Тихвинский С. Л. К истории восстановления послевоенных советско-японских отношений

   (0 отзывов)

Saygo

Тихвинский С. Л. К истории восстановления послевоенных советско-японских отношений // Вопросы истории. - 1990. - № 9. - С. 3-28.

Война с фашистской Германией была в самом разгаре, когда 25 октября 1943 г. участвовавший в работе Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании государственный секретарь США К. Хэлл по поручению президента США Ф. Рузвельта в доверительной беседе поставил перед И. В. Сталиным вопрос о возможном участии Советского Союза в войне против милитаристской Японии. Этот же вопрос был поставлен перед Сталиным 28 ноября 1943 г. в Тегеране Рузвельтом и У. Черчиллем. В ходе состоявшейся между ними беседы советский руководитель заявил: "Мы, русские, приветствуем успехи, которые одерживались и одерживаются англо-американскими войсками на Тихом океане. К сожалению, мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей потому, что наши силы заняты на западе и у нас не хватает сил для каких-либо операций против Японии. Наши силы на Дальнем Востоке более или менее достаточны лишь для того, чтобы вести оборону, но для наступательных операций надо эти силы увеличить, по крайней мере, в три раза. Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда - общим фронтом против Японии"1.

В последовавших затем дипломатических контактах с союзниками советское руководство стремилось уточнить, какую роль они предназначают Советскому Союзу в войне на Дальнем Востоке, чтобы легче принять участие в разработке планов операций против Японии. 14 декабря 1944 г., отвечая на запрос Рузвельта о политических вопросах, связанных со вступлением Советского Союза в войну с Японией, Сталин заявил послу США в СССР А. Гарриману, что "Советский Союз хотел бы получить Южный Сахалин, т. е. вернуть то, что было передано Японии по Портсмутскому договору, а также получить Курильские острова"2.

8 февраля 1945 г. в беседе с Рузвельтом на Крымской конференции Сталин поинтересовался, как обстоит дело с политическими условиями, на которых СССР вступит в войну против Японии, о которых он, Сталин, беседовал с Гарриманом в Москве. "Рузвельт отвечает, что южная часть Сахалина и Курильские острова будут отданы Советскому Союзу... Сталин говорит, что если будут приняты советские условия, то советский народ поймет, почему СССР вступает в войну против Японии. Поэтому важно иметь документ, подписанный президентом, Черчиллем и им, Сталиным, в котором будут изложены цели войны Советского Союза против Японии. В этом случае можно будет внести вопрос о вступлении Советского Союза в войну против Японии на рассмотрение Президиума Верховного Совета СССР"3.

11 февраля 1945 г. руководители СССР, США и Великобритании подписали в Крыму соглашение о том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне союзников при условии "восстановления принадлежавших России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г., а именно: а) возвращения Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к ней островов; передачи Советскому Союзу Курильских островов". Главы правительств СССР, США и Великобритании поставили свои подписи под этим соглашением, в котором заявляли, что "претензии Советского Союза должны быть, безусловно, удовлетворены после победы над Японией"4.

Вопрос об аннулировании Портсмутского договора 1905 г. и о возвращении Советскому Союзу Южного Сахалина и Курильских островов был поставлен Советским правительством перед Японией еще в 1940 г. в ходе переговоров в Москве о заключении пакта о нейтралитете. В беседе с японским послом в Москве Татэкава 18 ноября 1940 г. нарком иностранных дел В. М. Молотов заявил, что "у общественного мнения СССР вопрос о заключении нового пакта о ненападении, на этот раз с Японией, естественно, будет связываться с вопросом о возвращении утраченных ранее территорий. Может встать вопрос о Южном Сахалине и о Курильских островах"5. Принимая 13 и 23 декабря 1940 г. Татэкава, Молотов заявил, что "если Япония думает оставить без изменения на веки вечные Портсмутский договор, на который в Советском Союзе смотрят так же, как в Западной Европе смотрят на Версальский договор, то это является грубой ошибкой". Япония, подчеркнул Молотов, нарушила этот договор. Кроме того, поскольку он был заключен после поражения России, он не может оставаться вечно без изменений и подлежит исправлению"6. Эта же формулировка была повторена наркомом иностранных дел 7 апреля 1941 г., когда он принимал министра иностранных дел Японии Мацуока7.

При посещении Сталина 12 апреля 1941 г. японский министр иностранных дел повторил ранее сделанное им предложение о покупке Японией у Советского Союза Северного Сахалина, на что Сталин, подойдя к географической карте и указывая на Советский Дальний Восток, ответил: "Япония держит в руках все выходы Советского Приморья в океан - пролив Курильский у южного мыса Камчатки, пролив Лаперуза к югу от Сахалина, пролив Цусимский у Кореи. Теперь вы хотите взять Северный Сахалин и вовсе закупорить Советский Союз. Вы что хотите нас задушить?"8.

Условия вступления Советского Союза в войну с Японией на стороне антифашистской коалиции отражали давние чаяния советского народа. Правящие круги Японии были уведомлены Советским правительством об этих чаяниях еще до того, как Япония развязала войну на Тихом океане. Советский народ не мог забыть зверств японских оккупантов на Дальнем Востоке в 1918 - 1922 гг., бесконечных провокаций на границе в 30-е годы, боев с японскими милитаристами в районе оз. Хасан и на Халхин-Голе. В годы войны против фашистской Германии японская военщина держала Советские Вооруженные Силы на Дальнем Востоке в постоянном напряжении. В 1941 г. военнослужащие Квантунской армии, дислоцированной в Северо-Восточном Китае, нарушили сухопутную Государственную границу СССР: 36 раз, в 1942 г. - 229 раз, а в 1943 г. - 433 раза. Японский флот блокировал советские дальневосточные порты; с лета 1941 г. до конца 1944 г. было незаконно задержано 178 советских торговых судов, три торговых судна были торпедированы японскими подводными лодками9. На протяжении всей Великой Отечественной войны Япония непрерывно нарушала советско-японский пакт о нейтралитете и таким образом лишила его всякой реальной силы.

5 апреля 1945 г. Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией, подписанный в Москве 13 апреля 1941 г., в полном соответствии со ст. 3 пакта, предусматривавшей право сторон на его денонсацию за один год до истечения пятилетнего срока его действия. Это было серьезным предупреждением правительству Японии о необходимости незамедлительного прекращения развязанной японскими милитаристами в декабре 1941 г. широкомасштабной войны на Тихом океане. Однако, несмотря на это, даже после разгрома и безоговорочной капитуляции союзницы Японии - фашистской Германии, - японские милитаристы упрямо продолжали "тотальную войну".

26 июля 1945 г. в Потсдаме была опубликована Декларация США, Великобритании и Китая, призвавшая Японию к немедленной безоговорочной капитуляции. В пункте 8 декларации, в частности, отмечалось, что после безоговорочной капитуляции Японии "японский суверенитет будет ограничен островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю Сикоку и теми менее крупными островами, которые мы укажем"10. Правительство СССР солидаризировалось с духом и основными положениями Потсдамской декларации, а 8 августа официально присоединилось к ней.

С 9 августа Советский Союз считал себя в состоянии войны с Японией. В ходе военных действий Советских Вооруженных Сил в Маньчжурии, Корее, на Сахалине и Курильских островах японским войскам был нанесен существенный урон и они в результате совместных ударов союзных войск были вынуждены капитулировать. В обращении Сталина к советскому народу по случаю подписания Японией акта о безоговорочной капитуляции 2 сентября 1945 г. говорилось: "Поражение русских войск в 1904 г. в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания... Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции. Это означает, что Южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии"11.

