентября) краевой Советской власти, начале работы по выборам поселковых советов и доброжелательном отношении к проводимой работе тувинского населения. Монгольский отряд, писал он, покинул Туву, а китайский – ограничивает свое влияние районом торговли китайских купцов – долиной р. Хемчик [28].
      28 сентября 1920 г. Енгубревком РКП (б) на своем заседании заслушал доклад о ситуации в Туве. В принятой по нему резолюции говорилось: «Отношение к Сафьянову со стороны сойотов очень хорошее. Линия поведения, намеченная Сафьяновым, следующая: организовать, объединить местные Ревкомы, создать руководящий орган “Краевую власть” по образцу буферного государства»[29]. В протоколе заседания также отмечалось: «Отношения между урянхами и монголами – с одной стороны, китайцами – с другой, неприязненные и, опираясь на эти неприязненные отношения, можно было бы путем организации русского населения вокруг идеи Сов[етской] власти вышибить влияние китайское из Урянхайского края» [30].
      В телеграфном ответе на письмо И.Г. Сафьянова председатель Сиббюро ЦК РКП (б) и Сибревкома И. Н. Смирнов [31] 2 октября 1920 г. сообщил, что «Сиббюро имело суждение об Урянхайском крае» и вынесло решение: «Советская Россия не намерена и не делает никаких шагов к обязательному присоединению к себе Урянхайского края». Но так как он граничит с Монголией, то, с учетом созданных в русской колонии советов, «может и должен служить проводником освободительных идей в Монголии и Китае». В связи с этим, сообщал И. Н. Смирнов, декреты Советской России здесь не должны иметь обязательной силы, хотя организация власти по типу советов, «как агитация действием», /240/ желательна. В практической работе он предписывал пока «ограничиться» двумя направлениями: культурно-просветительным и торговым [32]. Как видно из ответа. Сиббюро ЦК РКП (б) настраивало сторонников Советской власти в Туве на кропотливую революционную культурно-просветительную работу. Учитывая заграничное положение Тувы (пока с неясным статусом) и задачи колонистов по ведению революционной агитации в отношении к Монголии и Китаю, от санкционирования решений краевого съезда оно уклонилось. Напротив, чтобы отвести от Советской России обвинения со стороны других государств в продолжение колониальной политики, русской колонии было предложено не считать декреты Советской власти для себя обязательными. В этом прослеживается попытка вполне оправдавшую себя с Дальневосточной Республикой (ДВР) «буферную» тактику применить в Туве, где она не являлась ни актуальной, ни эффективной. О том, как И.Г. Сафьянову держаться в отношении китайского военного отряда в Туве, Сиббюро ЦК РКП (б) никаких инструкций не давало, видимо полагая, что на месте виднее.
      5 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов уведомил Ян Шичао, что урянхайский съезд созывается 25 октября 1920 г. в местности Суг-Бажи, но из полученного ответа убедился, что китайский комиссар контактов по-прежнему избегает. В письме от 18 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов вновь указал на крайнюю необходимость переговоров, теперь уже по назревшему вопросу о недопустимом поведении китайских солдат в русских поселках. Дело в том, что 14 октября 1920 г. они застрелили председателя Атамановского сельсовета А. Сниткина и арестовали двух русских граждан, отказавшихся выполнить их незаконные требования. В ответ на это местная поселковая власть арестовала трех китайских солдат, творивших бесчинства и произвол. «Как видите, дело зашло слишком далеко, – писал И. Г. Сафьянов, – и я еще раз обращаюсь к Вам с предложением возможно скорее приехать сюда, чтобы совместно со мной обсудить и разобрать это печальное и неприятное происшествие. Предупреждаю, что если Вы и сейчас уклонитесь от переговоров и откажитесь приехать, то я вынужден буду прервать с Вами всякие сношения, сообщить об этом нашему Правительству, и затем приму соответствующие меры к охране русских поселков и вообще к охране наших интересов в Урянхае». Сафьянов также предлагал /241/ во время встречи обменяться арестованными пленными [33]. В течение октября между китайским и советским представителями в Туве велась переписка по инциденту в Атамановке. Письмом от 26 октября 1920 г. Ян Шичао уже в который раз. ссылаясь на нездоровье, от встречи уклонился и предложил ограничиться обменом пленными [34]. Между тем начатая И.Г. Сафьяновым переписка с тувинскими нойонами не могла не вызвать беспокойства китайского комиссара. Он, в свою очередь, оказал давление на тувинских правителей и сорвал созыв намеченного съезда.
      Из вышеизложенного явствует, что китайский комиссар Ян Шичао всеми силами пытался удержаться в Туве. Революционное правительство Монголии поставило перед Советским правительством вопрос о включении Тувы в состав Внешней Монголии. НКИД РСФСР, учитывая в первую очередь «китайский фактор» как наиболее весомый, занимал по нему' нейтрально-осторожную линию. Большинство деятелей Коминтерна и общесибирские партийные и советские органы в своих решениях по Туве, как правило, исходили из целесообразности ее объединения с революционной Монголией. Практические шаги И.Г. Сафьянова, представлявшего в то время в Туве Сибревком и Сиббюро ЦК РКП (б), были направлены на вовлечение представителя Китая в Туве в переговорный процесс о судьбе края и его населения, установление с той же целью контактов с влиятельными фигурами тувинского общества и местными советскими активистами. Однако китайский комиссар и находившиеся под его влиянием тувинские нойоны от встреч и обсуждений данной проблемы под разными предлогами уклонялись.
      Концентрация антисоветских сил вокруг китайского штаба все более усиливалась. В конце октября 1920 г. отряд белогвардейцев корнета С.И. Шмакова перерезал дорогу, соединяющую Туву с Усинским краем. Водный путь вниз по Енисею в направлении на Минусинск хорошо простреливался с левого берега. Местные партизаны и сотрудники советского представительства в Туве оказались в окружении. Ситуация для них становилась все более напряженной [35]. 28 октября 1920 г. И. Г. Сафьянов решил в сопровождении охраны выехать в местность Оттук-Даш, куда из района Шагаан-Арыга выдвинулся китайский отряд под командованием Линчана и, как ожидалось, должен был прибыть Ян Шичао. Но переговоры не состоялись. /242/
      На рассвете 29 октября 1920 г. китайские солдаты и мобилизованные тувинцы окружили советскую делегацию. Против 75 красноармейцев охраны выступил многочисленный и прекрасно вооруженный отряд. В течение целого дня шла перестрелка. Лишь с наступлением темноты окруженным удалось прорвать кольцо и отступить в Атамановку. В этом бою охрана И. Г. Сафьянова потеряла несколько человек убитыми, а китайско-тувинский отряд понес серьезные потери (до 300 человек убитыми и ранеными) и отступил на место прежней дислокации. Попытка Ян Шичао обеспечить себе в Туве безраздельное господство провалилась [36].
      Инцидент на Оттук-Даше стал поворотным пунктом в политической жизни Тувы. Неудача китайцев окончательно подорвала их авторитет среди коренного населения края и лишила поддержки немногих, хотя и влиятельных, сторонников из числа хемчикских нойонов. Непозволительное в международной практике нападение на дипломатического представителя (в данном случае – РСФСР), совершенное китайской стороной, а также исходящая из китайского лагеря угроза уничтожения населенных пунктов русской колонии дали Советской России законный повод для ввода на территорию Тувы военных частей.
      И.Г. Сафьянов поначалу допускал присоединение Тувы к Советской России. Он считал, что этот шаг «не создаст... никакого осложнения в наших отношениях с Китаем и Монголией, где сейчас с новой силой загорается революционный пожар, где занятые собственной борьбой очень мало думают об ограблении Урянхая…» [37]. Теперь, когда вопрос о вводе в Туву советских войск стоял особенно остро, он, не колеблясь, поставил его перед Енгубкомом и Сибревкомом. 13 ноября 1920 г. И.Г. Сафьянов направил в Омск телеграмму: «Белые банды, выгоняемые из северной Монголии зимними холодами и голодом, намереваются захватить Урянхай. Шайки местных белобандитов, скрывающиеся в тайге, узнав это, вышли и грабят поселки, захватывают советских работников, терроризируют население. Всякая мирная работа парализована ими... Теперь положение еще более ухудшилось, русскому населению Урянхая, сочувствующему советской власти, грозит полное истребление. Требую от вас немедленной помощи. Необходимо сейчас же ввести в Урянхай регулярные отряды. Стоящие в Усинском войска боятся нарушения международных прав. Ничего /243/ они уже не нарушат. С другой стороны совершено нападение на вашего представителя...» [38]
      В тот же день председатель Сибревкома И.Н. Смирнов продиктовал по прямому проводу сообщение для В.И. Ленина (копия – Г.В. Чичерину), в котором обрисовал ситуацию в Туве. На основании данных, полученных от него 15 ноября 1920 г., Политбюро ЦК РКП (б) рассматривало вопрос о военной помощи Туве. Решение о вводе в край советских войск было принято, но выполнялось медленно. Еще в течение месяца И. Г. Сафьянову приходилось посылать тревожные сигналы в высокие советские и военные инстанции. В декабре 1920 г. в край был введен советский экспедиционный отряд в 300 штыков. В начале 1921 г. вошли и рассредоточились по населенным пунктам два батальона 190-го полка внутренней службы. В с. Усинском «в ближайшем резерве» был расквартирован Енисейский полк [39].
      Ввод советских войск крайне обеспокоил китайского комиссара в Туве. На его запрос от 31 декабря 1920 г. о причине их ввода в Туву И. Г. Сафьянов письменно ответил, что русским колонистам и тяготеющим к Советской России тувинцам грозит опасность «быть вырезанными» [40]. Он вновь предложил Ян Шичао провести в Белоцарске 15 января 1921 г. переговоры о дальнейшей судьбе Тувы. Но даже в такой ситуации китайский представитель предпочел избежать встречи [41].
      Еще в первых числах декабря 1920 г. в адрес командования военной части в с. Усинском пришло письмо от заведующего сумоном Маады Лопсан-Осура [42], в котором он сообщал: «Хотя вследствие недоразумения. .. вышла стычка на Оттук-Даше (напомним, что в ней на стороне китайцев участвовали мобилизованные тувинцы. – Н.М.), но отношения наши остались добрососедскими ... Если русские военные отряды не будут отведены на старые места, Ян Шичао намерен произвести дополнительную мобилизацию урянхов, которая для нас тяжела и нежелательна» [43]. Полученное сообщение 4 декабря 1920 г. было передано в высокие военные ведомства в Иркутске (Реввоенсовет 5-й армии), Омске, Чите и, по-видимому, повлияло на решение о дополнительном вводе советских войск в Туву. Тревожный сигнал достиг Москвы.
      На пленуме ЦК РКП (б), проходившем 4 января 1921 г. под председательством В. И. Ленина, вновь обсуждался вопрос «Об Урянхайском крае». Принятое на нем постановление гласило: «Признавая /244/ формальные права Китайской Республики над Урянхайским краем, принять меры для борьбы с находящимися там белогвардейскими каппелевскими отрядами и оказать содействие местному крестьянскому населению...» [44]. Вскоре в Туву были дополнительно введены подразделения 352 и 440 полков 5-й Красной Армии и направлены инструкторы в русские поселки для организации там ревкомов.
      Ян Шичао, приведший ситуацию в Туве к обострению, вскоре был отозван пекинским правительством, но прибывший на его место новый военный комиссар Ман Шани продолжал придерживаться союза с белогвардейцами. Вокруг его штаба, по сообщению от командования советской воинской части в с. Усинское от 1 февраля 1921 г., сосредоточились до 160 противников Советской власти [45]. А между тем захватом Урги Р.Ф.Унгерном фон Штернбергом в феврале 1921 г., изгнанием китайцев из Монголии их отряд в Туве был поставлен в условия изоляции, и шансы Китая закрепиться в крае стали ничтожно малыми.
      Повышение интереса Советской России к Туве было также связано с перемещением театра военных действий на территорию Монголии и постановкой «урянхайского вопроса» – теперь уже революционными панмонголистами и их сторонниками в России. 2 марта 1921 г. Б.З. Шумяцкий [46] с И.Н. Смирновым продиктовали по прямому проводу для Г.В. Чичерина записку, в которой внесли предложение включить в состав Монголии Урянхайский край (Туву). Они считали, что монгольской революционной партии это прибавит сил для осуществления переворота во всей Монголии. А Тува может «в любой момент ... пойти на отделение от Монголии, если ее международное положение станет складываться не в нашу пользу» [47]. По этому плану Тува должна была без учета воли тувинского народа войти в состав революционной Монголии. Механизм же ее выхода из монгольского государства на случай неудачного исхода революции в Китае продуман не был. Тем не менее, как показывают дальнейшие события в Туве и Монголии, соавторы этого плана получили на его реализацию «добро». Так, когда 13 марта 1921 г. в г. Троицкосавске было сформировано Временное народное правительство Монголии из семи человек, в его составе одно место было зарезервировано за Урянхаем [48].
      Барон Р.Ф.Унгерн фон Штернберг, укрепившись в Монголии, пытался превратить ее и соседний Урянхайский край в плацдарм для /245/ наступления на Советскую Россию. Между тем советское правительство, понимая это, вовсе не стремилось наводнить Туву войсками. С белогвардейскими отрядами успешно воевали главным образом местные русские партизаны, возглавляемые С.К. Кочетовым, а с китайцами – тувинские повстанцы, которые первое время руководствовались указаниями из Монголии. Позднее, в конце 1920-х гг., один из первых руководителей тувинского государства Куулар Дондук [49] вспоминал, что при Р.Ф.Унгерне фон Штернберге в Урге было созвано совещание монгольских князей, которое вынесло решение о разгроме китайского отряда в Туве [50]. В первых числах марта 1921 г. в результате внезапного ночного нападения тувинских повстанцев на китайцев в районе Даг-Ужу он был уничтожен.
      18 марта Б.З. Шумяцкий телеграфировал И.Г. Сафьянову: «По линии Коминтерна предлагается вам немедленно организовать урянхайскую нар[одно-] революционную] партию и народ[н]о-революционное правительство Урянхая... Примите все меры, чтобы организация правительства и нар[одно-] рев[олюционной] партии были осуществлены в самый краткий срок и чтобы они декларировали объединение с Монголией в лице создавшегося в Маймачене Центрального Правительства ...Вы назначаетесь ... с полномочиями Реввоенсовета армии 5 и особыми полномочиями от Секретариата (т.е. Дальневосточного секретариата Коминтерна. – Я.М.)» [51]. Однако И. Г. Сафьянов не поддерживал предложенный Шумяцким и Смирновым план, особенно ту его часть, где говорилось о декларировании тувинским правительством объединения Тувы с Монголией.
