Трагедия группы "Рамзай"

   (0 отзывов)

Karasu Akira

"Не нужно низводить себя до уровня шпионов. Те лишь собирают факты − мы же оказываем на них влияние" (Зорге).

 

"Да, возможно, я предал свою страну. Но Вас, мой друг, лично я никогда не обманывал..." (Одзаки).

 

%D0%9C%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D0%BB%D0%B0_%D0%A0%D0%B8%D1%85%D0%B0%D1%80%D0%B4%D0%B0_%D0%97%D0%BE%D1%80%D0%B3%D0%B5%2C_%D0%A2%D0%BE%D0%BA%D0%B8%D0%BE.jpg

 

Группа "Рамзай" не имеет аналогов в истории мировой разведки. Составленная целиком из разведчиков-дилетантов и комплексующих интеллигентов, она сумела сделать немыслимое − спасти Человечество.

 

Людская неблагодарность не знает границ, а человеческая память воистину женская − то есть, ориентированная, в первую очередь, на внешние эффекты. Кровавые мясники (которых отчего-то принято величать "великими полководцами"), положившие в землю десятки тысяч своих же солдат только ради запланированной победы к празднику, торжественно лыбятся со своих пьедесталов, а так называемые "люди незаметного подвига" зачастую оказываются напрочь позабыты.

 

Всех нас в советской школе учили, что главную роль в истории играет Народ. Затем в пору оголтелого капиталистического реванша начали превозносить Личности. Сейчас, вроде, договорились, что масса и лидер творят историю сообща, попеременно доминируя в данном процессе.

 

Однако в нашем случае изменил Мир (вернее, наоборот: удержал его от страшной и необратимой перемены) скромный, обычный человек. Настоящий интеллигент − то есть, порядочный и воспитанный. Ему бы памятники поставить в столицах государств, победительниц фашистской Германии! Имя увековечить на мраморных досках! Зафиксировать жирным шрифтом во всех школьных учебниках! Но где там...

 

За свой исключительный подвиг он заплатил самой дорогой ценой: короткой, нервной жизнью, пытками в тюрьме, позорной казнью через повешение (не по-европейски − на площади при стечение народа, а по-японски − в одиночке, провалившись в черноту раскрывшегося под ногами люка). И клеймом "предателя нации". И почти полным забвением за пределами Японии.

 

Имя этого человека − Ходзуми Одзаки (Ozaki Hozumi).

360_original.jpg
Я намеренно использовал вместо плохой документальной фотографии кадр из фильма "Spy Sorge" − сходство реального персонажа с актером просто поразительное.
Hotsumi_Ozaki.JPG
Хоцуми Одзаки из "Pictorial History of Modern Japan Vol.12"

 

Он родился 1 мая 1901 года в Токио и происходил из древнейшего рода, мужчины которого имели право носить два самурайских меча − катану и вакидзачи. В пятилетнем возрасте Ходзуми вместе с семьей переехал на оккупированный японцами Тайвань, где жизнь была дешевле, хотя и протекала на фоне всеобщего социального и национального неравенства. Английская школа с первоклассным преподаванием и настойчивость в обучении сделали свое дело − молодой человек, вернувшись в 1919 году в столицу, смог поступить в престижный колледж Итико, откуда вела прямая дорога в знаменитый Токийский университет. Его выпускники, как правило, хорошо устраивались в жизни. Но любой светский институт всегда бывает и очагом вольнодумства, особенно в те запутанные и перекрученные годы, когда грандиозные политические перемены, происшедшие в России, сбивали с толку не только простой народ, но и весьма образованных людей.

 

Молодой Одзаки не стал исключением: природная тяга к справедливости и пытливая жажда понять, почему этот мир так дискомфортен, привели его в коммунистические общества той Японии. Теоретически, правда, − он был тогда влюблен в журналистику, считая (по интеллигентской наивности), что правдивое слово может без насилия изменить общество к лучшему. Овладевшего немецким и китайскими языками, перспективного журналиста принимают сначала в газету "Токио Асахи", а затем в "Осака Асахи" − и он оказывается в Осаке, одном из удивительнейших городов мира. "Самом неяпонском в Японии и самом японском во всей дальневосточной Азии", как принято говорить. Где встречает свою любовь − тихую, миловидную Хироси Эйко. Женитьба, маленькая дочка Ёко, спокойная и благополучная семья...

 

Но на пороге уже тридцатые годы страшного ХХ века! Бурлит Китай: ранняя смерть национального лидера Сунь-Ятсена, неудавшаяся революция, расстрелы митингов протеста, политические метания властей... Свежая информация очень ценилась, и Ходзуми Одзаки направляют в Шанхай в качестве специального корреспондента.

 

Шанхай тех лет был воистину международным городом: в нем не только проживали многие сотни тысяч иностранных граждан, но и существовали целые городские сектора, которые местными властями фактически не контролировались. Американский, британский, французский, японский районы имели не только свои органы управления, но и свою полицию. Порядки там тоже бывали весьма специфические. Для примера можно вспомнить знаменитый фильм "Кулак ярости", где герой в исполнении Брюса Ли гуляет по городскому парку и вдруг видит табличку: "Собакам и китайцам ходить воспрещается!" − а рядом стоит и ухмыляется мордастый японский привратник. Что ж, ради справедливости стоит признать, что, действительно, висело в Шанхае 30-х годов прошлого века такое издевательское объявление. Да только не в японском секторе, а в английском...

 

Вообще-то, еще надо бы разобраться, какая из двух этих держав действовала в Китае наглее. Островной политический менталитет − довольно жуткая и малоизученная "вещь в себе", что Британия уже доказала на мировой арене своими агрессивными и напрочь бессовестными действиями по отношению к материковым странам. Но японцев на Дальнем Востоке ненавидели сильнее: они вели себя гораздо бесцеремонней и не имели внешнего аристократического лоска, которым блистали заматеревшие экспансионисты англичане. К тому же японцы были рядом, буквально под боком − захватчики и угнетатели на века. Их правящие круги тогда откровенно проводили шовинистическую и милитаристскую стратегию (увы, было, было...) Эти идеи оказались вполне созвучними идеям "нового европейского порядка" гитлеровской Германии.

 

Здесь нужно вспомнить, что в Первую Мировую войну Япония выступала на стороне Антанты. Однако затем европейские страны и США почуяли опасного конкурента и принялись его методично обкладывать со всех сторон: тут и разрыв англо-японского союза, и ограничения по торговому флоту, и ужесточение иммиграционных законов, и высокие таможенные пошлины, и вытеснение с индийских и южноазиатских рынков. Чтобы выжить в этих геополитических условиях горной островной стране с бедными природными ресурсами, но большими амбициями, требовалось срочно проникать на азиатский материк и укрепляться там всеми силами. Не обращая при этом особого внимания на нужды и жалобы соседей − такое уж тогда было бодрое, "человеколюбивое" времечко...

 

Еще в 1904-м году японцы в очередной раз вошли в Корею, а в 1910-м уже сама Корея вошла в состав Японии. Проиграв "маленькую победоносную войну с косоглазыми", Россия лишилась своего влияния в Маньчжурии, а победители получили русские концессии, Квантунскую область, Южно-Маньчжурскую железную дорогу, и, конечно же, право на милитаризацию данного района. В 1917-м году Америка, скрипя зубами, признала так называемые "особые интересы" Японии в Китае. Постепенно из особых эти интересы перешли в разряд основополагающих − арендованные территории следовало перевести под более прочный и выгодный статус. В 1931-м году произошел так называемый "Мукденский инцидент", в результате которого Квантунская армия перешла в стремительное наступление против войск Чжан Сюэляна (который не слишком-то и сопротивлялся − следует сказать, что маньчжуры вообще плохо относятся к так называемым "южным китайцам", что характерно и для наших дней). Всего за полгода Северо-Восточный Китай был полностью оккупирован, и там провозгласили "независимое государство Маньчжоу-Го". Откуда японские военные начали весьма аппетитно и недвусмысленно поглядывать и на Монголию, и на весь Дальний Восток Советского Союза. Далее прошла серьёзная проба сил и в Центральном Китае (Пекинский инцидент 1937 г. − мост Лугоуцяо), и столкновение с гоминдановским режимом.

 

За год до этого Япония заключила "оборонительный союз" с нацистской Германией, которая не только признала официально Маньчжоу-Го, но и фактически поддержала военные действия Японии в Китае. Сама же она в 1938 году на разок скушала Австрию и принялась поедать Чехословакию. К "оборонительному союзу" присоединилась и Италия, сформировав, таким образом, блок "стран оси" (Токио-Берлин-Рим). Не могу не процитировать первые две статьи идеологии данного блока: "Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе; Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии"... Комментарии, как говорится, излишни.

 

Однако, по мнению Японии, этот блок как ударная мощь должен быть направлен исключительно против СССР − а немцы хотели чтобы и против Англии! Токийские политики колебались, и тогда был заключен "пакт Молотова-Риббентропа" 1939-го года о ненападении. Японцы были в шоке, а Кремль (после раздела Польши) фактически оказался на стороне агрессоров, что и подтвердила начавшаяся позорная война с Финляндией. И почти сразу же разразилась Вторая Мировая война.

 

Для Японии, ко всему прочему, возник еще и удобный момент для захвата важных стратегических районов Южных морей − Французского Индокитая, Филиппин, Индонезии, Сингапура и особенно Голландской Индии, где добывалось большое количество нефти (в полтора раза превышающее годовые потребности самой Японии). И токийские генералы и министры, как зачарованные, поводили головами то на Север, то на Юг: откуда бы лучше начать? Сковывало подвисшее положение в Китае, где увязли значительные силы, но это не могло помешать мощному вооруженному выступлению японской военщины на одном из двух стратегических направлений. Вопрос, повторюсь, был только в одном: кого бьем первым?

 

[Однако же, нельзя представлять и тогдашний Советский Союз миролюбивой, несчастной овечкой перед зубастым японским волком (как это любили у нас делать). Товарищ Сталин собирался возрождать былую мощь и славу Российской Империи, а для этого требовалось вернуть утраченные территории не только на Западе, но и на Востоке, вдобавок рассчитавшись за унизительное поражение в русско-японской войне 1905-го года. И подготовка к возможному столкновению шла вовсю с обеих сторон! Но удобный момент для осуществления агрессивных замыслов История поначалу предоставила не нам...]

