Sign in to follow this  
Followers 0

Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики

   (0 reviews)

Saygo

Павлов Д. Б. Япония и Россия в 1914-1918 гг.: сотрудничество на фоне "большой" политики // Вопросы истории. - 2012. - № 11. - C. 3-27.

Для Японии участие в боевых операциях первой мировой войны, как известно, ограничилось захватом в начале ноября 1914 г. крепости Циндао - концессионного владения Германии в Китае, и нескольких ее тихоокеанских островов. Воюя остальное время лишь номинально, Япония, тем не менее, в эти годы сумела превратиться из ведущей дальневосточной в мировую державу. Перераспределение сил на международной арене сопровождалось корректировкой внешнеполитической ориентации Токио. Оставаясь формально верной союзническим отношениям с Великобританией, Япония пошла на дальнейшее сближение с Россией1, увенчанное летом 1916 г. подписанием союзного договора, который по сей день представляется апогеем их межгосударственных контактов. Таким образом, о "замораживании" отношений двух стран в период первой мировой войны, о котором писали некоторые советские историки2, говорить не приходится. Особенно бурно и результативно японо-русское взаимодействие развивалось в военной, военно-технической, финансовой и торгово-промышленной сферах.

1914 г.: первые шаги. 4 августа 1914 г., спустя три дня после вступления России в войну, когда на нехватку вооружения и боеприпасов для действующей армии в представлениях командования еще не было и намека, Япония кулуарно и по нескольким каналам одновременно известила русских военных представителей на Дальнем Востоке о готовности снабдить своего северного соседа "всевозможными военными материалами"3. "Японцы обещают полное содействие, - телеграфировал из Японии военный агент (атташе) генерал-майор В. К. Самойлов, - указывают [на] возможность, если надо, снабжения винтовками, огнестрельными припасами, продовольствием через частных лиц"4. Владивосток и Мукден "ввиду отсутствия наблюдения других держав" были названы как пункты переговоров, которые японцы были готовы начать немедленно, а в качестве предпочтительного маршрута самих поставок - Корея, "генерал-губернатор коей, граф Тераучи, окажет всякое содействие, как и администрация Южно-Маньчжурской дороги". Фирмы Мицуи и Окура предложили посреднические услуги по фрахту или продаже России судов японского Добровольного флота для использования в качестве военных транспортов5. 9 августа, после захвата германским крейсером "Эмден" парохода "Рязань" на пути из Нагасаки во Владивосток, японское командование отрядило два миноносца для охраны русских торговых судов в своих территориальных водах6. 14 августа оно по собственной инициативе пообещало снабдить русских военных моряков "всем, что нужно для нашего флота"7. Таким образом, инициатива сотрудничества исходила от Токио8.

В первых числах августа Япония, по словам министра иностранных дел Като Такааки, еще только определяла свое отношение к европейским событиям9, однако в ночь на 8 августа 1914 г., сразу после просьбы из Лондона очистить китайские воды от германской дальневосточной эскадры, кабинет министров принципиально одобрил вступление в войну на стороне Антанты.

В России к инициативе Токио отнеслись сдержанно, но с видимым облегчением. Совсем недавно, 14 июля, выступая перед бизнесменами в Фукусиме, министр земледелия и торговли Оура Канэтакэ, один из лидеров проправительственной партии "досикай" ("общество единомышленников"), заявил о "неизбежности второй войны Японии с Россией"10. Популярный журнал "Тайо" также сопоставлял силы русской и японской армий - "на случай войны"11. Поэтому на первой с начала мирового конфликта встрече с японским послом 10 августа министр иностранных дел С. Д. Сазонов эмоционально говорил о "величайшем удовлетворении видеть, что японцы питают весьма доброжелательные чувства по отношению к русским"12. Сдержанность объяснялась позицией военного руководства: "Не предвидя грандиозного масштаба войны, уверенные, что запасов боевого снабжения хватит во всяком случае на полгода, если не на целый год большой войны, тогда как такая война не может продолжаться более 4 - 6 месяцев"13, генералы-артиллеристы о приобретении оружия и боеприпасов за рубежом еще не помышляли. Первые запросы Самойлову о закупках в Японии касались исключительно продовольствия - риса, солонины, мясных и рыбных консервов14.

Однако прошло две-три недели, и события на фронте опрокинули прежние расчеты. Первая зарубежная военно-закупочная экспедиция была направлена именно в Токио. Ее возглавил начальник Самарского трубочного завода, заведующий артиллерийскими приемками генерал-майор Э. К. Гермониус. 25 августа 1914 г. группа Гермониуса (полковники-артиллеристы В. Г. Федоров и М. П. Подтягин, к которым позднее присоединились полковники П. А. Гассельблат и А. А. Феофилактов, штабс-капитаны Заддэ и Носков и В. Тихонович - химик, специалист по взрывчатым веществам) выехала на Дальний Восток. Делегация еще только собиралась в дорогу, когда японцы предложили безвозмездно вернуть свои порт-артурские трофеи - 4 пушки и 12 гаубиц с 7 тыс. снарядов15 (торжественная передача их состоялась в Куаньчэнцзы (Чанчуне) 23 ноября). Российское командование благодарило, однако больше интересовалось новым вооружением. Пока миссия Главного артиллерийского управления (ГАУ) была в пути, Петроград через своего и японского военных агентов запросил подтверждения готовности Токио продать "часть орудий тяжелой осадной артиллерии с боевым комплектом и винтовки с патронами, какими вооружена японская армия" и получил положительный ответ с уточнением, что "предварительно дело должно быть решено дипломатическим путем"16. К моменту прибытия Гермониуса в Токио (10 сентября) посол Н. А. Малевский-Малевич заручился обещанием местных властей, что "возможное будет сделано", хотя ситуация несколько осложнилась: объявив 23 августа Германии войну и готовясь к осаде Циндао, Япония, естественно, озаботилась снабжением собственных войск; кроме того, она уже получила запрос французов о продаже 600 тыс. винтовок.

Русское артиллерийское ведомство было поверхностно осведомлено о возможностях военной промышленности Японии, запасах ее арсеналов и планах командования. После консультаций с помощником японского атташе в России майором Изомэ руководство ГАУ поставило перед Гермониусом, как вскоре выяснилось, невыполнимые по местным условиям задачи: в течение двух-трех месяцев закупить и отправить в Россию до миллиона винтовок Арисака нового образца с тысячью патронов на каждую, новую осадную артиллерию, шрапнели, порох, тротил, толуол, мелинит, а затем перенести военно-закупочную деятельность в США17. На практике после уговоров и месячного ожидания ("все жилы вытянули, так все затягивается", - жаловался Федоров из Токио жене18) российским артиллеристам удалось приобрести и выслать во Владивосток лишь 20 350 винтовок и 15 050 карабинов, изготовленных по заказу Мексики19, - отличного качества, по умеренной цене, но не подходивших под русский патрон. Старые винтовки Арисака представители ГАУ поначалу отвергли, а против их "покушений" на неприкосновенный запас новых категорически возражало японское военное руководство. Гермониус так описывал расстановку сил в правительственных кругах Токио по "ружейному" вопросу: "На стороне отпуска просимых ружей стоят... глава кабинета граф Окума, министр иностранных дел Като, даже князь Ямагата, которого здесь все называют самым влиятельным лицом в империи, не говоря уже о членах синдиката Тайхей-Кумиай, которые все на нашей стороне, но Военное министерство решительно против выдачи ружей из запасов военного времени и военный министр предпочитает уйти со службы, нежели согласиться на отпуск этих ружей"20. Вопрос о приобретении японской осадной артиллерии развивался по не менее извилистой "траектории".

Несмотря на затяжки и недоразумения по частным поводам, в основе которых порой лежало взаимное недоверие, все же удавалось достигнуть решения. В течение недели 21 - 28 октября 1914 г. Гермониус заключил несколько крупных сделок: о покупке 200 тыс. винтовок и 2,5 млн. патронов, артиллерии и полумиллиона снарядов на общую сумму в 10,5 млн. иен21. Малевский доложил в Петроград о "полной готовности японских властей удовлетворять по мере возможности наши требования и тем наглядно показать нам сочувствие и солидарность"22. Благодаря этому, а также настойчивости Самойлова и Гермониуса к началу 1915 г. ГАУ приобрело и заказало в Японии 335 000 винтовок и к ним 87,5 млн. патронов; 351 орудие, из них 135 крупного калибра и 216 легких, свыше полумиллиона снарядов, сотни тыс. пудов пороха, зарядные ящики, гильзы, штыки, пистолеты, серу, камфару, латунь и пр. (на сумму до 38 млн. иен)23. Таков был итог пребывания в Японии миссии ГАУ. В начале марта 1915 г., после прощальной аудиенции у князя Ямагата, Гермониус отправился на родину под аккомпанемент славословий японской прессы (газеты "Хоци") себе, как "ангелу, вернувшему к жизни японские коммерческие круги"24. Ему вослед в Петроград полетели грамоты о награждении японскими орденами его самого и коллег. В обширном (почти на 40 лиц) наградном списке, который по возвращении в Россию представил сам Гермониус, помимо японских военных значились мэр Токио, видные представители журналистского сообщества Японии (председатель Ассоциации токийской прессы, главный редактор газеты "Кокумин") и даже профессора Токийского университета, один из которых (виконт Иноуэ Киосиро), по отзыву русского генерала, произвел "значительную часть анализов металлов, заказанных мною в Японии"25.

Миссия ГАУ оказалась самой приметной и многолюдной, но не единственной русской военно-закупочной делегацией, направленной в Японию осенью 1914 года. Сюда же из Владивостока явились за медикаментами для морского ведомства статский советник Бергер и заведующий аптекой морского госпиталя Кох26. 35 тыс. банок рыбных консервов, высланные из Хакодатэ во Владивостокскую крепость в начале октября, стали первой японской военной поставкой. Между тем на генерала Самойлова обрушился вал коммерческих предложений. Правительство и частные фирмы Японии норовили продать армейские ткани, одежду и обувь, живой скот, всевозможное продовольствие, автомобили, мотоциклы и многое другое27. Чиновники японского Военного министерства порекомендовали ему фирму Окура как поставщика интендантского имущества - котелков, подсумков, сапог, седел, сукна и т.д. Переговоры с представителями фирмы в Петрограде продолжились в Токио, и к началу 1915 г. приемщики Главного интендантского управления28 под руководством Самойлова купили и заказали здесь военного имущества на 42 млн. иен29.Таким образом, уже через полгода войны общая стоимость русских закупок и заказов военного назначения в Японии превысила 80 млн. иен.

"Довольствоваться" в Японии, кроме ГАУ и ГИУ, стали и другие управления военного ведомства: Генерального штаба (ГУГШ), военно-техническое (ГВТУ), военно-санитарное (ГВСУ) и военно-воздушного флота (УВВФ). В отличие от ГАУ, которое представлял Гермониус, прочие военные управления заключали контракты через Самойлова, а морское через морского агента капитана А. Н. Воскресенского. Порядок размещения заказов и закупок в Японии с помощью штатных военных агентов, а не через громоздкие "заготовительные комитеты" (как в Великобритании и США) был установлен специальным положением, которое военный министр Д. С. Шуваев утвердил в конце декабря 1916 года30. Оно распространялось и на ГАУ - к тому моменту из состава миссии Гермониуса в Японии в качестве приемщиков оставались лишь Подтягин и Тихонович. Расчеты по военным контрактам и поставкам усложнились настолько, что весной 1916 г. в русское посольство в Токио был направлен специалист по финансам - чиновник Особенной канцелярии по кредитной части К. К. Миллер (брат будущего председателя Русского общевоинского союза генерала Е. К. Миллера), который вместе с Подтягиным работал в Японии до 1922 года.

Японские военные тоже стали являться в Россию на регулярной основе и во все большем числе. В Ставке верховного главнокомандующего в бытность на этом посту великого князя Николая Николаевича японскую армию представлял генерал-майор Оба Дзиро. Как и офицеры других союзных армий, японец квартировал в поезде великого князя и на протяжении нескольких месяцев наблюдал деятельность русского верховного командования. Боевой уровень вооруженных сил России, "в сравнении со временами русско-японской войны, в некоторых отношениях весьма повысился", сообщал он свои наблюдения новому (с сентября 1914 г.) военному атташе в Петрограде полковнику Одагири Масадзуми, однако "среди начальников частей много таких, военная [подготовка] которых недостаточна", "мало чувства ответственности"31, "связь между отдельными частями недостаточна"32. Такая критическая оценка не помешала ему по возвращении на родину в частных беседах и газетных интервью ("Асахи") указывать на "необыкновенное одушевление" русских и их "всеобщую готовность вести войну до конца", восхищаться русским солдатом и "неутомимой деятельностью" верховного главнокомандующего. Генерал Оба утверждал, что если война будет доведена до конца, победа Антанты "обеспечена"33. Он гордился тем, что первым из японцев был "высочайше пожалован" боевым орденом св. Владимира с мечами (пусть и 3-й, предпоследней, степени), - иностранцев, как правило, этим орденом прежде не награждали34.

Русофильство в Японии и оценки ее миссии в войне. Хотя в мае-июне 1915 г., под влиянием русских неудач в Галиции, в японской прессе зазвучали голоса в пользу сближения с Германией (в этой связи токийская газета "Ёродзу" предостерегала соотечественников от "излишнего увлечения" этой страной35), впечатления генерала Оба в целом находились в согласии с господствующими русофильскими настроениями японцев. "Японское общественное мнение, - оценивал позицию местной печати посол Малевский-Малевич, - вполне сознает, что вся тяжесть настоящей войны лежит до сих пор на нашей доблестной армии"; "все симпатии на нашей стороне, - констатировал он в другом донесении, - и Россия никогда еще не имела здесь такой "хорошей прессы""36. Газета "Хоци", близкая премьеру С. Окума, подчеркивала мужество и храбрость русских войск, а ветеран японской журналистики, редактор "Кокумин" Токутоми Сохо возлагал надежды на "будущность славянского племени" и считал, что для "японского народа лестно войти в дружбу" с по-прежнему "великой и сильной державой"; министр-президент граф Окума миссию Японии видел в "посредничестве" между цивилизациями Востока и Запада на основе "идеи равенства"37. В январе 1917 г. в том же духе рассуждал в парламенте вновь назначенный министром иностранных дел виконт И. Мотоно38; "Хоци" именовала свою страну "хозяйкой Дальнего Востока", без ведома и согласия которой никакие акции западных держав в регионе немыслимы39. На фоне сближения с Россией в Японии кристаллизовалась идеология японоцентристского империализма в восточной Азии как антипода империализму Запада в предшествующее столетие.

Специальный сюжет японской публицистики времен "исключительной русско-японской дружбы" - особенности русского национального характера. Представление о вероломном и кровожадном русском варваре уходило в прошлое, теперь в северном соседе пропаганда предлагала видеть чистосердечного, расположенного к Японии, духовно близкого азиатам русского, памятливого на добро и действующего, в отличие от англо-саксов, согласно этическим нормам бусидо. Бывший редактор газеты "Иомиури" Адачи призывал соотечественников отбросить застарелое русофобство, повернуться к России лицом40. Несмотря на рецидивы пронемецких общественных симпатий официальный Токио подчеркивал отношение к этой стране и как к военному противнику и "истинному виновнику" текущей войны, потенциально опасному сопернику на Дальнем Востоке и в Азии в целом и даже "врагу всего человечества"41. Окума видел в мировом вооруженном конфликте "борьбу права против силы, свободы и независимости против милитаризма и угнетения, начал общечеловечества против узких расовых инстинктов"42. Мотоно, выступая перед зарубежными журналистами в начале 1917 г., счел "совершенно недопустимыми" даже предположения о возможности заключения его страной сепаратного мира с Германией43.

Симпатии японцев к России и другим странам Антанты проявлялись и в виде массовых манифестаций, которыми они по традиции отмечали важные политические события. Одна из них состоялась вскоре после начала войны: "Не менее 8 тыс. с зажженными фонарями, флагами и музыкой продефилировали перед зданием посольства в вечер 18 августа с оглушительными криками "банзай", - доносил Малевский. - Я выходил с чинами посольства на подъезд благодарить толпу за сочувственные клики... Такие же демонстрации в тот же вечер происходили перед английским и французским посольствами и бельгийской миссией. В них принимали участие лица всевозможных сословий, но главным образом учащаяся молодежь"44. 19 августа 1914 г. такую же демонстрацию провели японские жители Харбина, особенно воодушевленные обращенным к ним приветствием русского консула на японском языке; 25 августа такая же манифестация прошла в Никольске-Уссурийском. Десятки тысяч токийцев таким способом приветствовали великого князя Георгия Михайловича во время его визита в Японию в начале 1916 г.45 и заключение русско-японского союза полгода спустя46. Массовые манифестации по случаю подписания договора состоялись также в Кобе, Киото, Осака, в китайском Харбине.

Премьер-министр Окума, министры иностранных дел бароны Т. Като и К. Исии, близкий к правительственным кругам журналист С. Токутоми и другие сторонники русско-японского сближения в области военного сотрудничества предпочитали все же не выходить за рамки традиционного для Японии союза с Великобританией. В то же время поборниками русско-японского единения, пусть и в ущерб союзническим отношениям с Лондоном, выступали посол в России, а позже министр иностранных дел виконт Мотоно Итиро, маркизы Иноуэ Каору и Мацуката Масаёси, барон Макино Нобуаки (последние трое - "гэнро"), барон Гото Симпэй и другие видные государственные и общественные деятели. Но наибольшую поддержку Россия обрела в том секторе японского бизнеса, который вел с ней коммерческие дела, а также у представителей военного "клана" во главе с маршалом князем Ямагата Аритомо. Добиваться сближения с Россией японских государственных старейшин, как показал историк П. Бертон, побуждало стремление предотвратить возникновение после войны антияпонского альянса "белых" держав47. Японские военные преследовали более утилитарную задачу - перевооружить свою армию на средства, вырученные от продажи оружия: "за модернизацию японской армии платила Россия"48.

К неформальной группировке маршала Ямагата примыкали многие ключевые участники войны 1904 - 1905 гг., и, казалось, в силу одного этого, "по старой памяти", злейшие русофобы - фельдмаршал И. Ояма, генералы граф М. Тераучи, бароны М. Акаси и Г. Танака, М. Фукуда. 16 августа 1914 г., первым из высших японских военных руководителей, о готовности помогать России "всем в настоящую кампанию" объявил русскому военному агенту в Японии генерал-лейтенант Акаси Мотодзиро49 - в прошлом военный атташе в Петербурге, в 1904 - 1905 гг. главный организатор тайных подрывных операций против России в Западной Европе, а теперь заместитель начальника японского Генерального штаба. Бывший военный министр генерал-лейтенант Тераучи Масатакэ и в качестве генерал-губернатора Кореи, и (с 1916 г.) как премьер-министр действовал в интересах русского военного ведомства; благодаря именно его настояниям в 1914 - 1915 гг. Япония продала России партию осадных и полевых орудий новейшего образца50. Бывший руководитель японской военной разведки, начальник Иностранного отдела Генерального штаба Фукуда Масатаро в июле 1915 г. вместе с рядом офицеров посетили штаб 9-й армии Юго-Западного фронта в Черновцах, предварительно удостоившись в Киеве аудиенции вдовствующей императрицы Марии Федоровны51. Доверенное лицо маршала Ямагата, помощник начальника Генерального штаба Танака Гиити до назначения его в 1918 г. военным министром выполнял конфиденциальные поручения своего патрона по делам военных поставок России. Имена Акаси, Фукуда и Танака посол Малевский внес первыми в списки японских офицеров, представленных к русским орденам. Ближайшим поводом к их награждению летом 1915 г. послужило согласие японцев отпустить России из своих неприкосновенных запасов 100 тыс. винтовок нового образца52.

С маршалом Ямагата у русского посла установились тесные и доверительные отношения; переводчиком на их конфиденциальных встречах, как правило, выступал Танака, который в 1897 - 1902 гг. стажировался в Новочеркасском пехотном полку, работал военным атташе в Петербурге и потому неплохо говорил по-русски. Целью этих собеседований было преодолеть сопротивление военных бюрократов и ускорить оснащение русской армии современным японским оружием. Ямагата неизменно уверял Малевского в своем "сердечном сочувствии" и полной готовности помочь. Когда что-то не удавалось, 77-летний маршал ссылался на свой возраст и отшучивался тем, что "почти все его "сыновья" по службе сошли уже с политической сцены, а теперешние "внуки" не всегда слушаются старших"53.

Проблема японских войск в Европе. С первых месяцев войны в странах Антанты обсуждалась проблема посылки японских войск в Европу. Наибольшую заинтересованность в этом выказывала Франция, которая, испытывая затруднения с пополнением своей армии живой силой, вплоть до 1917 г. выступала за такое решение54. Великобритания в этом вопросе руководствовалась нежеланием "выпускать" Японию за пределы Азии (что и порождало недоверие в Токио). Правительство России не заостряло вопрос, но и не возражало против привлечения японских войск к участию в операциях союзников. Относительно возможности присутствия японских солдат в самой русской армии главный стратег (генерал-квартирмейстер) Ставки генерал Ю. Н. Данилов задним числом утверждал, что на непосредственное содействие японских войск в операциях на Западном фронте "Россия никогда не рассчитывала"55. Несмотря на это, британская и русская пресса периодически присоединялась к французской в рассуждениях о необходимости присылки японского экспедиционного корпуса на французский или русский фронт либо в район Дарданелл56. В критические моменты войны страны Антанты пытались заполучить японские силы для участия в операциях на западноевропейском театре.

Официальная позиция самой Японии в этом вопросе не раз изменялась. "Отличительной чертой внешней политики Японии всегда был узкий национализм, свободный от всяких предвзятых понятий", - заметил как-то Малевский57. "Вопросы, связанные с миром, были главным занятием японской дипломатии во время мировой войны. Первым делом надо было обеспечить себе хорошее положение на будущей мирной конференции", - признавал впоследствии министр иностранных дел К. Исии58. Токийский кабинет постоянно балансировал между стремлением, с одной стороны, утвердиться в глазах союзников для полновесного участия в послевоенном дележе германского "наследства", а с другой - всеми мерами свести к минимуму собственные людские и материальные потери. Уже 19 августа 1914 г. министр Като сообщил японским послам в Лондоне и Петрограде о решимости Японии "до конца исполнить обязательства, вызванные обсуждением совместных военных операций с Россией и Францией"59; русскую Ставку известили о принципиальной готовности Токио прислать регулярные войска в Россию. Однако высшее русское командование не пришло в восторг от перспективы появления японского экспедиционного корпуса на своей территории "ввиду невозможности вполне доверять японцам и отсутствия наших войск в Сибири". 200 - 250 тысячам японских штыков здесь предпочитали артиллерийские "осадные средства Японии с их полным личным составом, то есть всего несколько тысяч человек с лошадьми"60. Министр Сазонов известил об этом Токио и обсудил общую проблему посылки японских войск в Европу с послами союзных держав. Тут же последовал ответ: 7 сентября министр Като предписал Мотоно дать в Петрограде понять, что подобная просьба Антанты, если поступит, будет его правительством отклонена61. Вскоре вопрос об участии японских военных в европейской войне распался на ряд самостоятельных проблем, решаемых по-своему.

Первой стала проблема волонтеров-резервистов. Ее по собственному почину поднял премьер Окума; он не раз говорил русскому послу о "многочисленных" запасных японских офицерах, "рвущихся" в Россию воевать с Германией. В Военном министерстве и в Ставке к этому рвению отнеслись благосклонно, и 25 сентября 1914 г. посылка "вспомогательного корпуса японских добровольцев" в действующую армию получила "высочайшее" одобрение62 (о чем сообщили и японские газеты). Но токийский кабинет тут же отрешился от этого плана. Малевский со слов своих высокопоставленных японских собеседников стал отзываться о нем как всего лишь "проекте японского Общества калек", стремящегося к материальной выгоде63. В декабре 1914 г. "несерьезный" характер этого начинания в разговоре с Сазоновым подтвердил и посол Мотоно, вновь подчеркнув, что о посылке японских войск на европейские театры "не может быть речи"64.

Несмотря на это, заявления от японских подданных, желавших воевать на русском фронте, продолжали поступать в Токио, Хабаровске, а также в китайских Куаньчэнцзы, Харбине, Мукдене, Дайрене (Дальнем). Японское правительство первоначально этому не препятствовало, в самой России "высочайшее соизволение" на прием в действующую армию японцев "охотниками" последовало в начале декабря 1914 года. К тому времени в штабе Приамурского военного округа их собралось около 40, еще до 30 японских волонтеров подали заявления в русское посольство в Токио, 12 - в консульство в Харбине65; к весне 1915 г. на имя русского консула в Дайрене от местных японцев поступило свыше 450 аналогичных прошений66. Наряду с индивидуальными ходатайствами (в том числе одного из сыновей министра юстиции Озаки Юкио, 28-летнего летчика Озаки Юкитеру, желавшего воевать в русской авиации67) русское правительство получало и групповые заявления. Самое крупное предложение такого рода поступило от жителя префектуры Гумма Като Кицусабуро, который сообщил о 10 тыс. японцев, якобы собранных под знамена его дружины "Великий путь". В русском военном ведомстве, в отличие от внешнеполитического, к этим предложениям отнеслись всерьез. Осенью 1916 г. Генеральный штаб разработал план формирования в Московском военном округе нескольких японских батальонов, по 1100 пехотинцев в каждом, обусловив реализацию этого плана официальным согласием японского правительства, а также наличием среди волонтеров достаточного числа офицеров, в том числе способных изъясняться по-русски68.

Однако японское правительство противилось подобным замыслам и в октябре 1916 г. предписало губернаторам "принять меры против возбуждения японскими запасными ходатайств о зачислении их добровольцами в союзные армии". Офицеров же среди волонтеров не оказалось вовсе: как сообщал посол В. Н. Крупенский, речь шла о представителях "самых низких слоев населения", не имеющих никакого образования; "никто из них в качестве офицера служить не может"69. Поэтому в декабре 1916 г. Военное министерство отказалось от идеи формирования японских батальонов70. 200 японских добровольцев, которые, по сведениям Одагири, к тому времени были собраны в одном из подмосковных военно-тренировочных лагерей71, вероятно, были тогда же отпущены домой.

Большую заинтересованность русское командование проявило в том, чтобы получить укомплектованные части осадной артиллерии. Японское правительство, дважды обсудив эту просьбу, в начале ноября 1914 г. ее отклонило, ссылаясь на трудности практического характера, а также на "возможные смуты" в Китае. Однако 1 декабря в результате настояний маршала Ямагата и принца Кан-ина Военное министерство объявило русскому послу, что из освободившегося осадного парка Циндао Япония уступит России 60 гаубиц и крупнокалиберных пушек Круппа со снарядами, причем готова одновременно командировать своих артиллеристов для ознакомления с этими орудиями русских72. Стороны согласились, что число таких инструкторов должно быть минимальным: в Японии этого требовало "успокоение общественного мнения", в России - соображения престижа73 (генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович вообще запретил называть японцев инструкторами, находя это "обидным для русской артиллерии"). К началу апреля 1915 г. японские гаубицы были доставлены из Циндао. 16 апреля в Петроград прибыли и 29 японских артиллеристов (из них 12 офицеров, к которым позднее присоединился переводчик поручик Кимура) во главе с полковником Миягава. Официозная "Japan Times" истолковала их приглашение как недвусмысленное признание Петроградом достижений Японии в военной сфере и, одновременно, доказательство отсталости самой русской армии, которая-де "по-прежнему следует тактике времен Наполеона"74.

После двухмесячного пребывания на артиллерийском полигоне под Лугой часть японцев была отправлена руководить установкой своих тяжелых орудий в крепости Гродно и Ревеля, другая часть продолжила обучение новых формирований, но уже в глубоком тылу - в Киеве, Казани, Саратове (по просьбе ГАУ, они обучали обращению не только с крупнокалиберной артиллерией, но и с 75-мм пушкой Арисака75). Вместо изначально предполагавшихся трех месяцев их командировка растянулась почти на год - 9 из 13-ти японских офицеров и 15 из 17-ти "нижних чинов" выехали из России лишь в январе 1916 г. (остальных вместе с Миягава ГАУ задержало еще на полгода). Представляя японских инструкторов к наградам, русское командование высоко оценило подготовку ими "целого комплекта офицеров и нижних чинов"76. Желание сотрудничества с японскими артиллеристами русское военное руководство тем временем потеряло. В 1915 г. на русском фронте действовало не менее 6 бригад, имевших на вооружении пушки Арисака (по 36 в каждой), ощущалась нехватка обученных артиллеристов. Несмотря на это, приглашать японских офицеров на постоянной основе в ГАУ не захотели "ввиду возможных недоразумений между ними и нашими нижними чинами"77. И не мудрено - большинство приглашенных японских артиллеристов были участниками русско-японской войны. В западноевропейской прессе распространялись слухи о трениях, якобы возникавших у японских инструкторов и с русским командованием78.