      21 мая 1921 г. Р.Ф. Унгерн фон Штернберг издал приказ о переходе в подчинение командования его войск всех рассеянных в Сибири белогвардейских отрядов. На урянхайском направлении действовал отряд генерала И. Г. Казанцева [52]. Однако весной 1921 г. он был по частям разгромлен и рассеян партизанами (Тарлакшинский бой) и хемчик-скими тувинцами [53].
      После нескольких лет вооруженной борьбы наступила мирная передышка, которая позволила И.Г. Сафьянову и его сторонникам активизировать работу по подготовке к съезду представителей тувинских хошунов. Главным пунктом повестки дня должен был стать вопрос о статусе Тувы. В качестве возможных вариантов решения рассматри-/246/-вались вопросы присоединения Тувы к Монголии или России, а также создание самостоятельного тувинского государства. Все варианты имели в Туве своих сторонников и шансы на реализацию.
      Относительно новым для тувинцев представлялся вопрос о создании национального государства. Впервые представители тувинской правящей элиты заговорили об этом (по примеру Монголии) в феврале 1912 г., сразу после освобождения от зависимости Китая. Непременным условием его реализации должно было стать покровительство России. Эту часть плана реализовать удаюсь, когда в 1914 г. над Тувой был объявлен российский протекторат Однако царская Россия вкладывала в форму протектората свое содержание, взяв курс на поэтапное присоединение Тувы. Этому помешали революционные события в России.
      Второй раз попытка решения этого вопроса, как отмечалось выше, осуществлялась с позиций самоопределения тувинского народа в июне 1918 г. И вот после трудного периода Гражданской войны в крае и изгнания из Тувы иностранных интервентов этот вопрос обсуждался снова. Если прежде геополитическая ситуация не давала для его реализации ни малейших шансов, то теперь она, напротив, ей благоприятствовала. Немаловажное значение для ее практического воплощения имели данные И.Г. Сафьяновым гарантии об оказании тувинскому государству многосторонней помощи со стороны Советской России. В лице оставивших китайцев хемчикских нойонов Буяна-Бадыргы и Куулара Чимба, под властью которых находилось большинство населения Тувы, идея государственной самостоятельности получила активных сторонников.
      22 мая 1921 г. И. Г. Сафьянов распространил «Воззвание [ко] всем урянхайским нойонам, всем чиновникам и всему урянхайскому народу», в котором разъяснял свою позицию по вопросу о самоопределении тувинского народа. Он также заверил, что введенные в Туву советские войска не будут навязывать тувинскому народу своих законов и решений [54]. Из текста воззвания явствовало, что сам И. Г. Сафьянов одобряет идею самоопределения Тувы вплоть до образования самостоятельного государства.
      Изменение политической линии представителя Сибревкома в Туве И. Г. Сафьянова работниками ДВСКИ и советских органов власти Сибири было встречено настороженно. 24 мая Сиббюро ЦК РКП (б) /247/ рассмотрело предложение Б.З. Шумяцкого об отзыве из Тувы И. Г. Сафьянова. В принятом постановлении говорилось: «Вопрос об отзыве т. Сафьянова .. .отложить до разрешения вопроса об Урянхайском крае в ЦК». Кроме того, Енисейский губком РКП (б) не согласился с назначением в Туву вместо Сафьянова своего работника, исполнявшего обязанности губернского продовольственного комиссара [55].
      На следующий день Б.З. Шумяцкий отправил на имя И.Г. Сафьянова гневную телеграмму: «Требую от Вас немедленного ответа, почему до сих пор преступно молчите, предлагаю немедленно войти в отношение с урянхайцами и выйти из состояния преступной бездеятельности». Он также ставил Сафьянова в известность, что на днях в Туву прибудет делегация от монгольского народно-революционного правительства и революционной армии во главе с уполномоченным Коминтерна Б. Цивенжаповым [56], директивы которого для И. Г. Сафьянова обязательны [57]. На это в ответной телеграмме 28 мая 1921 г. И. Г. Сафьянов заявил: «...Я и мои сотрудники решили оставить Вашу программу и работать так, как подсказывает нам здравый смысл. Имея мандат Сибревкома, выданный мне [с] согласия Сиббюро, беру всю ответственность на себя, давая отчет [о] нашей работе только товарищу Смирнову» [58].
      14 июня 1921 г. глава НКИД РСФСР Г.В. Чичерин, пытаясь составить более четкое представление о положении в Туве, запросил мнение И.Н. Смирнова по «урянхайскому вопросу» [59]. В основу ответа И.Н. Смирнова было положено постановление, принятое членами Сиббюро ЦК РКП (б) с участием Б.З. Шумяцкого. Он привел сведения о численности в Туве русского населения и советских войск и предложил для осуществления постоянной связи с Урянхаем направить туда представителя НКИД РСФСР из окружения Б.З. Шумяцкого. Также было отмечено, что тувинское население относится к монголам отрицательно, а русское «тяготеет к советской власти». Несмотря на это, Сиббюро ЦК РКП (б) решило: Тува должна войти в состав Монголии, но декларировать это не надо [60].
      16 июня 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б) по предложению народного комиссара иностранных дел Г.В. Чичерина с одобрения В.И. Ленина приняло решение о вступлении в Монголию советских войск для ликвидации группировки Р.Ф.Унгерна фон Штернберга. Тем временем «старые» панмонголисты тоже предпринимали попытки подчинить /248/ себе Туву. Так, 17 июня 1921 г. управляющий Цзасакту-хановским аймаком Сорукту ван, назвавшись правителем Урянхая, направил тувинским нойонам Хемчика письмо, в котором под угрозой сурового наказания потребовал вернуть захваченные у «чанчина Гегена» (т.е. генерала на службе у богдо-гегена) И.Г. Казанцева трофеи и служебные бумаги, а также приехать в Монголию для разбирательства [61]. 20 июня 1921 г. он сообщил о идущем восстановлении в Монголии нарушенного китайцами управления (т.е. автономии) и снова выразил возмущение разгромом тувинцами отряда генерала И.Г. Казанцева. Сорукту ван в гневе спрашивал: «Почему вы, несмотря на наши приглашения, не желаете явиться, заставляете ждать, тормозите дело и не о чем не сообщаете нам? ...Если вы не исполните наше предписание, то вам будет плохо» [62]
      Однако монгольский сайт (министр, влиятельный чиновник) этими угрозами ничего не добился. Хемчикские нойоны к тому времени уже были воодушевлены сафьяновским планом самоопределения. 22 июня 1921 г. И. Г. Сафьянов в ответе на адресованное ему письмо Сорукту вана пригласил монгольского сайта на переговоры, предупредив его, что «чинить обиды другому народу мы не дадим и берем его под свое покровительство» [63]. 25-26 июня 1921 г. в Чадане состоялось совещание представителей двух хемчикских хошунов и советской делегации в составе представителей Сибревкома, частей Красной Армии, штаба партизанского отряда и русского населения края, на котором тувинские представители выразили желание создать самостоятельное государство и созвать для его провозглашения Всетувинский съезд. В принятом ими на совещании решении было сказано: «Представителя Советской России просим поддержать нас на этом съезде в нашем желании о самоопределении... Вопросы международного характера будущему центральному органу необходимо решать совместно с представительством Советской России, которое будет являться как бы посредником между тувинским народом и правительствами других стран» [64].
      1 июля 1921 г. в Москве состоялись переговоры наркома иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерина с монгольской делегацией в составе Бекзеева (Ц. Жамцарано) и Хорлоо. В ходе переговоров Г.В. Чичерин предложил формулу отношения сторон к «урянхайскому вопросу», в соответствии с которой: Советская Россия от притязаний на Туву /249/ отказывалась, Монголия в перспективе могла рассчитывать на присоединение к ней Тувы, но ввиду неясности ее международного положения вопрос оставался открытым на неопределенное время. Позиция Тувы в это время определенно выявлена еще не была, она никак не комментировалась и во внимание не принималась.
      Между тем Б.З. Шумяцкий попытался еще раз «образумить» своего политического оппонента в Туве. 12 июля 1921 г. он телеграфировал И. Г. Сафьянову: «Если совершите возмутительную и неслыханную в советской, военной и коминтерновской работе угрозу неподчинения в смысле отказа информировать, то вынужден буду дать приказ по военной инстанции в пределах прав, предоставленных мне дисциплинарным уставом Красной Армии, которым не однажды усмирялся бунтарский пыл самостийников. Приказываю информацию давать моему заместителю [Я.Г.] Минскеру и [К.И.] Грюнштейну» [65].
      Однако И. Г. Сафьянов, не будучи на деле «самостийником», практически о каждом своем шаге регулярно докладывал председателю Сибревкома И. Н. Смирнову и просил его передать полученные сведения в адрес Реввоенсовета 5-й армии и ДВСКИ. 13 июля 1921 г. И.Г. Сафьянов подробно информирован его о переговорах с представителями двух хемчикских кожуунов [66]. Объясняя свое поведение, 21 июля 1921 г. он писал, что поначалу, выполняя задания Б.З. Шумяцкого «с его буферной Урянхайской политикой», провел 11-й съезд русского населения Тувы (23-25 апреля 1921 г.), в решениях которого желание русского населения – быть гражданами Советской республики – учтено не было. В результате избранная на съезде краевая власть оказалась неавторитетной, и «чтобы успокоить бушующие сердца сторонников Советской власти», ему пришлось «преобразовать представительство Советской] России в целое учреждение, разбив его на отделы: дипломатический, судебный, Внешторга и промышленности, гражданских дел» [67]. Письмом от 28 июля 1921 г. он сообщил о проведении 12-го съезда русского населения в Туве (23-26 июля 1921 гг.), на котором делегаты совершенно определенно высказались за упразднение буфера и полное подчинение колонии юрисдикции Советской России [68].
      В обращении к населению Тувы, выпущенном в конце июля 1921 г., И.Г. Сафьянов заявил: «Центр уполномочил меня и послал к Вам в Урянхай помочь Вам освободиться от гнета Ваших насильников». /250/ Причислив к числу последних китайцев, «реакционных» монголов и белогвардейцев, он сообщил, что ведет переговоры с хошунами Тувы о том, «как лучше устроить жизнь», и что такие переговоры с двумя хемчикскими хошунами увенчались успехом. Он предложил избрать по одному представителю от сумона (мелкая административная единица и внутриплеменное деление. – Я.М.) на предстоящий Всетувинский съезд, на котором будет рассмотрен вопрос о самоопределении Тувы [69].
      С каждым предпринимаемым И. Г. Сафьяновым шагом возмущение его действиями в руководстве Сиббюро ЦК РКП (б) и ДВСКИ нарастало. Его переговоры с представителями хемчикских хошунов дали повод для обсуждения Сиббюро ЦК РКП (б) вопроса о покровительстве Советской России над Тувой. В одном из его постановлений, принятом в июле 1921 г., говорилось, что советский «протекторат над Урянхайским краем в международных делах был бы большой политической ошибкой, которая осложнила бы наши отношения с Китаем и Монголией» [70]. 11 августа 1921 г. И. Г. Сафьянов получил из Иркутска от ответственного секретаря ДВСКИ И. Д. Никитенко телеграмму, в которой сообщалось о его отстранении от представительства Коминтерна в Урянхае «за поддержку захватчиков края по направлению старой царской администрации» [71]. Буквально задень до Всетувинского учредительного Хурала в Туве 12 августа 1921 г. И. Д. Никитенко писал Г.В. Чичерину о необходимости «ускорить конкретное определение отношения Наркоминдела» по Туве. Назвав И. Г. Сафьянова «палочным самоопределителем», «одним из импрессионистов... доморощенной окраинной политики», он квалифицировал его действия как недопустимые. И. Д. Никитенко предложил включить Туву «в сферу влияния Монгольской Народно-Революционной партии», работа которой позволит выиграть 6-8 месяцев, в течение которых «многое выяснится» [72]. Свою точку зрения И. Д. Никитенко подкрепил приложенными письмами двух известных в Туве монголофилов: амбын-нойона Соднам-Бальчира с группой чиновников и крупного чиновника Салчакского хошуна Сосор-Бармы [73].
      Среди оппонентов И. Г. Сафьянова были и советские военачальники. По настоянию Б.З. Шумяцкого он был лишен мандата представителя Реввоенсовета 5-й армии. Военный комиссар Енисейской губернии И. П. Новоселов и командир Енисейского пограничного полка Кейрис /251/ доказывали, что он преувеличивал количество белогвардейцев в Урянхае и исходящую от них опасность лишь для того, чтобы добиться военной оккупации края Советской Россией. Они также заявляли, что представитель Сибревкома И.Г. Сафьянов и поддерживавшие его местные советские власти преследовали в отношении Тувы явно захватнические цели, не считаясь с тем, что их действия расходились с политикой Советской России, так как документальных данных о тяготении тувинцев к России нет. Адресованные И. Г. Сафьянову обвинения в стремлении присоединить Туву к России показывают, что настоящие его взгляды на будущее Тувы его политическим оппонентам не были до конца ясны и понятны.
      Потакавшие новым панмонголистам коминтерновские и сибирские советские руководители, направляя в Туву в качестве своего представителя И.Г. Сафьянова, не ожидали, что он станет настолько сильным катализатором политических событий в крае. Действенных рычагов влияния на ситуацию на тувинской «шахматной доске» отечественные сторонники объединения Тувы с Монголией не имели, поэтому проиграли Сафьянову сначала «темп», а затем и «партию». В то время когда представитель ДВСКИ Б. Цивенжапов систематически получал информационные сообщения Монгольского телеграфного агентства (МОНТА) об успешном развитии революции в Монголии, события в Туве развивались по своему особому сценарию. Уже находясь в опале, лишенный всех полномочий, пользуясь мандатом представителя Сибревкома, действуя на свой страх и риск, И.Г. Сафьянов ускорил наступление момента провозглашения тувинским народом права на самоопределение. В итоге рискованный, с непредсказуемыми последствиями «урянхайский гамбит» он довел до победного конца. На состоявшемся 13-16 августа 1921 г. Всетувинском учредительном Хурале вопрос о самоопределении тувинского народа получил свое разрешение.
      В телеграмме, посланной И.Г. Сафьяновым председателю Сибревкома И. Н. Смирнову (г. Новониколаевск), ДВСКИ (г. Иркутск), Губкому РКП (б) (г. Красноярск), он сообщал: «17 августа 1921 г. Урянхай. Съезд всех хошунов урянхайского народа объявил Урянхай самостоятельным в своем внутреннем управлении, [в] международных же сношениях идущим под покровительством Советроссии. Выбрано нар[одно]-рев[о-люционное] правительство [в] составе семи лиц... Русским гражданам /252/ разрешено остаться [на] территории Урянхая, образовав отдельную советскую колонию, тесно связанную с Советской] Россией...» [74]
      В августе – ноябре 1921 г. в Туве велось государственное строительство. Но оно было прервано вступлением на ее территорию из Западной Монголии отряда белого генерала А. С. Бакича. В конце ноября 1921 г. он перешел через горный хребет Танну-Ола и двинулся через Элегест в Атамановку (затем село Кочетово), где находился штаб партизанского отряда. Партизаны, среди которых были тувинцы и красноармейцы усиленного взвода 440-го полка под командой П.Ф. Карпова, всего до тысячи бойцов, заняли оборону.