 

Вот такое было международное положение к началу 1941-го года. А теперь я снова вернусь на десять лет назад к своему герою этого повествования.

 

Ходзуми был потрясен массовыми несправедливостями, которые творились в Китае при активнейшем участии его соотечественников, и стал тайно сотрудничать с левыми газетами и журналами. А вскоре произошло знакомство с "репортером Джонсоном", под личиной которого выступал советский разведчик Рихард Зорге.

 

Вербовать Одзаки не требовалось (да и не поддаются вербовке люди подобного склада): достаточно было откровенно сказать, что его информация поможет борьбе за мир во всем мире. Соответственно, и речь об оплате возникла лишь однажды − в самом начале − и после категорического отказа больше не поднималась. Ратуя за мирный путь развития своей страны, Ходзуми считал, что милитаризация преступна и гибельна для Японии. С точки зрения марксиста, тут всё понятно, однако молодым аналитиком учитывались и важные особенности национального характера.

 

Цинично рассуждая, захватнические планы японского генштаба вполне могли быть успешно реализованы, если... если при этом не зарываться. В силу сложностей создания бесперебойно действующей экономики и специфического территориального положения, покорять мир следовало постепенно. Удержать слишком большие области завоеванного не было никакой возможности, но "разумная жадность" не возбранялась. Маньчжурия, Внутренняя Монголия, Корея, Тайвань плюс захват какой-нибудь "нефтянки" на юге − для становления Японии в качестве супердержавы этого было более чем достаточно. Потом необходимо как следует закрепиться на новых пространствах (а это задача на десятилетия!) и ожидать новых переломных моментов истории для дальнейшей экспансии...

 

Но куда там! Принудившие страну к резчайшему прыжку из устойчивого феодализма в неустойчивый капитализм, самурайские политики по определению не могли остановиться. И действовать собирались истинно по-самурайски − только вместо замков враждебных кланов, коней и мечей возникли вдруг неприятельские союзы, линейные корабли и самолеты. А лозунги были стары, как белый свет: "Мы − нация без жизненного пространства!" И чингизовский: "К последнему морю!"

 

Но никакое государство-архипелаг не выдержит длительной войны против континентальной страны при равном соотношении сил. Ибо небольшая, открытая всем ветрам территория исключает свободу маневра − в случае военного кризиса не спрячешься! Где они, эти Москва и Вашингтон, как туда пошлешь бомбардировщики? А Токио вот он, как на ладони, − достанут в любой момент и с Аляски, и с Приамурья, и с Камчатки, и с южных островных баз. Таким образом, война один на один против СССР или Америки была бы для Японии самоубийством.

 

[Что, к сожалению, и случилось в дальнейшем. Есть такой невеселый анекдот: "Ой, Абрам, не ходи гулять вечером по Берлину! Я слышала, шо евреям уже в открытую угрожают!" − "Ах, Сарочка, мине это не волнует: я таки немец по паспорту!" − "Ох, и как же ты не поймешь, шо тебя бить будут не по паспорту, а по физиономии!" Японские властные круги явно с ним были не знакомы, потому что все их военные операции против США шли из разряда "по паспорту" (и Перл-Харбор, в том числе). Пытались вытеснить янки из Филиппин, из Индонезии и с прочих точек, удаленных от американского материка. А вот саму Японию, когда пришел срок, стали крепко бить исключительно "по физиономии", то есть, по ее суверенной земле. И некуда было податься...]

 

В Китае Одзаки работал, не покладая рук, выдавая под различными псевдонимами в местных газетах важнейшую информацию о планах японского командования, сроках наступательных операций, о жестокости солдат-оккупантов. Наконец, когда в конце 1932-го года началась прямая интервенция в Шанхай, Ходзуми, уже не скрываясь, под своим именем послал разоблачительную статью в "Осака Асахи". И был, естественно, немедленно лишен пресс-аккредитации и отозван на родину.

 

Но туда вернулся уже вполне возмужавший человек, который понял, что никакая "свобода слова" не в состоянии справиться со "свободой дела" сильных мира сего. Чтобы всерьез бороться, необходимо было приблизиться к ним, получить доступ на самый верх. И на первый план вышла добропорядочная официальная карьера.

 

Все предпосылки для этого имелись: древний род, престижный университет, знание многих языков, отличное перо, колоссальная эрудиция по китайским и дальневосточным проблемам. И Ходзуми Одзаки принимается за дело.

 

Переезд в Токио, работа в исследовательском центре "Асахи". Наработка солидного, взвешенного писательского стиля. Публикация серии статей академического характера. Выход нескольких научных книг. Участие в качестве делегата от Японии в американской конференции Института тихоокеанских отношений. Возобновление старых связей и выход на самого принца Коноэ Фумимаро − родовитейшего аристократа, перспективного политика и просто умного человека. И, наконец, повторная встреча с Джонсоном-Зорге, предопределившая трагическую судьбу обоим.

 

Еще в интернациональную группу "Рамзай" входили выходец с Окинавы художник Ётоку Мияги, французский журналист хорват Бранко де Вукелич, немецкий радист Макс Клаузен (его русская жена Анна Жданкова-Клаузен работала связной). Так была сформирована, наверное, самая поразительная в истории мировых спецслужб команда разведчиков-дилетантов.

 

Насчет их дилетантизма я не оговорился, хотя, может быть, следовало сказать как-то помягче. Постараюсь объяснить свой вывод.

 

...Был такой советский агент Конан Трофимович Молодый, работавший в Великобритании по легенде (великолепный английский, бизнесмен, джентльмен). У него имелся значительный шахматный талант мастерского уровня. Тем не менее, Конан в шахматы почти никогда не играл. Когда по возвращении на родину его об этом спросили, он ответил, примерно, так: "Я часто побеждал бы, и тогда мне наверняка предложили бы участвовать в турнирах. А одно это уже означает постоянно находиться на виду. Настоящий разведчик должен избегать публичного внимания и быть по возможности незаметным".

 

Намек более чем прозрачный, но мне могут возразить: Зорге ведь был журналистом! По его легенде публичность как раз поощрялась, ведь успешный репортер просто обязан быть пронырой и непоседой!

 

Разумеется. Согласен. Только дело в том, что и при таком заранее наработанном поведении необходимо знать меру. А Зорге её не знал. Он вел себя не как обученный профессионал, а как любитель, вынужденный играть в обученного профессионала.

 

О его вечерних загулах, переходивших порой в обыкновенные пьянки, судачила половина светского Токио. Он из чистого лихачества гонял по ночам на спортивном мотоцикле так, что добром это кончиться не могло и не кончилось (попал в аварию, и только чудо спасло организацию от преждевременного провала). Он соблазнял женщин самого разного круга − от горничных до жен советников немецкого посольства. Он высказывал свое недовольство Центру по поводу того, что "Рамзай" используют неэффективно (в чем, кстати, был совершенно прав, но это такой субординационный моветон...) Наконец, будучи арестованным, Рихард, что называется, "запел" и стал давать показания признательного характера. Чем, по сути, и подписал себе смертный приговор.

 

Всё вышеперечисленное в серьезной агентурной работе просто-напросто недопустимо − и в то же время весьма понятно и привлекательно для обывательской публики! Которая именно таким вот и желает видеть "классного шпиёна". Тут и кроется секрет столь необыкновенной популярности Зорге как личности на Западе. Не удивлюсь, если узнаю, что именно с него писатель Иэн Флеминг и скопировал во многом своего агента 007 Джеймса Бонда (между прочим, молодой Шон Коннери, первым сыгравший его роль в фильме "Доктор Нет", внешне весьма был похож на Рихарда).

 

Думаю, главная причина кроется в том, что в спецслужбы Зорге пришел не из внутренних кадров, а со стороны (из Коминтерна) и вполне уже сформировавшимся человеком, прошедшим войну. И не бедным, говоря откровенно, − у его отца деньги водились. Он с молодости был независимым и в суждениях, и в поступках, тогда как для разведчика главное молчалинское "умеренность и аккуратность". Беспечность его проявлялась и в собственно репортерской работе − в статьях там сям и мелькали фразы, типа "гонка вооружений", "антибольшевистский сговор", "японцы − чужеземные захватчики"... А узнав о нападении Германии на СССР, Рихард напился "вусмерть" в "Империале", плакал и орал во весь голос, что Гитлер − преступник...

 

Настоящие бойцы "невидимого фронта" так себя никогда не ведут. Выдержка в любой ситуации − вот первейшее правило. Самый раз вспомнить роман болгарского разведчика Богомила Райнова "Что может быть лучше плохой погоды?": на глазах у главного героя убивают его друга-коллегу − выдержав нужную паузу и даже не изменившись в лице, герой допивает свой кофе, расплачивается и неспешно начинает выяснять обстоятельства происшедшего. Несмотря на явный внешний эффект, здесь очень мало от литературности − зато много от жизни.

 

Но так уж получилось, что из-за своего исключительного аналитического таланта Зорге не вписывался ни в какие рамки − наоборот, он мог идти впереди обстоятельств, подчиняя их себе!

 

И тут мне остается только развести руками в бессилии и злости от примитивизма и тупости тех, кто возглавил советскую разведку после "ежовских чисток".

 

Ну, подумайте только: Ходзуми Одзаки − советник и секретарь премьер-министра принца Коноэ! Рихард Зорге − личный друг германского военного атташе в Японии полковника Эйгена Отта (из которого он вскоре "сделал" генерала и посла)! Оба вращаются в высших властных сферах. А от них, как от заведенных, "кремлевские" требуют одно: гнать, гнать и гнать информацию! Которой верят через два раза на третий...

751_original.jpg
Принц Коноэ Фумимаро. После капитуляции Японии покончил с собой, приняв цианид. Кадр из фильма Масахиро Синода "Spy Sorge" − сходство реального персонажа и актера поразительно.
800px-Fumimaro_Konoe.jpg

 

А ведь они уже, по сути, перешли в разряд мощных политиков. И могли не только успешно влиять на запланированные события государственной важности, но и сами создавать нужные перспективы. Одно дело − выяснить, допустим, какие планы замышляет неприятельский министр, и совсем другое − иметь возможность (уметь) внушить данному министру именно те планы, которые впоследствии окажутся выгодны его противникам.