Несмотря на стремление правящих кругов США к установлению после капитуляции Японии своего безраздельного господства над этой страной, они сразу же после победы антифашистской коалиции не могли не учитывать позиции своих союзников, мирового общественного мнения и настроений американского народа. Военная администрация США в Японии, возглавлявшаяся генералом Д. Макартуром, во исполнение решений Крымской конференции и в соответствии с Потсдамской декларацией направила японскому правительству специальную директиву N 677 от 29 января 1946 г., в которой указывалось, что из-под юрисдикции японского правительства исключаются "Курильские (Тисима) острова, группа островов Хабомаи (Хабомадзё), включая острова Суяё, Юри, Акиюри, Сибоцу и Тараку, а также остров Сикотан"12. Основываясь на этой директиве, в последующие месяцы японские власти издали распоряжение о репатриации своих граждан с Южного Сахалина и Курильских островов. 2 февраля 1946 г. был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР, объявивший государственной собственностью Советского Союза все земли с недрами и водами на территории Южного Сахалина и Курильских островов.

Обеспокоенные нарастанием социальных конфликтов в Японии, под давлением мировой и японской демократической общественности, американские оккупационные власти пошли на осуществление серьезных реформ государственной и экономической структур Японии, носивших буржуазно-демократический характер. В то же время с первых дней оккупации они в тесном сотрудничестве с реакционными силами в самой Японии стали проводить антисоветскую политику, всячески противодействовали распространению влияния СССР, а также победе китайской революции и учреждению Китайской Народной Республики (КНР).

Антисоветский курс администрации Г. Трумэна наглядно проявился в ходе подготовки мирного договора с Японией. Как известно, правительства стран, подписавших Декларацию Объединенных Наций, принятую в Вашингтоне 1 января 1942 г., взяли на себя обязательство не заключать сепаратного мира с вражескими странами. 2 августа 1945 г. на конференции руководителей трех союзных держав в Берлине ими было принято решение о создании Совета министров иностранных дел пяти держав - СССР, США, Великобритании, Франции и Китая - для подготовки мирных договоров с вражескими странами13.

Игнорируя это решение Берлинской конференции, правительство США отказалось от рассмотрения вопроса о заключении мирного договора с Японией на Совещании Совета министров иностранных дел и 11 июля 1947 г. информировало Советское правительство о своем намерении созвать 19 августа 1947 г, конференцию по составлению мирного договора с Японией из представителей 11 стран - членов Дальневосточной Комиссии для Японии. 13 августа 1947 г. правительство США заявило, что не считает Совет министров иностранных дел "надлежащим органом для рассмотрения вопроса о японском мирном договоре"14. В памятной записке от 29 августа 1947 г. правительству США Советское правительство вновь привело аргументацию в пользу предварительного рассмотрения вопроса о мирном договоре с Японией на Совете министров иностранных дел и напоминало, что особая заинтересованность входящих в него держав в вопросах послевоенного урегулирования с Японией была подчеркнута на Московской конференции министров иностранных дел в 1945 г. при установлении принципа единогласия этих держав в Дальневосточной Комиссии для Японии и при учреждении Союзного Совета для Японии в составе представителей этих держав15.

Подготовка мирного урегулирования с Японией проходила в условиях все усиливавшейся "холодной войны", разрыва союзнических отношений, существовавших между западными державами и СССР в годы войны. В госдепартаменте США возобладало мнение о нежелательности сотрудничества с Советским Союзом в деле мирного урегулирования с Японией и о необходимости использования оккупации этой страны американскими войсками в интересах дальнейшего укрепления политических и экономических позиций США в Японии; американское военное ведомство высказывалось за сохранение оккупационного режима в Японии на длительное время. Правящие круги Японии активно использовали усиление антисоветских настроений американской администрации. В январе 1947 г. министр иностранных дел Японии Х. Асида в меморандуме официальным представителям США предлагал, с учетом обострения американо-советских отношений, заключить между Японией и США соглашение против агрессии со стороны "третьей державы".

В начале 1950 г. президент Трумэн назначил одного из наиболее воинствующих антикоммунистов, Дж. Ф. Даллеса, главой американской миссии по заключению мирного договора с Японией. В июне 1950 г. вспыхнула война в Корее, в ходе которой укрепился военно-политический союз правящих кругов Японии и США, получивший вскоре официальное оформление. Несмотря на неоднократные попытки Советского правительства добиться созыва Совета министров иностранных дел для обсуждения условий мирного договора с Японией, США отказались от переговоров по данному вопросу, одновременно проводя активную работу по подготовке и заключению военного союза с Японией и по оставлению на ее территории американских войск, о чем открыто заявил Даллес в Токио в феврале 1951 года16.

В марте 1951 г. правительство США разослало странам - членам Дальневосточной Комиссии для Японии свой проект мирного договора с Японией, не обсудив его в предварительном порядке ни с Советским правительством, ни с правительством КНР. 12 июля 1951 г. был опубликован совместный американо-английский проект мирного договора с Японией, положенный в основу обсуждения на созванной в сентябре того же года в Сан-Франциско конференции. К участию в ней не были допущены представители Китая, Кореи, Вьетнама и Монголии - стран, внесших существенный вклад в разгром Японии.

Критикуя предложенный проект мирного договора, первый заместитель министра иностранных дел СССР А. А. Громыко в своем выступлении на конференции указал, что втягивание Японии в военные группировки не может не вызвать тревогу со стороны: государств, действительно заинтересованных в сохранении и поддержании мира на Дальнем Востоке. По поручению Советского правительства он предложил включить в текст мирного договора обязательства о выводе с территории Японии в 90-дневный срок всех вооруженных сил союзных держав и статью, запрещающую размещать в Японии иностранные войска или морские базы. Хотя позиция СССР и пользовалась поддержкой ряда делегаций, особенно азиатских стран, заинтересованных в том, чтобы Япония стала миролюбивой нейтральной страной, благодаря усилиям США и их союзников, а также правящих кругов Японии Сан-Францискский мирный договор был подписан 48 странами17, в том числе Японией, и вступил в силу.

Сан-Францискский мирный договор в ст. 2 раздела II - "Территория" зафиксировал отказ Японии "от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова и на ту часть острова Сахалин и прилегающих к нему островов, суверенитет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 г."18. Однако в силу крайне враждебной СССР позиции США в тексте договора не было зафиксировано соглашение, достигнутое в Ялте, о включении Курильских островов и Сахалина в состав Советского Союза.

Конференция в Сан-Франциско проходила в период резкого обострения советско-американских отношений, в разгар "холодной войны" и кровопролитных сражений на Корейском полуострове, в которых американским войскам противостояли, наряду с северокорейской армией, крупные силы "китайских добровольцев" - регулярных частей Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой лишь за полтора года до этого, 14 февраля 1950 г., был заключен Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи, направленный против любых попыток возрождения японского милитаризма со стороны как японской реакции, так и иностранных государств, которые способствовали бы этому возрождению. Это был недвусмысленный намек на США.

Соединенные Штаты отстранили от мирного урегулирования с Японией корейский народ, в 1910 г. ставший жертвой японской агрессии, и китайский народ, против которого милитаристская Япония вела необъявленную войну еще со времени захвата 18 сентября 1931 г. северо-восточных провинций Китая (Маньчжурии), а с 7 июля 1937 г. - при явном попустительстве США, Великобритании и Франции - развернула крупномасштабную тотальную войну. Не были на конференции в Сан-Франциско должным образом представлены и многие другие народы Азии, испытавшие на себе гнет японских оккупантов и боровшиеся с ними.

Текст Сан-Францискского договора не гарантировал прочного мира ни народам стран Азии, ни самому японскому народу, он не содержал положений, направленных на подлинную демократизацию японского общества, на чем настаивала советская делегация на конференции в Сан-Франциско. Одновременно с заключением сепаратного мирного договора с Японией в Сан-Франциско был подписан американо-японский "договор безопасности", превращавший территорию Японских островов в передовой плацдарм вооруженных сил США, направленный против СССР, КНР и КНДР.