К идее получить из Японии тяжелую артиллерию в 300 и более стволов, с большим боезапасом и лошадьми, великий князь Сергей Михайлович вернулся в ноябре 1916 г. при разработке в Ставке наступательных планов весенней кампании 1917 года79. Генерал-инспектор, вероятно, не думал, что для Японии заказ такого масштаба непосилен. Русский военный агент в Токио подсчитал, что для его исполнения японцам потребовалось бы не только опорожнить свои военные склады, но и разоружить часть крепостей и военных судов в строю80. Токио выразил готовность продать лишь 116 орудий крупных калибров, устаревших, нескорострельных или неудачных систем, без лошадей, с ограниченным боезапасом и не сведенных в батареи, оценив это свое предложение как "предельно возможное". Точка в возникших переговорах была поставлена весной 1917 года. Из предложенного японцами Маниковский согласился принять лишь 16 крупнокалиберных гаубиц без артиллеристов, но продолжал наставать на большом боекомплекте и тягловой силе81, чего японцы по-прежнему не обещали.

Рассматривался также общий план посылки регулярных войск микадо на помощь Франции, привлекший внимание в странах Антанты особенно после взятия японцами Циндао. В декабре 1914 г. французский министр иностранных дел Т. Делькассэ неоднократно обсуждал этот вопрос с русским послом А. П. Извольским, поручив своему послу в Петрограде М. Палеологу вновь переговорить на тот же предмет с министром Сазоновым82. Однако твердость, с которой Япония отклоняла ходатайства союзников, уже в начале 1915 г. привела Малевского к выводу о "несбыточности" подобных надежд. Помимо огромных денежных трат (4 - 5 млрд. иен) и транспортного флота, которым Япония не располагала, учитывалось, что великие державы, одержав, благодаря Японии, победу над Германией, все равно отведут ей "последнее место при разделе добычи"; наконец, по открыто высказанному мнению японских генералов, "Японии вовсе невыгодно наживать себе в [лице] Германии непримиримого врага", особенно теперь, когда та уже вытеснена с Дальнего Востока83. Номер "Тайо", где оно было изложено, объявил "похороны вопроса об отправке японских войск в Европу" - именно так редакция журнала и озаглавила подборку генеральских статей.

Миссии великого князя Георгия Михайловича и принца Кан-ина. Военные представители Японии, находившиеся в Ставке в Барановичах при главнокомандующем великом князе Николае Николаевиче, остались в Ставке и после его смены в августе 1915 г. и перебазировались вместе с самой Ставкой в Могилев. Император-главковерх общался с представителями союзных армий за обеденным столом и в своем рабочем кабинете в доме местного губернатора - как правило, после оперативного доклада начальника своего штаба. Сам стиль общения с иностранцами стал более открытым. "Государь с ними вошел в непосредственный контакт, советуясь с ними и обмениваясь мнениями, - сообщал дипломатический чиновник при Ставке князь Н. А. Кудашев министру С. Д. Сазонову. - Генералы от этого в восторге, и это понятно, ибо при великом князе они говорили только с [начальником штаба] Янушкевичем, так как великий князь, кажется из осторожности, избегал откровенностей с ними"84.

У чинов Ставки рядовые члены японской военной делегации не оставили сильных впечатлений - вероятно, те попросту затерялись в толпе служащих Ставки, число которых при новом верховном увеличилось с 60 сразу до 250 - 300 человек. В памяти адмирала А. Д. Бубнова, например, японцы запечатлелись лишь поклонами и почтительным "шипением" при встречах с адмиральской четой в городском театре (чем всякий раз пугали адмиральшу)85. Представительство японской армии в России расширялось. В июле 1916 г. разрешение состоять при Кавказской армии получил, первым из иностранных офицеров, капитан-артиллерист Токинори Цурумацу86; осенью того же года на Румынский фронт вместе с полумиллионным русским экспедиционным корпусом в его штаб в Яссы отправились японские наблюдатели Икэда и подполковник Араки Садао. При штабе 5-й армии состоял полковник Исидзака Зензиро. В начале 1917 г., получив генеральские погоны, Исидзака сменил Одагири на посту военного атташе в Петрограде.

В январе 1915 г. Оба был произведен в генерал-лейтенанты и вскоре отозван в Японию командовать дивизией87. Вместо него в русскую Ставку был направлен 45-летний генерал-майор Накадзима Масатакэ. В 1910 - 1911 гг. этот офицер состоял военным атташе в Петербурге, а непосредственно перед новым назначением в Россию занимал пост вице-директора Бюро военной статистики Военного министерства. Отправляясь на родину для участия в коронационных торжествах в Токио в конце 1915 г.88, Накадзима дал совет русскому императору направить в Японию личного представителя. Николай II согласился: "Решил послать Георгия в Японию", - записал он в дневнике 12 декабря (29 ноября) 1915 г.89, имея в виду Георгия Михайловича состоявшего в Ставке при его персоне. Великому князю надлежало поздравить японского императора с коронацией, благодарить за помощь в снабжении русской армии, а также добиваться дальнейшего увеличения поставок. Особый вес его поездке придавало то, что это было первое поздравление нового микадо с коронацией от европейского монарха и первый же визит в Японию представителя русского императорского дома после войны 1904 - 1905 годов. С начала мировой войны в токийских коридорах власти российским представителям не раз давали понять, что военные поставки можно сильно двинуть вперед прямым обращением Николая II к японскому императору.

Для самого Георгия Михайловича, далекого от политики 52-летнего гурмана и нумизмата, на протяжении 20 лет управлявшего Русским музеем, подобное поручение стало неожиданностью90. 28 декабря 1915 г. великий князь отправился в путь, и уже 12 января 1916 г. был принят микадо в его токийском дворце91. Чествование великого князя внешне порой приобретало комические черты. "Весь японский двор с императором во главе, - вспоминал очевидец, - поражались его росту, и каждый хотел постоять с ним рядом, чтобы лучше почувствовать разницу"92. Осматривая морской арсенал в Курэ, великий князь "соизволил благодарить чинов и рабочих за старательное выполнение наших заказов [и] раздать рабочим 30 медалей за усердие"93. Престарелому маршалу Ямагата он вручил орден св. Александра Невского с бриллиантами. Омрачила поездку только тяжелая болезнь и последовавшая 1 февраля смерть Самойлова. В помощь военному агенту, особенно по военным заказам, еще раньше из Китая был выписан полковник Н. М. Морель. Командировка Мореля в Токио затянулась до конца 1916 г., пока его не сменил полковник В. А. Яхонтов.

В общеполитическом плане поездка великого князя Георгия Михайловича вполне удалась. Пресса всех направлений приветствовала визит "как радостное событие, закрепляющее дружественные между обеими державами отношения"94. Министр иностранных дел барон Исии сообщил послу Великобритании в Токио, что после этого отношения между Россией и Японией из дружеских превратились прямо в "сердечные"95. 19 февраля 1916 г. Накадзима вместе с Георгием Михайловичем и его свитой вернулись в Петроград и 28-го явились в царскую Ставку. Ответом на визит великого князя стала поездка в Россию в сентябре - октябре 1916 г. двоюродного брата микадо 51-летнего Канин-но-Мия Котохито96. В Киеве и в обеих российских столицах его встречали столь же торжественно и радушно, как и великого князя в Японии. На Царскосельском вокзале Петрограда по случаю приезда японского принца была воздвигнута триумфальная арка, а в Ставке Николай II собственноручно прикрепил к его генеральскому мундиру высший российский орден св. Андрея Первозванного. Однако акцентировать в беседах с Канином вопрос о продолжении японских "услуг военного характера" России начальник штаба верховного главнокомандующего не рекомендовал97 даже несмотря на то, что в свите принца находились профессиональные артиллеристы - "полный" генерал Уцияма Кодзиро и полковник Накадзима Мисао.

Хотя в Токио Георгий Михайлович в основном выполнял представительские функции (понимая неуместность прямых просьб из своих уст и следуя совету Накадзима: "Seulement pas un mot des fusils!"98), после подписания союзного договора между Россией и Японией летом 1916 г. японские газеты отметили "содействие его заключению" недавнего приезда посланца русского императора99. Политические разговоры вел сопровождавший великого князя руководитель IV (дальневосточного) отдела Министерства иностранных дел Г. А. Козаков. В ходе доверительных бесед с Тераучи и с министром Исии он упомянул о возможности продажи Японии, в обмен на оружие, участка КВЖД от Чанчуня до р. Сунгари. Россия в знак признательности за "чрезвычайно любезное отношение императорского правительства в вопросе о военных материалах как будто намерена нам уступить ветвь Восточно-Китайской железной дороги", - известил министр Исии посла Японии в Петрограде100. В свою очередь Козаков телеграфировал в министерство о принципиальном согласии японского правительства в виде ответного дружеского жеста отпустить 20 млн. патронов к полумиллиону ружей Арисака, приобретенных к тому времени Россией в Японии и Великобритании101. Правда, вопрос о поставках самих винтовок и артиллерии, в которых по-прежнему остро нуждалась русская армия, за время пребывания в Японии великого князя не продвинулся вперед ни на шаг. Известие об этом неприятно удивило Николая II102, однако не смогло поколебать репутацию Японии в Петрограде как "счастливое исключение из всех наших заграничных заказов"103. "Япония, - свидетельствовал военный министр А. А. Поливанов, - является поставщиком в высшей степени добросовестным и аккуратным. Как японское правительство, так и частные промышленники выполняют заказы хорошо, всегда в срок и несравненно дешевле, чем нам приходится платить в других союзных и нейтральных странах"104. Важным достоинством сотрудничества с Японией являлась всесезонность и сравнительная с европейскими морскими путями безопасность доставки ее военных грузов вглубь России, даже несмотря на сверхнапряжение транспортной системы лавинообразным ростом японского импорта. "Японский рынок очень нужен России", - признавал и генерал Д. С. Шуваев, преемник Поливанова на министерском посту, ранее главный интендант105.

Военные поставки. Военные поставки Японии своему северному соседу явились локомотивом и стержнем отношений Петрограда и Токио 1914- 1917 гг.; коммерческие операции такого размаха были беспрецедентны в отношениях двух стран. В августе 1915 г. военный агент в Петрограде Одагири из беседы с начальником русского Генерального штаба вынес впечатление, будто за партию в 300 тыс. винтовок Россия готова уступить северный Сахалин106; продажа южной ветки КВЖД, на которую намекал в Японии Козаков, также подразумевала наращивание японских военных поставок. Любой сколько-нибудь важный русско-японский политический или финансовый документ военных лет, будь то таможенный тариф 1915 г. или новый устав тихоокеанского рыболовства, в той или иной степени принимал в расчет поставки Японией оружия, кораблей, боеприпасов и прочих военных материалов, их номенклатуру и сроки и порядок оплаты. Эти поставки заметно оздоровили экспортно-импортный баланс Японии и ее общее финансово-экономическое состояние.

После 1905 г. среднегодовой торговый оборот России и Японии выражался скромной цифрой в 2 млн. иен; предвоенный максимум, достигнутый в 1914 г., составил 13,4 млн. - при общем внешнем товарообороте России и Японии в 2,7 и 1,1 млрд. руб./иен, соответственно107. Но уже за первый год мировой войны русские платежи Японии только по военным поставкам перевалили за 150 млн, превышение японского вывоза над ввозом в 1915 г. достигло 100 млн. иен. Впервые за много лет внешнеторговый баланс страны стал активным и оставался таковым до конца войны108. Основная часть золотого запаса Японии, хранившаяся в Лондоне (до осени 1915 г. практически все русские платежи по военным заказам в Японии проходили через лондонское отделение полуправительственного Иокогама Специ Банка), выросла до невиданных прежде 300 млн, а в самой Японии - до "выдающихся" (по словам "Japan Times") 170 млн. иен109. К концу 1915 г. золотая наличность Японии составляла уже 248 млн. иен, а спустя еще год - свыше 400 млн.110. Осенью 1917 г. эта сумма приблизилась уже к миллиарду иен111.

Осенью 1915 г. японское правительство, отзываясь на просьбы русского правительства и стран Антанты, согласилось в течение ближайших пяти лет (до декабря 1920 г. включительно) поставить России 1,9 млн. винтовок и около 1,5 млрд. патронов112. Со своей стороны российское правительство выразило готовность немедленно инвестировать в расширение казенного военного производства и милитаризацию частной японской промышленности от 10 до 15 млн. иен (в счет будущих поставок), но отклонило это предложение Токио - главным образом, по причине отдаленности сроков исполнения контрактов113. К тому же не предполагалось совершать "перевооружение наших войск японскими винтовками", - отметил военный министр Поливанов в письме Сазонову. Японских винтовок не требовалось столько, сколько отечественных трехлинейных114, и требовались они исключительно на время войны.

Но ряд контрактов был заключен, и Россия желала немедленно получить винтовки Арисака нового образца "в количестве, соответствующем тому, которое должна была бы израсходовать японская армия, если бы она принимала активное участие в сражениях против наших общих врагов"115. Это количество русское командование определило в 200 тыс. стволов - месячную потребность русской армии. Винтовок катастрофически не хватало, в январе 1915 г. в запасных батальонах одна винтовка приходилась на 10 человек, а оружейные заводы стали давать в месяц немногим более 123,5 тыс. винтовок лишь к концу 1915 года116. По донесениям Накадзима, с января по октябрь 1915 г. число винтовок на фронте уменьшилось с 1,5 млн. до "ужасающих" 600 тыс., что, по его мнению, было чревато дальнейшими военными неудачами, а затем и нарастанием внутренней напряженности. Он полагал, что "будущее всей войны зависит всецело" от того, удастся ли "восстановить боевую силу русской армии"117. Так же и Исии впоследствии утверждал, что своими военными поставками Япония стремилась поднять боеспособность русской армии, но прежде всего - предотвратить "внутренние потрясения" в России и тем самым "косвенно воспрепятствовать" ее "стремлению к сепаратному миру"118.

В начале 1916 г. общая сумма русских военных заказов и закупок в Японии приблизилась уже к 290 млн. иен119, что составляло более половины всех поступлений тогдашнего государственного бюджета империи микадо (557 млн). По сведениям начальника ГАУ Маниковского, за годы войны Япония поставила российскому артиллерийскому ведомству 635 тыс. винтовок и 1135 орудий, или четвертую-пятую часть вооружения, полученного от всех союзников (около 2,5 млн. винтовок и 5625 орудий)120. В самой Японии считали, что с учетом поставок и морскому ведомству России было продано около 820 тыс. винтовок121. Все поставленные в Россию за годы войны в долг товары военного назначения, оцениваемые в 300 млн. иен122, на две трети были обеспечены золотом123. Из Владивостока на Японские острова золото перевозил отряд японских военных судов под командой контр-адмирала Идэ Кенджи. Последний контракт на 7,8 млн. иен русский военный агент подписал с синдикатом Тайхей-Кумиай 5 сентября 1917 года124. 7 ноября того же года в Цуруга русский "доброволец" "Симбирск" принял на борт заключительную партию в 20 тыс. стволов из предусмотренных этим контрактом 150 тыс. японских винтовок нового образца.

Наряду с центральными и местными (дальневосточными) военными учреждениями заказы в Японии размещали Красный Крест, Центральный военно-промышленный комитет, Главный уполномоченный по снабжению металлами. Не отставали и гражданские министерства - торговли и промышленности, путей сообщения, земледелия, финансов. Первое закупало в Японии портовые краны (у компании Мицубиси) и машины для угледобычи (у Исикавадзима); второе - свинец (у Мицуи) и аппараты Морзе (у Окура); третье - удобрения и медикаменты. Финансовое ведомство организовало чеканку русской серебряной монеты на монетном дворе Осака. Благодаря русским казенным заказам и закупкам в Японии появлялись новые или расширялись, перепрофилировались промышленные предприятия. Был заново отстроен механический завод Масуда в Осака, стал пороховым бывший целлулоидный комбинат Абоси и т.д. В общем, наблюдался бурный рост японской промышленности в условиях небывалого финансового благополучия. В 1917 г. доходы государственного бюджета составили 813,3 млн. иен, превысив сметные исчисления на 212 млн; бюджетный профицит в том же году выразился цифрой в 222,5 млн125, или почти 40% всех государственных поступлений двухлетней давности. В целом, в годы войны Россия, как крупнейший покупатель японского оружия и военных материалов, внесла важный вклад в экономический рост и модернизацию Японии, которая в основном была завершена к 1930 году126. Экономическое процветание сказалось и на повседневной жизни подданных микадо. В начале 1920-х годов русский очевидец наблюдал, как японский народ, "увеличивший за время войны свое благосостояние, становился все более и более европеизированным"127.

Частный бизнес в японо-русском сотрудничестве. Обмен делегациями. "Желтый труд" в России. По условиям японского военного ведомства, все оружие, боеприпасы и львиная доля других военных поставок России осуществлялись синдикатом Тайхей-Кумиай, через который Япония уже продавала вооружение в Китай, Мексику и Таиланд (Сиам). Синдикат объединял крупные частные экспортно-импортные фирмы Мицуи, Окура и Таката, но за рубеж поставлял продукцию японских государственных предприятий. Согласно официальной версии, доходность Тайхей-Кумиай по военным поставкам составляла лишь 3 - 5%128, из чего следует заключить, что большую часть своих прибылей синдикат перечислял в казну. По наблюдению профессора Д. Н. Тодоровича, японский бизнес стремился использовать благоприятную конъюнктуру для упрочения экономических связей с Россией в расчете и на послевоенный период129. В 1914 - 1916 гг. на российский рынок вышли (или проявили заинтересованность в этом) многие крупные частные японские фирмы: Мицубиси, Исикавадзима (судостроительное и механическое производства), Сузуки, Карацу (сталелитейное производство и экспортно-импортные операции), Абоси (порох), Асано (цемент), Токичи Ивамото, Тамайя, Г. Накамура, Г. Мацумото, К. Томода (медикаменты, аптекарские товары, медицинское оборудование), поставщик двора Нисимура (изделия из шелка), Общество Южно-Маньчжурской железной дороги (пассажирские и грузовые железнодорожные и водные перевозки, туризм) и др. Активность японского бизнеса порождала в воображении петроградского корреспондента римской газеты "Giornale d'ltalia" картины японских пароходов, бороздящих русские реки, и мужиков, пашущих землю плугами японского же производства; итальянский журналист заключал, что "японцы поставили своей задачей завоевание одного из первых мест по ввозу в Россию всевозможных машин и инструментов"130.

Весной 1915 г. крупнейшие японские чаепроизводители, собравшиеся в загородной резиденции "гэнро" маркиза К. Иноуэ в Окицу (близ Сидзуока, центра чайных плантаций Средней Японии), обсуждали возможность переориентации своей продукции с американского на русский рынок. Посол Малевский из бесед с представителями японского торгово-промышленного мира вынес убеждение в том, что Япония заинтересована не только в традиционных статьях российского экспорта (кожи, зерно, бобы), но и в листовом железе, нефти, древесине, стекле, солоде, хмеле, шерсти и других товарах, до войны поступавших из Германии и Австрии131. Отставной генерал Мудзимура в 1915 г., изучив перспективы японо-русского экономического сотрудничества в Маньчжурии и Монголии, представил Малевскому обстоятельную записку по этому вопросу. В начале 1916 г. обсуждалась возможность создания в Токио Русско-японского банка с уставным капиталом в 30 млн. иен - ввиду "колоссального увеличения торгового оборота между обеими державами", специально для финансирования военных заводов132. Год спустя токийские дипломаты зондировали возможность открытия в Петрограде и Москве отделений Иокогама Специ Банка133.

Стремление к расширению сотрудничества с Россией требовало разностороннего изучения потенциального партнера и упрочения связей в его военных и торгово-промышленных кругах. Свои постоянные представительства в Петрограде, Москве и Владивостоке учредили Мицуи, Мицубиси, Таката, Окура, Кавагуси и другие японские компании. В годы войны обычным делом стало посещение японскими делегациями российских военных объектов и промышленных предприятий, многомесячные командировки гражданских и военных чиновников. В марте 1915 г. крепости Кронштадта и Ревеля осматривали представители Морского министерства контр-адмирал Акияма и капитан 2-го ранга Яманаси134. Младшие японские офицеры месяцами находились в России "с научными целями" или "для изучения русского языка". В марте 1916 г. петроградский авиационный завод акционерного общества "В. А. Лебедев" посетила группа офицеров во главе с морским атташе Сузуки Отомэ135. Генерал М. Фукуда с сослуживцами в июле 1916 г. побывал на нескольких оборонных предприятиях Петрограда и губернии, а затем осмотрел военные заводы Киева, Москвы, Тулы (оружейный) и Казани (пороховой)136. По сведениям военного атташе Одагири, только за первую половину 1916 г. российские оборонные предприятия посетили восемь японских делегаций, а действующую армию пять. Иногда "одна партия еще не успела вернуться с фронта, - писал японский атташе, - как уже прибывает следующая"137. Потребность в японской бумаге в издательствах и типографиях Одессы выясняли представители крупных японских бумажных фабрик138. В ноябре 1916 г. для участия в подъеме затонувшего линкора "Императрица Мария" в Севастополь по просьбе русского морского ведомства была командирована группа японских морских специалистов139.

В августе 1916 г. в Петроград прибыла делегация Палаты пэров японского парламента во главе с графом Тэразима Сейициро. За всю 30-летнюю историю японского парламента это была третья поездка такого рода за рубеж и первая - в Европу. Несмотря на неофициальный характер визита, председатель Совета министров распорядился оказать японцам "радушный прием", дабы сделать из него "звено в цепи дружеских отношений, связывающих нас с Японией, крайне ценных при переживаемых нами исторических событиях"140. Последовали рауты, приемы, банкеты и концерты, а кроме того японские парламентарии нашли время посетить московские ткацкие фабрики - товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры и шелковую Щенковых и Жиро141. Принц Кан-ин осенью 1916 г. помимо посещения петроградских театров, военных учебных заведений и госпиталей (включая лазарет японского Красного Креста на Екатерининской улице) в качестве президента Японо-русского общества коммерческих связей осмотрел Экспедицию заготовления государственных бумаг и Путиловский завод с верфью. Одновременно с пэрами и принцем, но уже без всякой шумихи, по заданию японского Министерства земледелия и торговли, секретарь министерства Номари Хироси и чиновник Куракава Нагамицу объехали села Иркутской губернии142.

В январе 1917 г. для "установления более тесной связи с Японией и обеспечения после войны сбыта японских товаров" в Петроград явился чиновник Министерства финансов Имамура143.

Оптимистично были настроены посол Малевский и агент Министерства финансов в Китае Г. Г. Сюнненберг, который в серии записок 1914 - 1915 гг. разработал проект "замещения" прежнего германо-австрийского импорта в странах Дальнего Востока однородными русскими товарами. Русские предприниматели, в отличие от государственных структур, вяло реагировали на сигналы со стороны японского бизнеса. За первую половину 1916 г. ввоз японских "гражданских" товаров в Россию превысил их вывоз из России в Японию в 36 раз (62 : 1,7 млн. иен144). Они, скорее, даже сторонились японских конкурентов: летом 1915 г. съезд представителей железных дорог и пароходных обществ вместе с рядом биржевых комитетов дружно отвергли установление прямого грузообмена с Японией через Владивосток, Дайрен и Фузан и далее по ЮМЖД и КВЖД, усмотрев в этом предложении японцев попытку "подорвать интересы русского мореходства на Дальнем Востоке и значение владивостокского порта"145. За годы войны в Японию наведалось несколько десятков русских, в основном дальневосточных, комиссионеров и купцов. Заметным типом российского бизнесмена, интересующегося гешефтом в Японии, являлись авантюристы с соответствующим довоенным (до русско-японской войны) "стажем" и репутацией, вроде А. Л. Животовского146, А. А. Масленникова или Ю. И. Бринера - по характеристике артиллериста Федорова, "стая волков", жадных до легкой добычи147. Постановление Харбинского Общества русских ориенталистов в 1915 г. констатировало тщетность надежд на прогресс торговли с Японией. Попытка Л. В. фон Гойера, в 1904 - 1905 гг. чиновника Министерства финансов и сотрудника русской секретной службы в Шанхае, а в 1916 г. управляющего Пекинским отделением Русско-Азиатского банка, закупить в Иокогаме шелк на 60 млн. иен для русской промышленности провалилась за неполучением японского кредита148. В Петрограде изучением перспектив "гражданской" русской торговли на дальневосточных рынках озаботились только весной 1916 г. (с этой целью Российская экспортная палата командировала в Японию приват-доцента столичного университета П. Ю. Шмидта149), а о создании в России Японо-русского (со смешанным капиталом) банка - лишь летом 1917 года150.

Как это ни парадоксально, главный интерес частного русского бизнеса в отношении Японии оказался сфокусирован на трудовых ресурсах этой страны, ввиду нехватки рабочих рук в России (за годы войны в действующую армию в общей сложности было призвано 19 млн. мужчин). Имелось и "встречное движение" - со стороны самих японцев, которыми отнюдь не всегда двигало стремление подзаработать. В январе 1916 г. российский, вице-консул в корейском Фузане получил коллективное письмо от 106 рабочих осакского арсенала. Японские мастера из чувства союзнического долга изъявили желание работать на русских оружейных заводах - за то же вознаграждение, что и на родине, днем и ночью и даже не претендуя на возмещение путевых издержек151. Из тех же побуждений члены Токийской ассоциации автомобилистов (Hatsudoku-Kyokai) предложили себя в качестве шоферов для русской действующей армии. Более 80 жителей корейского Чончжина также направили местному русскому вице-консулу прошения о работе в России. При этом, однако, заявители - каменотесы, штукатуры, плотники, землекопы (более 60 из них были корейцами) - рассчитывали на вознаграждение, вдвое-втрое превышавшее их обычный заработок152. Всем им русское правительство отказало - в основном по причине незнания русского языка и незнакомства с "бытовыми условиями" России.

В самой России в отмене ограничений на применение "желтого труда" в первую очередь были заинтересованы крупные предприятия военного значения. В мае 1915 г. управляющий одного из горнозаводских округов (Нижнетагильского в Пермской губернии) молил губернатора "не допустить до полного кризиса" и разрешить привлечь на подсобные работы (заготовку леса) как военнопленных, так и "китайцев, японцев и корейцев числом до 1000 человек"153. Министерство торговли и промышленности, запрошенное Пермским губернатором, санкционировало временный наем азиатов. Аппетиты промышленников росли, и в сентябре того же года в японское посольство в Петрограде поступил запрос Центрального военно-промышленного комитета уже на 340 тыс. японских "кули" для работ на угольных копях юга России. Сообщая об этом премьеру Окума, посол Мотоно предположил, что специально обученные люди, направленные в числе чернорабочих, могли бы "изучить места иммиграции в Россию, что чрезвычайно важно для будущего"154. Однако комбинация с "армией" японских углекопов не удалась, и проблема дефицита рабочих рук в русской промышленности осталась нерешенной до конца войны. В июне 1916 г. начальник штаба верховного главнокомандующего писал императору о необходимости "применить в широких размерах на заводах, работающих на оборону, а также для добывания топлива и металлов... труд восточных народов - китайцев, японцев, персиян и проч."155. При этом официозная газета "Новое время" предупреждала о возможных политических и санитарно-эпидемиологических последствиях безоглядно широкого применения "желтого труда", правда, имея в виду исключительно жителей Поднебесной156.

Россия и Япония в 1917 - начале 1918 года. "Министерская чехарда" 1916- 1917 гг. и другие признаки обострения политической обстановки в России вызывали обеспокоенность в Токио. В одной из передовиц февраля 1917 г. влиятельная "Асахи" указывала на "мрачные перспективы внутренней политической ситуации в России"157. Более всего в Японии, как и в странах Антанты, опасались прихода к власти "германофильской партии" и, как следствие, заключения Россией сепаратного мира с Германией. "Из всех вопросов, связанных с мировой войной, этот вопрос имел наибольшую важность для Японии", - признавал позднее К. Исии158. Д. И. Абрикосов вспоминал, с каким скепсисом чиновники токийского "дома в Касумигасэки" (Министерство иностранных дел) выслушивали бодрые сообщения его коллег о событиях в Петрограде: "Мудрый министр иностранных дел виконт Мотоно, бывший японским послом в Санкт-Петербурге около десяти лет, только качал головой и признавался, что, по его сведениям, дела в России обстоят много хуже"159. Он же сообщил русским дипломатам в Токио об отречении Николая II, а в дальнейшем и об аресте Временного правительства. Обуреваемый тяжелыми предчувствиями, весной 1917 г. один из представителей только что свергнутой династии (великий князь Гавриил Константинович) заявил о желании поселиться в Японии160, пополнить своей персоной 8-тысячную русскую колонию этой страны. Губернатор Сахалина Д. Д. Григорьев поспешил перебраться в Иокогаму. Бывший начальник Азиатской части Главного штаба отставной генерал М. М. Манакин перед отъездом в Японию в мае 1917 г. изъявил Козакову готовность по прибытии в Токио "исполнять любую работу в посольстве или консульствах"161. Посол Крупенский докладывал, что вследствие неудачного летнего наступления Юго-Западного фронта и особенно под впечатлением июльского большевистского путча в столице "настроение японских правящих кругов стало более сдержанным и менее для нас благоприятным"162.