 

Любая мало-мальски умная "контора" подобных уникальных специалистов или консервирует на будущее, учитывая большой потенциал для дальнейшего роста, или, по крайней мере, очень дорожит ими и не рискует попусту. А наш "комчванный" генерал-лейтенант Голиков (начальник Разведупра в военное время), получая предложения Зорге об использовании его как активного политического деятеля, жутко злился: мол, и кем этот русифицированный немчик себя возомнил?! Его дело − слать вовремя радиограммы, и не больше!

 

Наверное, именно поэтому Рихард так сильно подружился с виски в последние годы своей жизни (что может быть горше для гениальной личности, чем тупая ее недооценка?) Наверно, потому и начал рассказывать о себе и о своей работе после ареста (вполне добровольно, его как иностранца не пытали) − ну не хотел он, не мог уйти из жизни обычным проигравшим безымянным агентиком! Он имел полное право на известность и признание − и он их получил ценой жизни. Если б тупо молчал − Сталин мог бы его выменять (он знал Зорге и ценил: "У меня в Японии сидит такой умелец, который стоит армии...")

 

Но в разведке признавшийся предает свою касту − ни больше и не меньше. Таких не выручают.

 

[Правда, тут есть еще одна тонкость: а за что, собственно, Зорге приговорили к смертной казни? Русский разведчик? Так у СССР же с Японией был нейтралитет, а не вражда! Гнал секретную информацию в Берлин (с санкции Москвы, кстати сказать) − но ведь Берлин тогда вообще числился союзником Токио! Возможно, следователи нашли ниточки, тянувшиеся от Рихарда и к американским спецслужбам − вот тогда всё логично. Штаты − реальный военный противник, ну а программа СМЕРШ − она и в Японии СМЕРШ...]

 

Что сказать? Группа дилетантов из "Рамзай", провалившаяся из-за собственной неосторожности и профессиональной неумелости (об этом дальше) все же выполнила главную свою задачу: предотвратить японскую агрессию против Советского Союза. Которая после германского нападения 22 июня 1941-го года стала вполне реальной и грозила гибелью всему миру ("демократическому", если угодно).

 

Нехорошо бывает делить общую славу-заслугу, но истина в данном случае дороже: это мог сделать и сделал только один человек − Одзаки Ходзуми.

 

Медленное, продуманное восхождение Одзаки к властным вершинам принесло свои плоды. Он один из самых авторитетных знатоков "Поднебесной", его главное предсказание ("Применение грубой силы в Китае и неэффективно, и дорого нам обойдется") сбылось в точности. Наконец, откровенное неприятие молодым ученым так называемой "северной стратегии" весьма нравится адмиралам, которые традиционно выступают за главенство флота в японских вооруженных силах. Одзаки уже откровенно предлагают забыть про газетные дела и поработать на правительство. С ним постоянно советуются, консультируются, в нем нуждаются как в проницательном собеседнике...

 

"И только-то?" − может спросить читатель. Да, и только − но для японского менталитета это очень много! Во время знаменитых встреч в "Клубе завтраков" принц Коноэ тихим голосом задавал вопросы и, получая ответы, не выказывал никаких эмоций, словно речь шла не о важнейших политических тонкостях, а о кулинарных изысках. Но окружающие прекрасно понимали, что этот невозмутимый человек учитывает всё сказанное. Здесь не Россия, когда спрашивают лишь затем, чтобы поступить в точности наоборот...

 

Ходзуми не спешит. Он никогда не горячится и никого не пытается убедить. Его проверяют, интересуясь одним и тем же, по сути, но разными словами и при различных обстоятельствах − новоиспеченный советник твёрдо и компетентно отстаивает главную свою позицию: не решив окончательно и бесповоротно "китайскую проблему", невозможно продолжать военную экспансию на Север! И генералам Квантунской армии, которым страсть как хочется повоевать на советской территории, волей-неволей приходится соглашаться: да, из Внутреннего Китая подтянуть резервы будет непросто... Да, запас горючего недостаточен для затяжной войны с Советами, а блицкрига тут не получится... Да боевой дух русских солдат весьма и весьма высок... Да, операция на Халхин-Голе была недостаточно продумана...

 

Падающие капли воды, как известно, камень точат. Сменялись кабинеты министров, вспыхнул и быстро погас кровавый заговор молодых имперских офицеров, уходил и возвращался в большую политику принц Коноэ, но к Ходзуми Одзаки в правительстве по-прежнему внимательно прислушивались (вот уж воистину: сначала ты работаешь на авторитет, а затем он работает на тебя!) И не сразу, постепенно, но правящие японские круги стали склоняться к мысли, что "проблема северных варваров" (выражаясь словами одного из героев Пелевина) может подождать. Нефть − "кровь войны" − была на Юге, туда и стала поворачиваться японская боевая машина. Флот изготовился к броску.

 

А переориентировать (причем диаметрально противоположно!) уже запущенный военный механизм было крайне сложно. Это не смогла сделать даже начавшаяся Великая Отечественная война. Хотя момент был воистину роковой − хуже не придумаешь...

 

Во главе японского Министерства иностранных дел стоял тогда опытнейший дипломат Ёсукэ Мацуока. Этот типичный японец тех лет − невозмутимый, улыбчивый, в круглых очках и с бритой головой − был холодным прагматиком и не питал к России ни любви, ни особой ненависти. Во времена относительно хороших отношений он неоднократно встречался со Сталиным, усердно торговался с ним по поводу возможной покупки Японией КВЖД (получилось) и Северного Сахалина (не вышло), но как только в связи с гитлеровской агрессией обстоятельства круто поменялись, Мацуока заручился поддержкой "квантунцев" и поспешил в Токио с целью убедить императора и армию немедленно вступить в войну против СССР.

 

Страсти разгорелись нешуточные. Коноэ Фумимаро, вновь стоявший у руля власти, пребывал в возбуждении: рискнуть или нет? Конечно, Ходзуми Одзаки опять против, считая возможную схватку с русскими губительной авантюрой, да и флот уже готов выступить в Южные моря, но... слишком уж настойчив Мацуока!

 

Да, министр Иностранных дел был жёсток, как никогда. Начав с чисто восточных присказок, типа: "Чтобы поймать тигренка, нужно не бояться войти в тигриную пещеру...", он очень скоро перешел с языка дипломатии на язык требований и выражался лаконичней некуда: "Я хочу, я настаиваю, чтобы было принято решение о войне с СССР!"

 

Наверное, столь откровенный нажим был ошибкой − военные не любят, когда штатские так с ними разговаривают. И начальник генштаба Гэн Сугияма коротко и недвусмысленно ответил: "Нет!"

 

Вот так и решилась тогда судьба всего Человечества! А теперь самое время заняться в духе Александра Бушкова "альтернативной историей" и рассмотреть, что произошло бы, если б точка зрения Мацуока восторжествовала. Не обязательно в июне сорок первого − пусть даже в августе-сентябре.

 

Итак, предположим, секретный план агрессии "Кантокуэн" вступил в действие − сначала наступление на уссурийском участке и захват Приморья, затем быстрые удары на Владивосток и Хабаровск, полная оккупация Сахалина и центра Камчатки. Далее Квантунская армия, поддерживаемая всей мощью имперских вооруженных сил, переходит в решительное наступление и на сибирском направлении. Не считаясь ни с какими потерями. Два фронта против СССР, медленно сжимающиеся тиски. Что делать?

 

А налицо было три варианта. Первый: сдать Ленинград и Москву, эвакуировать правительство в город Куйбышев, отдав, таким образом, почти всю европейскую часть страны немцам, но любой ценой справиться с японцами. Второй: что называется, "упереться рогом" и на Востоке, и на Западе − короче говоря, стоять там и там насмерть с надеждой, что тиски все-таки заклинит. И третий вариант: уступить японцам восточно-сибирские территории (вряд ли полезли бы дальше Байкала...), но всеми силами ополчиться против фашистского нашествия.

 

Первую возможность приходится исключить как самую безнадежную. Помните Пушкина?

 

Гроза двенадцатого года
Настала − кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?

 

Увы, товарищи Сталин с Жуковым на Кутузова с Барклаем де Толли никак не тянули. В Бога уже не верили, а до зимы надо было еще дожить. Убежден − не получилось бы. Слишком уж много зверств нагородила большевистская братва в 30-40 годах, слишком обильно крови народной пролили, чтоби им простили еще и сдачу столицы. Не те условия! Плюс всеобщий шок, растерянность... Как говорится, без шансов.

 

При втором вероятном прогнозе развития событий для успеха до зарезу требовалось как раз это самое "остервенение народа". Которому, повторюсь, на фоне глубокого шока от катастрофических неудач первых дней войны взяться было неоткуда! И осенние события под Вязьмой и Брянском оказались страшненькими: в окружение попали 7 управлений армий, 64 дивизии, 11 танковых бригад, 50 артиллерийских полков. За первые две недели боев под Москвой Красная армия лишилась свыше миллиона человек, из которых почти 700 тысяч попали в плен! Сталину истерически советовали бросить в бой Кремлевский полк и спасаться бегством − маршал ответил, что в крайнем случае он лично поведет этот полк в атаку... И повел бы, не сомневаюсь, но потом-то что? Крах.

 

Ничтожный шанс устоять давал, на мой пристрастный взгляд, лишь третий вариант − полная уступка японцам (сдерживание их натиска минимальными силами, попытка создать партизанское движение) и переброска резерва под Москву. Но ведь подобное экстраординарное политическое решение нужно еще иметь мужество принять! Причем быстро, времени на колебания уже не было. Хватило бы воли у руководства Ставки пойти на этот вынужденный, отчаянный шаг? Не знаю, честное слово, не знаю...