30 мая 1952 г., через 2 дня после вступления в силу Сан-Францискского договора, японское правительство, придерживавшееся в области внешней политики односторонней ориентации на США, довело до сведения представительства СССР в Японии, что в связи с отменой оккупационного режима и прекращением деятельности Союзного Совета для Японии "японское правительство считает, что Советская часть Союзного Совета для Японии прекратила свое существование". В ответ 11 июня 1952 г. Представительство СССР в Японии направило письмо министру иностранных дел Японии, в котором указало, что "ссылка японского правительства на вступление в силу сепаратного мирного договора не может служить законным основанием для заявления по поводу Представительства СССР"19. (В последующее годы японская сторона хотя и не ставила вопроса о прекращении деятельности Советского представительства, поставила его в положение определенной изоляции, воздерживаясь от установления с ним официальных контактов.)

После подписания Сан-Францискского договора правительство С. Иосида запретило японским фирмам вступать в какие-либо контакты с советскими внешнеторговыми организациями, что привело к резкому сокращению товарооборота между СССР и Японией. Японское правительство препятствовало также осуществлению научных и культурных связей между обеими странами, развитию контактов по линии профсоюзных и общественных организаций.

Начиная с 1953 г. деловые круги и общественность Японии стали все настойчивее требовать от правительства нормализации отношений с СССР и КНР, с другими социалистическими странами. В свою очередь, и в правящих кругах Японии зрели настроения в пользу проведения независимой от диктата США внешней политики. Учитывая это, а также руководствуясь стремлением жить в мире и добрососедстве со своим дальневосточным соседом, Советское правительство выступило с инициативой нормализации отношений с Японией. Отвечая на вопросы главного редактора газеты "Цюбу Ниппон симбун" М. Судзуки, министр иностранных дел СССР Молотов 11 сентября 1954 г. выразил готовность советской стороны к нормализации отношений с Японией. Вслед за этим, 12 октября того же года, правительства СССР и КНР выступили с совместной декларацией об отношениях с Японией, в которой высказались "за развитие широких торговых отношений с Японией на взаимовыгодных условиях, за установление с ней тесных культурных связей", выразили "готовность предпринять шаги с целью нормализации своих отношений с Японией"20.

В декабре 1954 г. после поражения на парламентских выборах проамериканский кабинет С. Иосида ушел в отставку. Новый премьер-министр Японии И. Хатояма, выражая интересы торгово-промышленных кругов, лишившихся после окончания войны в Корее прибыльных заказов, а также под давлением профсоюзов и общественных организаций взял курс на восстановление отношений с СССР и КНР и развитие с ними торговых связей. 22 января 1955 г. Хатояма заявил в парламенте, что важнейшей задачей его правительства в области внешней политики будет достижение самостоятельности и независимости21.

В январе 1955 г. временно исполнявший обязанности торгового представителя СССР в Японии А. И. Домницкий вручил Хатояма письмо Советского правительства, в котором выражалась готовность начать переговоры о нормализации отношений между обеими странами. Затем переговоры велись в Нью-Йорке между постоянным представителем СССР при ООН А. А. Соболевым и японским наблюдателем в ООН Савада. Под нажимом США японское правительство упорно отказывалось от советского предложения о проведении в Москве или в Токио официальных переговоров о нормализации отношений, настойчиво предлагая местом переговоров Нью-Йорк, где американские дипломаты могли бы влиять на их ход. Японская дипломатия намеревалась вести переговоры с СССР по аналогии с русско-японскими переговорами 1905 г., в ходе которых США, как известно, оказывали давление на Россию и во многом способствовали удовлетворению экспансионистских требований Японии.

Уже первые сообщения относительно готовящихся переговоров Японии с Советским Союзом вызвали открытое недовольство правящих кругов США, усиливших свое давление на кабинет Хатояма. Выступая 8 февраля 1955 г. с речью в сенате США, Г. Хэмфри обвинил Советский Союз в стремлении оторвать Японию от США и под предлогом подписания с нею мирного договора включить ее в свою орбиту. Другой американский сенатор, М. Мэнсфилд, посвятил несколько выступлений в сенате "советской угрозе" Японии, рекомендуя ее правительству не идти на уступки СССР в территориальном вопросе22. В мае 1955 г. перед началом советско-японских переговоров Даллес направил Хатояма послание, в котором запугивал Японию прекращением американской помощи в случае расширения Японией экономических связей с Китаем и Советским Союзом и установления с ними дипломатических отношений23.

После длительного обсуждения местом переговоров о нормализации советско-японских отношений был избран Лондон, где 3 июня 1955 г. они официально и открылись.

Делегацию СССР возглавлял советский посол в Лондоне А. Я. Малик, в прошлом посол в Японии, а затем постоянный представитель СССР при ООН. В состав советской делегации входили советник Дальневосточного отдела (ДВО) МИД СССР Н. Б. Адырхаев, заведующий ДВО МИД СССР И. Ф. Курдюков, советник ДВО МИД СССР Г. И. Павлычев и автор настоящей статьи, в то время советник посольства СССР в Великобритании. Японскую делегацию возглавлял бывший посол Японии в Лондоне С. Мацумото, незадолго до этого вышедший в отставку и посвятивший себя парламентской деятельности. На парламентских выборах осенью 1955 г. он баллотировался от либерально-демократической партии по фракции Хатояма и пользовался его полным доверием. Хатояма назначил Мацумото главой делегации на переговорах в Лондоне вопреки мнению министра иностранных дел М. Сигэмицу, который пользовался поддержкой многих проамерикански настроенных консервативных деятелей Японии и испытывал довольно сильное их влияние. Членами японской делегации были заместитель заведующего отделом договоров МИД Японии М. Такасахи, посланник Японии в Швеции Т. Ниидзэки, первый секретарь посольства Японии в Лондоне А. Сигэмицу и специалист по Советскому Союзу МИД Японии Т. Хираока.

Еще на предварительной, неофициальной встрече глав обеих делегаций, состоявшейся 1 июня 1955 г., был решен ряд процедурных вопросов, в частности было условлено, что заседания будут проходить два раза в неделю. Однако вскоре С. Мацумото, получив указание от своего министра иностранных дел М. Сигэмицу, что "не нужно спешить с японо-советскими переговорами"24, внес предложение сократить число встреч до одного раза в неделю. Указание Сигэмицу носило отнюдь не процедурный характер и во многом предопределило ход лондонских переговоров.

На первом официальном заседании делегаций, проходившем в посольстве СССР в Лондоне 3 июня 1955 г., Малик, приветствуя японскую делегацию, подчеркнул готовность Советского Союза нормализовать отношения с Японией. В ответном слове Мацумото выразил надежду на то, что предстоящие переговоры будут проходить в духе взаимного понимания и сотрудничества и что будут найдены удовлетворяющие обе стороны условия для восстановления дипломатических отношений25.

На втором заседании 7 июня 1955 г. Мацумото зачитал и вручил Малику текст выступления Сигэмицу 26 мая 1955 г. на сессии японского парламента, в котором был назван ряд вопросов, подлежащих урегулированию в ходе переговоров о нормализации отношений между Японией и СССР: освобождение и репатриация японцев, задержанных в Советском Союзе; территориальный вопрос (острова, относящиеся к о. Хоккайдо, Курильские острова, южная часть Сахалина и др.); рыболовство в северных водах; вопрос о торговле; допуск Японии в ООН.

В развитие высказанных Сигэмицу положений японский делегат на этом заседании выдвинул в качестве предварительных условий для заключения мирного договора 7 пунктов: 1. Возвращение японских гражданских лиц и военнослужащих, задержанных в СССР. 2. Заявление СССР и Японии о том, что переговоры между ними будут вестись с учетом прав и обязанностей, взятых Японией по Сан-Францискскому мирному договору и договору безопасности. 3. Уважение территориального суверенитета (возврат Японии Курильских островов и Южного Сахалина). 4. Обеспечение безопасного промысла японских рыбаков в северных водах, возвращение японских судов, задержанных Советским Союзом за лов рыбы в его территориальных водах. 5. Всемерное экономическое сотрудничество, учитывая международные обязательства каждой из сторон. 6. Подтверждение положения Устава ООН о взаимном уважении суверенитета. 7. Поддержка СССР обращения Японии о приеме ее в ООН26.