Летом 1917 г. для выяснения "действительного" положения в стране и "среди различных классов ее населения", по поручению Токио и под видом командировки от Общества Южно-Маньчжурской железной дороги, из Харбина в российскую столицу отправились директор Общества Каваками Тосицунэ и один из его служащих163. Генеральный консул во Владивостоке Кикучи Гиро с той же целью предпринял объезд Приамурья. Летом-осенью 1917 г. русские дальневосточные власти обнаружили наплыв в край японских жандармов, агентов тайной полиции и офицеров164, которые прибывали под видом старателей или коммерсантов, представителей горнозаводской фирмы Кухара (из Кобе) "для покупки приисков" (в числе прочего эта фирма занималась разведкой золота на русском Дальнем Востоке). Одновременно был отмечен рост японского военного присутствия на севере Кореи и заготовка военных припасов в ее пограничных с Россией районах165. В среде гражданского населения распространялись слухи о скорой оккупации Приморья и Приамурья166. Со своей стороны, командующий войсками Приамурского военного округа начал исподволь укреплять стратегические пункты округа, готовясь к отражению вторжения.

Состояние российских финансов также вызывало опасения в Токио. Военные закупки в Японии поглощали менее одного процента суммарного военного бюджета России, который по состоянию на вторую половину 1917 г. был исчислен в размере 49,8 млрд. руб. (по подсчетам еще императорского Министерства финансов, один день войны в среднем обходился русской казне в 15 млн. рублей167). Однако при этом сумма внутреннего и внешнего государственного долга, включая заимствования в Японии, была лишь немногим меньше потраченного на войну (около 44 млрд. руб. на 1 июля 1917 г.), при ожидаемом годовом доходе бюджета всего в 5,4 миллиарда. Другими словами, Россия погрязала в неоплатных долгах. Проанализировав эти цифры, в августе 1917 г. Временное правительство было вынуждено констатировать "чрезвычайное расстройство" российских финансов168. Несмотря на это, в Токио, хотя все менее охотно, продолжали предоставлять России займы. Последние контракты с Банком Японии о заимствованиях Крупенский от лица своего правительства подписал 8 октября 1917 г. на 66,7 млн. и 8 ноября на 50 млн. иен169. Большая часть полученных средств пошла на погашение ранее сделанных в Японии займов и оплату просроченных платежей по военным поставкам. Однако эти суммы не покрывали даже долгов по уже заключенным в Японии военным контрактам, которые составляли на тот момент немногим менее 123,5 млн. иен.

После октябрьского переворота японское посольство в Петрограде получило указание своего министра исключить любые шаги, "которые могут быть расценены как признание большевистского режима"170; токийские русофилы разделились на противников (Мотоно) и явных либо тайных сторонников (Тераучи, Танака, Араки) вооруженного вмешательства во внутрироссийские дела. Русская миссия в Токио, единодушно отвергнувшая сотрудничество с "рабоче-крестьянской" властью, с ноября 1917 г., по оценке Абрикосова, превратилась в оторванное от родины "посольство без правительства". Несмотря на непризнание Японией большевистского режима и нараставший в самой России хаос, разновластие и неразбериху, военные грузы из Японии продолжали поступать. Как и в прежние годы, ими ведали посольские военный и военно-морской агенты. Последние суда русского Добровольного флота с военным имуществом и боеприпасами они отправили из Иокогамы во Владивосток в феврале 1918 года171. На владивостокском рейде в тот момент уже стояли японский, британский и американский крейсера - посланные в январе под предлогом охраны местной японской колонии и военных складов Антанты172, фактически они положили начало интервенции союзников на русском Дальнем Востоке. Тем временем на противоположном конце бывшей Российской империи завершалась подготовка советско-германского сепаратного мира, спасительного для большевистского режима. До подписания Брестского договора оставались считаные дни.

Весной 1918 г. многие на Западе, вспоминал Уолтер Липпман, были напуганы выходом России из войны и требовали замены исчезнувшей русской армии "бездействовавшей японской" - "они были столь убеждены в необходимости второго фронта и в доблести японских солдат, что мысленно перенесли эту армию из Владивостока в Польшу на ковре-самолете"173. В свою очередь, вождь большевиков в начале мая 1918 г. убедил соратников пренебречь союзом с Токио, "ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии"174. В тот момент потенциальная японская угроза и вообще дальневосточная тематика не слишком тревожили большевистский ареопаг, объявивший, что для него "интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства"175. Токийские аналитики заключили, что внешнеполитический курс новых правителей России делал добрососедскую политику Японии к ней "совершенно напрасной"176.

Примечания

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ. Проект N 12 - 31 - 10005.

1. О процессе русско-японского сближения в 1905 - 1914 гг. см.: ШУЛАТОВ Я. А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905 - 1914 гг. Хабаровск-М. 2008. См. также: BERTON P. A New Russo-Japanese alliance? Diplomacy in the Far East during World War I. - Acta Slavica laponica, 1993, N 11; EJUSDEM. Russo-Japanese relations, 1905 - 1917. From enemies to allies (Routledge-London-N.Y. 2012).

2. МАРИНОВ B.A. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905 - 1914 гг.). М. 1974, с. 5.

3. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 162 (телеграмма генерала Самойлова в ГУГШ, 22.VII/4.VII1.1914); л. 164 (телеграмма помощника военного агента в Китае капитана В. В. Блонского в ГУГШ, 22.VII/4.VIII. 1914).

4. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. Р-5980 (Российский военный агент в Японии), оп. 1, д. 1, л. 428. Телеграмма в ГУГШ, 22.VU/4.VIII.1914.

5. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. 418 (Главный морской штаб), оп. 1, д. 4528, л. 12. Телеграмма посла Н. А. Малевского-Малевича министру иностранных дел С. Д. Сазонову, 25.VII/7.VIII. 1914.

6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 150 (Японский стол), оп. 493, д. 1861, л. 34. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 27.VII/9.VHI. 1914.

7. Там же, ф. 133 (Канцелярия министра), оп. 470, д. 70, л. 31. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 1/14.VIII.1914.

8. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 22. Э. А. Барышев также полагал, что начало этим контактам положила русская сторона в лице начальника ГАУ Д. Д. Кузьмина-Караваева, который будто бы запросил японского военного атташе в Петрограде Т. Какизаки о покупке в Японии артиллерии и снарядов, правда - лишь после того, как посол И. Мотоно познакомил представителя фирмы Мицуи Ямамото Шотаро с "высшим руководством Военного министерства" (BARYSHEV Ed. The General Hermonius mission to Japan (August 1914 - March 1915) and the issue of armaments supply in Russo-Japanese relations during the First World War. - Acta Slavica laponica, 2011, N 30, p. 23). Однако, согласно русским источникам, попытку переговоров с ГАУ (причем позднее и только относительно возвращения России порт-артурских трофеев) предпринял сам Какизаки, но безуспешно - по сведениям Самойлова, его там попросту "не поняли" (РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 153. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 14/27.VIII. 1914). В другой работе Барышев признает, что почин все-таки был японский, но якобы "целиком принадлежал торгово-промышленным кругам", которые "искусно пытались создать у российского правительства впечатление, что на оказание помощи России готово правительство Японии" (БАРЫШЕВ Э. А. Японские винтовки на русском фронте во время первой мировой войны (1914 - 1917 гг.): малоизвестные страницы двустороннего сотрудничества. В кн.: Япония 2011. Ежегодник. М. 2011, с. 240, 252). В действительности инициатива исходила от официального Токио, который первоначально из осторожности предполагал действовать через частные фирмы. Кстати, именно так ситуацию "прочитали" и в самой России. Например, о надежности компании Мицуи как торгового партнера Петроград запросил Самойлова лишь в конце сентября 1914 г., когда военно-техническое сотрудничество с Японией уже стало приобретать практические очертания (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма генерал-квартирмейстера ГУГШ генерала Н. А. Монкевица Самойлову, 12/25.IX.1914).

9. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 70, л. 7. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 22.VII/ 4.VIII.1914.

10. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1488, л. 2 - 6. Переписка Малевского-Малевича с Сазоновым, вторая половина июля 1914 года.

11. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 422. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 15/28.V1I.1914.

12. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 240. Телеграмма И. Мотоно министру иностранных дел Т. Като, 10.VIII.1914 г. Эта и цитируемые ниже телеграммы иностранных дипломатов были расшифрованы и переведены на русский язык в российском МИД. Всего за годы войны здесь было перехвачено и расшифровано около 200 секретных японских депеш. Многие были представлены на "высочайшее благовоззрение" и имеют отметку об их прочтении императором.

13. МАНИКОВСКИЙ А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М. 1937, с. 59 - 60.

14. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 432, 438. Телеграммы Монкевица Самойлову, 20.VII/12.VU1. и 5/18.V1II.1914.

15. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 158. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 6/19.VII1.1914.

16. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75а, л. 404. Телеграмма товарища министра иностранных дел А. А. Нератова Малевскому-Малевичу, 19.VIII/1.IX.1914.

17. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4060, л. 15 - 15об. Начальник ГАУ Д. Д. Кузьмин-Караваев - начальнику Генерального штаба М. А. Беляеву, 9/22.VIII.1914; л. 25. Телеграмма начальника хозяйственного отдела ГАУ генерала Е. К. Смысловского Самойлову, 28.VIII/10.IX. 1914; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 450. Телеграмма Монкевица Самойлову, 12/25.IX. 1914.

18. Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАрт), ф. 45р (В. Г. Федоров), оп. 2, д. 6 (без нумерации листов). В. Г. Федоров - жене в Петроград, 2/15.Х.1914.

19. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 277.

20. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 51об. -52. Э. К. Гермониус - Д. Д. Кузьмину-Караваеву, 9/22.1.1915.

21. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 45, л. 13; BARYSHEV Ed. The general Hermonius mission to Japan, p. 31 - 32.

22. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 922, л. 317об. Малевский-Малевич -Сазонову, 4/17.Х.1914.

23. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 3. Т. 7. Ч. 1. М. -Л. 1935, с. 156 - 157. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.1/1.II.1915.

24. Цит. по: BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 38.

25. АВПРИ, ф. 150, on. 493, д. 1875, л. боб. Гермониус - Нератову, 23.III/5.IV.1915.

26. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 108. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 17/30.IX. 1914.

27. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. I, д. 1, л. 449, 450, 459. Телеграммы Самойлова в ГУГШ, 25.VIII/7.IX., 31.VIII/13.IX; 9/22.IX.1914.

28. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 51.

29. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1869, л. 23об. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.I/2.II.1915.

30. РГВИА, ф. 369 (Особое совещание по государственной обороне), оп. 20, д. 6, л. 12 - 12об.

31. "Низы великолепны. Офицерство строевое превосходное. Но верхи, верхи слабы и слабы", - писал в дневнике 6 июня 1915 г. командир Белевского полка генерал-майор М. С. Галкин - совершенно в духе наблюдений японского генерала (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, ф. 802, к. 2, д. 4, л. 283). "Подготовка многих старших начальников к началу войны была недостаточна, - свидетельствовал другой генерал, - и назначения на старшие должности носили случайный характер" (ХОЛЬМ-СЕН [И. А.]. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 г. Париж. 1935, с. 274).

32. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 21. Телеграмма полковника М. Одагири в Токио, в Главный штаб, 18.11.1915.

33. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 123 - 124об. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.III/ 8.IV.1915.

34. Первым японским государственным деятелем, получившим высокий русский орден, стал граф Окума Сигэнобу, еще в начале 1880-х гг. награжденный св. Анной 1-й степени, а позднее и орденом Белого Орла. В годы первой мировой войны, занимая пост премьер-министра, на торжественные церемонии, включая придворные, он надевал исключительно японские и русские ордена.

35. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 211. Малевский-Малевич - Сазонову, 16/29.VI.1915.

36. Там же, л. 228, 64об. Малевский-Малевич - Сазонову, 30.V1/13.V1I, 9/22.11.1915.

37. Там же, л. 272 - 272об. Перевод статьи С. Окума "Англия после войны Наполеона 1 и Япония после настоящей войны" из августовского (1915 г.) номера журнала "Ниппон".

38. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 5об. -6. Перевод речи Мотоно в Нижней палате парламента Японии 23 января 1917 года.

39. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 404. Перевод статьи "Япония как хозяйка Дальнего Востока" (Хоци, 28.XI.1915).

40. Там же, л. 474об., 117. Переводы статей Оба Кагеаки в январском (1915 г.) номере журнала "Ниппон" и Адачи в апрельском номере.

41. Там же, л. 363. Малевский-Малевич - Сазонову, 9/22.Х.1915. Излагается содержание публичной лекции бывшего министра иностранных дел барона Т. Като (по публикации газеты "Ямато").

42. Там же, л. 332об. Приветственное письмо Окума председателю 5-го Международного конгресса мира в США, 21.IX.1915.

43. Там же, д. 925, т. 1, л. 59об. В. Н. Крупенский - министру иностранных дел Н. Н. Покровскому, 27.II/12.III.1917.

44. Там же, д. 922, л. 260 - 260об. Малевский-Малевич - Сазонову, 10/23.VIII.1914.

45. Новое время, 6/19, 13/26, 14/27.VII1.1914.

46. Сотрудники дипломатического корпуса в японской столице со стажем не были склонны преувеличивать спонтанность таких общественных проявлений. Секретарь русской миссии Д. И. Абрикосов, например, так описывал организацию подобных шествий: "Процессии организовывались очень просто. Все, кто хотел участвовать, получали в полиции фонарь и 25 йен. Результат был весьма впечатляющ.. Мимо ворот, в которых стояли посол и весь штат, проходили тысячи несущих фонари японцев, каждый из которых хотел пожать руку чиновника. Это длилось часами, и новичок мог подумать, что и впрямь приобрел огромную популярность среди жителей Токио. На самом деле это было всего лишь результатом свободного вечера и платы в 25 йен" (АБРИКОСОВ Д. Судьба русского дипломата. М. 2008, с. 302).

47. BERTON P. Russo-Japanese relations, p. 14, 16, 18.

48. BARYSHEV Ed. Op. cit., p. 30. Это верно и в отношении японского военного флота. Расходы на армию за 1914 - 1918 гг. выросли менее чем вдвое (с 87,7 млн. до 152 млн. иен), тогда как бюджет флота почти утроился (с 83 до 216 млн. иен) (STRACHAN H. The First World War. Vol. 1. Oxford. 2001, p. 481).

49. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4453, л. 159. Телеграмма Самойлова в ГУГШ, 3/16.VIII.1914.

50. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 134. Малевский-Малевич - Сазонову, 28.III/10.IV.1915.

51. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 516, оп. 241/2870, 1916 г., д. 1, л. 54.

52. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 104. Малевский-Малевич - Сазонову, 19.V/1.VI.1915. Кроме них в этом списке фигурировали помощник военного министра (а вскоре министр) генерал Осима Кенъичи и адъютанты военного и морского министров в полковничьих чинах.

53. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 96. Малевский-Малевич - Сазонову, 26.II/II.III.1915.

54. X. Стрэчан заблуждается, отводя эту роль России. Не вполне верно и его утверждение, что Япония "твердо и последовательно отвергала" предложения такого рода, поскольку "японские солдаты могли быть также обеспокоены своей возрастающей тактической и технической отсталостью" (STRACHAN H. Op. cit., p. 493).

55. ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. 1930, с. 259.

56. VEDETTE E. The full value of the Japanese alliance. - Fortnightly review, October 1914, p. 808- 814; Русское слово, 20.VI/3.VII.1915; Биржевые ведомости, 24.VI/7.VII.1915; Новое время, 27.VI/10.VII.1915; и др.

57. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 1, с. 274.

58. ИСИИ К. Дипломатические комментарии. М. 1942, с. 83.

59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 252. Телеграмма министра Като послам в Лондоне (барону К. Иноуэ) и в Петрограде (Мотоно), 19.VIII.1914.

60. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 4. Телеграмма управляющего дипломатической канцелярией при Ставке Н. А. Базили в МИД, 21.VIII/3.IX.1914.

61. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 132, л. 259. Телеграмма Като Мотоно, 7.IX.1914.

62. Там же, д. 75-б, л. 104. Телеграмма Сазонова Малевскому-Малевичу, 13/26.IX. 1914.

63. Там же, д. 76, л. 393. Телеграмма Нератова Малевскому-Малевичу, 20.XII.1914/2.I.1915.

64. Там же, л. 381. Телеграмма Сазонова послу в Лондоне А. К. Бенкендорфу, 18/31.XII.1914.

65. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 7777, л. 10. Телеграмма начальника штаба Приамурского военного округа генерала А. С. Санникова в ГУГШ, 10/23.XI.1914; АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 4. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 3/17.I.1915; ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 42. Для сравнения: в октябре 1915 г. в русскую действующую армию было принято 3 тыс. добровольцев-корейцев, которые нелегально покинули родину после ее аннексии Японией (там же, д. 1861, л. 218).

66. РГВИА, ф. 2000, оп. 3, д. 2675, л. 1. IV (дальневосточный) отдел МИД - в ГУГШ, 28.III/ 10.IV.1915.

67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 106 - Юбоб. Малевский-Малевич - Нератову, 27.11/ II.III.1916.

68. Там же, л. 61 - 61об. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 18.IX/I.X.1916.

69. Там же, л. 64об. Донесение посла В. Н. Крупенского в МИД, 24.X/6.XI. 1916.

70. Там же, л. 67. Мобилизационный отдел ГУГШ - в IV отдел МИД, 30.XI/I3.XII.1916.

71. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 183. Телеграмма генерала Одагири помощнику военного министра, 15/28.IX.1916.

72. Там же, д. 70, л. 104; д. 348, л. 76. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.X/4.XI, 20.XI/3.XII.1914.

73. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 4059, л. 39. Телеграмма Гермониуса в ГАУ, 12/25.XII.1914; л. 85 - 86. Переписка Маниковского с ГУГШ, декабрь 1914 года.

74. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1870, л. 16. Вырезка из "Japan Times" за апрель 1915 г. (статья "Artillery versus cavalry & infantry"). На полях рукописная помета: "Результат наших благотворительных покупок в Японии".

75. Архив ВИМАрт, ф. 6 (ГАУ), оп. 1/1, д. 1535, л. 333-ЗЗЗоб. Маниковский - полковнику Миягава, 11/24.VI.1915.

76. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1875, л. 19. ГУГШ - в МИД, 17/30.VIII. 1915.

77. РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 23. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 9/22.XI.1915.

78. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 247. IV отдел МИД - в ГУГШ, 6/18.VIII.1916.

79. Там же, д. 1872, л. 164. И.д. начальника ГУГШ П. И. Аверьянов - в МИД, ноябрь 1916 года.

80. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 6, л. 346 - 347. Телеграмма военного агента полковника В. А. Яхонтова в ГУГШ, 2/15.1.1917. То, что не вполне, может быть, понимал великий князь, отлично видели другие. Отсюда мотив: "Разоружим Японию своими военными закупками и тем обезопасим свои дальневосточные территории", который порой звучал в секретной переписке (см., напр.: АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1868, л. 75. Телеграмма Н. А. Кудашева в МИД с изложением мнения начальника штаба верховного главнокомандующего Янушкевича, 13/26.XI.1914; л. 121об. Самойлов - Козакову, 11/24.IV.1915).

81. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 26. Маниковский - министру иностранных дел П. Н. Милюкову, 16/29.III.1917.

82. Там же, д. 1866, л. 17. Телеграмма посла А. П. Извольского Сазонову, 27.XI/II.XII.1914.

83. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 17; ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 70. Телеграммы Малевского-Малевича Сазонову, 22.I/4.II, 11/24.II.1915.

84. Красный архив, 1928, N 27, с. 56. Кудашев - Сазонову, 28.VIII/10.IX.1915.

85. БУБНОВ А. Д. В царской ставке. М. 2008, с. 122 - 123.

86. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 126. Телеграмма Одагири в Токио, товарищу военного министра, 28.VI/11.VII.1916.

87. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 7. Кудашев - Козакову, 10/23.I.1915.

88. ЛЕМКЕ М. 250 дней в царской ставке. Пб. 1920, с. 274.

89. Дневники императора Николая П. М. 1991, с. 560.

90. Красный архив, 1928, т. 28, с. 19. Кудашев - Сазонову, 1/14.XII.1915.

91. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 84, л. 331. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 30.XII.1915/12.I.1916.

92. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 301.

93. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 7. Телеграмма капитана А. Н. Воскресенского в Главный морской штаб, 14/27.I.1916.

94. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 82, л. 285. Телеграмма Малевского-Малевича Сазонову, 4/ 17.XII.1915.

95. МОЭИ. Сер. 3, т. 10. М. 1938, с. 42. Телеграмма секретаря по иностранным делам Э. Грея послу в Петрограде Дж. Бьюкенену, 12/25.I.1916.

96. В развитие договора 1916 г. Россия и Япония готовились заключить военную конвенцию. С этой целью в состав делегации Канин-но-Мия первоначально предполагалось включить группу высших руководителей армии и флота. Однако последовавшие консультации показали, что "вопрос о распределении русских войск на Дальнем Востоке после войны еще не выяснен", и было решено отложить заключение конвенции до конца войны. В итоге руководство японских вооруженных сил в делегации принца представлено не было (АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 139, 142, 149, 150. Переписка Мотоно с Исии. Август 1916 года).

97. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1865, л. 155. Телеграмма Базили в МИД, 15/28.IX.1916.

98. Только ни слова о ружьях! (фр.).

99. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 75, л. 15. Крупенский - министру иностранных дел, 2/15.VII.1916.

100. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 206. Телеграмма Исии Мотоно; 14.11.1916.

101. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 108, л. 11. Телеграмма Козакова Сазонову, 10.I.1916. Генеральный штаб просил немедленно продать 50 млн. патронов для японских винтовок в частях, предназначенных для предстоявшего в скором времени наступления (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 4, л. 117. Телеграмма Беляева военному агенту Морелю, 6/19.I.1916). Из параллельной секретной переписки Исии с Мотоно в Петрограде было известно о готовности японцев ("в случае, если Россия действительно согласится на уступку железной дороги между Чанчунем и Харбином") поставить дополнительно 120 тыс. винтовок и 60 млн. патронов и, таким образом, превзойти запрос русского командования (МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 223. Примеч.). Неудивительно, что с тех пор, по позднейшему признанию Беляева, ставшего к тому времени военным министром, на уступки Японией вооружения и боеприпасов в его ведомстве стали смотреть "как на часть компенсаций, имеемых нами получить за участок Китайско-Восточной дороги, подлежащий передаче Японии" (АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1873, л. 13 - 13об. Беляев - Покровскому, 25.II/10.III.1917).

102. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 302. Телеграмма Одагири в Токио товарищу военного министра Осима, 16/29.II.1916.

103. ГАРФ, ф. Р-6173 (генерал Гермониус), оп. 1, д. 26, л. 40.

104. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 18. Военный министр А. А. Поливанов - председателю Совета министров Б. В. Штюрмеру, 12/25.III.1916; МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 123. Поливанов - Сазонову, 17/30.I.1916.

105. РГВИА, ф. 369, оп. 1, д. 3, л. 220. Военный министр Д. С. Шуваев - Нератову, 14/27.IX.1916.

106. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 158. Телеграмма Одагири военному министру в Токио, I5/28.VII. 1915. В Токио искренности этого предложения не поверили, а Петроград поспешил его дезавуировать. Начальник Генерального штаба Беляев, объясняясь по этому поводу с военным министром, утверждал, что в беседе с Одагири "политических вопросов" вообще не касался, о чем немедленно была поставлена в известность японская сторона. С тех пор уступка Россией северной части Сахалина исчезла из повестки русско-японских переговоров.

107. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Японско-русская торговля. Харбин. 1916, с. 25.

108. YAMASAKI, OGAWA. Effect of the war on commerce and industry of Japan. New Haven. 1929.

109. The Japan Times, 29.VIII.1915.

110. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. Зоб. Крупенский - Покровскому, 2/15.I.1917.

111. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 3519, л. 30 об. Краткая сводка сведений по Японии генерал-квартирмейстера ГУГШ на 1 октября 1917 года. Пг., январь 1918 года. Сведения экономического характера.

112. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 317 - 318. Проект контракта, представленный заместителем министра иностранных дел Японии Мацуи Кейсиро Малевскому-Малевичу, 8/21.IX.1915.

113. МОЭИ. Сер. 3, т. 8, ч. 2, с. 479. Поливанов - Сазонову, 29.IХ/12.Х.1915.

114. Для сравнения: Тульский, Ижевский и Сестрорецкий оружейные заводы с начала войны до 1 января 1918 г. в общей сложности произвели 3 575 622 трехлинейные винтовки (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 12. Рукопись книги "Боевое снабжение русской армии в войну 1914 - 1918 гг. и роль участия в нем заграничного рынка").

115. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 273. Памятная записка российского Министерства иностранных дел послу Мотоно, 12/25.II.1916.

116. Архив ВИМАрт, ф. 45р, оп. 1, д. 28, л. 1об. Беляев - начальникам штабов армий Юго-Западного и Северо-Западного фронтов, 2/15.I.1915; РГИА, ф. 1278, оп. 7, д. 1642, л. 66. Протокол совещания Бюджетной комиссии Государственной думы по смете ГАУ, 19.XII.1915/1.I.1916.

117. МОЭИ. Сер. 3, т. 9, с. 80 - 81. Телеграмма Накадзима начальнику Генерального штаба Ё. Хасэгава, 14/27.Х.1915.

118. ИСИИ К. Ук.соч., с. 84.

119. МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 147. Нота Министерства финансов английскому послу Дж. Бьюкенену, 23.I/5.II.1916.

120. МАНИКОВСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 291, 410. За годы войны Япония продала Франции 50 тыс. (при заказе в 600 тыс.), а Англии (включая и довоенные поставки) - 150 тыс. (при заказе в 435 тыс.) своих винтовок и карабинов, почти 130 тыс. из которых в 1915 - 1916 гг. перекупила Россия. Всего за годы войны русская армия, с учетом купленных в Великобритании, получила по линии ГАУ не менее 760 тыс. винтовок японского изготовления, направленных в большинстве во вспомогательные и тыловые части, а в действующую армию (в основном на Кавказский и Северный фронты) их поступило 293 тыс. (ГАРФ, ф. Р-6173, оп. 1, д. 26, л. 212, 221). Во внутренних караульных частях японские винтовки использовались по крайней мере до начала 1920-х годов (Центральный архив ФСБ России, ф. 1, оп. 4, д. 468, л. 51об. Сводка-доклад Пензенской губернской ЧК. Июнь 1920 г.: японские винтовки состояли на вооружении охраны пензенской фабрики Гознак).

121. БАРЫШЕВ Э. А. Ук. соч., с. 239. За годы войны в русскую действующую армию в общей сложности поступило немногим более 800 тыс. японских ружей; к осени 1915 г. примерно каждая десятая винтовка здесь была японской (там же, с. 250, 253).

122. ИСИИ К. Ук. соч., с. 85.

123. Размер государственного долга досоветской России Японии точно не установлен. Оценки простираются от 365,5 млн. (по данным советской прессы) до 220 - 252 млн. иен, согласно подсчетам самих японцев. А. Л. Сидоров наиболее достоверной признавал оценку экспертов Генуэзской конференции - 240,9 млн. иен (СИДОРОВ А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. М. 1960, с. 503, 525; см. также: ПЕСТУШКО Ю. С. Российско-японские отношения в годы первой мировой войны. Хабаровск. 2008, с. 211. Приложение).

124. ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 57. Контракт с фирмой Тайхей-Кумиай на поставку 150 тыс. винтовок.

125. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 95, л. 69. Крупенский - министру иностранных дел М. И. Терещенко, 25.IX/8.X.1917.

126. BEASLEY W.G. Japanese imperialism, 1894 - 1945. Oxford. 1987, p. 251.

127. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 360 - 361.

128. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 923, л. 181об. Из речи Като в Нижней палате парламента 22 мая 1915 года.

129. ТОДОРОВИЧ Д. Н. Ук. соч., с. 25 - 26.

130. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1867, л. 208. Перевод статьи А. Дзанетти "Японцы в России" из "Giornale d'ltalia", 9.X.1916.

131. Там же, д. 923, л. 136 - 137об. Малевский-Малевич - Сазонову, 8/21.IV.1915.

132 МОЭИ. Сер. 3, т. 10, с. 381 - 382. Малевский-Малевич - Сазонову, 27.II/11.III.1916.

133. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 4, 11, 34. Переписка министра иностранных дел Мотоно с поверенным в делах в Петрограде Марумо и послом Учида, 5/18, 10/23.I, 18.II/3.III.1917.

134. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4485, л. боб. Телеграмма Воскресенского в Главный морской штаб, 12/25.II.1915.

135. РГВИА, ф. 802 (ГВТУ), оп. 4, д. 3013, л. 7 - 8.

136. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1109, л. 23.

137. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 121, л. 151, 165. Телеграммы Одагири в Токио в Генштаб, 17/30.VIII; 28.VIII/8.IX.1916.

138. Новое время, 9/22.IX.1916.

139. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 4538, л. 137. Адъютант морского министра капитан 1-го ранга Осума Минэо - Воскресенскому, 22.XI.1916.

140. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1294, л. 6. Штюрмер - председателю Государственного совета А. Н. Куломзину, 18/31.VII.1916.

141. Новое время, 19.VIII/1.IX. 1916.

142. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1304, л. 2, 5.

143. Там же, д. 1303, л. 2.

144. Новое время, 27.VIII/9.IX.1916.

145. Биржевые ведомости, 9/22.III.1916.

146. В годы первой мировой войны этот делец (родной дядя Л. Д. Троцкого) пытался стать официальным поставщиком ГАУ. В качестве своего коммерческого агента в сентябре 1914 г. он направил в Японию еще более колоритную фигуру - Сиднея Рейли (ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 1, л. 448. телеграмма Монкевица Самойлову, 6/19.IX.1914).

147. ФЕДОРОВ В. Г. В поисках оружия. М. 1964, с. 26.

148. РГИА, ф. 560 (Министерство финансов), оп. 28, д. 1217, л. 1 - 71. Переписка Л. В. фон Гойера из Пекина и Иокогамы с М. Э. Верстратом, управляющим Русско-Азиатского банка в Петрограде.

149. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1047, л. 3.

150. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 101. Телеграмма Мотоно Итиро послу в Петрограде Учида Ясуя, 19.VI/2.VII.1917.

151. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 1889, л. 99 - 99об. Прошение мастера-оружейника Тамаёси Торикай с приложением списка из 105 его коллег (перевод).

152. Там же, л. 80 - 80об. Донесение вице-консула в IV отдел МИД, 1/14.IV.1916; л. 113. Коллективное прошение членов ассоциации Hatsudoku-Kyokai русскому консулу в Мукдене, 12.VI.1916.

153. РГИА, ф. 37, оп. 65, д. 1797, л. 2об.

154. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 137, л. 182. Телеграмма Мотоно премьер-министру и министру иностранных дел Окума, 12/25.IX.1915.

155. ГАРФ, ф. 601 (Николай II), оп. 1, д. 657, л. 8об. Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта М. В. Алексеева, 15/28.VI.1916.

156. ВЕЛЬСКИЙ С. Желтый труд. - Новое время, 21.IХ/4.Х.1916.

157. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 1861, л. 296.

158. ИСИИ К. Ук. соч., с. 84.

159. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 303.

160. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 83. Телеграмма Учида министру иностранных дел Мотоно, 12.V.1917.

161. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 926, л. 13. Телеграмма Козакова Крупенскому, 10/23.V.1917.

162. Там же, д. 1865, л. 171. Крупенский - Терещенко, 17/30.VII.1917.

163. Там же, ф. 133, оп. 470, д. 133, л. 96. Телеграмма Мотоно Учида, 7/20.VI.1917. Это была не первая поездка Каваками такого рода: до войны, объехав "всю Россию, Сибирь и Приамурье", он, по его словам, убедился в необходимости "теснейшего торгового союза между Россией и Японией" (Новое время, 29.IX/12.X. 1914).

164. Один из русских очевидцев утверждал, что распознать переодетого японского военного легко по характерной походке, выработанной от "искусственного отучения шаркать ногами. Офицеры, кроме того, сохраняют всегда особый жест левой руки от постоянной японской привычки держать ее обыкновенно на эфесе сабли" (цит. по: ШУЛАТОВ Я. А. Ук. соч., с. 154).

165. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 143, л. 26. Телеграмма комиссара по делам Дальнего Востока в МИД, 17/30.VI.1917.

166. Там же, л. 4. Телеграмма областного комиссара министру внутренних дел, 28.IХ/11.Х.1917.

167. ГАРФ, ф. 627 (Б. В. Штюрмер), оп. 1, д. 72, л. 1. Всеподданнейший доклад министра финансов П. Л. Барка. Вторая половина 1915 года.

168. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, д. 99, т. 2, л. 651 - 655. Протокол заседания Временного правительства, август 1917 года.

169. Там же, ф. 150, оп. 493, д. 925, т. 1, л. 245 - 245об. Крупенский - Терещенко, 9/22.Х.1917; ГАРФ, ф. Р-5980, оп. 1, д. 56, л. 40. Военный агент генерал-майор В. А. Яхонтов, морской агент контр-адмирал Б. П. Дудоров и коммерческий агент К. К. Миллер - военному министру К. Осима, 25.XII.1917.

170. АБРИКОСОВ Д. Ук. соч., с. 326.

171. РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 6109, л. 25.

172. В этой связи Д. Стивенсон отмечает, что "своим происхождением японская интервенция обязана британскому Военному министерству" (STEVENSON D. The First World War and international politics. Oxford. 1988, p. 210).

173. ЛИППМАН У. Общественное мнение. М. 2004, с. 141.

174. Постановление ЦК РКП(б) по вопросу о международном положении, 6.V.1918 (ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 315).

175. Там же, с. 341 - 342. Доклад о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета, 14.V.1918.

176. ИСИИ К. Ук. соч., с. 86.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Психология допроса военнопленных
      By Сергий
      Не буду давать никаких своих оценок.
      Сохраню для истории.
      Вот такая книга была издана в 2013 году Украинской военно-медицинской академией.
      Автор - этнический русский, уроженец Томска, "негражданин" Латвии (есть в Латвии такой документ в зеленой обложке - "паспорт негражданина") - Сыропятов Олег Геннадьевич
      доктор медицинских наук, профессор, врач-психиатр, психотерапевт высшей категории.
      1997 (сентябрь) по июнь 2016 года - профессор кафедры военной терапии (по курсам психиатрии и психотерапии) Военно-медицинского института Украинской военно-медицинской академии.
      О. Г. Сыропятов
      Психология допроса военнопленных
      2013
      книга доступна в сети (ссылку не прикрепляю)
      цитата:
      "Согласно определению пыток, существование цели является существенным для юридической квалификации. Другими словами, если нет конкретной цели, то такие действия трудно квалифицировать как пытки".

    • Асташов А.Б. Борьба за людские ресурсы в Первой мировой войне: мобилизация преступников в Русскую армию // Георгиевские чтения. Сборник трудов по военной истории Отечества / ред.-сост. К. А. Пахалюк. — Москва; Яуза-каталог, 2021. — С. 217-238.
      By Военкомуезд
      Александр Борисович
      АСТАШОВ
      д-р ист. наук, профессор
      Российского государственного
      гуманитарного университета
      БОРЬБА ЗА ЛЮДСКИЕ РЕСУРСЫ В ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ: МОБИЛИЗАЦИЯ ПРЕСТУПНИКОВ В РУССКУЮ АРМИЮ
      Аннотация. Автор рассматривает проблему расширения людских ресурсов в Первой мировой войне — первой тотальной войне XX в. В статье исследуется политика по привлечению в русскую армию бывших осужденных преступников: основные этапы, объемы и различные категории привлеченного контингента, ключевые аргументы о необходимости применяемых приемов и мер, общий успех и причины неудач. Работа основана на впервые привлеченных архивных материалах. Автор приходит к выводу о невысокой эффективности предпринятых усилий по задействованию такого специфического контингента, как уголовники царских тюрем. Причины кроются в сложности условий мировой войны, специфике социально-политической ситуации в России, вынужденном характере решения проблемы массовой мобилизации в период назревания и прохождения революционного кризиса, совпавшего с гибелью русской армии.
      Ключевые слова: тотальная война, людские ресурсы в войне, русская армия, преступники, морально-политическое состояние армии, армейская и трудовая дисциплина на войне, борьба с деструктивными элементами в армии. /217/
      Использование человеческих ресурсов — один из важнейших вопросов истории мировых войн. Первая мировая, являющаяся первым тотальным военным конфликтом, сделала актуальным привлечение к делу обороны всех групп населения, включая те, которые в мирной ситуации считаются «вредными» для общества и изолируются. В условиях всеобщего призыва происходит переосмысление понятий тягот и лишений: добропорядочные граждане рискуют жизнью на фронте, переносят все перипетии фронтового быта, в то время как преступники оказываются избавленными от них. Такая ситуация воспринималась в обществе как несправедливая. Кроме решения проблемы равного объема трудностей для всех групп населения власти столкнулись, с одной стороны, с вопросом эффективного использования «преступного элемента» для дела обороны, с другой стороны — с проблемой нейтрализации негативного его влияния на армию.
      Тема использования бывших осужденных в русской армии мало представлена в отечественной историографии, исключая отдельные эпизоды на региональном материале [1]. В настоящей работе ставится вопрос использования в деле обороны различных видов преступников. В центре внимания — их разряды и характеристики; способы нейтрализации вредного влияния на рядовой состав; проблемы в обществе,
      1. Коняев Р. В. Использование людских ресурсов Омского военного округа в годы Первой мировой войны // Манускрипт. Тамбов, 2018. № 12. Ч. 2. С. 232. Никулин Д. О. Подготовка пополнения для действующей армии периода Первой мировой войны 1914-1918 гг. в запасных частях Омского военного округа. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Новосибирск, 2019. С. 228-229. /219/
      возникавшие в процессе решения этого вопроса; а также эффективность предпринятых мер как в годы войны, так и во время революции 1917 г. Работа написана на архивных материалах фонда Ставки главковерха, военного министерства и Главного штаба, а также на основе анализа информации, содержащейся в переписке различных инстанций, вовлеченных в эту деятельность. Все материалы хранятся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА).
      Проблема пополнения людских ресурсов решалась в зависимости от наличия и правового статуса имевшихся контингентов преступников. В России было несколько групп населения, которые по существовавшим законам не принимали участия в военных действиях. Это военнослужащие, отбывающие наказание по воинским преступлениям; лица, находившиеся под полицейским надзором по месту жительства, причем как административно высланные гражданскими властями в рамках Положения о государственной охране, так и высланные военными властями с театра военных действий согласно Правилам о военном положении; многочисленная группа подследственных или отбывающих наказание за мелкие преступления, не связанные с потерей гражданских прав, в т. ч. права на военную службу; значительная группа подследственных, а также отбывающих или отбывших наказание за серьезные преступления, связанные с потерей гражданских прав, в т. ч. и права на военную службу. /220/
      Впервые вопрос о привлечении уголовных элементов к несению службы в русской армии встал еще в годы русско-японской войны, когда на Сахалине пытались создать дружины из ссыльных каторжан. Опыт оказался неудачным. Среди каторжан было много людей старых, слабосильных, с физическими недостатками. Но главное — все они поступали в дружины не по убеждениям, не по желанию сразиться с врагом, а потому, что льготы, данные за службу, быстро сокращали обязательные сроки пребывания на острове, обеспечивали казенный паек и некоторые другие преимущества. В конечном счете пользы такие отряды в военном отношении не принесли и были расформированы, как только исчезла опасность высадки врага [1].
      В годы Первой мировой войны власти привлекали правонарушителей на военную службу в зависимости от исчерпания людских ресурсов и их пользы для дела обороны. В самом начале войны встал вопрос о судьбе находящихся в военно-тюремных учреждениях (военных тюрьмах и дисциплинарных батальонах) лиц, совершивших воинские преступления на военной службе еще до войны [2]. В Главном военно-судебном управлении (ГВСУ) считали, что обитатели военно-тюремных заведений совершили преступление большей частью по легкомыслию, недостаточному усвоению требований воинской дисциплины и порядка, под влиянием опьянения и т. п., и в массе своей не являлись закоренелыми преступниками и глубоко испорченными людьми. В связи с этим предполагалось применить к ним ст. 1429 Военно-судебного устава, согласно которой в районе театра военных действий при исполнении приговоров над военнослужащими применялись правила, позволявшие принимать их на службу, а после войны переводить в разряд штрафованных. Немедленное же приведение нака-
      1. Русско-Японская война. Т. IX. Ч. 2. Военные действия на острове Сахалине и западном побережье Татарского пролива. Работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-Японской войны. СПб., 1910. С. 94; Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 2000. On. 1. Д. 1248. Л. 31-32 об. Доклад по мобилизационному отделению Главного управления генерального штаба (ГУГШ), 3 октября 1917 г.
      2. См. п. 1 таблицы категорий преступников. /221/
      зания в исполнение зависело от начальников частей, если они посчитают, что в силу испорченности такие осужденные лица могут оказывать вредное влияние на товарищей. С другой стороны, то же войсковое начальство могло сделать представление вышестоящему начальству о даровании смягчения наказания и даже совершенного помилования «в случае примерной храбрости в сражении, отличного подвига, усердия и примерного исполнения служебных обязанностей во время войны» военнослужащих, в отношении которых исполнение приговора отложено [1].
      23 июля 1914 г. император Николай II утвердил соответствующий доклад Военного министра —теперь заключенные военно-тюремных учреждений (кроме разряда «худших») направлялись в строй [2]. Такой же процедуре подлежали и лица, находящиеся под судом за преступления, совершенные на военной службе [3]. Из военно-тюремных учреждений уже в первые месяцы войны были высланы на фронт фактически все (свыше 4 тыс.) заключенные и подследственные (при списочном составе в 5 125 человек), а сам штат тюремной стражи подлежал расформированию и также направлению
      на военную службу [4]. Формально считалось, что царь просто приостановил дальнейшее исполнение судебных приговоров. Военное начальство с удовлетворением констатировало, что не прошло и месяца, как стали приходить письма, что такие-то бывшие заключенные отличились и награждены георгиевскими крестами [5].
      Летом 1915 г. в связи с большими потерями появилась идея послать в армию осужденных или состоящих под судом из состава гражданских лиц, не лишенных по закону права
      1. РГВИА. Ф. 1932. Оп. 2. Д. 326. Л. 1-2. Доклад ГВСУ, 22 июля 1914 г.
      2. РГВИА. Ф. 2126. Оп. 2. Д. 232. Л. 1 об. Правила о порядке постановления и исполнения приговоров над военнослужащими в районе театра военных действий. Прил. 10 к ст. 1429 Военно-судебного устава.
      3. Там же. ГВСУ — штаб войск Петроградского военного округа. См. 2-ю категорию преступников таблицы.
      4. Там же. Л. 3-4 об., 6 об., 10-11, 14-29. Переписка начальства военно-тюремных заведений с ГВСУ, 1914 г.
      5. РГВИА. Ф. 801. Оп. 30. Д. 14. Л. 42, 45 об. Данные ГВСУ по военно-тюремным заведениям, 1914 г. /222/
      защищать родину [1]. Еще ранее о такой возможности ходатайствовали сами уголовники, но эти просьбы были оставлены без ответа. В августе 1915 г. теперь уже Военное министерство и Главный штаб подняли этот вопрос перед начальником штаба Верховного Главнокомандующего (ВГК) генералом М. В. Алексеевым. Военное ведомство предлагало отправить в армию тех, кто пребывал под следствием или под судом, а также осужденных, находившихся уже в тюрьме и ссылке. Алексеев соглашался на такие меры, если будут хорошие отзывы тюремного начальства о лицах, желавших пойти на военную службу, и с условием распределения таких лиц по войсковым частям равномерно, «во избежание скопления в некоторых частях порочных людей» [2].
      Но оставались опасения фронтового командования по поводу претворения в жизнь планируемой меры в связи с понижением морального духа армии после отступления 1915 г. Прежде всего решением призвать «порочных людей» в ряды армии уничтожалось важнейшее условие принципа, по которому защита родины могла быть возложена лишь на достойных, а звание солдата являлось высоким и почетным. Военные опасались прилива в армию порочного элемента, могущего оказать разлагающее влияние на окружение нижних чинов, зачастую не обладающих достаточно устойчивыми воззрениями и нравственным развитием для противостояния вредному влиянию представителей преступного мира [3]. Это представлялось важным, «когда воспитательные меры неосуществимы, а надзор за каждым отдельным бойцом затруднителен». «Допущение в ряды войск лиц, не заслуживающих доверия по своим нравственным качествам и своим дурным примером могущих оказать растлевающее влияние, является вопросом, решение коего требует вообще особой осторожности и в особенности ввиду того, что среди офицеров состава армий имеется достаточный процент малоопыт-
      1. См. п. 5 таблицы категорий преступников.
      2. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1067. Л. 230, 240-242а. Переписка дежурного генерала, начальника штаба ВГК, военного министерства и Главного штаба, 27-30 августа 1915 г., 8, 4 сентября 1915 г.
      3. Там же. Д. 805. Л. 17-18. /223/
      ных прапорщиков», — подчеркивало командование Юго-Западного фронта. Большое количество заявлений от бывших уголовников с просьбой принять их на военную службу не убеждало в своей искренности. Наоборот, такая отправка на фронт рассматривалась просто как шанс выйти на свободу. В армии вообще сомневались, что «питомцы тюрьмы или исправительных арестантских отделений в массе были бы проникнуты чувствами патриотизма», в то время как в такой войне дисциплинированность и стойкость являются основным залогом успешных боевых действий. Вред от таких порочных людей мог быть гораздо большим, нежели ожидаемая польза. По мнению начальника штаба Киевского военного округа, нижние чины из состава бывших заключенных будут пытаться уйти из армии через совершение нового преступления. Если их высылать в запасной батальон с тем, чтобы там держать все время войны, то, в сущности, такая высылка явится им своего рода наградой, т. к. их будут кормить, одевать и не пошлют на войну. Вместе с тем призыв уголовников засорит запасной батальон, и без того уже переполненный [1]. Другие представители фронтового командования настаивали в отказе прихода на фронт грабителей, особенно рецидивистов, профессиональных преступников, двукратно наказанных за кражу, мошенничество или присвоение вверенного имущества. Из этой группы исключались убийцы по неосторожности, а также лица по особому ходатайству тюремных властей.
      В целом фронтовое командование признало практическую потребность такой меры, которая заставляла «поступиться теоретическими соображениями», и в конечном счете согласилось на допущение в армию по особым ходатайствам порочных лиц, за исключением лишенных всех прав состояния [2]. Инициатива военного ведомства получила поддержку в Главном штабе с уточнением, чтобы из допущенных в войска были исключены осужденные за разбой, грабеж, вымогательство, присвоение и растрату чужого имущества, кражу
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 16.
      2. Там же. Л. 2-3. Начальники штаба Юго-Западного и Северного фронтов — дежурному генералу при ВТК, 19, 21 сентября 1915 г. /224/
      и мошенничество, ибо такого рода элемент «развращающе будет действовать на среду нижних чинов и, несомненно, будет способствовать развитию в армии мародерства» [1]. Вопрос этот вскоре был представлен на обсуждение в министерство юстиции и, наконец, императору в январе 1916 г. [2] Подписанное 3 февраля 1916 г. (в порядке статьи 87) положение Совета министров позволяло привлекать на военную службу лиц, состоящих под судом или следствием, а также отбывающих наказание по суду, за исключением тех, кто привлечен к суду за преступные деяния, влекущие за собою лишение всех прав состояния, либо всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, т. е. за наиболее тяжкие преступления [3]. Реально речь шла о предоставлении отсрочки наказания для таких лиц до конца войны. Но это не распространялось на нижние чины, относительно которых последовало бы требование их начальников о немедленном приведении приговоров над ними в исполнение [4]. После указа от 3 февраля 1916 г. увеличилось количество осужденных, просивших перевода на воинскую службу. Обычно такие ходатайства сопровождались типовым желанием «искупить свой проступок своею кровью за Государя и родину». Однако прошения осужденных по более тяжким статьям оставлялись без ответа [5].
      Одновременно подобный вопрос встал и относительно осужденных за воинские преступления на военной службе [6]. Предполагалось их принять на военные окопные, обозные работы, т. к. на них как раз допускались лица, лишенные воинского звания [7].
      Но здесь мнения командующих армиями разделились по вопросу правильного их использования для дела обороны. Одни командармы вообще были против использования таких
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1067. Л. 242-242а; Д. 805. Л. 1.
      2. Там же. Д. 805. Л. 239, 249 об.
      3. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1221. Л. 1-2, 16-16 об.
      4. Там же. Л. 2 об.
      5. РГВИА. Ф. 1343. Оп. 2. Д. 247. Л. 189, 191.
      6. См. п. 2 таблицы категорий преступников.
      7. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 490. Выписка и заявления, поданные присяжными заседателями Екатеринбургского окружного суда на январской сессии 1916 г. /225/
      лиц в тылу армии, опасаясь, что военные преступники, особенно осужденные за побеги, членовредительство, мародерство и другие проступки, могли войти в контакт с нижними чинами инженерных организаций, дружин, запасных батальонов, работавших в тылу, оказывая на них не менее вредное влияние, чем если бы это было в войсковом районе. Главнокомандующий армиями Западного фронта также выступал против привлечения на военную службу осужденных приговорами судов к лишению воинского звания в тылу армии, мотивируя это тем же аргументом о «моральном влиянии» [1].
      Были и голоса за привлечение на работы для нужд армии лиц, лишенных по суду воинского звания, мотивированные мнением, что в любом случае они тем самым потратят время на то, чтобы заслужить себе прощение и сделаться выдающимися воинами [2]. В некоторых штабах полагали даже возможным использовать такой труд на самом фронте в тюремных мастерских или в качестве артелей подневольных чернорабочих при погрузке и разгрузке интендантских и других грузов в складах, на железных дорогах и пристанях, а также на полевых, дорожных и окопных работах. В конечном счете было признано необходимым привлечение бывших осужденных на разного рода казенные работы для нужд армии во внутренних губерниях империи, но с определенными оговорками. Так, для полевых работ считали возможным использовать только крупные партии таких бывших осужденных в имениях крупных землевладельцев, поскольку в мелких имениях это могло привести к грабежу крестьянских хозяйств и побегам [3].
      В начале 1916 г. министерство внутренних дел возбудило вопрос о принятии на действительную службу лиц, как состоящих под гласным надзором полиции в порядке положения
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 478-478 об. Дежурный генерал штаба армий Западного фронта, 17.4.1916 — дежурному генералу штаба ВГК.
      2. Там же. Л. 475. Начальник штаба Кавказской армии, 30 апреля 1916 г. — дежурному генералу штаба ВГК.
      3. Там же. Л. 474-474 об. Начальник штаба Западного фронта, 29 апреля 1916 г. — дежурному генералу штаба ВГК. /226/
      о Государственной охране, так и высланных с театра войны по распоряжению военных властей [1]. Проблема заключалась в том, что и те, и другие не призывались на военную службу до истечения срока надзора. Всего таких лиц насчитывалось 1,8 тыс. человек. Они были водворены в Сибири, в отдаленных губерниях Европейской России или состояли под надзором полиции в Европейской России в избранных ими местах жительства. В МВД считали, что среди поднадзорных, высланных в порядке Государственной охраны, много таких, которые не представляют никакой опасности для стойкости войск. Их можно было принять в армию, за исключением тех поднадзорных, пребывание которых в действующей армии по характеру их виновности могло бы представлять опасность для охранения интересов армии или жизни начальствующих лиц. К категории последних причисляли высланных за шпионаж, тайный перевод нарушителей границы (что близко соприкасалось со шпионажем), ярко проявленное германофильство, а также за принадлежность к военно-революционным, террористическим, анархическим и другим революционным организациям.
      Точное число лиц, высланных под надзор полиции военными властями с театра военных действий, согласно Правилам военного положения, не было известно. Но, по имевшимся сведениям, в Сибирь и отдаленные губернии Европейской России выслали свыше 5 тыс. человек. Эти лица признавались военными властями вредными для нахождения даже в тылу армии, и считалось, что допущение их на фронт зависит главным образом от Ставки. Но в тот момент в армии полагали, что они были высланы с театра войны, когда не состояли еще на военной службе. Призыв их в строй позволил бы обеспечить непосредственное наблюдение военного начальства, что стало бы полезным для их вхождения в военную среду и безвредно для дела, поскольку с принятием на действительную службу их социальное положение резко менялось. К тому же опасность привлечения вредных лиц из числа поднадзорных нейтрализовалась бы предварительным согласованием меж-
      1. См. п. 3 и 4 таблицы категорий преступников. /227/
      ду военными властями и губернаторами при рассмотрении дел конкретных поднадзорных перед их отправкой на фронт [1].
      Пытаясь решить проблему пребывания поднадзорных в армии, власти одновременно хотели, с одной стороны, привлечь в армию желавших искренне воевать, а с другой — устранить опасность намеренного поведения со стороны некоторых лиц в стремлении попасть под такой надзор с целью избежать военной службы. Была еще проблема в техническом принятии решения. При принудительном призыве необходим был закон, что могло замедлить дело. Оставался открытым вопрос, куда их призывать: в отдельные части внутри России или в окопные команды. К тому же, не желая давать запрет на просьбы искренних патриотов, власти все же опасались революционной пропаганды со стороны поднадзорных. По этой причине было решено проводить постепенное снятие надзора с тех категорий поднадзорных, которые могли быть допущены в войска, исключая высланных за шпионаж, участие в военно-революционных организациях и т. п. После снятия такого надзора к ним применялся бы принудительный призыв в армию [2]. В связи с этим министерство внутренних дел дало указание губернаторам и градоначальникам о пересмотре постановлений об отдаче под надзор молодых людей призывного возраста, а также ратников и запасных, чтобы снять надзор с тех, состояние которых на военной службе не может вызывать опасений в их неблагонадежности. Главной целью было не допускать в армию «порочных» лиц [3]. В отношении же подчиненных надзору полиции в порядке Правил военного положения ожидались особые распоряжения со стороны военных властей [4].
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 373-374. Циркуляр мобилизационного отдела ГУГШ, 25 февраля 1916 г.; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1221. Л. 4 об. МВД — военному министру, 10 января 1916 г.
      2. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. 1221. Л. 2 об. Министр внутренних дел — военному министру, 10 января 1916 г.
      3. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 226. И. д. начальника мобилизационного отдела ГУГШ — дежурному генералу штаба ВГК, 25 января 1916г.; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 373.Циркуляр мобилизационного отдела ГУГШ, 25 февраля 1916 г.
      4. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1221. Л. 22 об., 46-47, 50 об., 370. Переписка МВД, Военного министерства, ГУГШ, март 1916 г. /228/
      Существовала еще одна категория осужденных — без лишения прав, но в то же время освобожденных от призыва (как правило, по состоянию здоровья) [1]. Эти лица также стремились выйти из тюрьмы и требовали направления их на военные работы. В этом случае им давалось право взамен заключения бесплатно исполнять военно-инженерные работы на фронтах с учетом срока службы за время тюремного заключения. Такое разрешение было дано в соизволении императора на доклад от 20 января 1916 г. министра юстиции [2]. Несмотря на небольшое количество таких просьб (сначала около 200 прошений), власти были озабочены как характером работ, на которые предполагалось их посылать, так и возможными последствиями самого нахождения бывших преступников с гражданскими рабочими на этих производствах. Для решения вопроса была организована особая межведомственная комиссия при Главном тюремном управлении в составе представителей военного, морского, внутренних дел и юстиции министерств, которая должна была рассмотреть в принципе вопрос о допущении бывших осужденных на работы в тылу [3]. В комиссии высказывались различные мнения за допущение к военно-инженерным работам лиц, привлеченных к ответственности в административном порядке, даже по обвинению в преступных деяниях политического характера, и вообще за возможно широкое допущение на работы без различия категорий и независимо от прежней судимости. Но в конечном счете возобладали голоса за то, чтобы настороженно относиться к самой личности преступников, желавших поступить на военно-инженерные работы. Предписывалось собирать сведения о прежней судимости таких лиц, принимая во внимание характер их преступлений, поведение во время заключения и в целом их «нравственный облик». В конечном итоге на военно-инженерные работы не допускались следующие категории заключенных: отбывающие наказание за некоторые особенно опасные в государственном смысле преступные деяния и во-
      1. См. п. 6 таблицы категорий преступников.
      2. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 239. Министр юстиции — военному министру, 25 января 1916 г.
      3. Там же. Л. 518. /229/
      обще приговоренные к наказаниям, соединенным с лишением права; отличающиеся дурным поведением во время содержания под стражей, при отбывании наказания; могущие явиться вредным или опасным элементом при производстве работ; рецидивисты; отбывающие наказание за возбуждение вражды между отдельными частями или классами населения, между сословиями или за один из видов преступной пропаганды [1]. Допущенных на фронт бывших заключенных предполагалось переводить сначала в фильтрационные пункты в Петрограде, Киеве и Тифлисе и уже оттуда направлять на
      военно-инженерные работы [2]. Практика выдержки бывших подследственных и подсудимых в отдельных частях перед их направлением на военно-инженерные работы существовала и в морском ведомстве с той разницей, что таких лиц изолировали в одном штрафном экипаже (Гомель), через который в январе 1916 г. прошли 1,8 тыс. матросов [3].
      Поднимался и вопрос характера работ, на которые допускались бывшие преступники. Предполагалось организовать отдельные партии из заключенных, не допуская их смешения с гражданскими специалистами, добавив к уже существующим партиям рабочих арестантов на положении особых команд. Представитель военного ведомства в комиссии настаивал, чтобы поступление рабочих следовало непосредственно и по возможности без всяких проволочек за требованием при общем положении предоставить как можно больше рабочих и как можно скорее. В конечном счете было решено, что бывшие арестанты переходят в ведение структур, ведущих военно-инженерные работы, которые должны сами решить вопросы организации рабочих в команды и оплаты их труда [4].
      Оставалась, правда, проблема, где именно использовать труд бывших осужденных — на фронте или в тылу. На фронте это казалось неудобным из-за необходимости создания штата конвоя (личного состава и так не хватало), возможного
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 519-520.
      2. Там же. Л. 516 об. — 517 об. Министр юстиции — начальнику штаба ВТК, 29 мая 1916 г.
      3. Там же. Л. 522 об.
      4. Там же. Л. 520-522. /230/
      общения «нравственно испорченного элемента» с военнопленными (на работах), а также угрозы упадка дисциплины и низкого успеха работ. К концу же 1916 г. приводились и другие аргументы: на театре военных действий существовали трудности при присоединении такого контингента к занятым на оборонительных работах группам военнопленных, инженерно-строительным дружинам, инородческим партиям, мобилизованным среди местного населения рабочим. Появление бывших арестантов могло подорвать уже сложившийся ритм работ и вообще было невозможно в условиях дробления и разбросанности рабочих партий [1].
      Во всяком случае, в Ставке продолжали настаивать на необходимости привлечения бывших заключенных как бесплатных рабочих, чтобы освободить тем самым от работ солдат. Вредное влияние заключенных хотели нейтрализовать тем, что при приеме на работу учитывался бы характер прежней их судимости, самого преступления и поведения под стражей, что устраняло опасность деморализации армии [2].
      После принципиального решения о приеме в армию бывших осужденных, не лишенных прав, а также поднадзорных и воинских преступников, в конце 1916 г. встал вопрос о привлечении к делу обороны и уголовников, настоящих и уже отбывших наказание, лишенных гражданских прав вследствие совершения тяжких преступлений [3]. В Главном штабе насчитывали в 23 возрастах 360 тыс. человек, способных носить оружие [4]. Однако эти проекты не содержали предложения использования таких резервов на самом фронте, только лишь на тыловых работах. Вновь встал вопрос о месте работы. В октябре 1916 г. военный министр Д. С. Шуваев высказал предложение об использовании таких уголовников в военно-рабочих командах на особо тяжелых работах: по испытанию и
      1. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 805. Л. 556. Переписка штабов Западного фронта и ВГК, 30 августа — 12 декабря 1916 г.
      2. Там же. Л. 556 об. — 556а об. Дежурный генерал ВГК — Главному начальнику снабжений Западного фронта, 19 декабря 1916 г.
      3. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1221. Л. 146. См. п. 7 таблицы категорий преступников.
      4. РГВИА. Ф. 400. Оп. 19. Д. 139. Л. 14. Сведения Министерства юстиции. /231/
      применению удушливых газов, в химических командах, по постройке и усовершенствованию передовых окопов и искусственных препятствий под огнем противника, а также на некоторых тяжелых работах на заводах. Однако товарищ министра внутренних дел С. А. Куколь-Яснопольский считал эту меру малоосуществимой. В качестве аргументов он приводил тезисы о том, что для содержания команд из «порочных лиц» потребовалось бы большое количество конвойных — как для поддержания дисциплины и порядка, так и (в особенности) для недопущения побегов. С другой стороны, нахождение подобных команд в сфере огня противника могло сказаться на духе войск в «самом нежелательном направлении». Наконец, представлялось невозможным посылать бывших уголовников на заводы, поскольку потребовались бы чрезвычайные меры охраны [1].
      В конце 1916 — начале 1917 г. в связи с общественно-политическим кризисом в стране обострился вопрос об отправке в армию бывших преступников. Так, в Главном штабе опасались разлагающего влияния лиц, находившихся под жандармским надзором, на войска, а с другой стороны, указывали на их незначительное количество [2]. При этом армию беспокоили и допущенные в нее уголовники, и проникновение политических неблагонадежных, часто являвшихся «авторитетами» для первых. Когда с сентября 1916 г. в запасные полки Омского военного округа стали поступать «целыми сотнями» лица, допущенные в армию по закону от 3 февраля 1916г., среди них оказалось много осужденных, о которых были весьма неблагоприятные отзывы жандармской полиции. По данным командующего Омским военным округом, а также енисейского губернатора, бывшие ссыльные из Нарымского края и других районов Сибири, в т.ч. и видные революционные работники РСДРП и ПСР, вели пропаганду против войны, отстаивали интересы рабочих и крестьян, убеждали сослуживцев не исполнять приказаний начальства в случае привлечения к подавлению беспорядков и т. п. Во-
      1. РГВИА. Ф. 400. Оп. 19. Д. 139. Л. 5 об., 14.
      2. Там же. Д. 136. Л. 30. /232/
      енные категорически высказывались против их отправки на фронт, поскольку они «нравственно испортят самую лучшую маршевую роту», и убедительно просили избавить войска от преступного элемента [1]. Но бывшие уголовники, как гражданские, так и военные, все равно продолжали поступать в войска, включая передовую линию. Так, в состав Одоевского пехотного полка за период с 4 ноября по 24 декабря 1916 г. было влито из маршевых рот 884 человека беглых, задержанных на разных этапах, а также 19 находившихся под судом матросов. Люди эти даже среди товарищей получили прозвище «каторжников», что сыграло важную роль в волнениях в этом полку в январе 1917 г. [2]
      В запасные батальоны также часто принимались лица с судимостью или отбытием срока наказания, но без лишения гражданских прав. Их было много, до 5-10 %, среди лиц, поступивших в команды для направления в запасные полки гвардии (в Петрограде). Они были судимы за хулиганство, дурное поведение, кражу хлеба, муки, леса, грабеж и попытки грабежа (в т. ч. в составе шаек), буйство, склонность к буйству и пьянству, оскорбление девушек, нападение на помещиков и приставов, участие в аграрном движении, отпадение от православия, агитационную деятельность, а также за стрельбу в портрет царя. Многие из них, уже будучи зачисленными в запасные батальоны, подлежали пересмотру своего статуса и отсылке из гвардии, что стало выясняться только к концу 1916г., после нахождения в гвардии в течение нескольких месяцев [3].
      Февральская революция привнесла новый опыт в вопросе привлечения бывших уголовников к делу обороны. В дни переворота по указу Временного правительства об амнистии от
      1. РГВИА. Ф. 400. Оп. 19. Д. 136. Л. 204 об., 213-213 об., 215 об.; Ф. 2000. Оп. 10. Д. 9. Л. 37, 53-54.
      2. РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 28. Л. 41 об., 43 об.
      3. РГВИА. Ф. 16071. On. 1. Д. 107. Л. 20, 23, 31 об., 32-33 об, 56-58 об., 75 об., 77, 79-79 об., 81 об., 82 об., 100, 103 об., 105 об., 106, 165, 232, 239, 336, 339, 349, 372, 385, 389, 390, 392, 393, 400-401, 404, 406, 423 об., 427, 426, 428, 512, 541-545, 561, 562, 578-579, 578-579, 581, 602-611, 612, 621. Сообщения уездных воинских начальников в управление
      запасных гвардейских частей в Петрограде, август — декабрь 1916 г. /233/
      6 марта 1917 г. были освобождены из тюрем почти все уголовники [1]. Но вскоре, согласно статье 10 Указа Временного правительства от 17 марта 1917 г., все лица, совершившие уголовные преступления, или состоящие под следствием или судом, или отбывающие по суду наказания, включая лишенных прав состояния, получали право условного освобождения и зачисления в ряды армии. Теперь условно амнистированные, как стали называть бывших осужденных, имели право пойти на военную службу добровольно на положении охотников, добровольцев с правом заслужить прощение и избавиться вовсе от наказания. Правда, такое зачисление происходило лишь при условии согласия на это принимающих войсковых частей, а не попавшие в части зачислялись в запасные батальоны [2].
      Амнистия и восстановление в правах всех категорий бывших заключенных породили, однако, ряд проблем. В некоторых тюрьмах начались беспорядки с требованием допуска арестантов в армию. С другой стороны, возникло множество недоразумений о порядке призыва. Одни амнистированные воспользовались указанным в законе требованием явиться на призывной пункт, другие, наоборот, стали уклоняться от явки. В этом случае для них был определен срок явки до 15 мая 1917 г., после чего они вновь представали перед законом. Третьи, особенно из ссыльных в Сибири, требовали перед посылкой в армию двухмесячного отпуска для свидания с родственниками, бесплатного проезда и кормовых. Как бы там ни было, фактически бывшие уголовники отнюдь не стремились в армию, затягивая прохождение службы на фронте [3].
      В самой армии бывшие уголовники продолжали совершать преступления, прикрываясь революционными целями, что сходило им с рук. Этим они возбуждали ропот в солдатской среде, ухудшая мотивацию нахождения на фронте.
      1. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1247. Л. 72 об. ГУГШ — военному министру, 4 июля 1917 г.
      2. РГВИА. Ф. 400. Оп. 19. Д. 139. Л. 77-78 об. Разъяснение статьи 10 постановления Временного правительства от 17 марта 1917 г.
      3. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1245. Л. 28-29, 41. Переписка ГУГШ с дежурным генералом ВГК, апрель — июль 1917 г. /234/
      «Особенных прав» требовали для себя бывшие «политические», которые требовали вовсе освобождения от воинской службы. В некоторых частях бывшие амнистированные по политическим делам (а за ними по делам о грабежах, убийствах, подделке документов и пр.), апеллируя к своему добровольному приходу в армию, ходатайствовали о восстановлении их в звании унтер-офицеров и поступлении в школы прапорщиков [1].
      Крайне обеспокоенное наплывом бывших уголовников в армию начальство, согласно приказу по военному ведомству № 433 от 10 июля 1917 г., получило право избавить армию от этих лиц [2]. 12 июля Главковерх генерал А. А. Брусилов обратился с письмом к министру-председателю А. Ф. Керенскому, выступая против «загрязнения армии сомнительным сбродом». По его данным, с самого момента посадки на железной дороге для отправления в армию они «буйствуют и разбойничают, пуская в ход ножи и оружие. В войсках они ведут самую вредную пропаганду большевистского толка». По мнению Главковерха, такие лица могли бы быть назначены на наиболее тяжелые работы по обороне, где показали бы стремление к раскаянию [3]. В приказе по военному ведомству № 465 от 14 июля разъяснялось, что такие лица могут быть приняты в войска лишь в качестве охотников и с согласия на это самих войсковых частей [4].
      В августе 1917 г. этот вопрос был поднят Б. В. Савинковым перед новым Главковерхом Л. Г. Корниловым. Наконец, уже в октябре 1917 г. Главное управление Генштаба подготовило документы с предписанием задержать наводнение армии преступниками, немедленно возвращать из войсковых частей в распоряжение прокурорского надзора лиц, оказавшихся в армии без надлежащих документов, а также установить срок, за который необходимо получить свидетельство
      1. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1245. Л. 25-26; 28-29, 41-42, 75, 136, 142-143.
      2. Там же. Д. 1248. Л. 26, 28.
      3. Там же. Л. 29-29 об.
      4. Там же. Л. 25-25 об.; Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1245. Л. 145. /235/
      «о добром поведении», допускающее право дальнейшего пребывания в армии [1].
      По данным министерства юстиции, на август 1917 г. из 130 тыс. (до постановления от 17 марта) освободилось 100 тыс. заключенных [2]. При этом только некоторые из них сразу явились в армию, однако не всех из них приняли, поэтому эта группа находилась в запасных частях внутренних округов. Наконец, третья группа амнистированных, самая многочисленная, воспользовавшись амнистией, никуда не явилась и находилась вне армии. Эта группа занимала, однако, активную общественную позицию. Так, бывшие каторжане из Смоленска предлагали создать самостоятельные боевые единицы партизанского характера (на турецком фронте), что «правильно и благородно разрешит тюремный вопрос» и будет выгодно для дела войны [3]. Были и другие попытки организовать движение бывших уголовных для дела обороны в стране в целом. Образец такой деятельности представлен в Постановлении Петроградской группы бывших уголовных, поступившем в Главный штаб в сентябре 1917 г. Группа протестовала против обвинений в адрес уголовников в развале армии. Уголовники, «озабоченные судьбами свободы и революции», предлагали выделить всех бывших заключенных в особые отряды. Постановление предусматривало также организацию санитарных отрядов из женщин-уголовниц в качестве сестер милосердия. В постановлении заверялось, что «отряды уголовных не только добросовестно, но и геройски будут исполнять возложенные на них обязанности, так как этому будет способствовать кроме преданности уголовных делу свободы и революции, кроме естественного в них чувства любви к их родине и присущее им чувство гордости и личного самолюбия». Одновременно с обращением в Главный штаб группа обратилась с подобным ходатайством в Военный отдел ЦИК Петроградского Совета. Несмотря на всю эксцентричность данного заявления, 30 сентября 1917 г. для его обсуждения было созвано межведомственное совещание
      1. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1248. Л. 26, 29-29 об., 47-47 об.
      2. Там же. Л. 31.
      3. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1247. Л. 18 об. /236/
      с участием представителей от министерств внутренних дел, юстиции, политического и главного военно-судебного управлений военного министерства, в присутствии криминалистов и психиатров. Возможно, причиной внимания к этому вопросу были продолжавшие развиваться в руководстве страны идеи о сформировании безоружных рабочих команд из бывших уголовников. Однако совещание даже не поставило вопроса о создании таковых. Требование же образования собственных вооруженных частей из состава бывших уголовников было категорически отвергнуто, «поскольку такие отряды могли лишь увеличить анархию на местах, не принеся ровно никакой пользы военному делу». Совещание соглашалось только на «вкрапление» условно амнистированных в «здоровые воинские части». Создание частей из бывших уголовников допускалось исключительно при формировании их не на фронте, а во внутренних округах, и только тем, кто получит от своих комитетов свидетельства о «добропорядочном поведении». Что же касалось самой «петроградской группы бывших уголовных», то предлагалось сначала подвергнуть ее членов наказанию за неявку на призывные пункты. Впрочем, до этого дело не дошло, т. к. по адресу петроградской артели уголовных помещалось похоронное бюро [1].
      Опыт по привлечению уголовных элементов в армию в годы Первой мировой войны был чрезвычайно многообразен. В русскую армию последовательно направлялось все большее и большее их количество по мере истощения людских ресурсов. Однако массовости такого контингента не удалось обеспечить. Причина была в нарастании множества препятствий: от необходимости оптимальной организации труда в тылу армии на военно-инженерных работах до нейтрализации «вредного» влияния бывших уголовников на различные группы на театре военных действий — военнослужащих, военнопленных, реквизированных рабочих, гражданского населения. Особенно остро вопрос принятия в армию бывших заключенных встал в конце 1916 — начале 1917 г. в связи с нарастанием революционных настроений в армии. Крими-
      1. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1248. Л. 40; Д. 1247. Л. 69. /237/
      нальные группы могли сыграть в этом роль детонирующего фактора. В революционном 1917 г. военное руководство предприняло попытку создания «армии свободной России», используя в т. ч. и призыв к бывшим уголовникам вступать на военную службу. И здесь не удалось обеспечить массового прихода солдат «новой России» из числа бывших преступников. Являясь, в сущности, актом декриминализации военных и гражданских преступлений, эта попытка натолкнулась на противодействие не только уголовного элемента, но и всей остальной армии, в которой широко распространялись антивоенные и революционные настроения. В целом армия и руководство страны не сумели обеспечить равенства тягот для всего населения в годы войны. /238/
      Георгиевские чтения. Сборник трудов по военной истории Отечества / ред.-сост. К. А. Пахалюк. — Москва: Издательский дом «Российское военно-историческое общество» ; Яуза-каталог, 2021. — С. 217-238.
    • Базанов С.Н. Большевизация 5-й армии Северного фронта накануне Великого Октября // Исторические записки. №109. 1983. С. 262-280.
      By Военкомуезд
      БОЛЬШЕВИЗАЦИЯ 5-Й АРМИИ СЕВЕРНОГО ФРОНТА НАКАНУНЕ ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ

      С. Н. Базанов

      Революционное движение в действующей армии в 1917 г. является одной из важнейших проблем истории Великого Октября Однако далеко не все аспекты этой проблемы получили надлежащее освещение в советской историографии. Так, если Северному фронту в целом и его 12-й армии посвящено значительное количество работ [1], то другие армии фронта (1-я и 5-я) в известной степени оставались в тени. Недостаточное внимание к 1-й армии вполне объяснимо (небольшая численность, переброска на Юго-Западный фронт в связи с подготовкой наступления). Иное дело 5-я армия. Ее солдаты, включенные в состав карательного отряда генерала Н. И. Иванова, отказались сражаться с революционными рабочими и солдатами Петрограда и тем самым внесли свой вклад в победу Февральской буржуазно-демократической революции. В период подготовки наступления на фронте, в котором 5-я армия должна была сыграть активную роль, в ней развернулось массовое антивоенное выступление солдат, охватившее значительную часть армии. Накануне Октября большевики 5-й армии, незадолго до того оформившиеся в самостоятельную организацию, сумели повести за собой значительную часть делегатов армейского съезда, и образованный на нем комитет был единственным в действующей армии, где преобладали большевики, а председателем был их представитель Э. М. Склянский. Большевики 5-й армии сыграли важную роль в разгроме мятежа Керенского — Краснова, воспрепятствовав продвижению контрреволюционных частей на помощь мятежникам. Все это убедительно свидетельствует о том, что процесс большевизации 5-й армии Северного фронта заслуживает специального исследования.

      5-я армия занимала левое крыло Северного фронта, в состав которого она вошла после летней кампании 1915 г. В начале 1917 г. линия фронта 5-й армии проходила южнее Якобштадта, от разграничительной линии с 1-й армией и вдоль Западной Двины до разграничительной линии с Западным фронтом у местечка Видзы. В июле — сентябре правый фланг 5-й армии удлинился в связи с переброской 1-й армии на Юго-Западный фронт. Протяженность линии фронта 5-й армии при этом составила 208 км [2]. Штаб ее был в 15 км от передовых позиций, в Двинске. /262/

      В состав 5-й армии в марте — июне входили 13, 14, 19, 28-й армейские и 1-й кавалерийский корпуса; в июле — сентябре — 1, 19 27, 37-й армейские и 1-й кавалерийский корпуса; в октябре- ноябре — 14, 19, 27, 37, 45-й армейские корпуса [3]. Как видим, только 14-й и 19-й армейские корпуса были «коренными», т.е. постоянно находились в составе 5-й армии за весь исследуемый период. Это обстоятельство создает известные трудности в учении процесса большевизации 5-й армии. Фронт и тыл армии находились в Латгалии, входившей в состав Витебской губернии (ныне часть территории Латвийской ССР). Крупнейшим голодом Латгалии был Двинск, находившийся на правом берегу Западной Двины на пересечении Риго-Орловской и Петроградско-Варшавской железных дорог. Накануне первой мировой войны на-селение его составляло 130 тыс. человек. С приближением к Двинску линии фронта многие промышленные предприятия эвакуировались. Сильно уменьшилось и население. Так, в 1915 г. было эвакуировано до 60 предприятий с 5069 рабочими и их семьями [4]. В городе осталось лишь одно крупное предприятие — вагоноремонтные мастерские Риго-Орловской железной дороги (около 800 рабочих). Кроме того, действовало несколько мелких мастерских и кустарных заведений. К кануну Февральской революции население Двинска состояло преимущественно из полупролетарских и мелкобуржуазных элементов. Вот в этом городе с 1915 г. размещался штаб 5-й армии.

      В тыловом ее районе находился второй по значению город Латгалии — Режица. По составу населения он мало отличался от Двинска. Наиболее организованными и сознательными отрядами пролетариата здесь были железнодорожники. Более мелкими городами являлись Люцин, Краславль и др.

      Что касается сельского населения Латгалии, то оно состояло в основном из беднейших крестьян и батраков при сравнительно небольшой прослойке кулачества и середняков. Большинство земель и лесных угодий находилось в руках помещиков (большей частью немецкого и польского происхождения). В целом крестьянская масса Латгалии была значительно более отсталой, чем в других районах Латвии [5]. Все перечисленные причины обусловили относительно невысокую политическую активность пролетарских и крестьянских масс рассматриваемого района. Солдатские массы 5-й армии явились здесь основной политической силой.

      До войны в Двинске действовала большевистская организация, но в годы войны она была разгромлена полицией. К февралю 1917 г. здесь уцелела только партийная группа в мастерских Риго-Орловской железной дороги [6]. В целом же на Северном Фронте до Февральской революции существовало несколько подпольных большевистских групп, которые вели агитационно-пропагандистскую работу в воинских частях [7]. Их деятельность беспокоила командование. На совещании главнокомандующих фрон-/263/-тами, состоявшемся в Ставке 17—18 декабря 1916 г., главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Н. В. Рузский отмечал, что «Рига и Двинск несчастье Северного фронта... Это два распропагандированных гнезда» [8].

      Победа Февральской революции привела к легализации существовавших подполью большевистских групп и появлению новых. В создании партийной организации 5-й армии большую роль сыграла 38 пехотная дивизия, входившая в состав 19-го армейского корпуса. Организатором большевиков дивизии был врач Э. М. Склянский, член партии с 1913 г., служивший в 149-м пехотном Черноморском полку. Большую помощь ему оказывал штабс-капитан А. И. Седякин из 151-го пехотного Пятигорского полка, вскоре вступивший в партию большевиков. В марте 1917 г. Склянский и Седякин стали председателями полковых комитетов. На проходившем 20—22 апреля совещании Совета солдатских депутатов 38-й пехотной дивизии Склянский был избран председателем дивизионного Совета, а Седякин — секретарем [9]. Это сразу же сказалось на работе Совета: по предложению Склянского Советом солдатских депутатов 38-й пехотной дивизии была принята резолюция об отношении к войне, посланная Временному правительству, в которой содержался отказ от поддержки его империалистической политики [10]. Позднее, на состоявшемся 9—12 мая в Двинске II съезде 5-й армии, Склянский образовал большевистскую партийную группу [11].

      В апреле — мае 1917 г. в частях армии, стоявших в Двинске, развернули работу такие большевистские организаторы, как поручик 17-й пехотной дивизии С. Н. Крылов, рядовой железнодорожного батальона Т. В. Матузков. В этот же период активную работу вели большевики и во фронтовых частях. Например, в 143-м пехотном Дорогобужском полку активно работали члены большевистской партии А. Козин, И. Карпухин, Г. Шипов, A. Инюшев, Ф. Буланов, И. Винокуров, Ф. Рыбаков [12]. Большевики выступали на митингах перед солдатами 67-го Тарутинского и 68-го Бородинского пехотных полков и других частей Двинского гарнизона [13].

      Нередко агитационно-массовая работа большевиков принимала форму бесед с группами солдат. Например, 6 мая в Двинске солдатом 731-го пехотного Комаровского полка большевиком И. Лежаниным была проведена беседа о текущих событиях с группой солдат из 17-й пехотной дивизии. Лежанин разъяснял солдатам, что назначение А. Ф. Керенского военным министром вместо А. И. Гучкова не изменит положения в стране и на фронте, что для окончания войны и завоевания настоящей свободы народу нужно свергнуть власть капиталистов, что путь к миру и свободе могут указать только большевики и их вождь — B. И. Ленин [14]. /264/

      Армейские большевики поддерживали связи с военной организацией при Петроградском комитете РСДРП(б), а также побывали в Риге, Ревеле, Гельсингфорсе и Кронштадте. Возвращаясь из этих поездок, они привозили агитационную литературу и рассказывали солдатам о революционных событиях в стране [15]. В солдатские организации в период их возникновения и начальной деятельности в марте — апреле попало много меньшевиков и эсеров. В своих выступлениях большевики разоблачали лживый характер обещаний соглашателей, раскрывали сущность их политики. Все это оказывало несомненное влияние па солдатские массы.

      Росту большевистских сил в армии способствовали маршевые роты, прибывавшие почти еженедельно. Они направлялись в 5-ю армию в основном из трех военных округов — Московского, Петроградского и Казанского. Пункты квартирования запасных полков, где формировались маршевые роты, находились в крупных промышленных центрах — Петрограде, Москве, Казани, Ярославле, Нижнем Новгороде, Орле, Екатеринбурге и др. [16] В некоторых запасных полках имелись большевистские организации, которые оказывали немалое влияние на отправлявшиеся в действующую армию маршевые роты.

      При посредстве военного бюро МК РСДРП (б) весной 1917 г. была создана военная организация большевиков Московского гарнизона. С ее помощью были образованы партийные группы в 55, 56, 184, 193-м и 251-м запасных пехотных полках [17]. В 5-ю армию часто присылались маршевые роты, сформированные в 56-м полку [18]. Прибывавшие пополнения приносили с собой агитационную литературу, оказывали революционизирующее влияние на фронтовиков. Об этом красноречиво говорят многочисленные сводки командования: «Влияние прибывающих пополнений отрицательное...», «...прибывающие пополнения, зараженные в тылу духом большевизма, также являются важным слагаемым в сумме причин, влияющих на резкое понижение боеспособности и духа армии» [19] и т. д.

      И действительно, маршевые роты, сформированные в промышленных центрах страны, являлись важным фактором в большевизации 5-й армии, поскольку отражали классовый состав районов расквартирования запасных полков. При этом следует отметить, что по социальному составу 5-я армия отличалась от некоторых других армий. Здесь было много рабочих из Петрограда, Москвы и даже с Урала [20]. Все это создавало благоприятные условия для возникновения большевистской армейской организации. Тем более что за май — июнь, как показано в исследовании академика И. И. Минца, число большевистских групп и членов партии на Северном фронте возросло более чем в 2 раза [21].

      Тем не менее большевистская организация в 5-й армии в этот период не сложилась. По мнению В. И. Миллера, это можно /265/ объяснить рядом причин. С одной стороны, в Двинске не было как отмечалось, большевистской организации, которая могла бы возглавить процесс объединения большевистских групп в воинских частях; не было достаточного числа опытных большевиков и в армии. С другой стороны, постоянные связи, существовавшие у отдельных большевистских групп с Петроградом, создавали условия, при которых образование армейской партийной организации могло показаться излишним [22]. В марте в Двинске была создана объединенная организация РСДРП, куда большевики вошли вместе с меньшевиками [23]. Хотя большевики поддерживали связь с ЦК РСДРП(б), участие в объединенной организации сковывало их борьбу за солдатские массы, мешало проводить собственную линию в солдатских комитетах.

      Итоги первого этапа партийного строительства в армии подвела Всероссийская конференция фронтовых и тыловых организаций партии большевиков, проходившая в Петрограде с 16 по 23 июня. В ее работе приняли участие и делегаты от 5-й армии На заседании 16 июня с докладом о партийной работе в 5-й армии выступил делегат Серов [24]. Конференция внесла серьезный вклад в разработку военной политики партии и сыграла выдающуюся роль в завоевании партией солдатских масс. В результате ее работы упрочились связи местных военных организаций с ЦК партии. Решения конференции вооружили армейских большевиков общей боевой программой действий. В этих решениях были даны ответы на важнейшие вопросы, волновавшие солдатские массы. После конференции деятельность армейских большевиков еще более активизировалась, выросли авторитет и влияние большевистской партии среди солдат.

      Характеризуя политическую обстановку в армии накануне наступления, можно отметить, что к атому времени крайне обострилась борьба между силами реакции и революции за солдат-фронтовиков. Пробным камнем для определения истинной позиции партий и выборных организаций, как известно, явилось их отношение к вопросам войны и мира вообще, братания и наступления в особенности. В результате размежевания по одну сторону встали оборонческий армиском, придаток контрреволюционного командования, и часть соглашательских комитетов, особенно высших, по другую — в основном низовые комитеты, поддерживавшиеся широкими солдатскими массами.

      Борьба солдатских масс 5-й армии под руководством большевиков против наступления на фронте вылилась в крупные антивоенные выступления. Они начались 18 июня в связи с объявлением приказа о наступлении армий Юго-Западного фронта и достигли наивысшей точки 25 июня, когда в отношении многих воинских частей 5-й армии было произведено «вооруженное воздействие» [25]. Эти массовые репрессивные меры продолжались до 8 июля, т. в. до начала наступления на фронте 5-й армии. Сводки /266/ Ставки и донесения командования за вторую половину июня — начало июля постоянно содержали сообщения об антивоенных выступлениях солдат 5-й армии. В составленном командованием армии «Перечне воинских частей, где производились дознания по делам о неисполнении боевых приказов» названо 55 воинских частей [26]. Однако этот список далеко не полный. В хранящихся в Центральном музее Революции СССР тетрадях со списками солдат- «двинцев» [27], помимо указанных в «Перечне» 55 частей, перечислено еще 40 других [28]. В общей сложности в 5-й армии репрессии обрушились на 95 воинских частей, 64 из которых являлись пехотными, особыми пехотными и стрелковыми полками. Таким образом, больше всего арестов было среди «окопных жителей», которым и предстояло принять непосредственное участие в готовящемся наступлении.