 

[Я принципиально не рассматриваю внезапную военную помощь со стороны Америки, ибо не верю в неё, как не верил и Мацуока. Не для того нас долго и последовательно стравливали с японцами, чтобы вдруг вскричать "ахти!" и начать помогать. После, конечно, янкесы спохватились бы − когда немцы, разгромив СССР, задушили бы Англию и совместно с Японией покорили бы и Азию. США остались бы одни против Объединенного Нацистского Мира − сожет покруче, чем у Филиппа Дика...]

 

Но и без вторжения японских войск мы справились с немцами с превеликим трудом. И здесь возникает неизбежный спор о знаменитых "сибирских дивизиях". Одни историки считают, что именно они спасли Москву и Россию (а, значит, опять же Ходзуми Одзаки − вся главная информация шла именно от него!) Другие проявляют в этом вопросе скепсис.

 

Я не стану особо давить на эмоции − просто коротко приведу ключевые факты, а уж читатель пусть сам решает, на чьей стороне правота. Итак, в начале сентября 1941 года в критической ситуации Ставка принимает решение о снятии части войск из Сибири и Дальнего Востока − командующий этим фронтом генерал Апанасенко шлет отчаянную телеграмму на имя Сталина с просьбой "его армию не трогать" (таков был страх перед японским вторжением...) Главнокомандующий, к счастью, не послушался, и первые 14 дивизий, полностью укомплектованных и имевших боевой опыт, были спешно переброшены на Запад.

 

Тем временем, из-за просчетов Ставки (а точнее, проигнорировавшей в угоду Верховному верные разведданные) оборона Западного фронта была прорвана. В первых числах октября танки Гудериана ворвались в Орел, затем завершилось окружения советских армий под Вязьмой. Против отлично обученных немецких войск действовали многократно переформированные части, солдаты которых плохо владели оружием (!) и не верили в своих командиров (!!) Людей охватывал неудержимый страх при виде вражеских танков и самолетов. 14-го октября войска СС "Райх" вышли к Бородино (сто километров до Москвы прямым ходом по шоссе). На северо-западе немецкая 1-я танковая дивизия взяла Калинин, на юге танки Гудериана обошли Тулу, замыкая железное кольцо вокруг столицы. Там началась настоящая паника...

 

Но тут подоспел тот самый резерв из Забайкалья − первые пять мощных дивизий! Они вступили в бой сразу после выгрузки из эшелонов, и на берегах Колочи и Еленки развернулись жесточайшие рукопашные схватки. Сражения не прекращались почти неделю, и в результате на Можайской линии враг был остановлен. Сибиряки всегда отличались особой смелостью и стойкостью и − что важно! − еще не испытывали горечь поражений. Они рвались в бой и не боялись ничего. Опять же полная комплектация сыграла свою роль, а ведь за три месяца войны кадровая армия потеряла свыше двух с половиной миллионов человек! И нетрудно понять, сколь высокую цену имели спешно переброшенные под Москву сто (в общей сложности) дальневосточных расчетных дивизий. А спасение Белокаменной в данном случае равнялось спасению всей страны.

 

Повторяю: ТАК тяжело нам пришлось и БЕЗ вторжения японцев! Устояли, можно сказать, чудом. А если без мистики, то с помощью самоотверженности группы "Рамзай", дни которой в Японии были уже сочтены.

 

Её раскрыли, можно сказать, случайно − а можно сказать, и неизбежно, с чисто азиатской методичностью и дотошностью. Радиостанция Зорге уже была засечена, но выйти на нее никак не могли, как и не получалось определить, кто именно принимает радиопередачи (СССР или США − других кандидатов не имелось). И тогда в июле 1940-го года начались тотальные слежки за всеми иностранцами, в том числе, и японской национальности. Под особый надзор угодили возвращенцы из Америки, с которой намечалась война. И среди них был художник Ётоку Мияги. Постепенно он попал под подозрение, которое всё крепло и завершилось арестом десятого октября 1941-го года. Убойных улик против него пока не было, но... но арестованный сначала попытался сделать себе харакири, а после во время допроса выбросился из окна. Выжил благодаря самоотверженности одного из полицейских, прыгнувшего следом.

 

Вот это было уже более чем серьезно − просто так на двойное самоубийство не решаются, верно? И за израненного, больного туберкулезом Мияги взялись по полной пыточной программе. Которую он не выдержал и вскоре умер.

 

Но от него потянулись ниточки к Ходзуми Одзаки (по легенде Мияги учил азам живописи его дочь)! Наблюдение за ним привело и к Зорге, и к де Вукеличу, и к радисту Клаузену... Однако охранка какое-то время пребывала в растерянности − уж слишком высоко находился господин советник, да и Зорге был иностранным журналистом с огромными связями. И тогда дело было доложено военному министру генералу Хидэки Тодзио. Стремясь свалить нерешительного принца Коноэ с поста премьера и занять его место, Тодзио отдал приказ немедленно арестовать Одзаки.

847_original.jpg
Министр Хидэки Тодзио. Повешен как военный преступник в тюрьме Сугамо 23 декабря 1948 года. Кадр из фильма "Spy Sorge" − актер и реальный персонаж весьма похожи.
Hideki_Tojo.jpg

 

Дальнейшие оперативные события, к сожалению, попадают под высказывание: "Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно". Несмотря на недвусмысленный приказ сверху, полиция все же проявляет нерешительность − 15 октября Одзаки всего-навсего просто задерживают под надуманным предлогом. С ним обращаются предупредительно, вежливо беседуют... В подобном положении ему всего-то и нужно было громко возмутиться и потребовать немедленной связи с принцем Коноэ − и его не решились бы оставлять под арестом (гнев премьера − это не шутка...) Даже будучи временно задержанным, Ходзуми вполне мог через жену или друзей принца передать спецсообщение для Зорге. Но он не сделал ни того, ни другого.

 

В голове не укладывается, но члены "Рамзай" вообще не имели понятия, как нужно вести себя при возможном аресте! Они уже полностью вросли в приятную чужую действительность: у Клаузена успешно функционировала его автомастерская, и бизнес требовал расширения, а Вукелич вообще женился на японке вопреки предупреждению Зорге на сей счет. Какая там особая конспирация − не были разработаны даже сигналы тревоги (да хоть пресловутый цветочный горшок на подоконнике)! Разведчики-дилетанты...

 

Больше и горше того: при допросе Одзаки и не думал скрывать свои тайные связи! Такое впечатление, что он, интеллигент-идеалист, все это время жил в состоянии душевной раздвоенности: с одной стороны, боролся за Идеальную Японию (в своем понимании), но, с другой, предавал Японию Реальную! Да, его письма из тюрьмы полны стойкости и веры в правоту своего дела. Да, он мужественно переносил постоянные побои (в них не было нужды − просто мелкая полицейская месть). Да, он не дрогнул и в свой смертный час, оставшись спокойным до конца. Но меня не покидает чувство, что у него "ум с сердцем были не в ладу". Сознание интернационалиста уверенно вело свою идейную борьбу, а вот японская душа все-таки сомневалась... Ходзуми с самого начала сотрудничества с Рихардом Зорге интуитивно понимал, что ему не выжить при любом раскладе. Отсюда и полное нежелание на допросах врать, оправдываться и что-либо утаивать.

 

Я очень и очень пристрастен к нему − он и Зорге были моими кумирами с детских лет да и сейчас остаются таковыми. И учителями, если хотите. Проживая в стране, где на рядового человека попросту не обращали никакого внимания ("Единица − вздор, единица − ноль... голос единицы тоньше писка!", − как провозгласил литературный погромщик Маяковский), и будучи сам именно таким "рядовым", я постепенно осознал, что и в этих обстоятельствах главное − "быть верным самому себе" (а это уже Шекспир... пардон, Фрэнсис Бэкон). Других рецептов морально выжить в то время на существовало. Да и в нынешнее − тоже.

 

И в заключение скорбный мартиролог:

 

1. Ётоку Мияги − умер в тюрьме 2 августа 1943 года во время допроса. Ему было 40 лет.
2. Ходзуми Одзаки − казнен 7 ноября 1944 года в 9 часов 50 минут. Ему было 44 года.
3. Рихард Зорге − казнен 7 ноября 1944 года в 10 часов 40 минут. Ему было 49 лет.
4. Бранко де Вукелич − замерз насмерть в каторжной тюрьме Абасири (Хоккайдо) 13 января 1945 года. Ему было 40 лет.
5. Макс и Анна Клаузен − были приговорены к длительным срокам заключения. Выжили. После освобождения остались в Германской Демократической Республике.

 

Не забывайте их, люди...