Мацумото недвусмысленно давал понять, что стремление Японии пересмотреть статью Сан-Францискского договора, касавшуюся отказа Японии от притязаний на Южный Сахалин и Курильские острова, будет поддержано Западом. Ссылаясь на дебаты в японском парламенте по вопросу о начале японо-советских переговоров в Лондоне, он обратил внимание советской делегации на тот факт, что, по мнению депутатов парламента от правящей партии, самым важным моментом при ведении переговоров с СССР должно быть тесное сотрудничество Японии с западными державами. Мацумото на том же заседании передал главе советской делегации текст парламентского запроса депутата от либеральной партии Охаси и ответ на него премьер-министра Хатояма. В запросе говорилось, что "согласованные действия между государствами западного мира окажут величайшее влияние на результаты настоящих переговоров, поскольку одновременно с японо-советскими переговорами будет происходить совещание глав правительств Англии, США, Франции и СССР". В ответ на это глава советской делегации подчеркнул, что, "как известно, некоторые из западных стран занимают такую позицию, которая отнюдь не может содействовать успеху советско-японских переговоров". Он высказал твердую убежденность в том, что "в переговорах необходимо исходить из интересов двух стран, участвующих в переговорах, безотносительно к третьим странам". Мацумото согласился с мнением Малика, однако просил советскую сторону "учесть то обстоятельство, что Япония имеет определенные права и обязанности, вытекающие из Сан-Францискского мирного договора и договора безопасности, заключенного с США". Глава советской делегации в связи с этим разъяснил, что "советская сторона не ставит условием нормализации советско-японских отношений и заключения мирного договора с Японией ее отказ от обязательств, вытекающих из имеющихся у нее международных договоров"27.

На третьем заседании 14 июня советская делегация внесла на рассмотрение проект мирного договора с Японией, который предусматривал прекращение состояния войны между двумя странами и восстановление между ними официальных отношений на основе равенства, взаимного уважения территориальной целостности и суверенитета, невмешательства во внутренние дела и ненападения, подтверждал и конкретизировал действующие международные соглашения в отношении Японии, которые были провозглашены Потсдамской декларацией. Проектом предусматривались также последующие переговоры сторон о заключении отдельных договоров и конвенций о торговле и мореплавании, рыболовстве, культурном сотрудничестве, консульских отношениях и по другим практическим вопросам развития советско-японских отношений и взаимовыгодного сотрудничества. Советская сторона выражала готовность постатейно обсудить как свой проект договора, так и японский, если он будет представлен японской делегацией. Такой порядок отвечал требованиям демократической процедуры, давал возможность по-деловому и плодотворно проводить работу по согласованию положений будущего мирного договора.

Обе делегации исходили из целесообразности проведения переговоров в спокойной и конфиденциальной обстановке при соблюдении правил взаимного согласия сторон на обнародование хода и результатов переговоров. Однако после получения советского проекта мирного договора Сигэмицу, не считаясь с договоренностью сторон и с существующими традициями, провел совещание заведующих политическими отделами ведущих японских газет, на котором отрицательно отозвался о советском проекте и пессимистически оценил перспективы японо-советских переговоров в Лондоне. Заявление Сигэмицу было явно рассчитано на то, чтобы помешать переговорам, создать вокруг них неблагоприятное мнение японской и международной общественности. Малик на очередной встрече с Мацумото квалифицировал заявление японского министра иностранных дел как нарушение договоренности воздерживаться от публикации сообщений о ходе переговоров без взаимного согласия сторон. Мацумото признавал впоследствии, что он тогда оказался в весьма трудном положении перед членами советской делегации.

На четвертой, пятой и шестой встречах глав делегаций Мацумото неизменно поднимал вопрос о репатриации из Советского Союза японских военнопленных, хотя она была в основном завершена еще в начале 1950 года28. В СССР оставалась лишь сравнительно небольшая часть отбывавших наказание японских военных преступников. Советская сторона передала японской делегации на переговорах в Лондоне списки 1016 бывших военнопленных и 357 гражданских лиц, отбывавших в СССР наказание за военные преступления.

Руководствуясь стремлением облегчить переговоры по основным положениям проекта мирного договора, Советское правительство, хотя оно могло этого и не делать до мирного урегулирования, не прекращало репатриацию японских военных преступников по мере отбытия ими сроков наказания и не ставило этот вопрос в зависимость от хода переговоров в Лондоне. Этот шаг, казалось, должен был быть воспринят японской стороной как проявление дружелюбия со стороны СССР. К тому же Советское правительство заявило, что оно передаст японским властям всех оставшихся в СССР японских военных преступников сразу же после восстановления дипломатических отношений между двумя странами.

Требование японских представителей о безусловной и немедленной репатриации всех военных преступников напоминало скорее ультиматум, чем аргументированную позицию страны, подписавшей акт о безоговорочной капитуляции и стремившейся к заключению мирного договора со страной-победительницей. Индийский историк С. Вишванатхан отмечал в этой связи: "Тон заявлений японского представителя в ходе переговоров о восстановлении дипломатических отношений был таким, что вынуждал советского представителя неоднократно напоминать ему о том, что Япония проиграла войну и безоговорочно капитулировала"29.

И хотя Мацумото продолжал настаивать на приоритете рассмотрения вопроса о репатриации отбывающих наказание в СССР военных преступников, для участников переговоров с той и другой стороны было очевидным, что он действовал вопреки логике вещей и лишь выполнял директиву руководителя МИД Японии по искусственному затягиванию переговоров. Кроме того, переговоры в Лондоне с самого начала показали, что позиция японской делегации во многом определялась политическим нажимом на японское правительство со стороны США.

Мацумото и его советники в беседе с членами советской делегации давали понять, что территориальный вопрос, вопросы о международных обязательствах и военных союзах Японии, а также о режиме прохода военных судов через японские проливы, - все это области, в которых Япония не могла принимать самостоятельных решений без предварительного согласования с США. Эти вопросы фактически были изъяты Соединенными Штатами из компетенции японского правительства. По словам Мацумото, они являлись самыми "трудными" для достижения по ним договоренности30. Однако это вовсе не означало, что Япония не хотела бы их решать с учетом своих интересов.

Именно во время переговоров в Лондоне обнаружился на практике кабальный для Японии характер договора с США об обеспечении безопасности. Например, предложение Советского Союза запретить прохождение военных кораблей через японские проливы для государств, не граничащих с Японским морем, отвечало интересам мира и безопасности на Дальнем Востоке, в том числе и самой Японии. Однако оно противоречило позиции США, и поэтому Япония, выступая против включения в мирный договор статьи о проливах, выражала не свои, а американские интересы, связанные с военно-стратегической концепцией США. Мацумото заявлял, что "если советская сторона не снимет своих предложений о проливах, то вряд ли можно будет рассчитывать на успешное завершение переговоров". Он полагал даже, что "по территориальному вопросу можно договориться, но что вопрос о проходе военных кораблей может оказаться камнем преткновения"31.

4 августа 1955 г. Мацумото заявил Малику, что "японский народ удручен тем, что Хабомаи и Сикотан, являющиеся продолжением острова Хоккайдо, не возвращены Японии, а также тем, что Курильские острова и Южный Сахалин за столь короткий срок войны между СССР и Японией отторгнуты от Японии", он просил ускорить ответ советской стороны по территориальным вопросам, поставленным японской стороной. И хотя Малик заявил, что "вопрос о Курильских островах и Южном Сахалине ясен", но эта его реплика была воспринята японским делегатом как свидетельство готовности советской стороны пойти на частичное удовлетворение японских требований.