      Если учесть, что в конце июня — начале июля по боевому расписанию в 5-й армии находилось 72 пехотных, особых пехотных и стрелковых полка [29], то получается, что антивоенное движение охватило до 90% этих частей. Особенно значительным репрессиям подверглись те части, где было наиболее сильное влияние большевиков и во главе полковых комитетов стояли большевики или им сочувствующие. Общее число арестованных солдат доходило до 20 тыс. [30], а Чрезвычайной следственной комиссией к суду было привлечено 12 725 солдат и 37 офицеров [31].

      После «наведения порядка» командование 5-й армии 8 июля отдало приказ о наступлении, которое уже через два дня провалилось. Потери составили 12 587 солдат и офицеров [32]. Ответственность за эту кровавую авантюру ложилась не только на контрреволюционное командование, но и на соглашателей, таких, как особоуполномоченный военного министра для 5-й армии меньшевик Ю. П. Мазуренко, комиссар армии меньшевик А. Е. Ходоров, председатель армискома народный социалист А. А. Виленкин. 11 июля собралось экстренное заседание армискома, посвященное обсуждению причин неудачи наступления [33]. 15 июля командующий 5-й армией генерал Ю. Н. Данилов в приказе по войскам объявил, что эти причины заключаются «в отсутствии порыва пехоты как результате злостной пропаганды большевиков и общего длительного разложения армии» [34]. Однако генерал не указал главного: солдаты не желали воевать за чуждые им интересы русской и англо-французской буржуазии.

      Эти события помогли солдатам разобраться в антинародном характере политики Временного правительства и в предательстве меньшевиков и эсеров. Солдаты освобождались от «оборончества», вступали в решительную борьбу с буржуазией под лозунгами большевистской партии, оказывали активную помощь армейским большевикам. Например, при содействии солдат большевики 12-й армии не допустили разгрома своих газет, значительное количество которых доставлялось в 5-ю армию. /267/

      Вот что сообщала Ставка в сводке о настроении войск Северного фронта с 23 по 31 июля: «Большевистские лозунги распространяются проникающей в части в громадном количестве газетой «Окопный набат», заменившей закрытую «Окопную правду»» [35].

      Несмотря на начавшийся в июле разгул реакции, армейские большевики и сочувствующие им солдаты старались осуществлять связь с главным революционным центром страны — Петроградом. Так, в своих воспоминаниях И. М. Гронский, бывший в то время заместителем председателя комитета 70-й пехотной дивизии [36], пишет, что в середине июля по поручению полковых комитетов своей дивизии он и солдат 280-го пехотного Сурского полка Иванов ездили в двухнедельную командировку в Петроград. Там они посетили заводы — Путиловский и Новый Лесснер, где беседовали с рабочими, а также «встретились с Н. И. Подвойским и еще одним товарищем из Бюро военной организации большевиков». Подвойского интересовали, вспоминает И. М. Гронский, прежде всего наши связи с солдатскими массами. Еще он особенно настаивал на организации в армии отпора генеральско-кадетской реакции. Далее И. М. Гронский заключает, что «встреча и беседа с Н. И. Подвойским была на редкость плодотворной. Мы получили не только исчерпывающую информацию, но и весьма ценные советы, как нам надлежит вести себя на фронте, что делать для отражения наступления контрреволюции» [37].

      Работа армейских большевиков в этот период осложнилась тем, что из-за арестов сильно уменьшилось число членов партии, силы их были распылены. Вот тогда, в июле — августе 1917 г., постепенно и начала осуществляться в 5-й армии тактика «левого блока». Некоторые эсеры, например, упомянутый выше Гронский, начали сознавать, что Временное правительство идет по пути реакции и сближается с контрреволюционной генеральской верхушкой. Осознав это, они стали склоняться на сторону большевиков. Большевики охотно контактировали с ними, шли навстречу тем, кто борется против Временного правительства. Большевики понимали, что это поможет им завоевать солдатские массы, значительная часть которых была из крестьян и еще шла за эсерами.

      Складывание «левого блока» прослеживается по многим фактам. Он рождался снизу. Так, Гронский в своих воспоминаниях пишет, что солдаты стихийно тянулись к большевикам, а организовывать их было почти некому. В некоторых полковых комитетах не осталось ни одного члена большевистской партии. «Поэтому я, — пишет далее Гронский, — попросил Петрашкевича и Николюка (офицеры 279-го пехотного Лохвицкого полка, сочувствующие большевикам. — С. Б.) помочь большевикам, солдатам 279-го Лохвицкого полка и других частей в организации партийных групп и снабжении их большевистской литературой. С подобного рода /268/ просьбами я не раз обращался к сочувствующим нам офицерам я других частей (в 277-м пехотном Переяславском полку — к поручику Шлезингеру, в 278-м пехотном Кромском полку — к поручику Рогову и другим). И они, надо сказать, оказали нам существенную помощь. В сентябре и особенно в октябре во всех частях и крупных командах дивизии (70-й пехотной дивизии. — С. Б.) мы уже имели оформившиеся большевистские организаций» [38].

      Агитационно-пропагандистская работа большевиков среди солдатских масс в этот период проводилась путем сочетания легальной и нелегальной деятельности. Так, наряду с нелегальным распространением большевистской литературы в полках 70-й и 120-й пехотных дивизий большевики широко использовали публичные читки газет не только соглашательских, но и правого направления. В них большевики отыскивали и зачитывали солдатам откровенно реакционные по своему характеру высказывания, которые как нельзя лучше разоблачали соглашателей и контрреволюционеров всех мастей. Самое же главное, к этому средству пропаганды нельзя было придраться контрреволюционному командованию [39].

      О скрытой работе большевиков догадывалось командование. Но выявить большевистских агитаторов ему не удавалось, так как солдатская масса не выдавала их. Основная ее часть уже поддерживала политику большевиков. В начале августа в донесении в Ставку комиссар 5-й армии А. Е. Ходоров отмечал: «Запрещение митингов и собраний не дает возможности выявляться массовым эксцессам, но по единичным случаям, имеющим место, чувствуется какая-то агитация, но уловить содержание, планомерность и форму пока не удалось» [40]. В сводке сведений о настроении на Северном фронте за время с 10 по 19 августа сообщалось, что «и в 5-й и в 12-й армиях по-прежнему отмечается деятельность большевиков, которая, однако, стала носить характер скрытой подпольной работы» [41]. А в своем отчете в Ставку за период с 16 по 20 августа тот же Ходоров отмечал заметную активизацию солдатской массы и дальнейшее обострение классовой борьбы в армии [42]. Активизация солдатских масс выражалась в требованиях отмены смертной казни на фронте, демократизации армии, освобождения из-под ареста солдат, прекращения преследования выборных солдатских организаций. 16 августа состоялся митинг солдат 3-го батальона 479-го пехотного Кадниковского полка, на котором была принята резолюция с требованием освободить арестованных командованием руководителей полковой организации большевиков. Участники митинга высказались против Временного правительства. Аналогичную резолюцию вынесло объединенное заседание ротных комитетов 3-го батальона 719-го пехотного Лысогорского полка, состоявшееся 24 августа [43]. /269/

      Полевение комитетов сильно встревожило соглашательский армиском 5-й армии. На состоявшихся 17 августа корпусных и дивизионных совещаниях отмечалось, что «сильной помехой в деле закрепления положения комитетов является неустойчивость некоторых из них — преимущественно низших (ротных и полковых), подрывающая частой сменой состава самую возможность плодотворной работы» [44].

      В целом же, характеризуя период июля — августа, можно сказать, что, несмотря на репрессивные меры, большевики 5-й армии не прекратили своей деятельности. Они неустанно мобилизовывали и сплачивали массы на борьбу за победу пролетарской революции. Таково было положение в 5-й армии к моменту начала корниловского мятежа.

      Весть о генеральской авантюре всколыхнула солдатские массы. Соглашательский армиском 5-й армии выпустил обращение к солдатам с призывом сохранять спокойствие, особо подчеркнул, что он не выделяет части для подавления корниловщины, так как «этим должно заниматься Временное правительство, а фронт должен отражать наступление немцев» [45]. Отпор мятежу могли дать только солдатские массы под руководством большевиков. Ими было сформировано несколько сводных отрядов, установивших контроль над железнодорожными станциями, а также создан военно-революционный комитет. Как сообщалось в донесении комиссара Ходорова Временному правительству, в связи с выступлением генерала Корнилова за период со 2 по 4 сентября солдаты арестовали 18 офицеров, зарекомендовавших себя отъявленными контрреволюционерами. Аресты имели место в 17-й и и 38-й артиллерийских бригадах, в частях 19-го армейского корпуса, в 717-м пехотном Сандомирском полку, 47-м отдельном тяжелом дивизионе и других частях [46]. Солдатские комитеты действовали и другими методами. В сводках сведений о настроении в армии, переданных в Ставку с 28 августа по 12 сентября, зарегистрировано 20 случаев вынесения низовыми солдатскими комитетами резолюций о смещении, недоверии и контроле над деятельностью командиров [47]. Комиссар 5-й армии Ходоров сообщал Временному правительству: «Корниловская авантюра уже как свое последствие создала повышенное настроение солдатских масс, и в первую очередь это сказалось в подозрительном отношении к командному составу» [48].

      Таким образом, в корниловские дни солдатские массы 5-й армии доказали свою преданность революции, единодушно выступили против мятежников, добились в большинстве случаев их изоляции, смещения с командных постов и ареста. Разгром корниловщины в значительной мере способствовал изживанию последних соглашательских иллюзий. Наступил новый этап большевизации солдатских масс. /270/

      После разгрома генеральского заговора значительная часть низовых солдатских комитетов выступила с резолюциями, в которых настаивала на разгоне контрреволюционного Союза офицеров, чистке командного состава, отмене смертной казни, разрешений политической борьбы в армии [49]. Однако требования солдатских масс шли гораздо дальше этой достаточно умеренной программы. Солдаты требовали заключения мира, безвозмездной передачи земли крестьянам и национализации ее, а наиболее сознательные — передачи всей власти Советам [50]. На такую позицию эсеро-меньшевистское руководство комитетов стать не могло. Это приводило к тому, что солдаты переизбирали комитеты, заменяя соглашателей большевиками и представителями «левого блока».

      После корниловщины (в сентябре — октябре) революционное движение солдатских масс поднялось на новую, более высокую ступень. Солдаты начали выходить из повиновения командованию: не исполнять приказы, переизбирать командиров, вести активную борьбу за мир, брататься с противником. Партии меньшевиков и эсеров быстро утрачивали свое влияние.

      Авторитет же большевиков после корниловских дней резко возрос. Об этом красноречиво свидетельствуют сводки комиссаров и командования о настроении в частях 5-й армии. В сводке помощника комиссара 5-й армии В. С. Долгополова от 15 сентября сообщалось, что «большевистские течения крепнут» [51]. В недельной сводке командования от 17 сентября сообщалось, что «в 187-й дивизии 5-й армии отмечалось значительное влияние большевистской пропаганды» [52]. В сводке командования от 20 сентября говорилось, что «большевистская пропаганда наблюдается в 5-й армии, особенно в частях 120 дивизии» [53]. 21 сентября Долгополов писал, что большевистская агитация усиливается [54]. То же самое сообщалось и в сводках командования от 25 и 29 сентября [55]. 2 октября командующий 5-й армией В. Г. Болдырев докладывал военному министру: «Во всей армии чрезвычайно возросло влияние большевизма» [56].

      ЦК РСДРП(б) уделял большое внимание партийной работе в действующей армии, заслушивал на своих заседаниях сообщения о положении на отдельных фронтах. С такими сообщениями, в частности, трижды (10, 16 и 21 октября) выступал Я. М. Свердлов, докладывавший об обстановке на Северном и Западном фронтах [57]. ЦК оказывал постоянную помощь большевистским организациям в действующей армии, число которых на Северном фронте к этому времени значительно возросло. К концу октября 1917 г. ЦК РСДРП (б) был непосредственно связан, по подсчетам П. А. Голуба, с большевистскими организациями и группами более 80 воинских частей действующей армии [58]. В адресной книге ЦК РСДРП (б) значатся 11 воинских частей 5-й армии, имевших с ним переписку, среди которых отмечен и 149-й пехотный Чер-/271/-номорский полк. От его большевистской группы переписку вел Э. М. Склянский [59].

      Солдаты 5-й армии ноодпокритно посылали свои депутации в Петроградский и Московский Советы. Так, 27 сентября комитетом 479-го пехотного Кадниковского полка был делегирован в Моссовет член комитета В. Фролов. Ему поручили передать благодарность Моссовету за горячее участие в дело освобождения из Бутырской тюрьмы двинцев, особенно однополчан — большевиков П. Ф. Федотова, М. Е. Летунова, Политова и др. [60] 17 октября Московский Совет посетила делегация комитета 37-го армейского корпуса [61]. Посылка солдатских делегаций в революционные центры способствовала росту и укреплению большевистских организаций в армии.

      Руководители армейских большевиков посылали членов партии в ЦК для получения инструкций и агитационной литературы. С таким поручением от большевиков 14-го армейского корпуса 17 октября отправился в Петроград член корпусного комитета Г. М. Чертов [62]. ЦК партии, в свою очередь, посылал к армейским большевикам видных партийных деятелей для инструктирования и укрепления связей с центром. В середине сентября большевиков 5-й армии посетил В. Н. Залежский [63], а в середине октября — делегация петроградских партийных работников, возглавляемая Б. П. Позерном [64].

      О тактике большевистской работы в армии пишет в своих воспоминаниях служивший в то время вольноопределяющимся в одной из частей 5-й армии большевик Г. Я. Мерэн: «Основные силы наличных в армии большевиков были направлены на низовые солдатские массы. Отдельные большевики в войсковых частях создали группы большевистски настроенных солдат, распространяли свое влияние на низовые войсковые комитеты, устанавливали связь между собой, а также с ЦК и в первую очередь с военной организацией» [65]. Этим в значительной мере и объясняется тот факт, что большевизация комитетов начиналась снизу.

      Этот процесс отражен в ряде воспоминаний участников революционных событий в 5-й армии. И. М. Гронский пишет, что «во всех частях и командах дивизии (70-й пехотной.— С. Б.) эсеры и особенно меньшевики потерпели поражение. Количество избранных в комитеты сторонников этих двух партий сократилось. Перевыборы принесли победу большевикам» [66]. Н. А. Брыкин сообщает, что во второй половине сентября солдаты 16-го Особого пехотного полка под руководством выпущенных по их настоянию из двинской тюрьмы большевиков «взялись за перевыборы полкового комитета, комиссара, ротных судов и всякого рода комиссий. Ушков (большевик. — С. Б.) был избран комиссаром полка, Студии (большевик.— С. Б.) — председателем полкового комитета, меня избрали председателем полковой организации большевиков» [67]. /272/

      Процесс большевизации отчетливо прослеживается и по сводкам сведений, отправлявшихся из армии в штаб фронта. В сводке за период от 30 сентября по 6 октября отмечалось: «От полковых и высших комитетов все чаще и чаще поступают заявления, что они утрачивают доверие масс и бессильны что-либо сделать...». А за 5—12 октября сообщалось, что «в настоящее время происходят перевыборы комитетов; результаты еще неизвестны, но процентное отношение большевиков растет». Следующая сводка (за 20—27 октября) подтвердила это предположение: «Перевыборы комитетов дали перевес большевикам» [68].

      Одновременно с завоеванием солдатских организаций большевики развернули работу по созданию своей организации в масштабе всей армии. Существовавшая в Двинске организация РСДРП была, как уже отмечалось, объединенной. В имевшуюся при ней военную секцию входило, по данным на август 1917 г., 275 человек [69]. На состоявшемся 22 сентября в Двинске собрании этой организации произошло размежевание большевиков и меньшевиков 5-й армии [70].

      Вслед за тем был избран Двинский комитет РСДРП (б). Порвав с меньшевиками и создав свою организацию, большевики Двинска подготовили благоприятные условия для создания большевистской организации 5-й армии. Пока же при городском комитете РСДРП (б) образовался армейский большевистский центр. Разрозненные до этого отдельные организации и группы обрели наконец единство. Руководство партийной работой возглавили энергичные вожаки армейских большевиков: Э. М. Склянский, А. И. Седякин, И. М. Кригер, Н. Д. Собакин и др. [71]

      Созданию армейской организации большевиков способствовало также то, что вскоре оформился ряд самостоятельных большевистских организаций в тыловых частях 5-й армии, расположенных в крупных населенных пунктах, в частности в Дагде, Режице, Краславле [72]. Двинский комитет РСДРП(б) совместно с временным армейским большевистским центром стал готовиться к армейской партийной конференции.

      Перед этим состоялись конференции соглашательских партий (22—24 сентября у эсеров и 3—4 октября у меньшевиков), все еще пытавшихся повести за собой солдат. Однако важнейший вопрос — о мире — на этих конференциях либо вовсе игнорировался (у эсеров) [73], либо решался отрицательно (у меньшевиков) [74]. Это усиливало тяготение солдат в сторону большевиков.

      Новым шагом в укреплении позиций большевиков 5-й армии накануне Великого Октября явилось их оформление в единую организацию. Инициаторами созыва I конференции большевистских организаций 5-й армии (Двинск, 8—9 октября) были Э. М. Склянский, А. И. Седякин, И. М. Кригер [75]. На конференцию прибыли 34 делегата с правом решающего голоса и 25— с правом совещательного, представлявшие около 2 тыс. членов /273/ партии от трех корпусов армии. (Военные организации остальные двух корпусов не прислали своих представителей, так как до них не дошли телеграфные сообщения о конференции [76]) Прибыли представители от большевистских организаций гарнизонов Витебска, Двинска, Дагды, Краславля, Люцина и др. [77].

      Сообщения делегатов конференции показали, что подавляющее большинство солдат доверяет партии большевиков, требует перехода власти в руки Советов и заключения демократического мира. В резолюции, принятой после докладов с мест, конференция призвала армейских большевиков «с еще большей энергией основывать организации в частях и развивать существующие», а в резолюции о текущем моменте провозглашалось, что «спасение революции, спасение республики только в переходе власти к Советам рабочих, солдатских, крестьянских и батрацких депутатов» [78].

      Конференция избрала Бюро военной организации большевиков 5-й армии из 11 человек (во главе с Э. М. Склянским) и выдвинула 9 кандидатов в Учредительное собрание. Четверо из них были непосредственно из 5-й армии (Склянский, Седякин, Собакин, Андреев), а остальные из списков ЦК РСДРП (б) [79]. Бюро военной организации большевиков 5-й армии, послав в секретариат ЦК партии отчет о конференции, просило прислать литературу, посвященную выборам в Учредительное собрание, на что был получен положительный ответ [80].

      Бюро начало свою работу в тесном контакте с Двинским комитетом РСДРП(б), установило связь с военной организацией большевиков 12-й армии, а также с организациями большевиков Режицы и Витебска.

      После исторического решения ЦК РСДРП (б) от 10 октября о вооруженном восстании большевики Северного фронта мобилизовали все свои силы на выполнение ленинского плана взятия власти пролетариатом. 15—16 октября в Вендене состоялась учредительная конференция военных большевистских организаций всего Северного фронта. На нее собрались представители от организаций Балтийского флота, дислоцировавшегося в Финляндии, 42-го отдельного армейского корпуса, 1, 5, 12-й армий [81]. Конференция заслушала доклады с мест, обсудила текущий момент, вопрос о выборах в Учредительное собрание. Она прошла под знаком единства и сплочения большевиков Северного фронта вокруг ЦК партии, полностью поддержала его курс на вооруженное восстание.

      Объединение работающих на фронте большевиков в армейские и фронтовые организации позволяло ЦК РСДРП(б) усилить руководство большевистскими организациями действующей армии, направить их деятельность на решение общепартийных задач, связанных с подготовкой и проведением социалистической революции. Важнейшей задачей большевиков 5-й армии на дан-/274/-ном этапе были перевыборы соглашательского армискома. Многие части армии выдвигали подобные требования на своих собраниях, что видно из сводок командовании и периодической печати того времени [82]. И октябре оказались переизбранными большинство ротных и полковых комитетом и часть комитетом высшего звена. К октябрю большевики повели за собой значительную долю полковых, дивизионных и даже корпусных комитетов 5-й армии.

      Все это требовало созыва армейского съезда, где предстояло переизбрать армиском. Военная организация большевиков 5-й армии мобилизовала партийные силы на местах, развернула борьбу за избрание на съезд своих представителей.

      III съезд начал свою работу 16 октября в Двинске. 5-ю армию представляли 392 делегата [83]. Первым выступил командующий 5-й армией генерал В. Г. Болдырев. Он говорил о «невозможности немедленного мира» и «преступности братанья» [84]. Затем съезд избрал президиум, включавший по три представителя от больших и по одному от малых фракций: Э. М. Склянский, А. И. Седикин, К. С. Рожкевич (большевики), В. Л. Колеров, И. Ф. Модницей, Качарский (эсеры) [85], Харитонов (меньшевик-интернационалист), Ю. П. Мазуренко (меньшевик-оборонец) и А. А. Виленкин (народный социалист). Председателем съезда делегаты избрали руководителя большевистской организации 5-й армии Э. М. Склянского. Но меньшевистско-эсеровская часть съезда потребовала переголосования путем выхода в разные двери: в левую — те, кто голосует за Склянского, в правую — за эсера Колерова. Однако переголосование все равно дало перевес кандидатуре Склянского. За него голосовали 199 делегатов, а за Колерова — 193 делегата [86].

      На съезде большевики разоблачали соглашателей, подробно излагали линию партии но вопросам земли и мира. Используя колебании меньшевиков-интернационалистов, левых эсеров, максималистов, большевики успешно проводили свою линию, что отразилось в принятых съездом резолюциях. Так, в первый день работы но предложению большевиков съезд принял резолюцию о работе армискома. Прежнее руководство было охарактеризовано как недемократичное и оторванное от масс [87]. 17 октября съезд принял резолюцию о передаче всей земли, вод, лесов и сельскохозяйственного инвентаря в полное распоряжение земельных комитетов [88]. Съезд указал (19 октября) на сложность политического и экономического положения в стране и подчеркнул, что выход из него — созыв II Всероссийского съезда Советов [89]. Правые эсеры и меньшевики-оборонцы пытались снять вопрос о передаче власти в руки Советов. Против этих попыток решительно выступили большевики, которых поддержала часть левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов. Склянский в своей речи дал ответ соглашателям: «Мы не должны ждать Учредительного собрания, которое уже откладывалось не без согласия оборонцев, ко-/275/-торые возражают и против съезда Советов. Главнейшая задача нашего съезда — это избрать делегатов на съезд Советов, который созывается не для срыва Учредительного собрания, а для обеспечении его созыва, и от съезда Советов мы обязаны потребовать проведении тех мер, которые семь месяцев ждет вся революционная армии» [90].

      Таким образом, по аграрному вопросу и текущему моменту были приняты в основном большевистские резолюции. Остальные разрабатывались также в большевистском духе (о мире, об отношении к командному составу и др.). Этому способствовало практическое осуществление большевиками 5-й армии, с июля — августа 1917 г., тактики «левого блока». Они сумели привлечь на свою сторону левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов, что сказалось на работе съезда.

      Немаловажную роль в поднятии авторитета большевиков на съезде сыграло присутствие на нем группы видных петроградских партийных работников во главе с Б. П. По зерном [91], посланной ЦК РСДРП (б) на Северный фронт с целью инструктирования, агитации и связи [92]. Петроградские большевики информировали своих товарищей из 5-й армии о решениях ЦК партии, о задачах, которые должны выполнить армейские большевики в общем плане восстания. Посланцы столицы выступили на съезде с приветствием от Петроградского Совета [93].

      Завершая свою работу (20 октября), съезд избрал новый состав армискома во главе с Э. М. Склянским, его заместителем стал А. И. Седякин. В армиском вошло 28 большевиков, в том числе Н. Д. Собакин, И. М. Кригер, С. В. Шапурин, Г. Я. Мерэн, Ашмарин, а также 7 меньшевиков-интернационалистов, 23 эсера и 2 меньшевика-оборонца [94]. Это был первый во фронтовых частях армейский комитет с такой многочисленной фракцией большевиков.

      Победа большевиков на III армейском съезде ускорила переход на большевистские позиции крупных выборных организаций 5-й армии и ее тылового района. 20—22 октября в Двинске состоялось собрание солдат-латышей 5-й армии, избравшее свое бюро в составе 6 большевиков и 1 меньшевика-интернационалиста [95]. 22 октября на заседании Режицкого Совета был избран новый состав Исполнительного комитета. В него вошли 10 большевиков и 5 представителей партий эсеров и меньшевиков. Председателем Совета был избран солдат 3-го железнодорожного батальона большевик П. Н. Солонко [96]. Незначительное преимущество у соглашателей оставалось пока в Двинском и Люцинском Советах [97].

      Большевики 5-й армии смогли добиться крупных успехов благодаря тому, что создали в частях и соединениях разветвленную сеть партийных групп, организовали их в масштабе армии, провели огромную агитационно-пропагандистскую работу среди /276/ солдат. Свою роль сыграли печать, маршевые роты, рабочие делегации на фронт, а также делегации, посылаемые солдатами в Петроград, Москву, Ригу и другие революционные центры.

      Рост большевистского влияния на фронте способствовал усилению большевизации солдатских комитетов, которая выразилась в изгнании из них соглашателей, выдвижении требований заключения мира, разрешения аграрного вопроса, полной демократизации армии и передачи власти Советам. Переизбранные комитеты становились фактической властью в пределах своей части, и ни одно распоряжение командного состава не выполнялось без их санкции. С каждым днем Временное правительство и командование все больше теряли возможность не только политического, но и оперативного управления войсками.

      В. И. Ленин писал, что к октябрю — ноябрю 1917 г. армия была наполовину большевистской. «Следовательно, в армии большевики тоже имели уже к ноябрю 1917 года политический «ударный кулак», который обеспечивал им подавляющий перевес сил в решающем пункте в решающий момент. Ни о каком сопротивлении со стороны армии против Октябрьской революции пролетариата, против завоевания политической власти пролетариатом, не могло быть и речи...» [98].

      Успех большевиков на III армейском съезде подготовил переход большинства солдат 5-й армии Северного фронта на сторону революции. В последний день работы съезда (20 октября) начальник штаба фронта генерал С. Г. Лукирский доложил по прямому проводу в Ставку генералу Н. Н. Духонину: «1-я и 5-я армии заявили, что они пойдут не за Временным правительством, а за Петроградским Советом» [99]. Такова была политическая обстановка в 5-й армии накануне Великого Октября.

      На основании вышеизложенного большевизацию солдатских масс 5-й армии Северного фронта можно условно разделить на три основных периода: 1) образование в армии большевистских групп, сплочение вокруг них наиболее сознательных солдат (март — июнь); 2) полевение солдатских масс после июльских событий и начало складывания «левого блока» в 5-й армии (июль — август); 3) новая ступень полевения солдатских масс после корниловщины, образование самостоятельной большевистской организации, практическое осуществление политики «левого блока», в частности в ходе III армейского съезда, переход большинства солдат на сторону революции (сентябрь — октябрь). Процесс большевизации солдатских масс 5-й армии окончательно завершился вскоре после победы Великого Октября в ходе установления власти Советов.