      Ранним утром 2 декабря 1921 г. отряд Бакича начал наступление на Атамановку. Оборонявшие село кочетовцы и красноармейцы подпустили белогвардейцев поближе, а затем открыли по ним плотный пулеметный и ружейный огонь. Потери были огромными. В числе первых был убит генерал И. Г. Казанцев. Бегущих с поля боя белогвардейцев добивали конные красноармейцы и партизаны. Уничтожив значительную часть живой силы, они захватили штаб и обоз. Всего под Атамановкой погибло свыше 500 белогвардейцев, в том числе около 400 офицеров, 7 генералов и 8 священников. Почти столько же белогвардейцев попало в плен. Последняя попытка находившихся на территории Монголии белогвардейских войск превратить Туву в оплот белых сил и плацдарм для наступления на Советскую Россию закончилась неудачей. Так завершилась Гражданская война в Туве.
      Остатки разгромленного отряда Бакича ушли в Монголию, где вскоре добровольно сдались монгольским и советским военным частям. По приговору Сибирского военного отделения Верховного трибунала ВЦИК генерала А. С. Бакича и пятерых его ближайших сподвижников расстреляли в Новосибирске. За умелое руководство боем и разгром отряда Бакича С. К. Кочетова приказом Реввоенсовета РСФСР № 156 от 22 января 1922 г. наградили орденом Красного Знамени.
      В завершение настоящего исследования можно заключить, что протекавшие в Туве революционные события и Гражданская война были в основном производными от российских, Тува была вовлечена в российскую орбиту революционных и военных событий периода 1917-1921 гг. Но есть у них и свое, урянхайское, измерение. Вплетаясь в канву известных событий, в новых условиях получил свое продол-/253/-жение нерешенный до конца спор России, Китая и Монголии за обладание Тувой, или «урянхайский вопрос». А на исходе Гражданской войны он дополнился новым содержанием, выраженным в окрепшем желании тувинского народа образовать свое государство. Наконец, определенное своеобразие событиям придавало местоположение Тувы. Труд недоступностью и изолированностью края от революционных центров Сибири во многом объясняется относительное запаздывание исторических процессов периода 1917-1921 гг., более медленное их протекание, меньшие интенсивность и степень остроты. Однако это не отменяет для Тувы общую оценку описанных выше событий, как произошедших по объективным причинам, и вместе с тем страшных и трагических.
      1. См.: Собрание архивных документов о протекторате России над Урянхайским краем – Тувой (к 100-летию исторического события). Новосибирск, 2014.
      2. История Тувы. Новосибирск, 2017. Т. III. С. 13-30.
      3. ВКП (б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае: документы. М., 1994. Т. 1. 1920-1925. С. 11.
      4. История советско-монгольских отношений. М., 1981. С. 24.
      5. Сейфуяин Х.М. К истории иностранной военной интервенции и гражданской войны в Туве. Кызыл, 1956. С. 38-39; Ян Шичао окончил юридический факультет Петербургского университета, хорошо знал русский язык (см.: Белов Ь.А. Россия и Монголия (1911-1919 гг.). М., 1999. С. 203 (ссылки к 5-й главе).
      6. Монгуш Буян-Бадыргы (1892-1932) – государственный и политический деятель Тувы. До 1921 г. – нойон Даа кожууна. В 1921 г. избирался председателем Всетувин-ского учредительного Хурала и членом первого состава Центрального Совета (правительства). До февраля 1922 г. фактически исполнял обязанности главы правительства. В 1923 г. официально избран премьер-министром тувинского правительства. С 1924 г. по 1927 г. находился на партийной работе, занимался разработкой законопроектов. В 1927 г. стал министром финансов ТНР. В 1929 г. был арестован по подозрению в контрреволюционной деятельности и весной 1932 г. расстрелян. Тувинским писателем М.Б. Кенин-Лопсаном написан роман-эссе «Буян-Бадыргы». Его именем назван филиал республиканского музея в с. Кочетово и улица в г. Кызыл-Мажалыг (см.: Государственная Книга Республики Тыва «Заслуженные люди Тувы XX века». Новосибирск, 2004. С. 61-64). /254/
      7. Куулар Чимба – нойон самого крупного тувинского хошуна Бээзи.
      8. Оюн Соднам-Балчыр (1878-1924) – последний амбын-нойон Тувы. Последовательно придерживался позиции присоединения Тувы к Монголии. В 1921 г. на Всетувинском учредительном Хурале был избран главой Центрального Совета (Правительства) тувинского государства, но вскоре от этой должности отказался. В 1923 г. избирался министром юстиции. Являлся одним из вдохновителей мятежа на Хемчике (1924 г.), проходившего под лозунгом присоединения Тувы к Монголии. Погиб при попытке переправиться через р. Тес-Хем и уйти в Монголию.
      9. Цит. по: Хейфец А.Н. Советская дипломатия и народы Востока. 1921-1927. М., 1968. С. 19.
      10. АВП РФ. Ф. Референту ра по Туве. Оп. 11. Д. 9. П. 5, без лл.
      11. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 186. Л. 60-60 об.
      12. А.И. Кашников – особоуполномоченный комиссар РСФСР по делам Урянхая, руководитель советской делегации на переговорах. Характеризуя создавшуюся на момент переговоров ситуацию, он писал: «Китайцы смотрят на Россию как на завоевательницу бесспорно им принадлежащего Урянхайского края, включающего в себя по северной границе Усинскую волость.
      Русские себя так плохо зарекомендовали здесь, что оттолкнули от себя урянхайское (сойетское) население, которое видит теперь в нас похитителей их земли, своих поработителей и угнетателей. В этом отношении ясно, что китайцы встретили для себя готовую почву для конкуренции с русскими, но сами же затем встали на положение русских, когда присоединили к себе Монголию и стали сами хозяйничать.
      Урянхи тяготеют к Монголии, а Монголия, попав в лапы Китаю, держит курс на Россию. Создалась, таким образом, запутанная картина: русских грабили урянхи. вытуривая со своей земли, русских выживали и китайцы, радуясь каждому беженцу и думая этим ликвидировать споры об Урянхае» (см.: протоколы Совещания Особоуполномоченною комиссара РСФСР А.И. Кашникова с китайским комиссаром Ян Шичао и монгольским нойоном Жамцарано об отношении сторон к Урянхаю, создании добрососедских русско-китайских отношений по Урянхайскому вопросу и установлении нормального правопорядка в Урянхайском крае (НА ТИГПИ. Д. 388. Л. 2, 6, 14-17, 67-69, 97; Экономическая история потребительской кооперации Республики Тыва. Новосибирск, 2004. С. 44).
      13. См.: Лузянин С. Г. Россия – Монголия – Китай в первой половине XX в. Политические взаимоотношения в 1911-1946 гг. М., 2003. С. 105-106.
      14. Там же. С. 113.
      15. Рощан С.К. Политическая история Монголии (1921-1940 гг.). М., 1999. С. 123-124; Лузянин С.Г. Указ. соч. С. 209.
      16. Рощин С.К. Указ. соч. С. 108.
      17. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 153. Д. 43. Л.9.
      18. Иннокентий Георгиевич Сафьянов (1875-1953) – видный советский деятель /255/ и дипломат. В 1920-1921 гг. представлял в Туве Сибревком, Дальневосточный секретариат Коминтерна и Реввоенсовет 5-й армии, вел дипломатическую переписку с представителями Китая и Монголии в Туве, восстанавливал среди русских переселенцев Советскую власть, руководил борьбой с белогвардейцами и интервентами, активно способствовал самоопределению тувинского народа. В 1921 г. за проявление «самостийности» был лишен всех полномочий, кроме агента Сибвнешторга РСФСР. В 1924 г. вместе с семьей был выслан из Тувы без права возвращения. Работал на разных должностях в Сибири, на Кавказе и в других регионах СССР (подробно о нем см. Дацышен В.Г. И.Г. Сафьянов – «свободный гражданин свободной Сибири» // Енисейская провинция. Красноярск, 2004. Вып. 1. С. 73-90).
      19. Цит. по: Дацышеи В.Г., Оидар Г.А. Саянский узел.     С. 210.
      20. РФ ТИГИ (Рукописный фонд Тувинского института гуманитарных исследований). Д. 42, П. 1. Л. 84-85.
      21. Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 193.
      22. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 134.
      23. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 77. Л. 41.
      24. Там же.
      25. РФ ТИГИ. Д. 420. Л. 216.
      26. Там же. Л. 228.
      27. Там же. Д. 42. Л. 219
      28. Там же. П. 3. Л. 196-198.
      29 Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.): сб. док. Новосибирск, 1996. С. 136-137.
      30 Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 210.
      31. Иван Никитич Смирнов. В политической борьбе между И.В. Сталиным и Л.Д. Троцким поддержал последнего, был репрессирован.
      32. Дацышен В.Г., Ондар Г.А. Указ. соч. С. 216-217.
      33. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 143.
      34. РФ ТИГИ. Д. 420. Л. 219-220.
      35. История Тувы. М., 1964. Т. 2. С. 62.
      36. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 154; Д. 420. Л. 226.
      37. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 4.
      38. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 157-158; РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 103.
      39. РФ ТИГИ. Д. 42. Л. 384; Д. 420. Раздел 19. С. 4, 6.
      40. РФ ТИГИ. Д. 420. Раздел 19. С. 4. /256/
      41. Там же. С. 5.
      42. Маады Лопсан-Осур (1876-?). Родился в местечке Билелиг Пий-Хемского хошуна. С детства владел русским языком. Получил духовное образование в Тоджинском хурэ, высшее духовное – в одном из тибетских монастырей. В Тибете выучил монгольский и тибетский языки. По возвращении в Туву стал чыгыракчы (главным чиновником) Маады сумона. Придерживался просоветской ориентации и поддерживал политику И.Г. Сафьянова, направленную на самоопределение Тувы. Принимал активное участие в подготовке и проведении Всетувинского учредительного Хурала 1921 г., на котором «высказался за территориальную целостность и самостоятельное развитие Тувы под покровительством России». Вошел в состав первого тувинского правительства. На первом съезде ТНРП (28 февраля – 1 марта 1922 г. в Туране был избран Генеральным секретарем ЦК ТНРП. В начале 1922 г.. в течение нескольких месяцев, возглавлял тувинское правительство. В начале 30-х гг. был репрессирован и выслан в Чаа-Холь-ский хошун. Скончался в Куйлуг-Хемской пещере Улуг-Хемского хошуна, где жил отшельником (см.: Государственная Книга Республики Тыва «Заслуженные люди Тувы XX века». С. 77).
      43. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 56. Л. 28.
      44. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 184-185.
      45. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 56. Л. 28.
      46. Шумяцкий Борис Захарович (1886-1943) – советский дипломат. Известен также под псевдонимом Андрей Червонный. Член ВКП (б) с 1903 г., активный участник революционного движения в Сибири. Видный политический и государственный деятель. После Октябрьской революции – председатель ЦИК Советов Сибири, активный участник Гражданской войны. В ноябре 1919 г. назначен председателем Тюменского губревкома, в начале 1920 г. – председателем Томского губревкома и одновременно заместителем председателя Сибревкома. С лета того же года – член Дальбюро ЦК РКП (б), председатель Совета Министров Дальневосточной Республики (ДВР). На дипломатической работе находился с 1921 г. В 1921-1922 гг. – член Реввоенсовета 5-й армии, уполномоченный НКИД по Сибири и Монголии. Был организатором разгрома войск Р.Ф. Унгерна фон Штернберга в Монголии. Являясь уполномоченным НКИД РСФСР и Коминтерна в Монголии, стоял на позиции присоединения Тувы к монгольскому государству. В 1922-1923 гг. – работник полпредства РСФСР в Иране; в 1923-1925 гг. – полпред и торгпред РСФСР в Иране. В 1926 г. – на партийной работе в Ленинграде. С конца 1926 по 1928 г. – ректор КУТВ. В 1928-1930 гг. – член Средазбюро ВКП (б). С конца 1930 г. – председатель праазения Союзкино и член коллегии Наркомпроса РСФСР и Наркомлегпрома СССР (с 1932 г.). В 1931 г. награжден правительством МНР орденом Красного Знамени.
      47. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 208-209. И.Н. Смирнов – в то время совмещал должности секретаря Сиббюро ЦК РКП (б) и председателя Сибревкома.
      48. Шырендыб Б. История советско-монгольских отношений. М., 1971. С. 96-98, 222. /257/
      49. Куулар Дондук (1888-1932 гг.) — тувинский государственный деятель и дипломат. В 1924 г. избирался на пост председателя Малого Хурала Танну-Тувинской Народной Республики. В 1925-1929 гг. занимал пост главы тувинского правительства. В 1925 г. подписал дружественный договор с СССР, в 1926 г. – с МНР. Весной 1932 г. был расстрелян по обвинению в контрреволюционной деятельности.
      50. РФ ТИГИ. Д. 420. Раздел 22. С. 27.
      51. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 169.
      52. Шырендыб Б. Указ. соч. С. 244.
      53. См.: История Тувы. Т. 2. С. 71-72; Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 269.
      54. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 60.
      55. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 208-209.
      56. Буда Цивенжапов (Церенжапов, Цивенжаков. Цырендтжапов и др. близкие к оригиналу варианты) являлся сотрудником секции восточных народов в штате уполномоченного Коминтерна на Дальнем Востоке. Числился переводчиком с монгольского языка в информационно-издательском отделе (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 93. Л. 2 об., 26).
      57. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 94-95.
      58. Там же. Л. 97.
      59. Дальневосточная политика Советской России (1920-1922 гг.). С. 273.
      60. Там же. С. 273-274.
      61. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 59.
      62. Там же.
      63. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 60.
      64. РФ ТИГИ. Д. 37. Л. 221; Создание суверенного государства в центре Азии. Бай-Хаак, 1991. С. 35.
      65. Цит. по: Тувинская правда. 11 сентября 1997 г.
      66. РФ ТИГИ. Д. 81. Л. 75.
      67. Там же. Д. 42. Л. 389.
      68. Там же. Д. 81. Л. 75.
      69. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 3. Л. 199.
      70. Лузянин С.Г. Указ. соч. С. 114.
      71. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 99.
      72. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 97. Л. 27, 28.
      73. Там же. Л. 28-31.
      74. РФ ТИГИ. Д. 42. П. 2. Л. 121. /258/
      Великая революция и Гражданская война в России в «восточном измерении»: (Коллективная монография) / Отв. ред. Д. Д. Васильев, составители Т. А. Филиппова, Н. М. Горбунова; Институт востоковедения РАН. – М.: ИВ РАН, 2020. С. 232-258.
    • Вебер М.И. Комендант Верх-Исетского завода подпоручик М. К. Ермохин: эпизоды биографии // Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 — сер. 1980-х гг.: Часть I. Научные исследования. Екатеринбург: Издательские решения, 2021. С. 112-126
      By Военкомуезд
      КОМЕНДАНТ ВЕРХ-ИСЕТСКОГО ЗАВОДА ПОДПОРУЧИК М. К. ЕРМОХИН: ЭПИЗОДЫ БИОГРАФИИ (М. И. ВЕБЕР)