9 августа 1955 г. Малик в беседе с Мацумото дал понять, что Советское правительство готово пойти навстречу пожеланию японской стороны и рассмотреть вопрос о передаче Японии близлежащих к ней о-вов Хабомаи и Сикотан при условии окончательного урегулирования территориального вопроса между обеими странами при подписании мирного договора и в общем контексте, наряду с другими вопросами, а не изолированно32. Таким образом, Советское правительство сделало в ходе переговоров серьезную уступку, желая открыть путь к достижению договоренности о заключении мирного договора.

По заявлению Мацумото, этот шаг советской стороны был "воспринят японским правительством с большой радостью". Как впоследствии отмечалось в его мемуарах, он "подумал тогда о сближении взглядов сторон и о близости завершения переговоров". Вместе с тем он понимал, что позиция Японии в вопросе о "северных территориях" зависела от США, и поэтому опасался, что американцы снова могут помешать достижению договоренности сторон33. В интервью бывшего члена японской делегации на лондонских переговорах К. Ниидзэки, ныне директора Института международных отношений при МИД Японии, опубликованном в 1989 г. в журнале "Гайко форум", признается, что японская делегация никак не ожидала подобной уступки со стороны СССР (то есть согласия на возвращение Японии островов Хабомаи и Сикотан одновременно с подписанием мирного договора)34.

Малик, учитывая недовольство Москвы медленным ходом переговоров, как нам представляется, поторопился выдать на встрече с Мацумото имевшуюся у советской делегации запасную позицию, рассчитывая тем самым на взаимную уступчивость японской стороны и успешное завершение переговоров. Однако эта уступка имела обратный эффект: японские правящие круги решили теперь добиваться также передачи островов Кунашир и Итуруп. 6 сентября 1955 г. Мацумото спросил Малика, "можно ли считать, что СССР намерен передать острова Хабомаи и Сикотан без каких-либо условий, и не потребует ли СССР объявления этих островов демилитаризованной зоной". Малик разъяснил японской стороне, что вопрос о передаче Японии островов Хабомаи и Сикотан обусловлен достижением соглашения обеих сторон по всем другим статьям мирного договора, и подчеркнул, что позиция Советского Союза относительно этих островов служит убедительным доказательством того, что советская сторона делает все возможное, чтобы успешно завершить переговоры о нормализации советско-японских отношений35.

11 августа в Лондон прибыл министр земледелия и лесоводства Японии И. Коно, ближайший сторонник премьер-министра Хатояма. Мацумото информировал Коно о переговорах, подчеркнув, что они "проходят вполне удовлетворительно и имеют хорошие перспективы". Коно выразил удовлетворение ходом переговоров, но на жалобы Мацумото по поводу антисоветской позиции МИД Японии и лично Сигэмицу ответил, что "обстановка в Токио весьма сложная". "Правительство Хатояма опиралось на меньшинство в правящей партии и всегда находилось между двух стульев, - писал позднее Мацумото. - Справа на него давила либеральная партия, а слева - социалистическая. В силу этого возможности И. Хатояма как руководителя были весьма слабыми и ему пришлось сполна испить всю горечь поражения правительства, опиравшегося на партийное меньшинство. Это обстоятельство сильно сказывалось и на японо-советских переговорах". Сигэмицу, находясь в это время с очередным визитом в США, заявил в пресс-клубе в Вашингтоне, что "Япония не намерена устанавливать дружественных отношений с Советским Союзом". Такого рода заявления Сигэмицу даже глава японской делегации Мацумото расценивал как "обструкцию" переговорам36.

9 августа 1955 г. глава японской делегации передал советскому представителю составленную МИД Японии историко-географическую справку, в которой содержались утверждения об "исконной принадлежности" Японии Курильских островов и Южного Сахалина. При этом особый акцент делался на тезис о географической и исторической общности Хоккайдо и о-вов Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп, якобы не входящих в понятие "Курильские острова"37.

Советской делегацией было убедительно показано, что впервые русские исследователи посетили Курильские острова еще в первой половине XVII в. и впоследствии дали им, как отличающимся активной вулканической деятельностью то название, которое и закрепилось за ними. Русскими людьми осуществлялось и хозяйственное их освоение38. Однако в ходе переговоров советская делегация делала упор не на историческое право первооткрытия и хозяйственного освоения Курильских островов, а на международно-правовые аргументы.

Лишь через два с половиной месяца после начала переговоров в Лондоне, 16 августа, японская сторона представила свой проект мирного договора. В нем содержалось положение о передаче Японии Южного Сахалина и Курильских островов. Подобная позиция японской стороны была шагом назад и противоречила здравому смыслу. Она резко контрастировала с гибкой и реалистической позицией Советского Союза на переговорах.

На лондонских переговорах японская сторона обосновывала свои притязания на южную часть Курильских островов ссылками на Симодский торговый договор (1855 г.), в соответствии с которым (ст. 2) граница между Россией и Японией на Курильских островах устанавливалась между островами Итуруп и Уруп. Впоследствии по Санкт-Петербургскому договору (1875 г.) Россия уступила Японии среднюю и северную части Курильских островов за ее отказ от необоснованных притязаний на Сахалин. Однако эти территориальные уступки царской России, сделанные в 1855 и 1875 гг., утратили международно-правовую силу: после развязывания в 1904 г. войны против России и отторжения у нее Южного Сахалина Япония потеряла всякое право ссылаться на японо-русские договоры 1855 и 1875 годов. Японское правительство в соответствии со ст. 9 Портсмутского мирного договора 1905 г. и приложением N 10 к нему само аннулировало все предшествующие договоры с Россией. Продолжая политику территориальных захватов, Япония фактически нарушила и Портсмутский договор: в 1918 г. она оккупировала и пыталась отторгнуть от Советского Союза Приморье, Забайкалье и Северный Сахалин.

На советско-японских переговорах в Лондоне советская сторона решительно заявляла, что территориальный вопрос уже решен рядом действующих международных соглашений. Условия Ялтинского соглашения СССР, США и Великобритании совершенно определенно указывают на то, что Советскому Союзу должен быть возвращен Южный Сахалин и переданы Курильские острова. Потсдамская декларация обусловливает, что положения Каирской декларации должны быть выполнены и что ст. 8 данной декларации базируется на Ялтинском соглашении. Подписав акт о капитуляции, Япония взяла на себя обязательство честно выполнять условия Потсдамской декларации, в которой зафиксированы положения Ялтинского соглашения и Каирской декларации о возвращении Южного Сахалина и Курильских островов Советскому Союзу. Поскольку эти территории были исключены из числа тех, которые оставлены союзниками под суверенитетом Японии, ее нынешние претензии на них не имеют каких-либо международно-правовых оснований.

Аргументация японской стороны, что она не связана Ялтинским соглашением, не будучи его участницей, являлась несостоятельной. Хотя Япония и не подписывала этого соглашения, но, капитулировав, она приняла те условия, которые были определены в Ялте союзными державами. Принятие Японией их условий по этому вопросу зафиксировано и в Сан-Францискском мирном договоре 1951 года.

Несмотря на то, что СССР не подписал Сан-Францискского договора, Япония, подписав его, юридически отказалась от "северных территорий", зафиксировав это в ст. 2 договора. Как подчеркивал американский исследователь японо-советских отношений Янг С. Ким, СССР считает, что "обязательства Японии, возлагаемые на нее мирным договором, базируются на соглашениях военного времени, заключенных между союзными державами, и на Акте о капитуляции. Следовательно, притязания Японии содержат в себе попытку пересмотреть итоги второй мировой войны и условия мирного договора"39.

Понимая слабость своей позиции, японская сторона пыталась исключить из Курильских островов Итуруп и Кунашир, а Хабомаи и Сикотан отнести к прибрежным территориям о. Хоккайдо. Янг С. Ким отмечает, что "японская сторона на переговорах знала о том, что Курильские острова, от которых она отказалась по условиям мирного договора, включали в себя все Курильские острова, в том числе Итуруп и Кунашир. На заседаниях парламентских комитетов, обсуждавших Сан-Францискский договор, представителем правительства Японии был дан официальный и авторитетный ответ, что Курильские острова, упоминаемые в договоре, включали в себя и Северные Курилы и Южные Курилы (Итуруп и Кунашир). Только с 1955 г. Япония заняла позицию, заключающуюся в том, что Курильские острова, от которых она отказалась по ст. 2, не включают в себя Южные Курилы"40.