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Тыл и фронт - как увязать оба направления в политике для победы?
      Что же поделать, коли существовавшие правительства (сначала царское, затем - Временное, образованное из представителей свергнувших царя слоев) это делали семимильными шагами? Только потом надо сделать красивые глазки и сказать - вот они, большевики, виноваты, потому что ГВ началась, когда они у власти оказались. А начали, кстати, сами же представители все тех же прежних правящих классов. Выступления на Кубани, Дону, Амуре - это, пардон, начало ГВ. И начали их почему-то (внезапно?) не большевики. Николай много выкладывает материалов по тому периоду, за что ему большое спасибо. Все это присутствовало уже к февралю 1917 г. (отсутствие снабжения, разрыв межрегиональных связей и т.п.). Царь-тряпка продолжал успешно не справляться с задачей. Сменившее его правительство оказалось даже более талантливым, чем сам Николай II, и ситуацию вообще под контроль взять не смогло.  Ситуация, ИМХО, зрела с 1890-х. Активизация политики на ДВ - попытка найти решение за счет эксплуатации новых "рынков" (на деле - наловить рыбки в Китае и Корее, где муть поднялась со дна очень сильно), отвлечения масс от ситуации в стране, перенаправления ее в ура-поцреоцицкое русло. Но обломы последовали один за другим, да еще были сопровождаемы немалыми потерями в матчасти и финансах. В результате, полная утрата контроля за ситуацией в стране еще даже до того, как большевики приобрели реальное влияние на массы. Или все же в афере с КВЖД, в катастрофах Мукдены и Цусимы, "героическом заступничестве" Сербии, из-за чего Россия одной из первых влезла в мировую войну, виноваты большевики? P.S. можно было и "слить" Сербию - если объективно. Связи с сербами были не настолько близкими, как с болгарами (да и с теми - более платонические связи были, умозрительные). А отсрочить участие во всемирной драке - так было вполне можно (даже Болгария отсрочила свое вступление в этот "мармелад" до 1915 г.). Но "престиж империи" не позволил. Полезли первыми таскать каштаны из огня - и то, не для себя (если разделять Россию и мироощущение самодержца).    
    • Тыл и фронт - как увязать оба направления в политике для победы?
      Да никаких. Расстрелы офицеров и прочие самосуды уже в феврале начались, о чем эти самые частоговорящие "забывают".
    • Тыл и фронт - как увязать оба направления в политике для победы?
      И поэтому - нужно эту ГВ всемерно приближать. Никогда не понимал подобной логики. Февральская революция => об обстановке в тылу осенью 1917 
    • Тыл и фронт - как увязать оба направления в политике для победы?
      Как есть большевики виноваты! Все оне, сотона краснопузая! На самом деле страна развалилась на даже не губернии, а враждующие (еще пока не открыто) деревни. От такой ситуации до ГВ - рукой подать. Но это однозначно большевики довели! А царь-тряпка тут не причем! Хороший пример - поведение армии. Не стали стрелять в народ, понимая, что это не решит проблему. А какой рецепт мог быть тогда? Сказать крестьянам, что "помощь будет"? Не пройдет. Это только сейчас можно сказать "денег нет, но вы там держитесь!" - а тогда и многие прошли фронты, и многие настрадались, и голодная смерть была вполне реальной перспективой. Тогда на вилы подняли бы и красного петуха пустили бы. Вопрос - вот часто говорят, мол, расправы с офицерами, полицией, жандармами, чиновниками и богачами - инспирированы большевиками. Но, как следует из ситуации с мукой в Петрограде, и из воспоминания солдата Медведева - какие там вообще большевики?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай
    • Троецарствие (комплекс вооружения)
      Автор: Чжан Гэда
      Чтобы не загружать ветку про японское оружие, предлагаю всю корейскую археологию и иконографию размещать тут.
      Для начала - несколько фрагментов фресок из когурёских гробниц:



      Последние 2 фрагмента - это часть одной батальной сцены.
      Обратите внимание на сходство конской маски у когурёского воина с теми, что найдены в Японии.
    • Борисов А.Ю. Нюрнберг-2, или несостоявшийся суд над спонсорами нацизма // Новая и новейшая история. №3. 2016. С. 20-30.
      Автор: Военкомуезд
      А.Ю. БОРИСОВ
      НЮРНБЕРГ-2, ИЛИ НЕСОСТОЯВШИЙСЯ СУД НАД СПОНСОРАМИ НАЦИЗМА

      Борисов Александр Юрьевич - доктор исторических наук, профессор Московского института международных отношений (университета) МИД РФ, Чрезвычайный и Полномочный посланник II класса.

      С Дворцом правосудия в Нюрнберге, где 70 лет назад заседал Международный военный трибунал, связана одна символическая деталь: в зале "600", запечатленном в кадрах старой кинохроники, оказывается до сих пор вершится правосудие, выносятся приговоры по особо тяжким преступлениям. Как же могло случиться, что тогда "по горячим следам" победы над гитлеровским фашизмом суд народов в Нюрнберге ограничился вынесением справедливого приговора главным военным преступникам и отступил перед теми, кто стоял за их спиной и являлся их спонсорами и покровителями - крупными промышленниками и финансистами. Невольно на память приходят слова автора бессмертной "Человеческой комедии" Бальзака: "Закон - это паутина, сквозь которую пролезают крупные мухи, и застревает мелюзга".

      Разумеется, нацистские главари не были "мелюзгой" и их ответственность за кровавые преступления была полностью доказана в ходе 407 заседаний Нюрнбергского процесса. Но все-таки по большому счету им была отведена роль статистов на подмостках истории, за спиной которых стояли куда более крупные фигуры из международных деловых кругов, ускользнувшие от ответственности. Британский министр иностранных дел Эрнст Бевин в связи с этим признавал в 1947 г., что "только мелкая рыбешка попади под суд" [1].

      Тем не менее, хотя "Нюрнберг-2" и не состоялся, сама постановка вопроса в ходе процесса о причастности "большого бизнеса" к преступлениям нацистов и подготовке Второй мировой войны имеет исключительно важное значение как с точки зрения более полного прочтения одной из самых трагичных глав истории XX в., так и извлечения уроков для современности.

      Между тем история учит, что большой бизнес только тогда конструктивен и социально ответственен, когда ему противостоит сильное гражданское общество, построенное на верховенстве закона и демократических принципах. В послевеймарской Германии эти факторы, как известно, отсутствовали. Там в тугой узел сплелись власть больших денег, человеконенавистническая идеология и амбиции криминальных кругов, объединившихся в целях осуществления авантюристической, агрессивной политики [2].

      И все-таки, что помешало государствам-победителям, когда, казалось бы, все козыри были у них на руках, не говоря уже об антифашистски настроенном мировом /20/

      1. Bower Т. Blind Eye to Murder. Britain America and Purging of Nazi Germany - A Pledge Betrayed. London, 1981, p. 252.
      2. Подробнее см.: Немчинов А. Олигархи в черных мундирах. М., 2005; Препарата Г.ДЩ Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М., 2007; Лохнер Л. Кровавый контракт. Магнаты и тираны Круппы, Боши, Сименсы и Третий рейх. М., 2014.

      общественном мнении, посадить на скамью подсудимых вслед за главарями Третьего Рейха и "капитанов" большого бизнеса, создавших военную машину гитлеровцев и активно участвовавших в ограблении народов Европы? Кстати говоря, награбленные капиталы, надежно спрятанные за рубежом, как известно после войны вернулись в ФРГ, когда "страсти" денацификации улеглись и в значительной степени обеспечили успех так называемого "немецкого экономического чуда". Получается, что одним из последствий несостоявшегося суда над силами, вскормившими фашизм, явилась легализация награбленных капиталов, их возвращение в послевоенный финансовый оборот и по сути дела "отмывание" грязных и кровавых денег в масштабах, не имевших прецедента в истории ни до, ни после.

      Сопоставление архивных материалов как советских, так и стран-союзников СССР о антигитлеровской коалиции позволяет понять, почему "был спущен на тормозах" Нюрнберг-2, несмотря на имевшееся первоначальное взаимопонимание союзников о важности его проведения.

      Во-первых, по мере нормализации послевоенной обстановки и возвращения к отношениям в духе "business as usual" после разгрома главного европейского конкурента США и Великобритании в лице гитлеровской Германии, возобладала корпоративная солидарность международного бизнеса и его тесная связь с госаппаратом своих стран. В Лондоне и Вашингтоне укреплялось мнение "не раскачивать лодку" в условиях набиравших силу разногласий с Советским Союзом. Начавшийся трибунал уже показал, то могут "всплыть" самые нелицеприятные и компрометирующие факты из довоенных досье, контролировать которые было по сути дела практически невозможно. При этом западных столицах боялись, что игра пойдет "в одни ворота", так как было ясно, что ее площадкой станут черные дела германских магнатов в кооперации с корыстными интересами англо-американского капитала, к которым государственно-административная система Советского Союза, по вполне понятным причинам, не имела никакого отношения. Тем более что основной конкурент был к этому времени повержен и прощён добивать "лежачего" считалось контрпродуктивным.

      Другой причиной можно считать отсутствие необходимой настойчивости и последовательности со стороны советской дипломатии и советского обвинения. Судя по имеющимся материалам, задача судебного преследования фюреров экономики нацисткою рейха не входила в число первоочередных задач СССР на процессе. Не было даже четко сформулированного обвинительного заключения в их адрес. Советская сторона то время, скорее всего, не располагала достаточно полными сведениями о масштабах довоенного делового сотрудничества германских промышленников с их партнерами в США и Великобритании и ограничивалась в основном выдвижением обвинений в адрес наиболее одиозных главарей военной экономики Третьего рейха.

      Как известно, на Берлинской (Потсдамской) конференции СССР, США и Великобритании в июле - августе 1945 г., т.е. как раз в период подготовки Нюрнбергского трибунала, затрагивался вопрос о наказании главных нацистских преступников. Сам по себе этот вопрос вроде бы представлялся очевидным, но неожиданно между союзниками возникли разногласия при его обсуждении. Англичане и американцы неожиданно выступили против упоминания конкретных имен военных преступников и предложили ставить это на усмотрение главного обвинителя трибунала американского судьи . Джексона. Утверждалось, что упоминание конкретных имен, прежде всего из числа крупных промышленников и финансистов, якобы могло помешать работе трибунала, хотя имена главных пособников нацистов были и так у всех на слуху.

      Такая странная уклончивость со стороны союзников вызвала явное недоумение лавы советской делегации И.В. Сталина. "Имена, по-моему, нужны, - заявил он. Это нужно сделать для общественного мнения. Надо, чтобы люди это знали. Будем ли мы привлекать к суду каких-либо немецких промышленников? Я думаю, что будем. Мы называем Круппа. Если Крупп не годится, давайте назовем других". Трумэн пытался отшучиваться: "Все они мне не нравятся", - говорил он под общий смех. Сталин между тем продолжал стоять на своем и предложил не позднее чем через месяц опубликовать /21/ первый список привлекаемых к суду немецких военных преступников. С этим предложением Сталина согласились все [3]. Тем не менее многое тогда оставалось "за кадром".

      Ситуация в чем-то напоминала призывы наказать "торговцев смертью" после Первой мировой войны, которые, как известно, скоро сошли на нет. Нюрнбергская юриспруденция явно оказалась не готова поднять тему такого масштаба и сложности, как преследование экономических пособников геноцида, агрессии, войны и насилия, которые непосредственно не участвовали в зверствах и военных преступлениях. Спору нет, сформировать четко обвинения в их адрес, установить преступные связи и мотивы действий, разработать систему неопровержимых доказательств было делом куда более сложным, чем обвинить главных военных преступников, чьи руки были по локоть в крови. Беспомощность обвинения в этой части проявилась уже в известном американском меморандуме от 30 апреля 1945 г., который лег в основу Устава Трибунала. В нем говорилось о "главных нацистских лидерах и их основных пособниках". В самом Уставе в ст. 2 ("Круг преступлений") ничего не говорилось о промышленниках или финансистах. Лишь в объяснительной записке советской стороны к проекту Устава говорилось о важности расследования "финансовых махинаций" нацистов на оккупированных территориях. Юрисдикцией трибунала, согласно меморандуму С. Розенмана, весьма туманно объявлялось "рассмотрение дел руководителей европейских держав и их соучастников" [4].