      1. Капустин М. И. Солдаты Северного фронта в борьбе за власть Советов. М., 1957; Шурыгин Ф. А. Революционное движение солдатских масс Северного фронта в 1917 году. М., 1958; Рипа Е. И. Военно-революционные комитеты района XII армии в 1917 г. на не-/237/-оккупированной территории Латвии. Рига, 1969; Смольников А. С. Большевизация XII армии Северного фронта в 1917 году. М., 1979.
      2. ЦГВИА, ф. 2031 (Штаб главнокомандующего армиями Северного фронта), оп. 1, д. 539.
      3. Там же, д. 212, л. 631—631 об.; д. 214, л. 316—322; ф. 2122 (Штаб 5-й армии), оп. 1, д. 561, л. 211—213, 271—276; д. 652, л. 102—105 об.
      4. Очерки экономической истории Латвии (1900—1917). Рига, 1968, с. 290.
      5. Яковенко А. М. V армия в период мирного развития революции (март — июнь 1917 г.).— Изв. АН ЛатвССР, 1978, № 2, с. 104—105.
      6. Денисенко В. С. Солдаты пятой.— В кн.: Октябрь на фронте: Воспоминания. М., 1967, с. 93; Миллер В. И. Солдатские комитеты русской армии в 1917 г.: (Возникновение и начальный период деятельности). М., 1974, с. 192.
      7. Шелюбский А. П. Большевистская пропаганда и революционное движение на Северном фронте накануне 1917 г.— Вопр. ист., 1947, № 2, с. 73.
      8. Разложение армии в 1917 г.: Сб. док. М.; Л., 1925, с. 7.
      9. Миллер В. И. Указ. соч., с. 194—195.
      10. Революционное движение в России в апреле 1917 г. Апрельский кризис: Документы и материалы. М., 1958, с. 785—786.
      11. Денисенко В. С. Указ. соч., с. 96— 97.
      12. Там же, с. 95.
      13. Якупов Н. М. Партия большевиков в борьбе за армию в период двоевластия. Киев, 1972, с. 116.
      14. Громова 3. М. Борьба большевиков за солдатские массы на Северном фронте в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Рига, 1955, с. 129.
      15. Якупов Н. М. Указ. соч., с. 116.
      16. ЦГВИА, ф. 2003 (Ставка / Штаб верховного главнокомандующего /), оп. 2, д. 468, 498, 510; ф. 2015 (Управление военного комиссара Временного правительства при верховном главнокомандующем), оп. 1, д. 54; ф. 2031, оп. 1, д. 1550; оп. 2, д. 295, 306.
      17. Андреев А. М. Солдатские массы гарнизонов русской армии в Октябрьской революции. М., 1975 с. 59—60; Вооруженные силы Безликого Октября. М., 1977, с. 127-128.
      18. ЦГВИА, ф. 2031, оп. 2, д. 295 л. 98—98 об., 112, 151—151 об.
      19. Там же, оп. 1, д. 1550, л. 24 об. 63.
      20. Якупов Н. М. Указ. соч., с. 45.
      21. Минц И. И. История Великого Октября: В 3-х т. 2-е изд. М., 1978 т. 2, с. 400.
      22. Миллер В. И. Указ. соч., с. 195—196.
      23. К маю 1917 г. объединенная организация РСДРП в Двинске насчитывала 315 членов. Возглавлял ее меньшевик М. И. Кром. См.: Всероссийская конференция меньшевистских и объединенных организаций РСДРП 6—12 мая 1917 г. в Петрограде. Пг., 1917, с. 30.
      24. Борьба партии большевиков за армию в социалистической революции: Сб. док. М., 1977, с. 179.
      25. Более подробно об этом см.: Громова 3. М. Провал июньского наступления и июльские дни на Северном фронте. — Изв. АН ЛатвССР, 1955, № 4; Журавлев Г. И. Борьба солдатских масс против летнего наступления на фронте (июнь —июль 1917 г.). — Исторические записки, М., 1957, т. 61.
      26. ЦГВИА, ф. 366 (Военный кабинет министра-председателя и политическое управление Военного министерства), оп. 2, д. 17, л. 217. Этот «Перечень» с неточностями и пропусками опубликован в кн.: Двинцы: Сборник воспоминаний участников Октябрьских боев в Москве и документы. М., 1957, с. 158—159.
      27. «Двинцы» — революционные солдаты 5-й армии, арестованные за антивоенные выступления в июне — июле 1917 г. Содержались в двинской тюрьме, а затем в количестве 869 человек — в Бутырской, в Москве. 22 сентября по требованию МК РСДРП (б) и Моссовета освобождены. Из них был создан отряд, принявший участие в Октябрьском вооруженном восстании в Москве. /278/
      28. Центральный музей Революции СССР. ГИК, Вс. 5047/15 аб., Д 112-2 р.
      29. ЦГВПА, ф. 2031, оп. 1, д. 212, л. 631—631 об.
      30. Такую цифру называет П. Ф. Федотов, бывший в то время одним из руководителей большевиков 479-го пехотного Кадниковского полка. См.: Двинцы, с. 19.
      31. Революционное движение в русской армии. 27 февраля — 24 октября 1917 г.: Сб. док. М., 1968, с. 376—377.
      32. ЦГВИА, ф. 2122, оп. 1, д. 680, л. 282.
      33. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии (Двинск), 1917, 15 июля.
      34. ЦГВИА, ф. 2122, оп. 2, д. 13, ч. II, л. 313—313 об.
      35. Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис: Документы и материалы. М., 1959, с. 436—437.
      36. И. М. Гронский в то время был эсером-максималистом, но в июльские дни поддерживал партию большевиков, а впоследствии вступил в нее. По его воспоминаниям можно проследить, как в 5-й армии складывался «левый блок».
      37. Гронский И. М. 1917 год. Записки солдата.— Новый мир, 1977, № 10, С. 193—195. О подобных же поездках в Петроград, Кронштадт, Гельсингфорс, Ревель и другие пролетарские центры сообщает в своих воспоминаниях бывший тогда председателем комитета 143-го пехотного Дорогобужского полка (36-я пехотная дивизия) В. С. Денисенко (Указ. соч., с. 94—95). Однако следует отметить, что такие поездки осуществлялись с большим трудом и не носили регулярного характера (см.: Гронский И. М. Указ. соч., с. 199).
      38. Гронский И. М. Указ. соч., с. 199.
      39. Об этом пишет И. М. Гронский (Указ. соч., с. 196—197), а также доносит комиссар 5-й армии А. Е. Ходоров в Управление военного комиссара Временного правительства при верховном главнокомандующем. См.: ЦГВИА, ф. 2015, оп. 1, д. 54, л. 124.
      40. ЦГВИА, ф. 366, оп. 1, д. 227, л. 59.
      41. ЦГВИА, ф. 2015, оп. 1, д. 57, л. 91.
      42. ЦГВИА, ф. 366, оп. 1, д. 227, л. 63—64.
      43. Великая Октябрьская социалистическая революция: Хроника событий: В 4-х т. М., 1960, т. 3. 26 июля — 11 сентября 1917 г., с. 211; Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа: Документы и материалы. М., 1959, с. 283—284.
      44. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 23 авг.
      45. Там же, 1917, 31 авг.
      46. Минц И. И. Указ. соч., т. 2, с. 650.
      47. ЦГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1550, л. 41—46 об. (Подсчет автора).
      48. ЦГАОР СССР, ф. 1235 (ВЦИК), оп. 36, д. 180, л. 107.
      49. ЦГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1550, л. 61—61 об.
      50. Рабочий путь, 1917, 30 сент.
      51. О положении армии накануне Октября (Донесения комиссаров Временного правительства и командиров воинских частей действующей армии).— Исторический архив, 1957, № 6, с. 37.
      52. Великая Октябрьская социалистическая революция: Хроника событий: В 4-х т. М., 1961, т. 4. 12 сент.— 25 окт. 1917 г. с. 78.
      53. ЦГВИА, ф. 2003, оп. 4, д. 31, л. 24 об.
      54. Армия в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции.— Красный архив, 1937, т. 84, с. 168—169.
      55. Исторический архив, 1957, № 6, с. 37, 44.
      56. Муратов X. И. Революционное движение в русской армии в 1917 году. М., 1958, с. 103.
      57. Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Авг. 1917 — февр. 1918. М., 1958, с. 84, 94, 117.
      58. Голуб П. А. Большевики и армия в трех революциях. М., 1977, с. 145.
      59. Аникеев В. В. Деятельность ЦК РСДРП (б) в 1917 году: Хроника событий. М., 1969, с. 447—473.
      60. ЦГВИА, ф. 2433 (120-я пехотная дивизия), оп. 1, д. 7, л. 63 об., 64.
      61. Солдат, 1917, 20 окт. /279/
      62. Чертов Г. М. У истоков Октября: (Воспоминания о первой мировой войне и 1917 г. на фронте. Петроград накануне Октябрьского вооруженного восстания) / Рукопись. Государственный музей Великой Октябрьской социалистической революции (Ленинград), Отдел фондов, ф. 6 (Воспоминания активных участников Великой Октябрьской социалистической революции), с. 36—37.
      63. Аникеев В. В. Указ. соч., т. 285, 290.
      64. Рабочий и солдат, 1917, 22 окт.
      65. Мерэн Г. Я. Октябрь в V армии Северного фронта.— Знамя, 1933, № 11, с. 140.
      66. Гронский И. М. Записки солдата.— Новый мир, 1977, № 11, с. 206.
      67. Брыкин Н. А. Начало жизни.— Звезда, 1937, № 11, с. 242—243.
      68. ЦГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1550, л. 71—72, 77 об.— 78, 93—93 об.
      69. Миллер В. И. Военные организации меньшевиков в 1917 г.: (К постановке проблемы).— В кн.: Банкротство мелкобуржуазных партий России, 1917—1922 гг. М., 1977, ч. 2, с. 210.
      70. Рабочий путь, 1917, 28 сент.
      71. Шапурин С. В. На переднем крае.— В кн.: Октябрь на фронте: Воспоминания, с. 104.
      72. Дризул А. А. Великий Октябрь в Латвии: Канун, история, значение. Рига, 1977, с. 268.
      73. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 27 сент.
      74. Там же, 1917, 10, 12 окт.
      75. Вооруженные силы Великого Октября, с. 144.
      76. Рабочий путь, 1917, 26 окт.
      77. Андреев А. М. Указ. соч., с. 299.
      78. Солдат, 1917, 22 окт.
      79. Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания (1—24 октября 4917 г.): Документы и материалы. М., 1962, с. 379.
      80. Переписка секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями. (Март — октябрь 1917): Сб. док. М., 1957, с. 96.
      81. Окопный набат, 1917, 17 окт.
      82. Рабочий путь, 1917, 7 окт.; ИГапъ. СССР, ф. 1235, оп. 78, д. 98, л. 44-49; ЦГВИА, ф. 2003, оп. 4, д. 44, л. 45 об.; ф. 2433, оп. 1, д. 3, л. 17 об.
      83. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 22 окт.
      84. Из дневника ген. Болдырева.— Красный архив, 1927, т. 23, с. 271—272.
      85. Самостоятельная фракция левых эсеров не была представлена на съезде, поскольку входила в единую эсеровскую организацию.— Новый мир, 1977, № 10, с. 206.
      86. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 22 окт.
      87. Там же, 1917, 24 окт.
      88. Окопный набат, 1917, 20 окт.
      89. Рабочий путь, 1917, 21 окт.
      90. Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 24 окт.
      91. По предложению Склянского Позерн 17 октября был избран почетным членом президиума съезда.— Изв. армейского исполнительного комитета 5-й армии, 1917, 24 окт.
      93. Рабочий и солдат, 1917, 22 окт.
      93. Рабочий путь, 1917, 18 окт.
      94. Мерэн Г. Я. Указ. соч., с. 141; III ап урин С. В. Указ. соч., с. 104—105.
      95. Кайминь Я. Латышские стрелки в борьбе за победу Октябрьской революции, 1917—1918. Рига, 1961, с. 347.
      96. Изв. Режицкого Совета солдатских. рабочих и крестьянских депутатов, 1917, 25 окт.; Солонко П. // Врагам нет пути к Петрограду! — Красная звезда, 1966, 4 нояб.
      97. Смирнов А. М. Трудящиеся Латгалии и солдаты V армии Северного фронта в борьбе за Советскую власть в 1917 году.— Изв. АН ЛатвССР, 1963, № 11, с. 13.
      98. Ленин В. И. Полн: собр. соч., т. 40, с. 10.
      99. Великая Октябрьская социалистическая революция, т. 4, с. 515.

      Исторические записки. №109. 1983. С. 262-280.
    • Иоффе А.Е. Хлебные поставки во Францию в 1916-1917 гг. // Исторические записки. Т. 29. 1949. С. 65-79.
      By Военкомуезд
      А. Е. Иоффе

      ХЛЕБНЫЕ ПОСТАВКИ ВО ФРАНЦИЮ в 1916—1917 гг.

      Архив министерства продовольствия Временного правительства России содержит переписку с торговыми представителями Антанты в Петрограде, с агентами министерств земледелия и продовольствия в отдельных областях страны и руководителями армии, а также другие документы по вопросу об отправке хлеба из России в страны Антанты в 1916 и 1917 гг. Эти материалы нигде и никем в литературе не использованы. В работах, освещающих продовольственное положение России в указанные годы, нигде ни словом не упоминается о посылке хлеба союзникам. Авторы исходили из того, опровергаемого нами, тезиса, что в связи с войной хлебные поставки из России были прекращены. [1] Ни слова не говорится о посылке пшеницы во Францию в «Истории гражданской войны» (т. I). Между тем во время войны хлеб продолжал вывозиться за границу. История хлебных поставок во Францию в 1916—1917 гг. является убедительным, можно сказать концентрированным, выражением большой степени и унизительных форм экономической зависимости тогдашней России от Антанты. Поэтому тема о вывозе хлеба в военные годы имеет несомненный научный интерес.

      Уже в 1916 г., еще больше в 1917 г., продовольственный кризис в самой России стал реальным фактом. Летом 1916 г. в 34 губерниях была введена карточная система, в 11 губерниях ее собирались ввести, и только в 8 губерниях шла свободная торговля. [2] Страдали от строгого лимитирования продовольствия, конечно, трудящиеся массы. Несмотря на введение карточек, промышленные города, и Петроград прежде всего, не получали нужного количества хлеба. Плохо снабжалась и армия.

      В феврале 1917 г. на фронты было отгружено 42.3% намеченного и необходимого количества хлеба и фуража, для гражданского населения— 25.6%. На Северном фронте в начале февраля остался лишь двухдневный запас продовольствия, на Западном фронте вместо хлеба ели сухари, на Юго-западном солдаты получали только по одной селедке в день. [3]

      В Петрограде толпы людей собирались у продовольственных магазинов, простаивали в очереди, но далеко не всегда получали даже го-/65/

      1. См., напр., 3. Лозинский. Экономическая политика Временного правительства, М., 1928; Р. Клаус. Война и народное хозяйство России (1914—1917 гг.), М.—Л., 1926; Н. М. Добротвор. Продовольственная политика самодержавия и Временного правительства (1915—1917 гг.) — «Исторический сборник», Горький, 1939.
      2. Н. М. Добротвор. Указ. соч., стр. 65—66.
      3. А. 3айончковский. Мировая война, М., 1931, стр. 297; 3. Лозинский, Указ. соч., стр. 8—9.

      лолный паек Катастрофическое положение с продовольствием признавали и лидеры буржуазии. Незадолго до Февральской революции Родзянко в записке, поданной Николаю. II, указывал, что «дело продовольствия страны находится в катастрофическом состоянии». [4] Такие же «признания» делались и на заседаниях «Комиссии по расследованию причин кризиса и путей выхода из него», созданной Думой. Однако ни записка Родзянко, ни ораторские упражнения в комиссии не вскрыли действительных причин продовольственной катастрофы и тем более не помогли найти выхода из сложившегося положения. Хлеб в стране был. Урожаи 1916 и 1916 гг. оказались неплохими. В производящих губерниях, особенно в восточной и юго-восточной части страны, не затронутой военными действиями, скопились значительные хлебные запасы, определявшиеся к 1917 г. в 600 млн. пудов; [5] однако помещики, кулаки, спекулянты неохотно продавали хлеб, ожидая повышения цен. Никаких мер по принудительному извлечению запасов, с оплатой хлеба по твердым ценам, царское правительство не приняло. Транспортная разруха мешала своевременной доставке на места даже того хлеба, который попадал в руки правительственных органов. К тому же деревня и город экономически плохо были связаны друг с другом. Не находя в городе нужных им товаров, крестьяне вывозили мало продовольствия. Правительство Николая II не приняло ни одной радикальной меры к улучшению продовольственного положения, оно оказалось здесь полным банкротом... И несмотря на полную неспособность обеспечить хлебом фронт и тыл, царские власти взяли на себя обязательства послать зерно Антанте. Именно в этой плоскости их серьезно озаботила продовольственная проблема. Как выколотить из российских губерний мешки с зерном для отправки их во Францию и Англию? Архив министерства продовольствия содержит документацию, убедительно рисующую антинародную, предательскую по отношению к голодавшим рабочим и солдатам деятельность царского, а вслед за ним и Временного правительства по поставкам хлеба за границу.

      В марте 1916 г. царские министры решили доставить во Францию 30 млн. пудов пшеницы. Мотивируя необходимость этих поставок, министры ссылались на плохой урожай в Америке. Игнорируя насущные нужды народов своей страны, они собрались отправлять зерно «союзникам». Из 30 млн. пудов 11 млн. решили отправить в том же 1916 г. Французскому правительству и этого показалось мало, его торговые представители в России запросили на 1916 г. 15 млн. пудов. Царское правительство согласилось на 13 млн. Поставки должны были осуществляться через Архангельск. [6] Все лето в направлении к Архангельскому порту шли эшелоны с зерном для Франции. Часть транспорта, и без того недостаточного для обеспечения внутренних перевозок, была использована для «союзных» целей. 6 октября 1916 г. уполномоченный министерства земледелия в Архангельске Н. И. Беляев доносил в Петроград, что к 5 сентября в Архангельск прибыло 10 009 875 пудов пшеницы на 53 парохода уже погружено 9 417 479 пудов, на два еще грузящихся парохода сдано пока 350 000 пудов. [7] Мешки с пшеницей для отправки во Францию продолжали двигаться в направлении на Архангельск. В следующей сводке, посланной 2 октября, Беляев инфор-/66/

      4. ЦГАОР, ф. 3, оп. 2, д. 23, л. 133.
      5. П. И. Лященко. История народного хозяйства, т. II, М., 1948, стр. 675.
      6. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, л. 96; д. 22, л. 86; д. 124, л. 63.
      7. Там же, д. 22, л. 40. Все даты приводятся по старому стилю.

      мировал министра земледелия, что к 30 сентября прибыло 12 467 411 пудов, из которых 11 534 726 пудов уже погружены на пароходы. [8] Правительство Николая II было близко к выполнению своих обязательств на 1916 г. Для этой цели нашлись и люди, и средства, и возможности. В целом за весь 1916 г. вывоз хлеба из России, по сравнению с 1915 г.» увеличился, несмотря на быстро возраставшую нехватку продовольствия внутри страны. В 1915 г. из страны было экспортировано 11 100 тыс. пудов пшеницы, а в 1916 г. — 14 381 тыс. пудов; пшеничной муки соответственно — 5 058 тыс. и 7 813 тыс. пудов, а ржи — 5 802 и 6 206. [9]

      Но странам Антанты всего этого было мало. В следующем году они хотели добиться значительного увеличения поставок, совершенно пренебрегая внутренними нуждами и реальными экспортными возможностями России. В конце декабря 1916 г. Палеолог и Бьюкенен обратились с нотами в русское министерство иностранных дел с просьбой, выраженной в форме требования, доставить союзникам в навигацию 1917 г. через Архангельск не более не менее, как 50 млн. пудов пшеницы. Лишь «в крайнем случае» союзники соглашались получить 15 млн. пудов из 50 млн. рожью вместо пшеницы.

      Уже в первых числах января 1917 г. царский Совет министров поспешил согласиться с требованием Антанты, о чем немедленно довел до сведения Лондона и Парижа через дипломатические каналы. Тогда же был выработан предварительный план удовлетворения франко-английских притязаний. Совет министров решил, что «указанные настойчивые требования могут быть удовлетворены следующим образом: 10 млн. пудов пшеницы будут доставлены из. Сибири через Котлас, 10 млн. из Юго-западного края, 5 млн. из Самарской губернии, 5 млн. с Кавказа и 5 млн. из Таврической губернии»; недостающие 15 млн. пудов предполагалось заменить рожью из Уфимской и Самарской губерний. Союзникам было обещано доставить 15 млн. пудов к 1 июля 1917 г. [10]

      Правительство Николая II приняло быстрые решения в угодном Антанте духе. Союзники сопроводили свои требования угрозами. Они вели себя подобно богатым подрядчикам, разговаривающим с обнищавшим несостоятельным клиентом. Выступая в данном случае от имени Антанты, английский посол передал памятную записку министру иностранных дел Н. Н. Покровскому, где все было сказано достаточно ясно: если русское правительство не будет удовлетворять союзные требования на пшеницу и лес, если суда, предоставленные Англией для перевозки угля и военного снаряжения, не будут возвращаться обратно, полные хлебом и лесом, то «английское правительство не сможет доставить необходимое количество тоннажа для перевозки угля и военного снаряжения в Россию». [11]

      Когда 10 января Совет министров вновь обсуждал вопросы поставок хлеба за границу, то, заслушав доклад министра земледелия (где отмечался недостаток пшеницы в России), он в своем решении «не мог не отметить, что благоприятное разрешение настоящего вопроса приобретает ныне совершенно исключительное для нас значение, так как союзные державы изъявили согласие направить в наши северные порты обусловленное число судов с военными грузами первостепенного значе-/67/

      1. ЦГАОР, ф. 361, оп. 3. д. 22, л. 90.
      2. «Известия по внешней торговле», 1917, №21, стр. 583; «Вестник финансов, торговли и промышленности», 1917, №10, стр. 471.
      3. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, лл. 7—8.
      4. Там же, л. 29.

      -ния лишь при условии обеспечения обратных рейсов пароходов с хлебными грузами». [12]

      Однако, кроме факторов субъективных, выражавшихся в мыслях, намерениях и занесенных в протоколы решениях облеченных властью людей, существовали еще факторы объективные, определявшиеся реальным положением вещей, а отнюдь не пожеланиями действующих лиц. Еще 3 января 1917 г. под председательством министра земледелия было образовано особое междуведомственное совещание по вопросу о поставке хлеба союзным государствам в навигацию 1917 г. В это совещание были переданы заявки союзников. Англия требовала 30 млн. пудов, Франция — 20 млн. пудов. Сверх этого 7 млн. пудов запросило итальянское правительство. Совещание (в нем заседали представители почти всех министерств) заслушало информацию о положении дела с пшеницей. Потребности самой России в хлебе на 1917 г. были определены в 660 млн. пудов. Имевшийся к концу 1916 г. запас хлеба определялся в 626 млн. пудов, из которых 52 млн. находились на правом берегу Днепра, откуда, в силу запрещения военных властей, перевозить пшеницу в потребительские центры было невозможно. «Таким образом, для удовлетворения даже обычной потребности населения в пшенице не хватает 86 млн. пудов», — гласил вывод совещания. И несмотря на это, царские чиновники сочли возможным согласиться на поставку союзникам 25 млн. пудов пшеницы и 25 млн. пудов ржи.

      Единственной уступкой, которой они безуспешно пытались добиться, была замена еще 10 млн. пудов пшеницы рожью. 10 млн. пудов пшеницы намечалось вывезти в Архангельск из Сибири, 10 млн. — с правого берега Днепра и 5 млн. — из Самаро-Оренбургского района. [13] Совет министров одобрил это решение, к тому же с поправкой в пользу Антанты. Было постановлено «теперь же» заявить союзникам «о согласии императорского правительства, невзирая на испытываемый у нас недостаток, обеспечить поставку 25 млн. пудов пшеницы, и всемерно озаботиться доведением упомянутого количества до 35 млн. пудов, если по условиям хлебного рынка и транспорта такая заготовка окажется возможной». [14] Планы доставки хлеба в Архангельск были разработаны (на бумаге) со всеми подробностями. Будущее зерно было уже распределено по складочным помещениям. Тщательно зафиксировали, сколько, откуда и когда нужно будет грузить в вагоны для отправки к Архангельскому порту.

      Транспортная комиссия Особого совещания по продовольственному делу «компетентно» решила, что переправить союзникам 35—40 млн. пудов через] Архангельск будет вполне возможно. После обстоятельного «домашнего анализа» всех планов и выводов министерство земледелия докладывало 31 января 1917 г. Совету министров, что 25 (и 35 «при возможности») млн. пудов пшеницы союзникам поставить безусловно можно. Возражали лишь против вывоза в Италию («все, что можно, вывозится в Англию и Францию») запрошенных 7 млн. пудов. Для более слабого хищника хлеба не нашлось. Все предложения и конкретные планы, представленные министерством земледелия, были одобрены Советом министров. 1 12 февраля 1917 г. заместитель министра земледелия Грудистов в письме Н. Н. Покровскому подтвердил, что к 1 июля 1917 г. в Архангельск может быть доставлено для погрузки на паро-/68/

      12. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 10, л. 57.
      13. Там же, л. 10.
      14. Там же, лл. 20, 57, 71.
      15. Там же.

      ходы 15 млн. пудов пшеницы. Все исчисления и наметки, дающие основание для этого вывода, были сообщены коммерческому атташе французского правительства в России, который выразил свое полное согласие намеченным планом. [16] По просьбе французского торгового атташе министерство земледелия согласилось до 1 июля 1917 г. поставлять исключительно пшеницу, воздерживаясь пока от отправки ржи. Русские чиновники договорились также с представителем Антанты, что погрузка пароходов в Архангельске должна начаться 1 июня (после открытия навигации) и ежедневно должно грузиться не менее 5 тыс. тонн. [17] Все было подписано и согласовано, осталось лишь осуществить самые поставки. В таком состоянии дело об отправке хлеба во Францию и в Англию перешло в руки Временного правительства.

      «Новая власть получила в наследие от старого правительства много неудовлетворенных потребностей, но очень мало хлеба», — так начинался первый распорядительный акт взявших на себя снабжение страны продовольствием Комитета Государственной думы и Петроградского совета. [18] Несоответствие спроса и предложения как будто не особенно смущало «новую власть». Наиболее важными из «неудовлетворенных потребностей» были сочтены поставки хлеба союзникам. Именно это наследство было признано имеющим законную силу прежде всего. 7 марта 1917 г., обсуждая вопрос о «возможных затруднениях» в выполнении обязательств по поставке хлеба Антанте, правительство решило «принять все меры к возможному выполнению обязательства». [19] Нужно было отправлять в Архангельск пшеницу. Союзники явно не желали получать из России зерно для черного хлеба, упорно предпочитая ему белый. В марте английское и французское правительства подтвердили, что на поставки ржи они согласятся только после получения в навигацию 1917 г. 30 млн. тонн пшеницы. [20] Свое мнение о том, что при переговорах с русским правительством наглые требования нужно совмещать с угрозами, Антанта не изменила и после февраля 1917 г. Уже 11 марта Бьюкенен получил от Бальфура из Лондона соответствующую директиву: «Выясните и сообщите, можно ли предполагать, что нынешнее русское правительство не будет придерживаться политики своих предшественников в отношении вывоза пшеницы из России в Великобританию и Францию? Может быть, было бы хорошо указать, что всякое изменение этой политики, неблагоприятное для союзников, неминуемо отразилось бы на экспорте военного снаряжения в Россию. Крайне необходимо, чтобы правительство его величества и правительство Франции немедленно узнали, возможны ли какие-либо изменения». [21] Можно предположить, что Палеолог получил аналогичное указание (хотя документа в нашем распоряжении не имеется), ибо на следующий день он отправился к Милюкову объясняться относительно задержки, «которую испытывает перевозка хлеба для надобности союзников во исполнение последовавшего между ними и Россией соглашения». Русский министр иностранных дел, верноподданническое отношение которого к союзникам хорошо известно, конечно, стал на сторону Антанты и не подумал даже попытаться защитить интересы рабочих и солдат России, у которых увозили недостававший им хлеб. Милюков немедленно обратился с /69/

      16. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, л. 34.
      17. Там же, д. 10, д. 3.
      18. «Русская воля» от 8 марта 1917 г., стр. 2.
      19. ЦГАОР, ф. 6, оп. 2, д. 138, л. 14.
      20. ЦГАОР, ф. 351, оп. 2. д. 1, л. 67.
      21. «Красный Архив», т. XXIV. стр. 117.

      письмом к новому министру земледелия Шингареву, указывая ему на «первостепенную, с точки зрения государственной обороны, важность точного выполнения последовавшего соглашения с союзниками о по ставке хлеба». [22]

      Министр земледелия Шингарев, получив письмо, поспешил ответить на него в тот же день 15 марта. Шингарев вынужден был поведать министру иностранных дел некоторые печальные истины. Он признал, что «задержка в отправке хлебных грузов вызывается, главным образом, недостаточной обеспеченностью продовольствием в настоящий момент наших армий на некоторых участках фронта», а отчасти еще и распутицей. Однако Шингарев не считал эти причины достаточно объективными и важными, он соглашался служить Антанте так же верно, как и Милюков. В конце письма министр земледелия заверял, что им «будут приняты все меры к обеспечению интересов союзников в области снабжения их зерновыми продуктами». [23]

      В том же марте «меры» начали приниматься. Шингарев стал изыскивать денежные средства, необходимые для транспортировки хлеба в Архангельск. У министра финансов Терещенко он просил аванс в 10 млн. руб. «на расходы по закупке, хранению и перевозке пшеницы», обещая сообщить точную сумму расходов дополнительно. Шингарев предлагал открыть на эти нужды, для маскировки действительной цели расходов, специальный фонд, отпущенный по смете Переселенческого управления (!). [24] В министерстве у Терещенко не спешили с ответом.