Действительно, ни в Ялтинском соглашении, ни в Сан-Францискском договоре никакого различия между северной и южной частями Курильской гряды не делается, и речь идет о Курильских островах в целом. Поэтому заявление японской стороны, что Итуруп и Кунашир не входят в состав Курильских островов, лишено всякого основания. Кстати, многие японские картографические издания подтверждают, что эти острова являются частью Курильской гряды. Разговоры по поводу того, что на Итуруп и Кунашир якобы не распространяется географическое понятие "Курильские острова", которое зафиксировано в Сан-Францискском мирном договоре, не выдерживают критики.

В ходе Сан-Францискской мирной конференции в беседах с государственным секретарем США Даллесом глава японской делегации Иосида в неофициальном порядке зондировал вопрос о возможности исключить Итуруп и Кунашир из понятия "Курильские острова". Но эти притязания "остались без внимания"41. США опасались тогда ставить этот вопрос на обсуждение участников мирной конференции, зная, что подобное притязание японской стороны лишено правового обоснования и может отрицательно сказаться на итогах конференции. Только пятью годами позже японской стороне удалось склонить правительство США высказать в меморандуме от 7 сентября 1956 г. точку зрения о том, что о-ва Итуруп и Кунашир в прошлом являлись "исконной японской территорией"42. Но и это по существу ничего не меняло, так как осталась в силе ст. 2 Сан-Францискского договора, согласно которой Япония отказалась от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова.

В мемуарах участников переговоров отмечался тот факт, что японская делегация первоначально была уполномочена подписать мирный договор на условиях распространения суверенитета Японии на Хабомаи и Сикотан и тем самым завершить дискуссию по территориальному вопросу43. Однако из-за противодействия США и противников нормализации японо-советских отношений в самой Японии подписание мирного договора было тогда сорвано.

Советская сторона проявила в ходе лондонских переговоров большую выдержку и терпение, настойчиво вела работу по согласованию отдельных статей мирного договора. В результате было согласовано 9 из 12 статей советского проекта договора. В частности, была достигнута договоренность по преамбуле мирного договора, по статьям о решении международных споров мирными средствами, об отказе от репараций и взаимных претензий, о невмешательстве во внутренние дела договаривающихся сторон, об экономических отношениях и о заключении соглашения по рыболовству, а также о порядке ратификации и времени вступления в силу мирного договора. Японская же сторона не стремилась к быстрому завершению переговоров и намеренно затягивала их44. Премьер-министр Японии Хатояма был фактически отстранен от руководства переговорами и даже не получал из-за саботажа, проводимого его противниками, объективной информации о них45.

Причина неудачи лондонских переговоров заключалась прежде всего в том, что Япония в то время делала лишь первые робкие попытки проводить самостоятельную внешнюю политику. В то же время в правящих кругах страны оставались неустраненными серьезные разногласия по вопросу о японо-советских отношениях. Фракция Иосида, недовольная приходом к власти Хатояма, активно противодействовала всем мероприятиям его кабинета, стремилась вынудить его уйти в отставку. Министр иностранных дел Сигэмицу рассматривал предвыборные обещания и заявления премьера о нормализации отношений с Советским Союзом лишь как маневр, обеспечивший консервативным кругам большинство голосов избирателей на парламентских выборах в 1954 году.

Японский представитель в Лондоне Мацумото, хотя и был сторонником линии Хатояма, однако находился под постоянным нажимом противников нормализации японо-советских отношений и поэтому занимал выжидательную позицию. Будучи одновременно и дипломатом, и депутатом парламента, он прислушивался не только к инструкциям премьер-министра, но и министра иностранных дел, значительно отличавшимся друг от друга, а также к ходу парламентских дебатов в Японии. Мацумото в одной из бесед с Маликом признавал, что "на его позицию влияет внутриполитическое положение в стране. Кабинет Хатояма... является кабинетом меньшинства, и поэтому он, Хатояма, вынужден считаться с мнением многих политических групп и течений в Японии"46.

Тактики затягивания переговоров японская сторона придерживалась вплоть до весны 1956 года. После 23 совместных заседаний 20 марта 1956 г. лондонские переговоры были прерваны.

Между тем политические круги Японии, испытывая мощное давление со стороны широких слоев своего народа, все более убеждались в том, что путь к независимости страны, к ее выходу на широкую международную арену лежит через нормализацию японо-советских отношений.

В апреле - мае 1956 г. делегация японских рыбопромышленных кругов во главе с министром земледелия и лесоводства Японии Коно посетила Советский Союз и обсудила с советскими представителями вопросы рыболовства в северо-западной части Тихого океана и оказания помощи людям, терпящим бедствие на море. Несмотря на то, что переговоры о восстановлении дипломатических отношений были прерваны, Советское правительство 14 мая подписало в Москве советско-японскую конвенцию по рыболовству в открытом море в северо-западной части Тихого океана и соглашение по оказанию помощи людям, терпящим бедствие на море. Обе стороны договорились о том, что считают необходимым в самое ближайшее время, но не позднее 31 июля 1956 г., возобновить переговоры о нормализации советско-японских отношений47. Предусматривалось, в частности, что оба документа войдут в силу одновременно с подписанием мирного договора или восстановлением дипломатических отношений между СССР и Японией.

Направляя в Москву Коно, сторонника нормализации японо-советских отношений, Хатояма, помимо урегулирования вопросов, связанных с рыболовством, преследовал также цель установить прямые контакты с Советским правительством по вопросам, связанным с продолжением переговоров о нормализации японо-советских отношений. Как писал Коно в своих мемуарах, Хатояма, направляя его в СССР, сказал ему: "Конечно, рыба - штука важная, но наступило такое время, когда нужно решить основной вопрос, вопрос о нормализации отношений между двумя странами. Поэтому возможно, что и мне придется поехать в Москву. Вот почему я и хотел бы, чтобы вы сейчас отправились в Советский Союз выяснить его точку зрения и все обстоятельства на месте"48.

Пребывание в Москве делегации во главе с Коно способствовало решению вопроса о фактическом признании официальным советским учреждением представительства СССР в Токио, которое игнорировалось МИД Японии в течение четырех лет после вступления в силу Сан-Францискского мирного договора. Возглавить представительство было поручено автору данной статьи в ранге чрезвычайного и полномочного посланника I класса.

На решение японского правительства возобновить переговоры о нормализации японо-советских отношений и согласиться на приезд в Токио официального советского представителя оказал влияние ряд факторов, в том числе рост в стране широкого движения за нормализацию отношений, в котором принимали участие представители деловых кругов, почти все политические партии, интеллигенция, студенчество, профессиональные союзы, различные общественные организации.

В конце 1955 г. в результате слияния правых партий в единую либерально-демократическую партию, лидером которой был избран Хатояма, его сторонники несколько укрепили свои позиции в правительстве и парламенте. В начале июля 1956 г. прошли очередные выборы в верхнюю палату парламента, и правительство было серьезно обеспокоено резкой критикой со стороны кандидатов оппозиционных партий. Основой для нее послужило невыполнение правительством обязательства о нормализации отношений с СССР. Во многих избирательных округах кандидаты от либерально-демократической партии, выступавшие против нормализации японо-советских отношений, потерпели поражение.