      Все это порождало чувство неудовлетворения в общественном мнении, особенно среди переживших фашистскую оккупацию европейских народов, испытавших на себе гитлеровский "новый порядок". Нужны были громкие имена среди фабрикантов оружия - пособников нацистской агрессии. Президент Трумэн, чувствуя настроения общественности, требовал от главного американского обвинителя на процессе Р. Джексона осудить "хотя бы одного немецкого (!) промышленника". "Козлом отпущения" должен был стать престарелый Густав Крупп - имя нарицательное, крестный отец "Большой Берты", обстреливавшей еще во время Первой мировой войны с расстояния почти в 100 км Париж. Характерно, что в справке о местонахождении политических и военных руководителей гитлеровской Германии, фигурировавшей на процессе, из 39 чел. денежную олигархию Германии представлял только один Крупп фон Болен, захваченный в плен американскими войсками в середине апреля 1945 г. Как оказалось, это был сын старого Круппа - Альфред. Вокруг имени старика Круппа разыгрался самый настоящий фарс.

      Когда его нашли в своем поместье в Австрии и хотели вручить обвинительное заключение, то оказалось, что 75-летний пушечный король был фактически недееспособен. Он лежал в постели в полузабытьи и не понимал, чего от него хотят. Вскоре стало ясно, что произошла судебная ошибка. Случайная или преднамеренная - до сих пор остается загадкой. Американцы имели в виду Альфреда Круппа, который вел дела отца на протяжении многих лет, а англичане внесли в официальный список Густава, что якобы прошло мимо внимания сотрудников американского обвинителя. Дальнейшие события просто трудно расценить иначе как комедию.

      Советское обвинение, судя по архивным материалам, не имело ничего против того, чтобы посадить на скамью подсудимых невменяемого Круппа. В практике А.Я. Вышинского, который дирижировал обвинением на так называемых "московских процессах" и был координатором действий советского обвинения в Нюрнберге, были случаи и потруднее. 27 октября 1945 г. он обращается к Г.М. Маленкову с просьбой откомандировать в Нюрнберг 3 врачей Лечсанупра Кремля на 10-15 дней в связи с необходимостью провести психиатрическую экспертизу Круппа, Гесса и Функа. 6 ноября 1945 г. Крупп был освидетельствован консилиумом врачей-специалистов из четырех /23/

      3. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (17 июля 12 августа). Сборник документов. М., 1980, С. 280-281.
      4. Архив внешней политики России (далее АВП РФ), ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 1, п. 68.

      стран, включая представителей СССР - профессоров Л.М. Сеана, А.А. Курсакова и Е.К. Краснушкина, которые заключили, что "больной страдает размягчением мозга... Его умственное состояние таково, что он не в состоянии понимать судебный процесс и понимать или участвовать в допросе, не может быть перемещаем без опасности для жизни и можно ожидать только ухудшения в дальнейшем". И в заключение: "Он никогда не будет способен умственно или физически предстать перед Международным Военным трибуналом".

      Можно сказать, что в Москве Вышинский на заключение врачей отреагировал словами позднее известного киногероя "Торопиться не надо!". Он дает указание А.А. Соболеву, начальнику политического отдела Советской военной администрации в Германии: «Прошу передать в строго секретном порядке экспертам: "Надо задержаться.
      Твердо отстаивать свое мнение. Если возникнут разногласия в этом отношении и затруднения окончательное заключение отложить и уведомить нас» [5].

      Но было уже поздно. Врачебная этика одержала верх над отцом формулы "признание обвиняемого - царица доказательств". Опыт московских процессов мало чем мог пригодиться в Нюрнберге. Правда, "дело Круппа" не закончилось признанием невменяемым главы семейства. В конце концов, согласно несудебной логике, так ли уж было важно, кого сажать на скамью подсудимых - сына или отца. Причастность обоих к преступлениям нацистов была более чем очевидна. Но такому антиправовому подходу решительно воспротивилась англо-саксонская Фемида с той лишь разницей, что американцы проявляли большую покладистость, чем англичане.

      Еще 24 октября 1945 г. Р. Джексон телеграммой уведомляет главного советского обвинителя Р.А. Руденко: "Представители службы трибунала по обвинению Крупна сообщают, что с последним случился удар паралича и он не может быть ни перевезен, и судим. Думаю, что дело в отношении его может быть прекращено. Наше положение было бы абсурдным, если бы вели дела против других промышленников и не включили представителей военной промышленности. Считаю, что немедленно должно состояться совещание обвинителей в Нюрнберге для того, чтобы решить вопрос о том, изменять и обвинение. Это должно быть сделано немедленно или будет иметь место задержка началом процесса" [6]. Конкретно Джексон предлагал провести встречу обвинителей в Нюрнберге в пятницу 26 октября.

      Еще не успев начаться, работа трибунала грозила осложниться из-за разногласий между основными участниками. Ясно было, что дело Альфреда Круппа следовало вывести в отдельное судопроизводство, а не пытаться делать вид, что произошло досадное судебное недоразумение. На этом особенно настаивали законопослушные англичане. "Речь идет о судебном деле, - настаивал британский обвинитель сэр Хартли Шоуросс, - а не об игре, в которой заболевшего участника можно заменить другим" [7].

      Однако советская сторона, продолжая настаивать на простой корректировке обвинительного заключения путем изменения имен в нем, в итоге оказалась с самого начала процесса в ситуации, близкой к изоляции. Разногласия вскрылись в ходе заседания главных обвинителей 15 ноября 1945 г. Среди вопросов к началу процесса обсуждался вопрос об Альфреде Круппе. Однако решения никакого не было вынесено. Вот что докладывали по ВЧ из Нюрнберга Вышинскому: "Все члены трибунала, в том числе и американцы, кроме нас (подчеркнуто мною. - А.Б.) против механического включения Альфреда Круппа в список обвиняемых по первому процессу. Англичане вообще пробив предания суду Альфреда Круппа. Французы за то, чтобы судить Альфреда Круппа, но для этого считают необходимым составить отдельное обвинительное заключение. Если будет решено рассматривать его дело совместно с остальными обвиняемыми, то французы считают, что процесс необходимо отложить не менее чем на 30 дней" [8]. /23/

      5. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 30, д. 2, п. 13, л. 5-7.
      6. Там же.
      7. Дарнштедт Т. Суд народов. - Профиль, № 40(50), октябрь, 2006.
      8. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 30, д. 2, п. 12, л. 3.

      Учитывая, что сравнительно частный вопрос грозил осложнить начало Нюрнбергского процесса, назначенного на 20 ноября, советская сторона решила отступить проявила тактическую гибкость, предложив подготовить новое обвинительное заключение по делу Альфреда Круппа и предоставить на ознакомление с ним обвиняемому две недели. Американцам и французам это предложение понравилось, а англичане продолжали возражать.

      На следующий день, 16 ноября, состоялось новое заседание Комитета обвинителей, в результате которого тремя голосами против одного (Англия) было принято следующее решение:

      а) выделить дело Густава Круппа и привлечь к суду Альфреда Круппа;

      б) отложить начало судебного процесса до 2 декабря.

      Особенно непримиримо в отношении немецкого "пушечного короля" повело себя французское обвинение. Имя Круппа давно стало во Франции нарицательным. Пик производства танков на его заводах был достигнут в начале 1945 г. и производство пришлось остановить лишь из-за отсутствия железнодорожных составов для отправки танков на фронт. Поэтому, как следовало из шифротелеграммы на имя Вышинского, направленной 19 ноября из Берлина B.C. Семеновым, французы требовали обнародования предложенного ими обвинительного заключения против Альфреда Круппа: "французы хотят судить А. Круппа сейчас же и требуют, чтобы был объявлен специальный обвинительный акт против Альфреда Круппа, после чего слушать дело против главных военных преступников и против Альфреда Круппа одновременно, как бы в виде двух дел. Англичане заявляют, что они готовы объявить публично о том, что Англия работает над делом Круппа, но это дело будет слушаться позднее" [9].

      Вопрос запутывался все больше и больше и грозил сорвать начало работы Трибунала и завести всю его работу в тупик. Учитывая это, советская сторона вновь проявила тактическую гибкость и, по предложению заместителя главного обвинителя Ю.В. Покровского, согласилась поддержать англичан, тем более что требовалось время, чтобы подготовить обвинительные документы против Альфреда Круппа.

      Столкнувшись с общим фронтом СССР, США и Великобритании французам не осталось ничего другого, как уступить, чтобы не оказаться виновниками срыва начала работы трибунала.

      Начавшийся 20 ноября 1945 г. процесс продолжался 218 дней. Были рассмотрены 2630 документов, представленных обвинителями, заслушаны 270 свидетельских показаний, потребовалось 5 млн листов бумаги, чтобы размножить письменные документы на четырех рабочих языках процесса. И чем глубже обвинители и судьи вникали в чудовищные преступления нацистов, тем, видимо, у многих из них возникало естественное чувство неудовлетворенности незавершенностью обвинения и выпадением из него, по сути дела, всей закулисной стороны гитлеровской агрессии, ее истинных пружин и движущих сил. Хотя в числе главных военных преступников фигурировали "финансовый гений" Третьего рейха Яльмар Шахт и имперский министр вооружений Альберт Шпеер, промышленные и финансовые магнаты Германии и их заокеанские партнеры по довоенному бизнесу не собирались делить ответственность за преступления нацистов.

      До определенного момента в Лондоне и Вашингтоне руководствовались чувством мести к довоенным конкурентам из числа деловых тузов стран-оси, особенно гитлеровской Германии, которые "повели себя" не по-джентльменски и нарушили законы свободной конкуренции, прибегнув к военной силе преступного государства.