      Одной из наиболее заметных фигур, так или иначе связанных с белым террором в Екатеринбургском уезде, был комендант рабочего поселка Верх-Исетский завод, расположенного в одной версте от Екатеринбурга, подпоручик М. К. Ермохин. Наша публикация ставит своей целью осветить основные этапы биографии Ермохина, особое внимание уделив вопросу о его причастности к белому террору.

      Чиновник почтового ведомства Михаил Капитонович Ермохин родился в Екатеринбурге — 25 октября 1890 г.[994] Родители его были мещане. Окончив Екатеринбургскую мужскую гимназию имени императора Алек-/386/-сандра II, Ермохин поступил вольноопределяющимся на службу в армию.

      В 1907–1909 гг. он служил в 12-м пехотном Великолуцком полку[995]. В мирное время эта воинская часть была дислоцирована в Туле. С 1910 по 1914 гг. М. К. Ермохин проживал в Екатеринбурге и служил разъездным чиновником почтового ведомства, сопровождая перевозку почтовых отправлений по железной дороге[996]. Ничто не выдавало в скромном почтовом служащем жестокости и склонности к насилию.

      На фронтах Первой мировой войны

      21 июля 1914 г. М. К. Ермохин был мобилизован в армию. Первоначально он попал в 126-й пехотный запасной батальон, где сдал экзамен на прапорщика[997]. 22 апреля 1915 г. Ермохин вместе с маршевым пополнением убыл на фронт. В действующей армии его распределили в 23-й пехотный Низовский генерал-фельдмаршала графа Салтыкова полк, входивший в состав 2-й бригады 6-й пехотной дивизии 15-го армейского корпуса 3-й армии Северо-Западного фронта. М. К. Ермохин принял участие в тяжелых боях на Люблинском направлении — т. н. Таневском сражении. 3 июля 1915 г. он был контужен в бою у дер. Эвунин и эвакуирован в тыл на лечение. С 31 июля по 19 августа 1915 г. Ермохин лечился в патронаже №1 Красного Креста в Екатеринбурге.

      После выздоровления он не вернулся в 23-й пехотный Низовский полк, а был направлен в тыловую часть (возможно, это было связано с последствиями его контузии). С 12 сентября 1915 г. по 4 января 1917 г. Ермохин командовал взводом в 49-м обозном батальоне, подвозившим в войска продовольствие и другие припасы[998].

      С 17 января по 13 августа 1917 г. Ермохин снова на передовой — в рядах 335-го пехотного Анапского полка[999], входившего в состав 2-й бригады 84-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса 9-й армии Юго-Западного фронта. В этот период полк вел позиционные бои в Карпатах. За участие в боевых действи-/387/-ях Ермохин был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом[1000].

      В вихре Гражданской войны

      В марте 1918 г. после демобилизации из армии Ермохин вернулся в родной Екатеринбург[1001]. Однако мирная жизнь не прельщала боевого офицера. М. К. Ермохин принял участие в деятельности подпольной антибольшевистской организации, но был схвачен большевиками и оказался в городской тюрьме[1002].

      25 июля 1918 г. Екатеринбург был занят белыми, которые освободили Ермохина из заточения. Оказавшись на свободе, Ермохин сразу же вступил в ряды Народной армии. Сперва он служил в 1-й Верх-Исетской добровольческой роте, затем возглавил Следственную комиссию при комендатуре Верх-Исетского завода.

      9 сентября 1918 г. подпоручик Ермохин и группа других офицеров из комендатуры Верх-Исетского завода (поручик С. С. Панов, подпоручик Б. Е. Онуфриев, прапорщики М. В. Бобылев, С. К. Химичев и М. Ф. Онуфриев) были зачислены в состав 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков[1003], которым руководил его бывший сослуживец по 12-му пехотному Великолуцкому полку царской армии — полковник С. М. Торейкин. В первой половине сентября 1918 г. в составе сводного батальона 25-го Екатеринбургского полка Ермохин принял непосредственное участие в боях с Красной армией к северу от Екатеринбурга — на т. н. Мостовском фронте.

      После кратковременной командировки на фронт М. К. Ермохин вернулся обратно в Верх-Исетский завод. До конца года он возглавлял комендатуру Верх-Исетского завода и руководил работой ее Следственной комиссии. Кроме того, с 22 по 27 ноября 1918 г. Ермохин временно исполнял обязанности начальника милиции г. Екатеринбурга[1004].

      После захвата колчаковцами Перми Ермохина перевели из рабочего пригорода Екатеринбурга (поселка Верх-Исетский /388/ завод) на аналогичную должность в рабочий пригород Перми — поселок Мотовилихинский завод. С 9 января по 23 февраля 1919 г. он возглавлял комендатуру Мотовилихинского завода[1005]. 18 марта 1919 г. подпоручика Ермохина вновь перевели в комендатуру Верх-Исетского завода, а вскоре он был назначен комендантом всего Екатеринбургского уезда.