Большое влияние на мобилизацию общественного мнения Японии в пользу быстрейшей нормализации отношений с СССР оказал визит в Советский Союз японской парламентской делегации, возглавляемой депутатами парламента Китамура Токутаро (Либерально-демократическая партия) и Номидзо Масару (Социалистическая партия) осенью 1955 г. по приглашению Верховного Совета СССР. На возобновление японо-советских переговоров о нормализации двусторонних отношений влиял также усилившийся нажим на правительство Японии со стороны рыбопромышленников и деловых кругов, заинтересованных в развитии рыболовного промысла в северо-западной части Тихого океана, в закупке сырья в СССР и продаже ему японских промышленных товаров.

Важным фактором, действовавшим в направлении ускорения нормализации японо- советских отношений, явилось также общее ослабление международной напряженности, чему в немалой степени содействовали женевское совещание руководителей четырех держав (1954 г.), рассматривавшее вопрос о мирном урегулировании в Корее и восстановлении мира в Индокитае, установление дружественных отношений СССР со странами Азии, в том числе с Индией и Биэмой, итоги Бандунгской конференции стран Азии и Африки (апрель 1955 г.) и другие события.

Советское правительство, стремясь к укреплению мира на Дальнем Востоке и в интересах развития добрососедских отношений с Японией, сочло возможным удовлетворить пожелания ее рыбопромышленных кругов о разрешении лова лососевых в путину 1956 г., не дожидаясь вступления в силу мирного договора или восстановления дипломатических отношений между двумя странами, как это предусматривалось конвенцией о рыболовстве в открытом море в северо-западной части Тихого океана. Вскоре по прибытии в Токио главой советского представительства было выдано 1027 разрешений японским рыбакам на лов лососевых в путину 1956 года.

Дружественная позиция СССР способствовала росту симпатий к нему со стороны широких слоев японского населения. Поэтому решение правительства Японии о возобновлении не позже 31 июля 1956 г. переговоров с Советским Союзом было с большим удовлетворением воспринято широкими кругами японской общественности. 18 июля посол Японии в Лондоне Ниси через советского посла Малика сообщил Правительству СССР, что Япония готова возобновить переговоры о нормализации отношений, которые раньше велись в Лондоне. 21 июля Советское правительство ответило согласием на продолжение переговоров в Москве.

Противники нормализации японо-советских отношений встретили решение кабинета Хатояма о возобновлении переговоров с СССР активизацией своей деятельности, направленной на их срыв. Еще 24 мая лидеры враждебных Хатояма группировок созвали в Токио "совещание старых дипломатов" для обсуждения вопроса о нормализации отношений. На нем присутствовали дипломаты, в прошлом активно содействовавшие осуществлению японской экспансионистской политики, такие, как бывшие премьеры страны Иосида и Асида, адмирал Номура, и др. Участники этого совещания выступили против предстоящих переговоров с СССР и обрушились с нападками на внешнюю политику кабинета Хатояма. Однако, как сообщала 26 мая 1956 г. газета "Ниппон таймс", "премьер-министр Хатояма подтвердил свою решимость добиваться мира с Советским Союзом и коммунистическим Китаем".

По мере приближения начала переговоров деятельность противников нормализации советско-японских отношений принимала все более враждебный характер. Они, в частности, чинили всяческие препятствия нормальной работе советского представительства в Токио. Летом 1956 г. у здания представительства СССР трижды устраивались антисоветские демонстрации.

Накануне отъезда японской делегации в Москву развернулась борьба между отдельными группировками Либерально-демократической партии по вопросу о составе японской делегации на предстоящих переговорах. Возглавить делегацию неожиданно согласился сам министр иностранных дел Японии Сигэмицу, ранее категорически отказывавшийся от поездки в Москву. Его готовность возглавить делегацию не вызвала большого энтузиазма у фракции Хатояма-Коно, поскольку его деятельность давно служила объектом резкой критики со стороны не только оппозиции, но и многих депутатов, членов Либерально-демократической партии.

Сигэмицу, отражая настроения крайне правых элементов в партии, хотел по-прежнему применять тактику затягивания переговоров. Поэтому с целью обеспечения точного выполнения главой делегации инструкций японского правительства было решено направить на переговоры второго полномочного представителя - депутата нижней палаты Мацумото, представлявшего Японию на лондонских переговорах. Таким образом достигался определенный компромисс между конфликтовавшими группировками в либерально-демократической партии и правительстве Японии.

Как говорится в мемуарах Мацумото49, утвержденные правительством инструкции для делегации предусматривали, чтобы уже в начале переговоров японская делегация повторно предъявила известные территориальные притязания. По получении отказа советской стороны (а в том, что японские территориальные притязания будут вновь решительно отвергнуты, никто в правительстве не сомневался) делегация должна была запросить дальнейших указаний из Токио. Такая тактика, по мнению некоторых членов японского правительства, позволяла смягчить нападки на него со стороны противников нормализации отношений с СССР, обвинявших Хатояма в нежелании добиваться передачи Японии Южных Курил. Предполагалось, что по получении телеграммы от Сигэмицу, подтверждавшей неизменность позиции Советского Союза в территориальном вопросе и запрашивавшей дальнейших указаний, Хатояма проведет специальное заседание кабинета в присутствии представителей всех группировок Либерально-демократической партии для утверждения новых инструкций, предусматривавших достижение соглашения с СССР.

На заседании 1 августа в Москве японская делегация предложила, чтобы в тексте мирного договора, в частности в статье, посвященной территориальному вопросу, было записано согласие СССР на передачу Японии островов Итуруп и Кунашир при условии отказа Японии от претензий на Южный Сахалин и другие Курильские острова. Это предложение ничем не отличалось от предложений, сделанных год назад Мацумото в Лондоне и еще тогда решительно отвергнутых советской стороной. Естественно, что и на переговорах в Москве это предложение вновь было отклонено как совершенно безосновательное и идущее вразрез с решениями союзных держав военного и послевоенного времени, а также актом о капитуляции Японии. Японская позиция противоречила и Сан-Францискскому договору.

Во время последующих встреч японских представителей с советскими руководителями, в том числе на высшем уровне, прогресс по территориальному вопросу не был достигнут. В переговорах наступил момент, когда японская делегация, исчерпав все свои "доводы", пришла к выводу о необходимости завершения переговоров, готова была подписать мирный договор и тем самым выполнить обещания, данные своему народу перед отъездом в Москву. Принципиальная линия СССР на переговорах, отклонение явно неправомерных притязаний японской стороны обезоруживали Сигэмицу, который 11 августа был уже склонен прекратить бесплодную дискуссию по территориальному вопросу и подписать мирный договор, тем более что по остальным статьям практически расхождений между сторонами не было.

12 августа Сигэмицу, информируя Токио о ходе переговоров в Москве, сообщал, что "переговоры уже пришли к концу. Дискуссии исчерпаны. Все, что можно было сделать, сделано. Необходимо определить нашу линию поведения. Дальнейшая оттяжка способна лишь больно ударить по нашему престижу и поставить нас в неудобное положение. Не исключено, что вопрос о передаче нам островов Хабомаи и Сикотан будет поставлен под сомнение"50.

Как вспоминал спустя четыре года один из видных членов кабинета Хатояма и его преемник на посту премьер-министра Т. Исибаси, "когда велись переговоры между Японией и Советским Союзом, министр иностранных дел Сигэмицу заявил, что Япония отказалась от южнокурильских островов по Сан-Францискскому мирному договору. На этом основании он запросил инструкций правительства, рекомендуя пойти на заключение мирного договора, отказавшись от Итурупа и Кунашира, с тем, однако, что Хабомаи и Сикотан будут переданы Японии, Однако в то время мы отвергли предложение Сигэмицу"51.

Естественно, Исибаси не пишет, что такое решение было принято под давлением США. 19 августа 1956 г. Сигэмицу, находясь в Лондоне на конференции по Суэцкому каналу, посетил американское посольство и информировал Даллеса о ходе московских переговоров. Даллес от имени своего правительства заявил, что в случае подписания Японией мирного договора с СССР, в котором Япония согласится признать Южный Сахалин и Курилы частью территории Советского Союза, США навечно сохранят в своем владении о-ва Рюкю (самый большой из них - Окинава уже давно был превращен американцами в свою крупнейшую авиабазу на Дальнем Востоке).