      По сути дела в результате этого произошел насильственный передел рынков собственности и сфер влияния в пользу германского бизнеса. Вся Европа превратилась в колоссальный рынок сбыта для германской промышленности и источник дешевой рабочей силы и сырьевых ресурсов для нее, не говоря уже о прямом ограблении европейских народов. /24/

      9. Там же, л. 5.

      Поэтому всю войну в Лондоне и Вашингтоне думали о том, как пожестче наказать конкурента, нарушившего правила честной конкуренции. В части американской политической элиты к этому добавлялся и шок, вызванный имевшимися сведениями об осуществлении гитлеровцами широкомасштабного геноцида еврейского населения, так называемого "окончательного решения", получившего после войны название "Холокост", осуществление которого происходило на передовой технической основе, созданной германской промышленностью.

      Именно в США возник и долгое время оставался руководством к действию "план Моргентау", названный так по имени министра финансов США, который предлагал послевоенную деиндустриализацию Германии и расчленение ее на ряд "пасторальных" государств. По сути дела речь шла о возвращении к добисмарковской Германии, представлявшей собой рыхлый союз или унию зависимых государств.

      На Каирской конференции (1943 г.) Рузвельт и Черчилль состязались в своей кровожадности и высказывались в том духе, что следовало "на месте" расстреливать нацистских преступников без суда и следствия. Черчилль вообще считал, что следовало просто расстрелять первую сотню нацистских главарей. На второй Квебекской конференции (1944 г.) Черчилль и Рузвельт договорились о "немедленной ликвидaции" главарей рейха. Черчилль мрачно шутил, что готов проявить великодушие, сократив время от обнаружения преступников до их расстрела с 1 до 6 часов. В октябре 1944 г. во время своего визита в Москву он в беседе со Сталиным затронул тему наказания нацистских главарей. Информируя Рузвельта о своих переговорах в Москве он удивленно сообщал: "Дядя Джо неожиданно повел себя сверхреспектабельно". Мол, "не должно быть никаких казней без суда, иначе мир решит, что мы боимся процессов". Я указал на трудности в международном праве, но он повторил, что не должно быть смертных приговоров" [10], - телеграфировал Черчилль в Вашингтон.

      Вероятно, отголосками этих настроений в ходе процесса в части наказания зарвавшихся конкурентов, доставивших столько бед англичанам, явился ключевой документ в форме памятной записки, переданный 15 февраля 1946 г. британским обвинителем сэром Хартли Шоукроссом в советское посольство в Лондоне. Документ, прежде всего, исходил из того, что следовало разгрузить трибунал и передать дальнейшие процессы над военными преступниками непосредственно в соответствующие оккупационные зоны, где они содержались или где совершили преступления. Англичане собирались сделать это, как указывалось, в течение последующих месяцев. Этот принцип передачи преступников для суда "на местах", кстати говоря, через много лет был взят за основу в работе МТБЮ (Международного трибунала по бывшей Югославии), когда обвиненные в геноциде и преступлениях против человечности передавались под национальное законодательство стран - бывших республик Югославии, в частности в Боснию и Герцеговину для суда, чтобы разгрузить МТБЮ.

      Из этого документа следует, что англичане торопились завершить международный военный трибунал, но создавали впечатление, что за ним должен последовать "Нюрнберг-2" для суда над немецкими промышленниками и что, мол, точку ставить было еще рано. В частности Шоукросс предлагал советской стороне рассмотреть вопрос, "следует ли нам по окончании происходящего сейчас Нюрнбергского процесса, провести в МВТ, учрежденному согласно Уставу от 8 августа 1945 г., следующий процесс над главными военными преступниками". Англичане склонялись к той точке зрения, что это не стоило делать, как указывалось выше. Можно догадаться, что за этим уже тогда стояли планы западных союзников "спустить на тормозах" денацификацию в своих зонах, что и стало очевидным в ближайшие месяцы. Достаточно сказать, что половина назначенных американцами чиновников во вновь созданное министерство юстиции в американской зоне являлись бывшими членами нацистской партии и подлежали аресту Как отмечает американский историк Том Браун, "американская зона стала подлинным раем для военных преступников" [11]. /25/

      10. Bower Т. Op. cit., р. 82, 84.
      11. Ibid., р. 239.

      Поэтому переданная Шоукроссом памятная записка имела своей целью скорее все найти выход из деликатной ситуации и заручиться поддержкой СССР. Недаром в ней далее говорилось: "Однако многое можно сказать за проведение следующего процессе Международного трибунала, направленного в основном, если не исключительно, против немецких промышленников. Сейчас встает вопрос, сможем ли мы достичь соглашения между четырьмя государствами по этому вопросу". Англичане ставили вопрос о проведении "Нюрнберга-2" в практическую плоскость, предлагая договориться о месте era проведения, Уставе и, как подчеркивалось, "особенно вопроса о председателе".

      Нюрнберг, по их мнению, и на этот раз чисто по техническим причинам (помещение, жилищные условия и т.д.) перевешивал Берлин. "Если второй процесс должен начаться очень скоро по окончании первого, то, я думаю, ввиду общих соображений удобства и эффективности перевешивает весьма сильно Нюрнберг. С другой стороны, я вполне понимаю, что поскольку Берлин является местом пребывания трибунала, СССР может захотеть провести второй процесс там", как бы размышлял Шоукросс.

      Далее англичанин доверительно сообщал, что у США имеются "сильные притязания" на то, чтобы их представитель был председателем Трибунала во время любого второго процесса. Правда, он тут же признавал, что, согласно межсоюзнической договоренности, американский судья должен был председательствовать только на первом процессе. Но, учитывая тот факт, что американцы несли основную административную и организационную нагрузку по процессу и что эта нагрузка была значительной, британская сторона давала понять, что она ничего не имела бы против американского председательства. "Можем ли мы договориться относительно этого?" — прямо ставил вопрос Шоукросс.

      В заключение он предлагал следующее: "Возможно, что для четырех заинтересованных государств будет приемлемым уполномочить своих главных обвинителей в Нюрнберге разрешить эти вопросы, и было бы желательным, чтобы у нас было какое-нибудь общее принципиальное соглашение, которое могло бы послужить основой для обсуждения на Нюрнбергском процессе" [12].

      В советских архивах не удалось обнаружить никакого следа реакции на этот документ и, скорее всего, ее не было и вообще. В то время в советской дипломатии была принята практика оставлять нередко на входящем документе резолюцию "без ответа". Объяснение этому весьма простое: над Нюрнбергским процессом начали сгущаться тучи надвигающейся "холодной войны". Февраль - март 1946 г., когда разногласия между СССР, США и Великобританией стали все чаще, особенно после Фултонской речи У. Черчилля, выходить на публичный уровень, явились водоразделом и в работе Нюрнбергского процесса. Любопытная деталь из дипломатической каждодневной практики тех месяцев. 7 декабря 1945 г. Вышинский принял в Москве английского посла Арчибальда Кларк Керра, который поинтересовался впечатлениями замнаркома о Нюрнбергском процессе, "в частности, дружно ли работают обвинители". Ответ был положительным: "Я ответил ему утвердительно", говорится в советской записи беседы о реакции Вышинского [13]. А 14 марта 1946 г. посольство США в Москве направило в НКИД резкую по тону ноту, в которой выражалось недовольство тем, что ряд советских должностных лиц прибыли в Нюрнберг в "американскую зону" не имея соответствующих документов на въезд [14]. Раньше подобным фактам никто не стал бы придавать значение. Теперь же советской стороне их приходилось принимать во внимание, задумываясь о месте проведения Нюрнберга-2.

      Атмосфера сгущалась не только вокруг, но и в ходе самого процесса. Каждая сторона из числа государств-победителей имела свои "скелеты в шкафу". И процесс начиная напоминать "ящик Пандоры", из которого могли выйти на поверхность любые нелицеприятные факты. Для Запада это была вся предвоенная политика "умиротворения /26/

      12. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 1, п. 178, л. 18-19.
      13. Там же, оп. 30, д. 5, п. 1, л. 8.
      14. Там же, оп. 28, % 2, п. 3, л. 12.

      агрессоров с ее центральным болевым узлом "Мюнхенским сговором", и корыстные деловые связи западных корпораций с верхушкой германского бизнеса по укреплению военной машины нацистов.

      Для Советского Союза уязвимыми можно было считать события, связанные с подписанием пакта Молотова - Риббентропа и секретных протоколов к нему и, особенно, трагедия Катыни. Весьма квалифицированная защита главных военных преступников быстро нащупала эти уязвимые места в советском обвинении. Поэтому советское обвинение проявляло большую бдительность в связи с этими вопросами и стремилось работать на опережение. В записке Сталину за подписью В.М. Молотова об указаниях Руденко от 16 октября 1945 г., например, говорилось о том, что "не следует в обвинительном заключении допускать того или иного политического толкования событий". Любопытно, что нарком предлагал заменить в заключении слова "вождь", "вожди", "вождизм" на прижившиеся в русском языке немецкие слова "фюрер", "фюреры" и даже "фюрерство". Двумя днями раньше в записке Молотову его первый зам. Вышинский бдительно предложил в "обвинительном акте по делу 24" использовать слово "всеобъемлющий" вместо слов "тоталитарный" [15].

      Особое беспокойство наркома, судя по архивным документам, вызывал пакт с немцами 1939 г., вошедший в историю под его именем. Он хотел избежать любых возможных намеков или ссылок на него в контексте основных событий, предшествовавших развязыванию Второй мировой войны, в частности нападению гитлеровцев а Польшу и вскоре последовавшей военной акции Советского Союза, довершившей распад польского государства. Его тревожили в частности такие пассажи в проекте обвинительного заключения, подготовленного американцами, как осуждение "вторжения или угрозы вторжения". В записке Сталину он выражал несогласие и с другим тезисом - "участие в общем плане или мероприятии, направленном к установлению господства над другими нациями".