      Знакомство с Дитерихсом

      Весной 1919 г. в Екатеринбург приехал генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, курировавший ход расследования убийств царской семьи. Вокруг Дитерихса начали группироваться монархически настроенные офицеры, среди которых были уполномоченный командующего Сибирской армией по охране государственного порядка и общественного спокойствия генерал-майор С. А. Домонтович и начальник Военного контроля при штабе гарнизона г. Екатеринбурга подполковник Н. И. Белоцерковский. Будучи по своим политическим взглядам монархистом[1006], к этой компании примкнул и М. К. Ермохин.

      Вероятно, представил Ермохина Дитерихсу Н. И. Белоцерковский, с которым Ермохин тесно взаимодействовал в ходе разыскных мероприятий, проводимых Военным контролем. Так, например, 15 апреля 1919 г. подпоручик Ермохин лично принял участие в спецоперации, организованной подполковником Н. И. Белоцерковским. Военный контроль заманил видных местных эсеров на конспиративную квартиру выступить перед группой рабочих, сочувствующих партии эсеров. На самом же деле, в роли рабочих выступали загримированные и переодетые агенты Военного контроля, старший помощник начальника Екатеринбургского Военного контроля капитан Е. И. Шуминский и подпоручик М. К. Ермохин.

      В результате этой провокации была арестована группа членов партии эсеров: адвокат, бывший товарищ прокурора Петроградского Окружного суда Е. А. Трупп, уполномоченный Областной инспекции труда Уральского края Н. А. Варгасов и регистратор городского статистического оценочного отдела г. /389/ Екатеринбурга П. И. Ковалев. Этот инцидент вызвал в городе большой резонанс и протесты со стороны общественности. После личного вмешательства командующего Сибирской армией генерал-лейтенанта Р. Гайды, симпатизировавшего эсерам, Труппа, Варгасова и Ковалева выпустили на свободу.

      Весной 1919 г. Ермохин сформировал и возглавил 1-й Егерский отряд особого назначения. В мае-июне 1919 г. этот отряд охранял местность вокруг Ганиной Ямы, где колчаковское следствие безуспешно искало останки расстрелянной большевиками царской семьи[1007]. Затем отряд был передан в распоряжение главного начальника военно-административного района Восточного фронта генерал-майора С. А. Домонтовича. Фактически же, после своего назначения Главнокомандующим Восточным фронтом генерал-лейтенант М. К. Дитерихс использовал его в качестве личной охраны, что свидетельствует о степени доверия Дитерихса к Ермохину.

      Участие в белом терроре

      В воспоминаниях бывших узников колчаковских тюрем, собранных в 1920-е и 1930-е гг. местным истпартом, содержится немало упоминаний о порках и избиениях, к которым был причастен М. К. Ермохин. Стоит признать, что он оставил о себе недобрую память среди екатеринбургских и верх-исетских сторонников большевиков. Одно из наиболее ярких свидетельств о пытках, которым подвергали арестованных М. К. Ермохин и его подчиненные, оставил в своих воспоминаниях рабочий А. М. Лапин[1008]. Его воспоминания хронологически относятся к событиям августа-сентября 1918 г. Однако жалобы на бесчинства Ермохина содержатся и в мемуарах, описывающих события 1919 г.

      В 1937 г. писатель Ю. Н. Бессонов написал книгу «На фронте и в тылу: Рабочие Верхисетского завода. 1918–1921 годы», которая основана на воспоминаниях и устных рассказах жителей Верх-Исетского завода[1009]. Зловещая фигура коменданта Верх-Исетского завода М. К. Ермохина занимает на страницах этой книги одно из центральных мест. /390/

      В целом, корпус мемуарных свидетельств, собранных истпартом, рисует Ермохина как человека со склонностью к садизму, лично участвующего в избиениях и порках арестантов. Можно ли доверять советским мемуаристам в этом вопросе? Ведь нередко они гиперболизировали или искажали пережитое во время Гражданской войны под влиянием государственной пропаганды или в силу других причин. Однако нам удалось найти документы и с колчаковской стороны, подтверждающие суровость характера М. К. Ермохина и его личное участие в пытках и издевательствах[1010].

      Уже после отступления белых из Екатеринбурга, 5 августа 1919 г. в г. Ишиме Ермохин проводил вечернюю поверку 1-го Егерского батальона особого назначения и обратил внимание, что четверо солдат из другой части, занятые приготовлением ужина у костра, не встали на ноги во время исполнения национального гимна «Коль славен наш Господь в Сионе»[1011]. Ермохин приказал задержать их и отвести в расположение своего батальона. Получив от начальника штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковника Д. Н. Сальникова устное разрешение наказать провинившихся солдат по своему усмотрению[1012], Ермохин решил дать каждому солдату по 25 ударов плетьми — наказание, не только не предусмотренное воинским уставом, но и прямо запрещенное приказом №275 от 6 мая 1919 г. бывшего командующего Сибирской армией генерал-лейтенанта Р. Гайды[1013]. Троих солдат Ермохин выпорол лично, а затем устал и его сменил другой офицер из 1-го Егерского батальона особого назначения.

      Как оказалось, выпороты были санитары Пермского госпиталя №1 Российского общества Красного Креста (РОКК) Борисов, Клементьев, Матинцев и Турицын. Весь день они разгружали на станции прибывший из Ялуторовска эшелон с ранеными и больными солдатами и только вечером получили возможность отдохнуть и поужинать, когда и попали, на свою беду, на глаза М. К. Ермохину. Выпоротые санитары пожаловались старшему врачу своего госпиталя Нагаеву, который провел их медицин-/391/-ское освидетельствование и зафиксировал нанесенные побои[1014].

      7 августа 1919 г. старший врач Пермского госпиталя №1 РОКК Нагаев доложил об этом инциденте особоуполномоченному РОКК при штабе 1-й и 2-й армий А. Ф. Грахе[1015]. Грахе, в свою очередь, обратился к начальнику штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковнику Д. Н. Сальникову с просьбой произвести дознание, а также выслал копии материалов своему непосредственному начальству — во Временное главное управление Российского общества Красного Креста. Однако, несмотря на все старания А. Ф. Грахе, Ермохин понес не уголовное, а лишь дисциплинарное наказание за порку санитаров. По предписанию начальника походного штаба Главнокомандующего Восточным фронтом полковника Д. Н. Сальникова №18 от 2 сентября 1919 г. дело было окончено в дисциплинарном порядке: подпоручику М. К. Ермохину был объявлен выговор[1016]. Это не удивительно, ведь именно у Сальникова Ермохин получил разрешение наказать санитаров и карт-бланш в выборе способа наказания.

      Тем не менее, дело о порке санитаров получило дальнейший ход. Временное главное управление Российского общества Красного Креста обратилось к главному военному прокурору генерал-майору Н. Ф. Кузнецову. Ознакомившись с материалами дела, Н. Ф. Кузнецов решил, что поступок М. К. Ермохина попадает под признаки статьи 1489 Уложения о наказаниях, предусматривающей уголовную ответственность «за причинение кому-либо с умыслом тяжких, подвергающих жизнь его опасности, побоев или иных истязаний или мучений»[1017]. 15 сентября 1919 г. Кузнецов сделал доклад о деле Ермохина военному министру А. П. Будбергу. Будберг, известный своим принципиальным характером и нетерпимостью к разного рода беззакониям, наложил на докладе главного военного прокурора следующую резолюцию: «Представить Главнокоманд [ующему] Вост [очным] фронтом ген [ералу] Дитерихсу. Насилие и беззаконие не могут оставаться безнаказанными»[1018]. /392/

      Однако, учитывая доверительные отношения между Дитерихсом и Ермохиным, сложившиеся еще во время поиска останков царской семьи в Ганиной Яме, дело о порке санитаров Пермского госпиталя №1 РОКК в дальнейшем, скорее всего, было окончательно замято.

      В целом же, как представляется, хорошо документированный стараниями Красного Креста эпизод с поркой санитаров в Ишиме в достаточной мере характеризует М. К. Ермохина и служит подтверждением тем оценкам, которые давали ему советские мемуаристы.

      Белое Забайкалье и Приморье

      После отставки М. К. Дитерихса с поста Главнокомандующего Восточным фронтом Ермохин получил новое ответственное поручение. В ноябре 1919 г. М. К. Ермохину было доверено возглавить русскую часть охраны золотого запаса, эвакуируемого из Омска на восток[1019]. В какой-то момент пути охрана эшелона с золотым запасом целиком перешла в руки чехов. Дальнейшие следы Ермохина на время теряются в хаосе отступления. Как бы то ни было, весной 1920 г. вместе с остатками колчаковской армии М. К. Ермохин оказался в Забайкалье, которое контролировал атаман Г. М. Семенов. У Семенова М. К. Ермохин, по его собственному свидетельству, служил начальником железнодорожной милиции на ст. Оловянная Забайкальской железной дороги[1020]. Осенью 1920 г. Забайкалье было занято просоветскими войсками Дальневосточной республики. Однако Ермохину удалось избежать плена и своевременно уехать в Маньчжурию.

      26 мая 1921 г. каппелевцы произвели антисоветский вооруженный переворот во Владивостоке. В Приморье установилась власть антибольшевистского Временного Приамурского правительства. Вместе с каппелевцами в Россию вернулся и принял активное участие в перевороте М. К. Ермохин. В белом Приморье он, к тому моменту уже в чине подполковника, служил начальником контрразведки при штабе Приамурского военного /393/ округа[1021]. В 1922 г. Ермохин также непродолжительное время работал начальником уголовного розыска в Императорской Гавани (ныне — г. Советская Гавань в Хабаровском крае).

      Жизнь в эмиграции

      В ноябре 1922 г., после ликвидации войсками ДВР последнего белого анклава в Приморье, М. К. Ермохин вместе с остатками Земской рати эвакуировался на территорию Маньчжурии. Вместе с Ермохиным в эмиграции в Маньчжурии оказалась и его семья — жена Юлия Максимовна, трое детей (дочери Тамара и Галина и сын Виктор), а также теща — Евдокия Васильевна Уркатова[1022]. Ермохины поселились в г. Харбине, где была крупнейшая колония русских эмигрантов в Китае. В 1923–1931 гг. М. К. Ермохин работал в различных торговых фирмах в Харбине, в т. ч. в 1926–1931 гг. торговым представителем в оптовом отделе торгового дома «И. Я. Чурин и Ко»[1023]. В сентябре 1931 г. он поступил на службу в уголовный розыск железнодорожной полиции на ст. Харбин[1024].

      Находясь в эмиграции, Ермохин активно участвовал в деятельности белоэмигрантских организаций. С 1922 по 1936 гг. он состоял в РОВСе[1025]. В августе 1935 г. в Маньчжоу-го была создана новая военизированная организация белоэмигрантов — Дальневосточный союз военных. М. К. Ермохин занимал в ней руководящую должность — осенью 1936 г. он был назначен начальником одного из территориальных отделов (с центром на ст. Пограничная) Пограничного района Дальневосточного союза военных[1026].

      Протест советского консула

      В 1932–1937 гг. М. К. Ермохин служил в русском отряде железнодорожной полиции Маньчжоу-го на ст. Пограничная. С этим периодом в его жизни связан еще один задокументированный факт участия Ермохина в издевательствах и пытках над заключенными.

      7 января 1937 г. генеральный консул СССР в г. Харбине М. М. Славуцкий направил Особому агенту МИД Северной /394/ Маньчжурии Ши-Люй-Бэнь дипломатическую ноту с протестом против пыток, которым подвергались арестованные советские граждане в местной полиции[1027]. Советские дипломаты сняли показания и организовали медицинское освидетельствование 26 советских граждан, находившихся в различных местах заключения в Манчжурии и вышедших на свободу в ноябре 1936 г. Среди примеров пыток, приведенных в ноте протеста, упоминаются два случая на ст. Пограничная, где служил в этот период в железнодорожной полиции М. К. Ермохин. Один из подвергшихся пыткам на ст. Пограничная советских граждан — Д. П. Мищенко — в своих показаниях прямо упоминает Ермохина среди тех сотрудников полиции, кто его допрашивал и бил.

      Копия дипломатической ноты советского консула М. М. Славуцкого сохранилась в личном деле М. К. Ермохина в Бюро по делам российской эмиграции в Маньчжурии — вероятно, в качестве компрометирующего материала. Несмотря на выдвинутые советским дипломатом обвинения в пытках, Ермохин не только не понес какого-либо уголовного наказания, но даже не был уволен из полиции. В 1938–1939 гг. М. К. Ермохин служил в управлении полиции г. Цицикар, а в 1940 г. — в управлении полиции г. Суйхуа[1028].