      16 мая туда пришло еще одно прошение — срочно ассигновать 10 млн. рублей. [25] Только 23 мая из министерства финансов был послан ответ в адрес товарища министра земледелия по продовольственному делу Зельгейма. Там предложили несколько иной путь изыскания денежных средств, сочтя, что «финансирование операций по поставке союзникам пшеницы могло бы производиться на тех же основаниях, как и отпуск уполномоченным министерства земледелия для закупки хлеба для продовольствия населения, для каковой цели в Государственном банке открыт текущий счет особоуполномоченному по закупке хлеба». [26] Иными словами, в министерстве финансов хотели отправлять хлеб союзникам за счет тех денег, которые отпускались для организации снабжения населения России продовольствием. Трудно сказать, какое же русское министерство наиболее усердно блюло антантовские интересы.

      Другой заботой министерства земледелия было обеспечение перевозившегося хлеба транспортом. Внутри страны оно не находило даже достаточного количества грузовиков для подвоза хлеба к железнодорожным станциям. Специально посланный из Парижа наблюдать за перевозкой во Францию хлеба, закупленного в России, коммерческий агент предложил приобрести во Франции 100 грузовых автомобилей.

      1 апреля, обсудив на очередном заседании это предложение, Временное правительство предложило военному министерству купить эти автомобили, уступив их временно министерству земледелия «для выполнения подвоза к станциям железных дорог и пристаням закупленного для Франции хлеба». [27] В русско-французских экономических отношениях /70/

      22. ЦГАОР, ф. 351. оп. 3, д. 1, л. 61.
      23. Там же, лл. 62—63.
      24. Там же, д. 6, л. 3.
      25. Там же.
      26. Там же, л. 6.
      27. Там же, ф. 6, оп. 2, д. 1, т. 1, л. 160

      появилась новая тема — переговоры о покупке 100 автомобилей фирмы Рено. «Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства» решило предоставить министерству земледелия 3 млн. франков из валютных сумм правительства для закупки во Франции этих автомобилей. [28] Начались весьма затяжные переговоры с Парижем. Не могли никак найти способ оформления продажи, а также договориться о тоннаже для их перевозки.

      А. А. Игнатьев сообщал в Россию 17 апреля, что «после долгих бесплодных переговоров» французское правительство известило его, «что вопрос покупки нами автомобилей из Франции должен быть разрешен Альбером Тома в Петрограде». [29] Во время пребывания в русской столице французский социалистический министр обещал, что автомобили будут переданы в кратчайший срок из резервов французской армии. Дело продолжало затягиваться. Автомобили из Франции не прибывали. Обещание министра повисло в воздухе. В мае 1917 г. министерство земледелия заключило договор с акционерным обществом «Русский Рено» в Петрограде на продажу 84 грузовиков и 4 автоцистерн. И здесь обязательства выполнялись плохо. В июне — июле министерство земледелия отправило часть автомобилей из числа кое-как собранных старых грузовиков в Тобольск и Акмолинскую область в надежде на то, что после прибытия новых из Франции их можно будет заменить. [30] Подвижной состав железных дорог Временное правительство намеревалось пополнить привозом из США, но потерпело здесь такую же неудачу, как и с автомобилями. Американцы надували так же, как и французы. Безрезультатными оказывались и попытки наладить успешную транспортировку хлеба еще до прибытия американской «помощи». Еще 9 апреля из министерства земледелия было отправлено письмо министру путей сообщения Некрасову относительно железнодорожной линии Петровск — Ставрополь. Эта линия, указывалось в письме, «является единственным средством вывоза больших запасов хлеба». Некрасову напоминали о «государственной важности дела снабжения союзников хлебом» и просили его «принять исключительно срочные меры к обеспечению Петровской ветки подвижным составом». [31] Никакого серьезного эффекта, как мы увидим, от этого обращения одного министра к другому не получилось.

      У Временного правительства не нашлось в достаточном количестве не только своих паровозов, вагонов и автомобилей, но встал еще вопрос о мешках — не было тары для зерна. Тару закупили во Франции. За 545 979 штук новых джутовых мешков было заплачено (вместе с транспортными расходами) 589 312 руб. 72 коп. Платило Временное правительство, хотя хлеб шел во Францию. [32]

      Итак, русская буржуазия, целиком приняв на себя обязательства царского правительства, всерьез принялась выколачивать хлеб из разоренной страны для отправки его во Францию. Мы сможем оценить весь антинародный предательский смысл этой политики лишь в том случае, если ненадолго прервем дальнейший рассказ о поставках хлеба Антанте и обратим внимание на продовольственное положение самой России при Временном правительстве. Из плохого оно быстро превращалось в отчаянное. Плохо снабжалась прежде всего армия. Урегулирование /71/

      28. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 9, л. 69.
      29. Там же, л. 68.
      30. Там же, л. 69,
      31. Там же, д. 14. л. 15.
      32. Там же, оп. 2, д. 266, л. 1.

      этого вопроса министры из буржуазных и соглашательских партий мыслили только путем уменьшения норм, а отнюдь не путем увеличения подвоза. Уже 9 марта Временное правительство решило «поручить министерству земледелия войти в ближайшее соглашение с военным министром относительно возможного сокращения норм душевого потребления хлеба в армии». [33] В тот же день в Петрограде было получено письмо генерала Алексеева из Ставки с сообщением о начинающемся недоедании на фронте. На 31 марта было назначено совещание в Ставке по продовольственному вопросу. [34] На этом секретном собрании, после докладов интендантов, генералы и министры должны были признать, что ежесуточной потребностью ни один из фронтов не обеспечен. Но никто не говорил о необходимости срочных мер по усилению подвоза продовольствия в армию. Думали или уменьшить «число ртов и число лошадей» или сократить нормы потребления. [35] Склонялись больше к первому способу (во время совещания), но осуществили (на практике) прежде всего второй. Уже через два дня командующим фронтами была послана телеграмма, за подписью Алексеева, с извещением о сокращении хлебных норм в армии до 800 граммов частям, находившимся на фронте, и до 600 граммов расположенным в тылу. [36] Но и эти нормы не соблюдались. Они не были обеспечены реальным наличием продовольствия и лишь прокламировались на бумаге. С Кавказского фронта Деникин телеграфировал, что если в марте фронт получал одну пятую необходимой муки, то с начала апреля стал получать лишь одну десятую потребного количества. Генерал оценивал положение как «безвыходное..., близкое к катастрофе», и требовал «немедленного принятия чрезвычайных мер». [37] Командующий Западным фронтом Валуев указывал (одновременно в три адреса — Ставке, военному министру и министру земледелия), что «фронт перешел на фунт хлеба и 7/8 фунта сухарей в день, но в апреле и эта норма не может быть обеспечена». «С фронта идут тревожные вести на почве недовольства уменьшением дачи хлеба», — сообщал командующий. [38] В следующие месяцы не произошло никаких перемен к лучшему. Армия продолжала получать в лучшем случае четверть необходимого количества хлеба для удовлетворения солдат, даже по сниженным нормам. Военный министр Верховский признал 20 октября с трибуны Предпарламента, что «на Северном фронте положение было настолько критическим, что потребовался подвоз провианта пассажирскими поездами», но это не смогло предотвратить голод. Военный министр сообщил также, что тыловой Московский округ «живет со дня на день, прибегая нередко к силе оружия для добывания припасов». [39]

      Не лучше, а хуже обстояло дело при Временном правительстве с обеспечением хлебом промышленных центров. Подвоз продовольствия в Петроград, Москву, тем более в другие города, резко сократился. Так, в августе 1917 г. в столицу прибыло 389 вагонов с хлебом против 1212 за август 1916 г. [40] Даже «законный» паек был уменьшен до 300 граммов на человека (законом 25 марта 1917 г.), но и его получить удава-/72/

      33. ЦГАОР, ф. 6, оп. 2, д. 1, л. 20.
      34. Там же, д. 135, лл. 6, 13.
      35. Разложение армии в 1917 г., ГИЗ, 1925, стр. 10.
      36. Там же, стр. 11.
      37. Там же, стр. 14.
      38. Там же, стр. 16.
      39. «Былое», 1918, № 12, стр. 30.
      40. «Рабочий путь» от 29 сентября 1917 г.

      -лось далеко не всем и не всегда. Голодала бедняцкая и середняцкая часть деревни, особенно центральных губерний. Лидеры соглашательских партий, заседавшие и исполкоме Петроградского совета, иногда Разговаривали на продовольственные темы, но дальше многословных речей «забота» о народе не пошла. Единственный их практический шаг — помощь Шингареву в составлении провалившегося закона о хлебной монополии. [41] Самое принятие этого закона явилось неудачной попыткой буржуазии и соглашателей сдержать возмущение революционного народа, требовавшего отобрать хлеб у имущих классов. Министр внутренних дел эсер Авксентьев на Московском государственном совещании расписался в провале правительственной политики, объявив, что «положение страны в продовольственном отношении является в настоящее время очень тяжелым», и признав, что в ряде областей Центральной России и Белоруссии «в связи с острым недостатком хлеба население... крайне возбуждено». [42]

      В то же время в конце августа правительство, жертвуя интересами трудящихся, ради удовлетворения требований спекулянтов, помещиков и кулаков, повысило вдвое твердые цены на хлеб. Как эта мера, так и вся продовольственная политика Временного правительства свидетельствовала о его полной неспособности не только наладить снабжение фронта и тыла хлебом, но и сохранить то полуголодное существование, до которого довело народы России хозяйничанье царских министров. И это не было случайностью: русская буржуазия не могла, по своей классовой природе, вести другую политику. Ничто не улучшилось при Временном правительстве, но многое ухудшилось. Уменьшались нормы, а еще быстрее сокращалось получавшееся армией и городами наличное количество хлеба. «Организацией голода» боролись против революционного народа. Продовольственная политика Временного правительства вытекала из классового содержания его деятельности. Оно не могло занять принципиально иной позиции. Радикальное улучшение положения с хлебом могло произойти только в результате перехода власти в руки большевистской партии. В. И. Ленин в классической работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» писал: «Контроль, надзор, учет — вот первое слово в борьбе с катастрофой и с голодом. Вот что бесспорно и общепризнано. И вот чего как раз не делают из боязни посягнуть на всевластие помещиков и капиталистов, на их безмерные, неслыханные, скандальные прибыли, прибыли, которые наживаются на дороговизне, на военных поставках (а на войну «работают» теперь, прямо или косвенно, чуть ли не все), прибыли, которые все знают, все наблюдают, по поводу которых все ахают и охают.

      И ровно ничего для сколько-нибудь серьезного контроля, учета, надзора со стороны государства не делается». [43]

      Принятое решение о введении государственной хлебной монополии («о передаче хлеба в распоряжение государства») не внесло изменений к лучшему. Закон о монополии был принят с чисто демагогическими целями. Он встретил нескрываемое враждебное отношение среди помещиков и торговцев. Всероссийский торгово-промышленный съезд в специальной резолюции потребовал от правительства «отказаться от опасного плана введения хлебной монополии» и видел выход из положения в том, чтобы «немедленно привлечь к сложному делу заготовления про-/73/

      41. Н. Суханов. Записки о революции, т. II, Берлин, 1922, стр. 17.
      42. Государственное совещание. Стен. отчет, ГИЗ, 1930, стр. 23.
      43. В. И. Ленин. Соч., 3-е изд., т. XXI, стр. 160.

      дуктов опытный в этом деле торгово-промышленный класс», несмотря на то, что интересы этого самого класса и защищала правительственная политика. Деревня не получала промышленных товаров, и поэтому никак не стимулировалось усиление подвоза хлеба в города. В стране росли безработица и бестоварье. За «керенки» крестьяне продавать хлеб не хотели. Но крестьяне поставляли только треть хлеба, две трети шли от помещиков, а они продолжали припрятывать хлеб, ожидая полной ликвидации твердых цен и возможности еще больше округлить свои капиталы, наживаясь на народной нужде. [44] Чиновники, сидевшие в государственных продовольственных учреждениях, занимались взяточничеством. Неизбежные большие трудности, вызывавшиеся продолжавшейся войной, увеличивались полной неспособностью и нежеланием буржуазии и помогавших ей грабить народ меньшевиков и эсеров сколько-нибудь успешно использовать имевшийся в стране хлеб для внутренних нужд. Полуголодные нормы выдачи продуктов, все чаще вызывавшие настоящий голод, были дополнительной причиной роста гнева и возмущения народных масс на фронте и в тылу против предательской политики эксплоататорских классов. Продовольственная разруха оказалась одним из тех объективных факторов, которые ускоряли гибель эксплоататорского режима.

      И при отмеченных серьезнейших продовольственных трудностях внутри страны Временное правительство весьма упорно старалось выполнить обязательства по снабжению хлебом Антанты. Туда посылали не «лишнее» (как это было в большинстве случаев с отправкой в Россию военного снаряжения), но кровно необходимое голодавшим рабочим, крестьянам и солдатам России зерно.

      Во Франции, куда направлялся хлеб, в 1917 г. действительно имелись некоторые продовольственные затруднения. Посевная площадь в том году составляла лишь 64.6% довоенного посева, уменьшившись с 6542 тыс. га до 4191 тыс. га. Сбор урожая упал еще больше, составив в 1917 г. 39% довоенного уровня. Все же продовольственное положение во Франции было лучше, чем в большинстве других воевавших стран. До начала 1917 г. никаких ограничений в продаже предметов продовольствия не было. Лишь летом 1917 г. начали вводить хлебные карточки. На 1917 г. Франции нехватало около 30 млн. центнеров хлеба, которые надеялись привезти из-за границы. Одну шестую часть этого количества хотели ввезти из России. В то время как в России сложилось тяжелое продовольственное положение и она не могла выполнять прежних функций экспортера хлеба, в ряде стран, не затронутых непосредственно военными действиями, имелись значительные хлебные излишки. Это признавали сами французы. Их профессора-экономисты оценивали наличные резервы хлеба на земном шаре в 1917 г. в 131 млн. центнеров, в том числе 40 — в Австралии, 30 — в США, 28 — в Канаде, 20 — в Индии и 13 — в Аргентине. [45] Реальная возможность получить недостающее продовольствие, минуя Россию, у французского правительства была. Но там, в торговых отношениях с другими странами, за хлеб нужно было платить, а в оформлении торговых соглашений разговаривать, как равный с равным, а в США еще к тому же — как клиенту с богатым дядюшкой. Здесь же, в зависимой от Антанты России, дове-/74/

      44. Первый всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве. Стен, отчет и резолюции, М., 1918, стр. 230; газета «Рабочий путь» от 12 октября 1917 г.
      45. Статья корреспондента «Биржевых ведомостей» Н. Тасина, присланная из Парижа — «Биржевые ведомости» от 7 апреля 1917 г., стр. 5.

      денной ее правящими кругами до состояния полуколонии, можно было приказывать и, не уплачивая даже за мешки, в которых должно было привозиться зерно (не говоря уже об уплате за содержимое мешков), «считывать» хлебные поставки в счет посылаемого «русскому союзнику» третьесортного (иногда и просто никуда не годного) военного снаряжения. Пот почему французские империалисты хотели получить одну шестую часть потребного хлеба именно из России, совершенно не считаясь с ее внутренними потребностями и реальным положением вещей в стране. Требование, предъявленное «русскому союзнику» относительно вывоза пшеницы в 1917 г., объективно свидетельствовало о потере русской буржуазией самостоятельности в своих действиях. В лице Временного правительства империалистическая Франция нашла послушного исполнителя своей воли.

      Практические мероприятия по выполнению обязательств на 1917 г. начали осуществлять ещё царские министры. 6 февраля в телеграмме уполномоченному министерства земледелия Шашковскому, находившемуся в Тифлисе, Грудистов предлагал заготовить 5 млн. пуд. пшеницы на территории Кубанской области, а затем отправить их в Архангельск. [46] Отвечая Петрограду, Шашковский высказался против этого вывоза ввиду недостатка продовольствия на месте. После Февральской революции Временное правительство, игнорируя возражения Шашковского, продолжало требовать отправки из Кубани 5 млн. пудов пшеницы до нового урожая. Новый министр земледелия, кадет Шингарев, писал в Тифлис: «Подтверждая необходимость исполнения этого задания, прошу немедленно приступить к заготовке пшеницы». [47] Такого же содержания телеграмму Шингарев отправил уполномоченным министерства земледелия в Сибири. Временное правительство требовало «принять все меры к интенсивной заготовке и отправке союзникам пшеницы в обусловленные соглашением с ними сроки». [48] Получил телеграмму с приказом не задерживать хлеб, предназначенный для союзников, также командующий Кавказской армией генерал Юденич. Однако уже в марте стало ясно, что чинуши, распоряжавшиеся зерном из своих петроградских кабинетов, плохо знали действительное положение с хлебом в стране. Руководители армии, никогда и никем не подозреваемые в плохом отношении к Антанте, вынуждены были стать на путь невыполнения решений правительства об отправке за границу пшеницы. В анонимной «Записке о боеспособности русской армии», хранившейся в архиве Ставки и написанной в марте 1917 г., в последнем абзаце указывалось: «Необходимо немедленно прекратить отправку союзникам пшеницы, которая нужна нам самим». [49]

      Первым, кто решительно воспротивился этой отправке, был генерал Алексеев. Он наложил запрет на вывоз пшеницы из Юго-западного края, и собранные для транспортировки в Архангельск 1900 вагонов конфисковал для нужд армии. Слишком опасен был для существовавшего строя голодный солдат, — считал Алексеев, хорошо знавший, сколь плохо снабжалась армия продовольствием. Вслед за Алексеевым запретил Заготовлять и отправлять пшеницу союзникам наместник Кавказа, вопреки постановлению Временного правительства — посылать хлеб, Минуя наместника. Точно так же поступил уполномоченный министер-/75/

      46. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 14, л. 2.
      47. Taм же, л. 9.
      48. Там же, д. 1, л. 62—63.
      49. «Красный архив», т. XXX. стр. 45.

      -ства земледелия по Тобольской губернии, столкнувшийся с большой нехваткой хлеба для местного населения. [50] Началась весьма оживленная переписка правительства с руководителями армии и местными представителями министерства земледелия по вопросу об отправке в Архангельск пшеницы «особого назначения». Из Петрограда шли требования, нередко сопровождавшиеся угрозами, отправлять хлеб, не считаясь с местными условиями. С мест посылались оправдательные тексты с указанием на безусловно объективные причины, мешавшие выполнению поставок, как по сроку, так и по количеству.

      10 марта генерал Алексеев предложил Петрограду прекратить начавшийся вывоз хлеба из района правого берега Днепра. Он согласился отпустить уже приготовленное количество (2 млн. пудов), но решительно возражал против дальнейших заготовок для союзников. [51] Из этих 2 млн. пудов правительству удалось вывезти только часть.

      Ввиду настойчивых повторных телеграмм о невозможности поставить 5 млн. пудов из Кубани, Шингарев в апреле согласился послать оттуда хотя бы 1 млн., отложив отправку остальных 4 млн. впредь до выяснения. [52]

      С Кавказа не удалось добиться ничего. После всех письменных переговоров 9 июля 1917 г. правительство полечило сообщение, что «отправить пшеницу в Архангельск не представляется возможным ввиду испытываемой крайней нужды Кавказской армией». [53] Еще раньше Петроград получил телеграмму из Киева аналогичного содержания («Пшеница особого назначения Архангельск не отправлялась ввиду недостатка выполнения нарядов муку армии»). [54]

      Тобольский продовольственный комитет докладывал, что в связи с распутицей, малым запасом пшеницы вблизи железнодорожных линий и пристаней и в связи с крайней нуждой местных мукомолов в зерне заготовить в губернии можно не больше 2 млн. пудов, да и то лишь при всеобщей реквизиции, разрешение на которую испрашивалось. [55] Здесь правительство не добилось ничего. Не вся пшеница, все же отправленная в Архангельск, дошла по назначению и была погружена на пароходы. Зерно переправлялось через территории, переживавшие тяжелый продовольственный кризис, и местные власти в ряде случаев пытались задержать часть хлеба для удовлетворения голодающего населения. Председатель продовольственного комитета уезда Великий Устюг Вологодской губернии Голубев, ссылаясь на полное отсутствие в уезде мяса и рыбы и на «большой недостаток» хлебных продуктов, указывал на эпидемию сыпного тифа, которая «на почве недоедания может принять угрожающие размеры», и просил разрешения взять со ст. Котлас 100 тысяч пудов «экспортной пшеницы». Министерство земледелия категорически отказалось удовлетворить его просьбу. [56]

      Ярославский совет рабочих и солдатских депутатов послал две телеграммы Временному правительству и Петроградскому совету. Первая выражала протест против отправки хлеба и требовала опубликовать и пересмотреть те тайные договоры, которые вынуждали Россию осуществлять эти поставки. Во второй телеграмме Ярославский совет сообщал, /77/

      50. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, лл. 7, 8, 50.
      51. Там же, д. 4, л. 29.
      52. Там же, д. 14, л. 19.
      53. Там же, л. 30.
      54. Там же, д. 4, л. 45.
      55. Там же, д. 9, л. 35.
      56. Там же, д. 1, лл. 90-91.

      что пшеница им задержана впредь до выяснения вопроса о поставках за границу. [57] В Ярославле наивно предполагали, что буржуазное правительство или соглашательский в большинстве своем исполком Петроградского совета смогут предпринять что-либо самостоятельно в отношении обязательств перед Антантой.

      Плохо обстояло дело с хлебом и в самой Архангельской губернии. В то время как на городских складах близ порта скапливались значительные запасы пшеницы, население города и губернии, как и большинства районов России при Временном правительстве, вело полуголодное существование. Главноначальствующий г. Архангельска, окруженный полуголодным населением, наложил запрет на отправку нескольких пароходов с зерном за границу, надеясь получить разрешение у правительства использовать пшеницу для нужд губернии. Боявшийся народного восстания Керенский, как морской министр, написал министру продовольствия Пошехонову 15 июля 1917 г., что «ныне возможность отправки пшеницы из Архангельска за границу возбуждает сомнения вследствие недостатка продовольствия в России». Но правительство продолжало считать задачу удовлетворения обязательств перед Антантой гораздо более важной, чем задачу борьбы с голодом и эпидемиями в своей собственной стране. И когда задержкой судов в Архангельске заинтересовался Терещенко, как министр иностранных дел, Пошехонов поспешил приказать главноначальствующему Архангельска «немедленно снять запрет на отправку погруженной на пароходы пшеницы и в будущем не предпринимать никаких мер в отношении заготовленной в Архангельске для отправки союзникам пшеницы без предварительной санкции министерства продовольствия». Архангельский начальных послушно исполнил приказ из Петрограда. [58] Так, в течение марта — июня 1917 г. Временное правительство изымало хлеб для поставок союзникам с энергией, не нашедшей себе более достойного применения. Что удалось ему сделать в этом постыдном деле?

      9 июня 1917 г. французский коммерческий атташе предложил представить ему сводку движения грузов «с пшеницей особого назначения». Через четыре дня представителю Антанты доложили, что из Юго-западного края отправлено в Архангельск 532 тыс. пудов, из Акмолинской губернии — 298 тыс., из Самарского района— 1 005 тыс. пудов, всего — 1 835 тыс. пудов. Из всего отправленного прибыло в Архангельск 838 817 пудов (остальные находились в пути), из которых 375 522 пуда были уже погружены на пароходы. [59] Это был итог 3 1/2-месячных усилий Временного правительства по отправке хлеба за границу, — итог, мало устраивавший Антанту. Французское и английское правительства обратились к Временному правительству с грозной нотой. Они требовали более эффективных поставок. В начале июля 1917 г. количество отправленной в Архангельск пшеницы было доведено до 2 млн. пудов. Из них в порт прибыло 1 100 тыс. пудов. В конце июня и начале июля шло форсированная погрузка накопившихся в Архангельске запасов на пароходы, в результате чего 710 тыс. пудов было отправлено. 200 тыс. пудов все же было предоставлено в распоряжение архангельских властей «для обеспечения мукой чрезвычайно нуждающегося населения Архангельской губернии». [60] В министерстве земледелия, наконец, поняли, какой размах грозили принять народные волнения на почве голода /77/

      57. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, лл. 94—95.
      58. Там же, л. 96.
      59. Там же, д. 12, л. 39.
      60. Там же, д. 1 л. 97.

      в губернии, где под тщательной военизированной охраной скапливались значительные запасы пшеницы.

      25 июня, в момент, когда Временное правительство старалось увеличить свои поставки Антанте, газеты, неожиданно для многих, опубликовали сообщение от отказе Англии и Франции от русского хлеба. Было обнародовано ко всеобщему сведению соглашение относительно, снабжения пшеницей союзников, оформленное в январе 1917 г. Дальнейший текст официальной информации гласил: «В настоящее время, узнав о возникших затруднениях в области продовольственного дела, союзники признали возможным освободить Россию полностью от выполнения принятых ею на себя обязательств по поставке хлеба во Францию и Англию, оставив в силе свои обязательства по военному снабжению России».

      Газеты опубликовали ноты союзников, где Антанта, обещая поставлять военные материалы, соглашалась «ограничиться получением с благодарностью того количества пшеницы, которое русское правительство сочтет возможным поставить... в течение текущей кампании». [61] В чем было дело? Откуда появилось также «великодушие», к тому же широко рекламируемое? Союзники, не отказываясь от хлеба, а соглашаясь удовлетвориться «возможным количеством», могли к этому времени уже убедиться в нереальности плана отправки 25 млн. пудов пшеницы (тем более — 35 млн. пудов), в неспособности Временного правительства вывезти такое количество. Это безусловно повлияло на их решение заявить о снятии с России обязательств, но не это было главное. «Затруднения», как вежливо, но не точно была названа прогрессировавшая продовольственная разруха в стране, существовали и в феврале, и в марте, и в последующие месяцы. Антантовское «великодушие» обнаружилось в конце июня. Именно в это время ждали, наконец, начала наступления на русском фронте. Союзники понимали, что голодный солдат будет сражаться много хуже накормленного. Ради успеха русского наступления они готовы были кое-чем (на словах, во всяком случае) пожертвовать. Если в предыдущие месяцы Антанта никак не возражала против намерений русских империалистов бороться с революционным движением «организацией голода» и помогла ухудшить продовольственное положение страны, требуя часть хлеба себе, то теперь она пошла на новый тактический маневр, возложив надежды на русское наступление, как на средство ударить одновременно и по германскому противнику и по русской революции. Подлинный смысл «великодушия» был вскрыт уже в августе 1917 г., когда полный провал наступления на русском фронте никто скрыть не мог. В течение июля и первой половины августа находившийся на дороге в Архангельск хлеб частично прибыл к месту назначения. Из последних 2 млн. пудов (новых отправлений за это время не было) в Архангельск было доставлено 1.5 млн., из которых 938 928 пудов (по данным на 20 августа) было погружено на пароходы. Шля нужд населения Архангельской губернии было задержано еще 136 тыс. пудов (сверх 200 тыс. уже упомянутых).

      Из отправленных 2 млн. пудов 1067 тыс. пудов было вывезено из Самарского района, 634 тыс. пудов — из Юго-западного края и 300 тыс. — из Омска (Акмолинской губернии). Из Тобольской и Таврической губерний и с Кавказа. Временное правительство так и не смогло ничего выжать. [62] Таково было положение вещей, когда Антанта вер-/78/

      61. «Речь» от 25 июня 1917 г., стр. 3.
      62. ЦГАОР. ф. 351, оп. 3. д. 1. л. 104.

      -нулась, после провала наступления, к прежней линии: не считаясь с голодом в России, требовать вывоза хлеба. Великодушные жесты были быстро позабыты. Петроградское министерство иностранных дел получило соответствующие указания из Парижа и Лондона. 21 августа было созвано специальное правительственное совещание по вопросу о дальнейшей судьбе хлебных поставок за границу. Присутствовал и выступал представитель французского посольства. Этот чиновник, поддержанный ведомством иностранных дел, высказал «пожелания об увеличении в пределах возможного» (французский дипломат пытался не требовать невозможного!) отпуска пшеницы. Совещание постановило «более решительно использовать для вывоза за границу урожай Сибири», отправляя оттуда ежедневно в Архангельск по 20 вагонов. [63] В августе, сентябре, октябре продолжалась прежняя линия выколачивания хлеба для вывоза за границу. Всего при Временном правительстве из России во Францию (до Англии, как менее остро нуждавшейся в ввозе из России, очередь не дошла) было вывезено 1311 тыс. пудов хлеба. [64]

      Таким образом, свыше 20 тыс. тонн столь необходимого народам России хлеба было отправлено во Францию, которая могла получить его из других стран, где имелись излишки хлебных запасов. Такова красноречивая история еще одного предательства, совершенного русской буржуазией при поддержке меньшевистско-эсеровских лидеров.

      63. ЦГАОР, ф. 351, оп. 3, д. 1, лл. 105—106.
      64. «Статистический сборник ЦСУ», стр. 25.

      Исторические записки. Т. 29. 1949. С. 65-79.