      Хотя даже в закрытых документах вещи не назывались своими именами, суть их от этого не менялась. В той же записке Молотов энергично докладывал вождю свое мнение. "Мы считаем, что эти крайне неопределенные формулировки дают возможность признать международным преступлением и военные мероприятия, проводимые в качестве обороны против агрессии". При этом Молотов, хорошо понимая, что говорит на одном языке с тем, кому докладывал, все-таки осторожничал и занимался словесной эквилибристикой. Он приводил тот аргумент, что вторжение "наших" (советских, -А.Б.) и англо-американских войск в Германию "нельзя рассматривать в качестве преступления". По его предложению, эти абстракции с осуждением "вторжения" и "агрессии" вообще можно было принять только при указании на фашистскую агрессию. Нарком отмечал, что советскому представителю в Лондоне были даны указания решительно возражать против указанных пунктов, однако англичане и американцы настойчиво добивались их сохранения, а французы их в этом поддерживали. "Прошу Ваших указаний", - запрашивал мнение Сталина нарком [16]. Отдадим должное прозорливости наркома. Кто тогда мог предполагать, что наступит время, когда освобождение Европы от фашизма начнут именовать "советской оккупацией".

      Для Лондона и Вашингтона между тем это был вопрос принципа. Осуждение войны агрессии в качестве преступления против человечества в развитие идеи довоенного акта Бриана - Келлога было тем, ради чего и затевался, по их мнению, Нюрнбергский процесс. Тема геноцида звучала, по мнению многих современных юристов, куда скромнее и приглушеннее. В английском "Форин офисе", когда из сообщений Московского радио узнали, например, о трагедии Бабьего Яра, скептически расценили это как "продукт славянского воображения". Английский министр иностранных дел А. Идеи в связи с этим говорил, что его не интересуют "военные преступления" (war crime business). Во всяком случае Сталин не разделил в полной мере озабоченности Молотова /27/

      15. Там же, д. 3, п. 1, л. 2.
      16. Там же, д. 1, п. 2, л. 5.

      и из-за "войны формулировок" не захотел затягивать начало работы трибунала. Судя по всему, между главными участниками довоенной политики, объединившимся с началом войны в антигитлеровской коалиции, до определенного момента действовало "по умолчанию" согласие не трогать болевые точки друг друга и сосредоточить на ключевой задаче трибунала - осуждении военных преступников и совершенных преступлений.

      Сложнее для советского обвинения складывалась ситуация с трагедией польских офицеров, расстрелянных на Смоленщине. Сказав "а" надо было говорить "б". Советская версия Катыни, озвученная в разгар войны в 1943 г., была включена в качестве одного из пунктов злодеяний нацистов в обвинительное заключение Нюрнбергского трибунала. По этому вопросу несколько раз заседала специальная правительственная комиссия по руководству Нюрнбергским процессом под председательством Вышинского, которая рассматривала различные тактические ходы советского обвинения заседаниях трибунала. Однако ситуация стала складываться не в пользу Советского Союза. 20 апреля 1946 г. Семенов после очередной схватки на процессе докладывал Вышинскому: "Со стороны защиты не исключены дальнейшие попытки вылазок против СССР, ибо трибунал довольно благосклонно относится к этому" [17].

      Это был сигнал, который ясно говорил Кремлю, что в обстановке усиливающей напряженности в отношениях с США и Великобританией процесс становился непредсказуемым и грозил скомпрометировать руководителей Советского государства. В этой ситуации на заседании Правительственной комиссии по руководству Нюрнбергским процессом 24 мая 1946 г. был принят проект письма И.Т. Никитченко членам Международного Военного трибунала "об ускорении проведения Нюрнбергского процесса" [18]. Попытки продвинуть советскую версию катынской трагедии еще по инерции продолжались, но в Кремле понимали бесперспективность этого.

      Совсем по другим причинам процесс, выражавший дух единства стран-участников победившей антигитлеровской коалиции, становился в тягость для западных держав. Единство уступало место расколу между вчерашними союзниками. Побежденная Германия рассматривалась в качестве нового союзника в борьбе с коммунизмом и промышленный потенциал принимался в расчет при восстановлении Европы с привлечением американского капитала ("план Маршалла") и мощи германских корпораций. В Америке нарастали настроения покончить с "позором" Нюрнберга. Американский главный обвинитель Р. Джексон, роль которого так идеализируется в США в качестве "непреклонного борца с нацизмом", был очень восприимчив к этим сигналам. В мае 1946 г. он подготовил меморандум для заместителя министра обороны США Р.Паттерсона, в котором высказался против проведения нового процесса: "Я считаю, что мало, что может быть достигнуто с нашей американской точки зрения и слишком много подвергнуто риску". Что же конкретно? "У меня также есть немалые сомнения, - продолжал Джексон, - в отношении продолжительной публичной атаки, направленной против частной промышленности, которая может помешать деловому сотрудничеству с нашим правительством в поддержании должной обороны в будущем, в то время как совсем не ослабит советскую позицию, так как они не основываются на части предпринимательстве" [19].

      Понадобилось совсем немного времени, чтобы мнение Джексона было по достоинству оценено в Вашингтоне. 6 августа 1946 г., видимо, после ряда бюрократических согласований, Паттерсон сообщает американскому обвинителю о том, что не может быть и речи позволить русским судить промышленников "ввиду, - как подчеркивалось, - многочисленных связей между германскими и американскими экономиками до войны, так как это создаст великолепную возможность скомпрометировать США /28/

      17. Там же, л. 12.
      18. Там же, л. 18.
      19. См. Higham С. Trading with the Enemy. An Expose of the Nazi 1933-1949. New York, 1983, p. 115-116.

      в ходе процесса" [20]. Когда госсекретарь США Дж. Бирнс 3 сентября 1946 г. встретился Лондоне со своим английским коллегой Э. Бевиным, он чистосердечно признался, то главным аргументом против нового процесса была яростная оппозиция со стороны руководителей американского бизнеса.

      Между тем историческая драма под названием Нюрнбергский трибунал вступала в заключительный акт - вынесение приговора. Советское обвинение добивалось высшей меры наказания для всех главарей гитлеровской Германии, выделенных в группу главных военных преступников, включая организаторов военной экономике Шахта и Шпеера. 18 сентября 1946 г. "Большая тройка" в лице Прокурора СССР К. Горшенина, начальника главного управления военной контрразведки В. Абакумова и помощника главного обвинителя от СССР Л. Смирнова направила свои предложения Вышинскому о мерам наказания, будучи наслышанными о сильных колебаниях среди судей в ношении вынесения приговора Шахту и Шпееру. В документе говорилось: "Шпеер - надо настаивать на обвинении по всем разделам и требовать смертной казни. Доводы: имперский министр, осуществлявший общую политику Гитлера; б) вооружал германскую армию средствами уничтожения при осуществлении фашистских разбойничьих нападений на мирные народы.

      Шахт - ни в коем случае не соглашаться с судьями. Надо буквально ультимативно требовать полного обвинения Шахта и применения смертной казни.

      Доводы: а) Шахт прямо помогал Гитлеру прийти к власти; б) он организовал финансовую поддержку фашистов, включив в это немецких капиталистов; в) Шахт организовал осуществлял финансирование агрессии Германии против других стран; г) ссылки Шахта на якобы отход его от Гитлера и уход в оппозицию материалами дела не подтверждены и являются желаемым предположением тех, кто пытается спасти Шахта". Авторы документа настаивали, чтобы член МВТ от СССР И.Т. Никитченко добился осуществления этих указаний и их принятия "различными способами, умело перетягивая на свою сторону колеблющихся членов суда и убедительно разбивая мнения не согласных с нашей точкой зрения".

      В противном случае, считали авторы документа, если с советскими предложениями не будут соглашаться, несмотря на все усилия, то "надо твердо дать понять, что такого договора мы не подпишем и вся ответственность за это ляжет на партнеров" [21].

      Увы, поставленная задача-максимум оказалась не по силам советскому представителю в трибунале. Слишком мощные силы развернули активность за кулисами, судя по тому, как смело, если не сказать вызывающе вели себя перед судьями Шпеер и Шахт, они понимали, что их довоенные партнеры по бизнесу не дадут их в обиду. Один из американских следователей на процессе Ф. Адамс свидетельствовал, что на английского судью Дж. Лоуренса сильное давление оказал специально прибывший в Нюрнберг управляющий Английским банком Монтегю Норманн, известный "умиротворитель" гитлеровской Германии и довоенный приятель Яльмара Шахта. "Мы считаем, - повествовал Адамс, - что Норманн убедил Лоуренса, что банкиры не могут быть преступниками" [22]. В итоге Шахт - "финансовый гений" Третьего рейха, как известно, был оправдан "за отсутствием улик".

      Заступничество англичан помогло спасти от виселицы и Альберта Шпеера. Судья Лоуренс не скрывал, что был поражен "честностью" и "интеллектом" подсудимого и потребовал для него всего лишь 10 лет тюрьмы. Лишь под сильным давлением стороны советского члена трибунала Шпеер в конечном итоге был приговорен к 20 годам заключения, что рассматривалось как уступка англичан и американцев Советскому Союзу. Зато глава трудового фронта простоватый Ф. Заукель, непосредственно подчиненный Шпееру, получил сполна и не избежал виселицы. /28/

      20. Ibid., p. 232. См. также; Walden G. How Hitler Lost a Demented Wager Made in Money, Guns id Blood. Bloomberg, 2006.
      21. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 3, п. 2, л. 9.
      22. Bower Т. Op. cit., р. 347.

      Так была подведена черта под преступлениями нацистских главарей. 16 октября 1946 г. для 10 из них смертные приговоры были приведены в исполнение в спортивном зале тюрьмы Дворца правосудия в Нюрнберге. В Кремле, где сходились все нити большой политики, поступили разумно, согласившись с приговорами и зафиксировав лишь для истории особое мнение судьи Никитченко по поводу оправдания судом Шахта, Папена и Фриче. Значение Нюрнберга в мировой истории это, разумеется, не могло сколько-нибудь принизить.

      Что касается "Нюрнберга-2", то к этой теме вчерашние союзники, надолго разведенные "холодной войной", по вполне понятным причинам, уже больше никогда не возвращались.

      Новая и новейшая история. №3. 2016. С. 20-30.
    • Все о японском доспехе
      Автор: hoplit
      Увы - нет.
       
      Если бы... Я откровенно не представляю, как можно было не найти испанский отчет об атаке пиратов на Манилу ... Однако - вот. Источник информации, насколько могу судить - какой-то мусорный сайтик.