      В 1940–1941 гг. Ермохин работал в частной фирме в Харбине[1029]. С августа 1941 г. — на различных должностях (например, делопроизводителем по хозяйственной части) в отделении БРЭМ на Мулинских копях. Кроме того, он заведовал там же Русским национальным клубом[1030].

      Репатриация и суд

      В августе 1945 г. Маньчжурия была занята советскими войсками. СМЕРШ незамедлительно приступил к арестам белоэмигрантов. Ермохин попадал в поле зрения советской военной контрразведки и как активный участник Гражданской войны в России, и как видный представитель военной эмиграции, работавший в эмигрантской администрации, и как бывший полицей-/395/-ский Маньчжоу-го. Как и многие другие белоэмигранты, которым не удалось вовремя уехать из Маньчжурии, он был арестован советскими органами госбезопасности и репатриирован в СССР. В 1949 г. М. К. Ермохин был приговорен к 15 годам лагерей[1031]. Наказание отбывал в Иркутской области, где, по имеющимся данным, и скончался в конце 1950-х гг.

      ПРИЛОЖЕНИЕ.
      ПУБЛИКУЕМЫЕ ДОКУМЕНТЫ

      №1
      Воспоминания А. М. Лапина о белом терроре [после 1924 г.][1032]

      В застенке карательного отряда Ермохина

      Зверские расправы, пытки и расстрелы ознаменовали вступление Колчака[1033] в столицу красного Урала, быв [ший] Екатеринбург, ныне Свердловск. Буржуазия, вооружившись до зубов, ликовала, обагряя руки в рабочей крови. Тюрьмы сразу были переполнены, но их оказалось мало, пришлось занять ряд домов (быв [ший] дом Ардашева и частью Гостиного двора). Нас, не успевших отступить (не были сняты с караула), захватили в первую очередь и передали на расправу карательного отряда поручика ЕРМОХИНА. Отряд Ермохина[1034] состоял частью из бывших воров-рецидивистов и частью [из] всем известных местных хулиганов. Руководителями этой банды были самые отъявленные[1035] монархисты Ермохинского пошиба. «Следственная комиссия» была подобрана на подбор из самых надежных людей, которая пользовалась под покровительством Ермохина и контрразведки неограниченной властью. При такой обстановке приступил адмирал Колчак к созданию правопорядка и вытравлению «большеви [с] тской заразы» при полной поддержке эсеров и меньшевиков, вручивших ему впоследствии, через организованное Временное коалиционное правительство, верховную власть. /396/

      В первую ночь в «бывшей каталажке» при Верх-Исетской пожарной части нас, арестованных, набралось до 25-ти человек в одной камере. При конвоировании арестованных, как правило, их избивали до неузнаваемости и даже близкие знакомые товарищи не могли узнать до тех пор арестованного, пока не выясняли его фамилии и где он работает. Допросы начались по ночам, обычно часов с 11–12, прибывала «следственная комиссия» с отрядом Ермохинских орлов, по предложению комиссии выдавался список на руки нач. караула на лиц, подлежащих «опросу». Арестованных вызывали по одному. При выходе «на допрос» арестованный первый удар получал от лица, открывавшего дверь, замком или ключами по лицу и голове, далее его к столу комиссии сопровождала разнузданная, всегда пьяная, толпа бандитов-ермохинцев, награждая прикладами, нагайками, клинками и т. п. Здесь уже человек начинал терять сознание, тогда приступали «к допросу»: «Как фамилия, доброволец, на Дутовском фронте был, в отрядах участвовал, кто был с тобой в Красной гвардии и т. д.». И для того, чтобы опрашиваемый скорее развязал язык, его силой ложили на пол и принимались пороть шомполами и нагайками до тех пор, пока он не потеряет сознание, после чего на его изуродованное тело выливали 1–2 ведра холодной воды и, приведя в чувство этим «лекарством», вновь били. Как правило, протоколов давать подписывать не было. После допроса всего окровавленного человека, представляющего сплошной темно-фиолетовый кровяной кусок мяса, бросали обратно в камеру и вызывали следующего. «Допросы» эти продолжались до тех пор, пока члены «Комиссии» и ермохинские молодцы не устанут работать нагайками и шомполами. Таким допросам подверглись все участники по несколько раз, не считались и с женщинами, вплоть до изнасилования несовершеннолетней девочки всем караулом.

      И так на протяжении всего времени нашего пребывания у ермохинцев, два раза устраивали общую порку по камерам, где били чем попало, в особенности в ту ночь, когда Жебенев был на подступах к Екатеринбургу[1036]. Ворвалась ватага пьяных /397/ ермохинцев и казаков, били нагайками, призывали сесть, брали винтовку за штык и с размаху ударяли по голове первого сидящего, и кровью от вырванного прикладом из головы куска мяса обрызгивало близь сидящих 2–3 человека. Стены камеры после этой бани были сплошь в крови, арестованные лежали в камере неподвижно, беспомощные.

      Полученные глубокие раны от пинков нечем было перевязать, и у некоторых из товарищей — старика Орлова, Низковских и Блохина началось загнивание ран, что еще больше приносило боли, перевязать же было нечем, так как все белье у всех представляло сплошь огрубевшую от засохшей крови материю, и достать чистого белья или бинтов через передачу было невозможно, и ее не разрешали. Приносимые продукты — передача для арестованных — проходили через руки ермохинцев, которые забирали себе, что им нравилось, и передавали то, что им не нужно, или же совсем ничего не передавали. Несмотря на пытки ермохинцев, арестованные держались стойко и никого не выдавали, несмотря на то, что среди нас были и такие товарищи, которые совершенно нигде не участвовали, но прекрасно знали многих из нас участников, но об них не обмолвились ни словом и несли до конца вместе с нами эти лишения.

      При выкапывании[1037] первых жертв, погибших в борьбе за защиту Урала, похороненных у ворот ВИЗа перед собором на площади[1038], здесь работало 19 человек. В эту ночь их избили до неузнаваемости и, возвратившись в камеру, они нам сообщили, что сегодня ночью их ожидает расстрел, и вскоре их от нас перевели в другую камеру — камеру смертников. В первом часу ночи 23-го августа их выводили. Один из них Берсенев Владимир (рабочий Монетки[1039]) успел лишь крикнуть: «Прощайте, товарищи!». И было слышно какой-то глухой звук, по-видимому его чем-то ударили тяжелым, и все стихло. Предварительно раздев арестованных до нижнего белья, их пропустили через строй, избивая вновь прикладами и нагайками, повели рыть могилу на свалку у татарского кладбища для себя и для товарищей, похороненных у ВИЗа, и там сре-/398/-ди спущенных гробов в этой могиле их замучили окончательно.

      Так зверски были убиты 19 человек[1040] в одну ночь и [в] последующие 11 и 12 человек[1041]. Семьям всех расстрелянных товарищей было предложено ермохинцами в трехдневный срок покинуть пределы Верх-Исетского завода и города [Екатеринбурга]. Всего при мне за время пребывания в застенке Ермохина расстреляно 42 чел [овека], а их гораздо больше. Вот имена тех, кто до последней минуты были тверды и преданы делу рабочих и погибли от разнузданной шайки бандитов-ермохинцев:

      1. БЕРСЕНЕВ Виктор — рабочий молотобоец кузнечн[ого] цеха Монетки
      2. БЕЛЫХ — литейщик Монетки
      3. МУТНЫХ — столяр Монетки
      4. БЛОХИН Михаил — столяр Монетки
      5. КИРЕЕВ Александр — столяр Монетки
      6. МОСЕЕВСКИХ Степан — котельщик Монетки
      7. НИЗОВСКИХ Семен — рабочий ВИЗа
      8. ВОЛЧИХИН — рабочий Монетки
      9. ДЯТЛОВ — рабочий ВИЗа
      10. ЗОТИН — рабочий ВИЗа
      11. ДОРОНЕНКО — рабочий ВИЗа
      12. АНИКИН — рабочий ВИЗа
      13. МЕДВЕДЕВ
      14. БЛОХИН Сергей
      15. БАХТЕЕВ
      16. ЧЕПУРИН
      17. ОВЧИНКИН — рабочий спичечной фабрики[1042], и друг[ие], фамилии которых не помню.

      ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ПОГИБШИМ БОРЦАМ. РАБОЧИЙ УРАЛА ПАМЯТЬ О НИХ СОХРАНИТ.

      б[ывший] рабочий Монетки котельщик А. Лапин[1043] /393/

      Верх-Исетский завод,
      ул. Колмогорова, [дом] №36[1044]
      ЛАПИН Алексей Матвеев [ич]
      член ВКП (б) №0587241[1045]

      ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 2. Д. 192. Л. 69—70. Подлинник.

      Машинопись.
      №2
      Отношение особоуполномоченного РОКК
      при штабе 1-й и 2-й армий А. Ф. Грахе
      начальнику штаба Главнокомандующего Восточным
      фронтом полковнику Д. Н. Сальникову №337 от 12.08.1919
      Копия

      При сем имею честь препроводить Вам отношение старшего врача госпиталя №1-й д [окто] ра Нагаева от 7 августа 1919 г. за №4625, с приложенным к нему актом медицинского освидетельствования и 2-мя показаниями — по делу четырех санитаров Пермского госпиталя Кр [асного] Креста — Турицына, Борисова, Клементьева и Матинцева — на Ваше распоряжение.

      Приложение: отношен [ие] за №4625[1046], акт мед[ицинского] осв[идетельствования][1047] и 2 показан [ия][1048].

      Особоуполномоченный А. ГРАХЕ

      Делопроизводитель Орлова

      Верно:

      Делопроизводитель

      Орлова /400/

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 168. Заверенная копия. Машинопись.

      №3
      Рапорт старшего врача Пермского госпиталя №1 РОКК
      Нагаева особоуполномоченному РОКК при штабе
      1-й и 2-й армий
      А. Грахе №4625 от 07.08.1919
      Копия

      5-го сего августа на ст. Ишим в составе одного из эшелонов прибыли из Ялуторовска три платформы, нагруженные больными и ранеными солдатами. После работ в амбулатории по приемке и отправлении заразных больных из упомянутого эшелона в лазарет Красного Креста четыре санитара вверенного мне госпиталя ТУРИЦЫН, БОРИСОВ, КЛЕМЕНТЬЕВ и МАТИНЦЕВ, возвратившись вечером со станции в расположение обоза госпиталя во дворе новой Железнодорожной школы, усталые расположились рядом со школой на площади, развели маленький костер и сели отдохнуть и жарить себе пищу на костре. В это время на той же площади на некотором расстоянии происходила вечерняя поверка солдат Егерского отряда. После поверки к упомянутым санитарам подошел офицер и приказал им следовать за собой к начальнику Егерского отряда, оставшемуся на площади, чему они беспрекословно повиновались. Начальник отряда, спросив какой части санитары, приказал отвести их в помещение Егерского отряда в пакгаузе против школы, где они были переданы часовому, стоящему у дверей. Через некоторое время явился туда же начальник Егерского отряда и приказал одному за другим из приведенных санитаров лечь и нанес 25 ударов плетью одному санитару, второму и третьему, причем рядом стоящий офицер считал число ударов; четвертому санитару нанес 25 ударов плетью офицер, считавший удары начальника отряда. После порки начальник Егерского отряда приказал санитарам выйти вон. Об изложенном в тот же вечер /401/ мне было доложено пострадавшими санитарами. При медицинском осмотре упомянутых четырех санитаров оказалось, что всем четырем санитарам нанесены побои, о чем при сем представляю акт. На другой день 6-го сего августа ввиду отсутствия уведомления со стороны начальника отряда для выяснения происшедшего я сам обратился к начальнику 1-го Егерского отряда особого назначения подпоручику ЕРМОХИНУ, который заявил, что упомянутые четыре санитара действительно им выпороты.

      Подробности моего объяснения с подпоручиком ЕРМОХИНЫМ, происходившего в присутствии чиновника поручений при особоуполномоченном Красного Креста, отставного капитана Е. М. Иолшина, я могу, в случае необходимости, изложить.

      Ко всему вышеизложенному считаю необходимым указать, что все четыре подвергшихся побоям — санитары из мобилизованных и добровольно сдавшихся военнопленных красноармейцев, ни в чем дурном замечены не были и несли и несут свои обязанности по обслуживанию больных и раненых воинов хорошо и добросовестно.

      Сообщая о происшедшем случае, прошу Вашего ходатайства пред надлежащими военными властями о производстве законного расследования.

      Приложение: акт медицинского освидетельствования
      №4624[1049].

      Старший врач госпиталя Нагаев
      С подлинным верно:
      Делопроизводитель Походн[ой] канц[елярии]
      особоуп[олномоченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр[асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Л. Орлова /402/

      Препроводить начальнику штаба Главнокомандующего Восточным фронтом с просьбой произвести дознание и меня о результате уведомить. С отношения и акта снять по 2 копии, из коих одну послать в Главкрест на распоряжение.

      08.08.1919 г. А. ГРАХЕ

      Прошу полковника Н. Я. Бутягина [о] просить по сему делу д[окто] ра Нагаева и чиновн[ика] особ[ых] поруч [ений] Е. И. Иолшина и представить мне их объяснения — в 2 коп [иях].
      А. ГРАХЕ

      Представляю настоящую переписку г. особоуполномоченному Р[оссийского] о[бщества] Красного Креста на фронте — Полковник Бутягин. 11 августа 1919 г.

      Верно:

      Делопроизводитель

      Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 172. Заверенная копия. Машинопись.

      №4
      Акт медицинского освидетельствования санитаров
      Пермского госпиталя №1 РОКК Борисова, Клементьева,
      Матинцева и Турицына №4624
      Копия[1050]

      1919 г. августа 5 дня. Мы, нижеподписавшиеся свидетельствовали санитаров Пермского госпиталя Красного Креста №1-й ТУРИЦЫНА, БОРИСОВА, КЛЕМЕНТЬЕВА И МАТИНЦЕВА, причем обнаружено: у каждого из вышеупомянутых санитаров кожа ягодичных областей и нижней части поясницы усеяны линейными шириною в ½ сантиметра, несколько возвышающимися над по-/403/-верхностью кожи, кровоподтеками светло-красного цвета: у МАТИНЦЕВА кроме того такие же кровоподтеки имеются и на кистях обеих рук. Из данных освидетельствования заключаем, что всем четырем санитарам нанесены побои каким-либо линейным предметом, каковым могла быть плеть.

      Старший врач госпиталя Нагаев

      Старший ординатор (подпись)

      Младший ординатор (подпись)

      С подлинным верно:

      Делопроизводитель Походн[ой] канц[елярии]
      особоуполном[оченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр [асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Л. Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 173. Заверенная копия. Машинопись.

      №5
      Рапорт старшего врача Пермского госпиталя №1 РОКК
      Нагаева полковнику Н. Я. Бутягину №4642 от 11.08.1919
      Копия

      На Ваше предложение дать письменное показание по поводу моего объяснения с подпоручиком Ермохиным, происходившего в присутствии чиновника [для] поручений при особоуполномоченном Красного Креста, отставного капитана Иолшина сообщаю о нижеследующем: /404/

      6-го августа во время следования моего к начальнику военных сообщений по делам службы с упомянутым чиновником поручений, я по дороге встретил начальника Егерского отряда, подпоручика Ермохина. После приветствия я спросил подпоручика Ермохина знает ли он о происшедшей накануне порке, на что он мне ответил, что им, подпоручиком Ермохиным, четыре солдата накануне действительно были выпороты и далее объяснил, что во время вечерней поверки Егерского отряда и исполнения музыки гимна на некотором расстоянии от отряда на той же площади четыре солдата, находившиеся у поста, не встали со своих мест и оставались лежать и сидеть, почему он, подпоручик Ермохин, их арестовал и выпорол. На мой вопрос знает ли подпоручик Ермохин, кто такие солдаты, которых он выпорол, он ответил, что они из красноармейцев, санитары лазарета Красного Креста. На мой следующий вопрос по собственной-ли инициативе выпороты упомянутые санитары, подпоручик Ермохин сказал: «по распоряжению начальника штаба фронта». Когда же я повторил свой вопрос действительно-ли по распоряжению начальника штаба это сделано, подпоручик Ермохин поправился, сказав, что начальник штаба такого распоряжения не отдавал и далее объяснил, что о происшедшем случае во время вечерней поверки Егерского отряда им, подпоручиком Ермохиным, в тот же вечер было доложено начальнику штаба фронта, на что последний заметил: «делайте, что хотите».

      После этого он, подпоручик Ермохин, возвратившись в расположение отряда, выпорол санитаров. К этому подпоручик Ермохин добавил, что за это своих солдат он расстрелял бы и что кроме этих санитаров он выпорол еще двух солдат за то же самое.

      Старший врач Нагаев

      С подлинным верно: /405/

      Делопроизводитель Походн[ой] канцелярии
      особоуполн [омоченного] Р[оссийского]
      о[бщества] Кр[асного] Креста
      при штабе 1 и 2 армий

      Орлова

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 170—171. Заверенная копия. Машинопись.

      №6
      Отношение заведующего военно-судной частью штаба
      Главнокомандующего Восточным фронтом
      генерал-лейтенанта
      В. А. Тыртова и. д. начальника Главного военно-судного
      управления и главного военного прокурора
      генерал-майору Н. Ф. Кузнецову №206 от 09.09.1919

      Представляя при сем переписку по делу о нанесении побоев 4-м санитарам подпоручиком Ермохиным, довожу до Вашего сведения, что по справке, данной мне начальником канцелярии походного штаба ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Восточным фронтом армий, настоящее дело, по предписанию начальника названного штаба[1051] от 2-го сентября с. г. за №18, окончено в дисциплинарном порядке и подпоручику Ермохину объявлен выговор, о чем было сообщено г [осподину] Грахе 5-го сентября с. г. за №1880[1052].

      ПРИЛОЖЕНИЕ: Переписка на 7 листах.

      Заведующий военно-судной частью штаба
      ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО Восточным фронтом армий,
      ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ /406/

      9 сентября 1919 г.
      №206
      гор. Омск

      Обер-офицер для поручений и делопроизводства
      Подпоручик
      Горовенский

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 166. Заверенная копия.
      Машинопись.

      №7
      Доклад и. д. главного военного прокурора генерал-майора
      Н. Ф. Кузнецова военному министру генерал-лейтенанту
      А. П. Будбергу №2324 от 15.09.1919

      2-го сего сентября за №5512 председателем Временного главного управления Российского общества Красного Креста мне была препровождена переписка о незакономерных действиях подпоручика Егерского отряда ЕРМОХИНА, выразившихся в том, что 5-го августа на ст. Ишим подпоручик Ермохин приказал выпороть четырех санитаров Пермского госпиталя Красного Креста №1 — ТУРИЦЫНА, БОРИСОВА, КЛЕМЕНТЬЕВА и МАТИНЦЕВА.

      Приказание это было исполнено, хотя никаких оснований к производству этого неустановленного в законе наказания не имелось.

      4-го сего сентября при №2189 вся указанная переписка была мной препровождена заведующему военно-судной частью фронта для передачи подлежащему военному прокурору для законного направления.

      9-го сентября за №206 заведующий военно-судной частью Восточного фронта, возвратив мне переписку, сообщил, что дело это по предписанию начальника штаба Восточного фронта от 2-го сентября с. г. за №18 окончено в дисциплинарном порядке. Подпоручику Ермохину объявлен выговор. /407/

      Принимая во внимание:

      1) Что в действиях подпоручика Ермохина могут заключаться признаки уголовно-наказуемого деяния (1489 ст[атья] Ул[ожения] о нак[азаниях])[1053], подведомственного военному суду, и
      2) что за силою 12 ст[атьи] Дисциплинарного устава это дело не может быть закончено в дисциплинарном порядке,

      Я ПОЛАГАЛ БЫ:

      Всю переписку по данному вопросу передать Главнокомандующему Восточным фронтом для направления через подлежащего военного прокурора Общего корпусного суда по закону.

      ЗАКОН: 63 ст[атья] Воен[но] -Суд [ебного] уст [ава].

      ПРИЛОЖЕНИЕ: Переписка[1054].

      Генерал-майор
      Кузнецов

      Представить Главнокоманд[ующему] Вост[очным] фронтом ген[ералу] Дитерихсу. Насилие и беззаконие не могут оставаться безнаказанными. Г[енерал]-л [ейтенант] Будберг

      РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 167. Л. 165. Подлинник. Машинопись. /408/

      №8
      Из дипломатической ноты генерального консула СССР
      в Харбине М. М. Славуцкого
      Особому агенту МИД Северной Маньчжурии
      Ши-Люй-Бэнь №011/01 от 07.01.1937
      Копия

      Господин Особый агент,

      Мне неоднократно приходилось устно и письменно обращать Ваше внимание на исключительный произвол, существующий в Маньчж[о] у-го в отношении советских граждан, на беспричинные аресты их и на возмутительные насилия над ними в маньчжурских тюрьмах, каковые факты вызывают негодование властей и общественности СССР и серьезно вредят нашим отношениям. Перечисление только лишь дат этих моих обращений к Вам заняло бы много места.

      Ныне по распоряжению Народного комиссариата по иностранным делам СССР я имею честь привлечь самым серьезным образом внимание к нижеследующему.

      13-го и 14-го ноября истекшего года были освобождены 26 советских граждан, беспричинно содержавшихся в исключительно тяжелых условиях в течение многих месяцев в Харбине, Маньчжурии, Пограничной и др[угих] пунктах. Во время пребывания этих граждан в местах заключения я неоднократно обращался к Вам с представлениями по поводу совершившихся там над ними неописуемых издевательств и насилий, вызывавших серьезные опасения за состояние их здоровья и жизнь[1055]. Однако, несмотря на приводимые мною в каждом случае конкретные факты, Вы, г-н Особый агент, неизменно считали по возможности отвечать мне, что полицейские власти категорически отрицают подобные обвинения. Лишь в одном случае, а именно — 27 мая прошлого года, в беседе со мной Вы отметили, что допускаете возможность проявления отдельными белыми чинами полиции личной неприязни по отноше-/409/-нию к арестованным советским гражданам, но считает[е] абсолютно исключенным жестокое обращение с арестованными со стороны полицейских властей, в частности, чинов полиции японской национальности, поскольку это порочило бы официальные учреждения Маньчж[о] у-го.

      Полученные ныне, в результате опроса и специального медицинского освидетельствования означенной выше группы освобожденных советских граждан, данные с неопровержимой убедительностью подтверждают все мои указанные неоднократные представления.

      <…>

      Подобное неслыханное обращение с арестованными имело место не только в Харбине, но и во всех др [угих] пунктах МНЖ.

      Так, находящийся под арестом с 4-го авг[уста] по 14-е ноября на ст. Погр[аничной] советский гражд [анин] МИЩЕНКО Д. П. [1056] в своем заявлении пишет:

      «[…] на крыльце жандармерии меня встретили два японских жандарма и белогвардеец-жандарм Мих[аил] ЕРМОХИН[1057], который потащил меня в помещение жандармерии[1058]. Меня заставили раздеться и начали бить. После избиения заставили одеться, а затем Ермохин прикрепил меня кандалами к койке, у которой я стоял до 2-х часов дня. В два часа дня пришли четыре белогв [ардейца] -полиц [ейских]: Егупов, Меликов, Ермохин и один неизвестный, а также 4 японца. Они заставили меня раздеться. Один из яп [онцев] взял меня за бок и 3 раза бросил на пол, после третьего раза я потерял сознание. Затем два белогвардейца наступили ногами на руки, прижали доской ноги и стали бить бамбуками. Я снова потерял сознание. [нрзб]. В 11 часов меня снова били бамбуками до тех пор, пока я не потерял сознания, после чего мне снова производили вливание в рот воды и обливали водою. Вылили пять чайников холодной воды. Затем предложили встать. Положили на голову маленькую скамейку и заставили держать за ножки, и стали бить по верхней доске скамейки бамбуками с тем, чтобы оглушить меня. Когда я упал, потеряв сознание, меня подняли, так как я не мог /410/ стоять, меня поставили к стенке и снова оглушили тем же способом. Я опять упал…

      5.VIII снова Ермохин и тот же японец тем же способом, что и 4-го августа, бросили меня на пол. Ермохин расстегнул [мои] кальсоны и сказал: «Что тут делается. Давай скорее йод». Меликов подал йод и меня обмазали йодом. После этого Ермохин сказал, что «еще можно бить» и ударил ременной плеткой, от плети на спине получилась большая опухоль. Потом сверху легли на меня два человека — японец и русский, вследствие чего меня вырвало[1059]. Тогда они встали и японец стал топтаться у меня на спине. Потом заставили меня повернуться и он продолжал топтаться на груди […]

      […]8.VIII меня опрашивали Меликов и Ермохин. Причем Меликов предложил уплатить выкуп 500 гоби с тем, что они меня выпустят […]

      […]10.VIII один из японцев взял меня за ухо, а другой японец ударил несколько раз по лицу и, стуча кулаками по голове, кричал «говори, Мищенко». Затем заставили снять сапоги, надели кандалы и в течение четырех суток лишили меня сна (не давали вздремнуть ни на минуту). Днем дежурили около меня русские, а ночью японцы. Если я начинал дремать, то меня били палкой, говоря при этом «не спи».

      […]14.VIII один японец схватил меня за кандалы и несколько раз перевернул через голову, другой толстый японец начал на мне прыгать, а потом ударил коленкой по груди и я потерял сознание, после чего мне снова стали вливать воду в рот […]

      […] 13.IX меня вызвали из камеры и потребовали дать подписку о том, что меня не избивали […]»[1060]

      Другой советский гражданин АВДЕЕВ И. Я., содержавшийся под арестом с 3-го сентября по 14 ноября так же на ст. Пограничная в своем заявлении пишет:

      «Меня допрашивал [и] Мельников и Вощилло в присутствии ЯМОМОТО. Стали требовать от меня, чтобы я сознался и поскольку мне сознаваться было не в чем, Вощилло, Рябович и Гантимуров принесли чайник с холодной водой, заставили ме-/411/-ня лечь на скамью, связали бичевкой и стали вливать воду в рот и нос, и все требовать признаться. Сознаваться мне было не в чем, но они все же в протоколе записали на заранее приготовленной бумажке слова, которые я не говорил […]»

      <…>

      Эти приведенные заявления подтверждаются и имеющим[и] ся в моем распоряжении официальными актами медицинского освидетельствования. Почти у всех освобожденных советских граждан установлено наличие синяков, кровоподтеков и рубцов от ран на различных участках тела, а у некоторых на икроножных мышцах изъя [з] вленные рубцы воспаленной кожи вокруг, что явилось результатом избиения; у многих видны рубчики на кистях рук и других частях тела от прижигания сигаретами, у ряда лиц зафиксированы воспаления ногтевого лома от вкалывания острых предметов под ногти; у большинства отмечены болезненность мышц рук и следы от кровоподтеков на руках, а именно: на бицепсах, явившееся результатами подвешивания на палках; у многих ярко выражено потеря обоняния, носовой оттенок голоса и даже потеря голоса, а у некоторых следы гнойного воспаления среднего уха, каковые явления — прямой результат вливания жидкости в нос, наконец, медицинское освидетельствование устанавливает исключительно тяжелое общее состояние абсолютно всех освобожденных и необходимость для многих из них длительной лечебной помощи в условиях больничного или санитарного режима.

      Я не стану останавливаться более детально на всех выводах медицинского освидетельствования, равно как не стану утруждать Ваше внимание приведением выдержек из заявлений других бывших под арестом советских граждан. Все они рисуют жуткие картины неслыханных издевательств, вопиющих насилий и варварских пыток темного средневековья.

      Против этих вполне установленных фактов бесчеловечного обращения с арестованными советскими гражданами, в результате которого ряд лиц остались калеками, а один из арестованных — советский гражданин ПЕТРЕНКО И. И. — был замучен на-/412/-смерть, по поручению Народного комиссариата по иностранным делам СССР заявляю самый решительный протест[1061].

      Эти факты вызывают тем более возмущение и негодование, что подобное обращение с советскими гражданами стало почти обычным во всех местах заключения Маньчж [о] у-Го, что я уже не раз протестовал против этого в прошлом и что мои протесты тем не менее оставались безрезультатными, несмотря даже на то, что ряд советских граждан, а именно: инженер ВОРОНИН, КИСЛЫЙ, ЛАУШКИН, КУЛЬБАЦКИЙ, ОСАДЧУК, БОГОМОЛОВ и другие были убиты в маньчжурских застенках японскими и белогвардейскими служащими полиции и жандармерии.

      Совершенно очевидно, что все эти нетерпимые ни в одном культурном государстве факты могли явиться только прямым следствием безнаказанности чинов полиции и жандармерии, что поощряет их на самые изощренные методы насилия над советскими гражданами, ответственность за что ложится целиком на высшие маньчжурские власти, не принимающие ни каких мер к пресечению этого.

      В связи с этим мне поручено потребовать немедленно и действительного привлечения к ответственности всех виновных в указанных выше вопиющих преступлениях и принятия эффективных мер к тому, чтобы подобные зверства не могли иметь места в дальнейшем.

      Ожидая немедленного удовлетворения этих справедливых требований и возлагая на Маньчжурское правительство ответственность за последствия, могущие иметь место в случае продолжения политики зверских насилий в отношении советских граждан, я вместе с тем имею честь сообщить, что советское правительство не намерено больше терпеть подобных издевательств над своими гражданами, равно как и голословного отрицания установленных фактов вместо принятия мер, которое каждое цивилизованное государство в таких случаях принимает.

      Оставляя за собой право вернуться к вопросу о компенсации как пострадавшим советским гражданам, так и семьям советских граждан, замученных на маньчжурских застенках, я /413/ ожидаю Вашего скорейшего уведомления о принятии Вами мер для сообщения Народному комис[с]ариату по иностранным делам СССР[1062].

      Примите уверение в моем глубоком к Вам, г. Особый агент, уважении.

      Генеральный консул СССР в Харбине (М. СЛАВУЦКИЙ)[1063]

      ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 10–22. Копия.
      Машинопись. /414/

      [995] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 1аоб.
      [996] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 7.
      [997] Там же.
      [998] Кручинин А. М. Белый Екатеринбург (1918–1919 гг.): армия и власть. Екатеринбург, 2018. С. 371.
      [999] Там же.
      [1000] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 4.
      [1001] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 7.
      [1002] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 8об.
      [1003] Кручинин А. М. Белый Екатеринбург (1918–1919 гг.): армия и власть… С. 126.
      [1004] Там же. С. 371.
      [1005] Там же.
      [1006] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 6об.
      [1007] Кручинин А. М. Белый Екатеринбург… С. 372.
      [1008] См. док. №1 (Приложение).
      [1009] Бессонов Ю. На фронте и в тылу: Рабочие Верхисетского завода. 1918–1921 годы (главы из истории завода). Свердловск, 1937. 96 с.
      [1010] См. док. №2–7 (Приложение).
      [1011] См. док. №3 (Приложение).
      [1012] См. док. №5 (Приложение).
      [1013] Общество и власть. Российская провинция. 1917–1985: Документы и материалы в 6 т. Пермский край. Т. 1. 1917–1940. Пермь, 2008. С. 212–213.
      [1014] См. док. №4 (Приложение).
      [1015] См. док. №3 (Приложение).
      [1016] См. док. №6 (Приложение).
      [1017] См. док. №7 (Приложение).
      [1018] См. док. №7 (Приложение).
      [1019] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 7об.
      [1020] Там же.
      [1021] Там же.
      [1022] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 5.
      [1023] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 6.
      [1024] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 8.
      [1025] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 6об.
      [1026] Смирнов С. В. Русская военная эмиграция в Китае (1920 — конец 1940-х гг.): дисс. … д-ра ист. наук: 07.00.02. Екатеринбург, 2018. С. 367.
      [1027] См. док. №8.
      [1028] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 8об.
      [1029] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 1об.
      [1030] ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 3. Д. 14930. Л. 5об.
      [1031] Константинов С. И. Биографии белых генералов и офицеров: Ермохин Михаил Капитонович // Девятые Романовские чтения. Екатеринбург, 2005. С. 150.
      [1032] Датируется по содержанию документа.
      [1033] Сведения не соответствуют действительности. Во время описываемых в воспоминаниях А. М. Лапина событий адмирала А. В. Колчака не было на территории России. Войска, занявшие Екатеринбург, подчинялись Временному Сибирскому правительству во главе с П. В. Вологодским.
      [1034] Здесь и далее по тексту документа подчеркнуто черными чернилами неустановленным лицом — предположительно, сотрудником Истпарта.
      [1035] Исправлено. В документе ошибочно объявленного.
      [1036] Имеется в виду ночь с 8 на 9 августа 1918 г., когда 2-я бригада Средней дивизии 3-й армии под командованием комбрига П. И. Жебенева в ходе наступления вышла на ближние подступы к Екатеринбургу.
      [1037] После «выкапывании» зачеркнуто «арестованных».
      [1038] Имеется в виду братская могила, в которой были похоронены 7 красногвардейцев из Верх-Исетского завода, погибших во время экспедиции против атамана А. И. Дутова в марте-апреле 1918 г.
      [1039] Под Монеткой имеется в виду Екатеринбургский монетный двор, который был закрыт в 1876 г., а его производственные корпуса и оборудование переданы железнодорожным мастерским Уральской горнозаводской железной дороги, но название прижилось среди горожан.
      [1040] Согласно записям в метрических книгах Успенского собора и Никольской церкви Верх-Исетского завода, 23 августа 1918 г. комендатурой были расстреляны 19 сторонников большевиков: В. А. Аникин, В. И. Берсенев, М. Я. Блохин, В. И. Волокитин, В. В. Волчихин, А. А. Дмитриев, А. А. Дироненков, А. М. Дятлов, П. И. Епанчищев, А. Т. Ерыкинов, В. А. Зотин, П. Н. Кудин, М. С. Лобов, Г. М. Мазунин, П. В. Медведев, С. М. Овчинкин, В. Я. Санников, В. П. Удинов и Н. И. Чечулин. (См.: Кручинин А. М. Белый Екатеринбург (1918–1919 гг.): армия и власть. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2018. С. 106).
      [1041] 9 августа 1918 г. комендатурой Верх-Исетского завода было расстреляно 11 чел., в т. ч. 8 чел., чьи имена удалось установить по метрическим книгам: С. Ф. Блохин, С. Ф. Воробьев, А. Е. Гончаров, И. С. Коннаков, В. И. Медведев, И. И. Пьянков, М. П. Пьянков и Г. М. Фролов. 9 сентября 1918 г. была расстреляна еще одна группа большевиков, по метрическим книгам удалось установить имена 8 расстрелянных (И. Ф. Абрамов, С. Е. Нисковских, А. А. Разумов, П. Г. Савин, Ф. В. Свинцов, М. Д. Толстов, Г. П. Чепурин и А. К. Шаклеев), но возможно, что в общей сложности их было 12, как упоминает А. М. Лапин. (См.: Кручинин А. М. Белый Екатеринбург (1918–1919 гг.): армия и власть. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2018. С. 106–107).
      [1042] Имеется в виду екатеринбургская спичечная фабрика акционерного общества «Василий Логинов».
      [1043] Вписано зелеными чернилами.
      [1044] Вписано зелеными чернилами.
      [1045] Вписано зелеными чернилами.
      [1046] См. док. №3.
      [1047] См. док. №4.
      [1048] См. док. №5.
      [1049] См. док. №4.
      [1050] Копия снята и заверена 07.08.1919.
      [1051] Имеется в виду полковник Д. Н. Сальников.
      [1052] На документе есть помета «10.09.1919 г. №2106» и «10.09. [1919]. Пров. к докладу Воен [ному] м [инист] ру. Г [енерал] -м [айор] Кузнецов».
      [1053] 1489 статья Уложения о наказаниях предусматривала уголовную ответственность «За причинение кому-либо с умыслом тяжких, подвергающих жизнь его опасности, побоев или иных истязаний или мучений».
      [1054] См. док. №2–6.
      [1055] Три абзаца текста, начиная со слов Мне неоднократно приходилось устно и письменно и заканчивая словами серьезные опасения за состояние их здоровья и жизнь, выделены на полях документа красным карандашом.
      [1056] Здесь и далее по тексту документа подчеркнуто красным карандашом неустановленным лицом.
      [1057] Фамилия Ермохина выделена на полях документа вертикальной чертой красным карандашом.
      [1058] Предложение выделено на полях документа двумя вертикальными чертами красным карандашом.
      [1059] Предложение выделено на полях документа двумя вертикальными чертами красным карандашом.
      [1060] Семь абзацев текста, начиная со слов Так, находящийся под арестом и заканчивая словами дать подписку о том, что меня не избивали, выделены на полях документа красным карандашом.
      [1061] Абзац выделен на полях документа красным карандашом.
      [1062] Два абзаца, начиная со слов Ожидая немедленного удовлетворения и заканчивая словами Народному комис[с]ариату по иностранным делам СССР, выделены на полях документа красным карандашом неустановленным лицом.
      [1063] Исправлено. В документе ошибочно Н. СЛАВУЦКИЙ.

      Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 — сер. 1980-х гг.: Часть I. Научные исследования. Екатеринбург: Издательские решения, 2021. С. 112-126.
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.