За несколько дней до заявления Даллеса госдепартамент США выступил с аналогичным демаршем перед японским посольством в Вашингтоне, а американское посольство в Токио - перед МИД Японии. Генеральный секретарь японского кабинета Немото Рютаро в своем выступлении 30 августа 1956 г. признал, что 13 августа, то есть когда в Москве еще велись переговоры, заместитель помощника госсекретаря США В. Себолд пригласил японского посланника в Вашингтоне Сима Сигэнобу "для обсуждения с ним вопросов о применении статьи 26 Сан-Францискского договора"52, якобы препятствующей Японии самостоятельно договариваться с другими странами, и прежде всего с СССР, о мирном урегулировании взаимных претензий.

25 августа в Лондоне Даллес вновь обсуждал с Сигэмицу, на этот раз в присутствии американского посла в Москве Ч. Болена, ход японо-советских переговоров и подтвердил ранее высказанную им точку зрения по этому вопросу. Наконец, во время нового свидания с Сигэмицу в Лондоне Даллес, ссылаясь на ст. 26 Сан-Францискского мирного договора, категорически потребовал от японского правительства отказаться от урегулирования территориального вопроса с Советским Союзом, заявив, что условия вышеупомянутой статьи запрещают Японии предоставлять странам, не подписавшим Сан- Францискский договор, "более благоприятные условия", чем странам - участницам этого договора. "По этому вопросу, - вспоминает Мацумото, - и в прошлом в посольство Японии в Вашингтоне поступали представления со стороны госдепартамента США"53.

Эти акции американской дипломатии со всей очевидностью показывали, что США стремились не допустить положительного исхода московских переговоров. Они ставили задачу по мере возможности помешать нормализации японо-советских отношений. В случае, если им все-таки не удалось бы воспрепятствовать заключению японо-советского мирного договора, то они попытались бы оставить "территориальный вопрос" неурегулированным и тем самым вбить клин в японо-советские отношения, а в будущем, возможно, и использовать это как предлог для вмешательства США в переговоры Японии с СССР54.

Реваншистские и крайне правые группировки в Японии стали требовать от правительства передачи вопроса о территориальных притязаниях к СССР на рассмотрение международной конференции, на которую предлагалось пригласить государства - участников Сан-Францискского договора. По замыслу этих группировок, конференция должна была пересмотреть статьи этого договора об отказе Японии от Южного Сахалина и Курильских островов. Однако даже наиболее воинственно настроенные антисоветские круги на Западе понимали всю абсурдность подобной акции.

Заявления официальных американских представителей о намерении США отторгнуть от Японии о-ва Рюкю и вмешательство Даллеса в ход японо-советских переговоров вызвали всеобщее возмущение в Японии. Почти все средства массовой информации осудили заявление Даллеса, рассматривая его как попытку нажима на японское правительство с целью срыва японо-советских переговоров.

Правительство страны оказалось в исключительно трудном положении. Противники нормализации японо-советских отношений пытались добиться отставки кабинета Хатояма. С этой целью они провели сбор подписей среди представителей деловых и финансовых кругов. 7 сентября правительству была вручена петиция с требованием об отставке, подписанная 78 руководителями крупных торгово-промышленных фирм, связанных с американским капиталом. В Токио расклеивались плакаты, содержавшие провокационные выпады против Хатояма и Коно, а также представительства СССР в Японии, раздавались призывы не допускать поездки Хатояма в Москву для окончательного урегулирования японо-советских отношений. С самолета над Токио разбрасывались десятки тысяч антисоветских листовок.

Однако правительство Хатояма проявило твердость. "Проблема завершения японо- советских переговоров рассматривалась всем японским народом как самая первоочередная задача"55, - подчеркивал в своих мемуарах Мацумото. Правительство резко осудило подачу петиции руководителями торгово-промышленных компаний и объявило выговор трем подписавшим этот документ лицам, связанным с правительственными и полуправительственными компаниями. Эти действия кабинета получили одобрение со стороны японской общественности, требовавшей быстрейшего урегулирования отношений с Советским Союзом. Резиденцию премьер-министра в эти дни посещали делегации различных общественных организаций, полностью поддерживавших решимость правительства завершить нормализацию японо-советских отношений. Опираясь на широкую поддержку общественного мнения, японское правительство вскоре по возвращении Сигэмицу из Лондона стало активно изучать вопрос о возможности возобновления переговоров с Советским Союзом.

В этой связи в неофициальных беседах с главой представительства СССР в Японии Коно и министр без портфеля, начальник правительственного бюро экономического планирования Т. Такасаки, исполнявший во время отсутствия Сигэмицу обязанности министра иностранных дел, интересовались мнением Советского правительства о возможности урегулирования отношений между обеими странами без заключения официального мирного договора. Следствием этих бесед явилось послание премьер-министра Японии Председателю Совета Министров СССР от 11 сентября 1956 г., в котором Хатояма просил подтвердить высказанные представителем Советского правительства в Токио условия урегулирования отношений между СССР и Японией. "Учитывая ход переговоров между обоими государствами, - писал Хагояма, - я имею честь сообщить Вам, что Япония, при условии, что переговоры по территориальному вопросу будут продолжаться в будущем, готова приступить к переговорам в целях нормализации отношений между обеими странами в том случае, если Советский Союз заранее выразит свое согласие со следующими 5 пунктами: 1) прекращение состояния войны между обеими странами, 2) взаимный обмен посольствами, 3) немедленная репатриация задерживаемых японских граждан, 4) вступление в силу рыболовной конвенции и 5) поддержка Советским Союзом приема Японии в ООН"56.

На это послание Председатель Совета Министров СССР ответил письмом от 13 сентября 1956 г., в котором сообщал, что Советское правительство подтверждает свою готовность возобновить в Москве переговоры без заключения в настоящее время мирного договора. Предложенная японской стороной формула нормализации отношений в тот момент более всего устраивала правительство Хатояма, поскольку она обезоруживала внешних и внутренних противников нормализации: США лишались формального повода для осуществления своей угрозы об отторжении от Японии о-ов Рюкю, а шовинистически настроенные элементы внутри страны не могли далее препятствовать восстановлению дипломатических отношений между Японией и СССР.

7 октября Хатояма в сопровождении Коно, Мацумото, советников и экспертов вылетел в Москву. Переговоры проходили с 13 по 19 октября 1956 года. В них приняли участие руководители КПСС и Советского правительства - Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, А. И. Микоян, Д. Т. Шепилов и др.

Как указывалось в подписанной обеими сторонами 19 октября 1956 г. Совместной декларации СССР и Японии, оба государства полностью согласились, что восстановление дипломатических отношений между ними будет служить развитию взаимопонимания и сотрудничества между обоими государствами в интересах мира и безопасности на Дальнем Востоке. Было достигнуто соглашение о том, что состояние войны между СССР и Японией прекращается со дня вступления в силу Совместной декларации (т. е. со дня обмена ратификационными грамотами) и что между СССР и Японией восстанавливаются дипломатические и консульские отношения.

СССР и Япония подтвердили, что они в своих отношениях будут руководствоваться принципами Устава ООН, в частности его ст. 2, - разрешать свои споры мирными средствами таким образом, чтобы не подвергать угрозе международный мир, безопасность и справедливость; воздерживаться в международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с целями ООН.

СССР и Япония подтвердили, что в соответствии со ст. 51 Устава ООН каждое из государств имеет неотъемлемое право на индивидуальную или коллективную самооборону. Обе стороны взяли на себя обязательство не вмешиваться прямо или косвенно во внутренние дела друг друга по любым мотивам экономического, политического или идеологического характера. СССР брал на себя обязательство поддержать просьбу Японии о принятии ее в члены ООН, обещал со вступлением в силу Совместной декларации освободить и репатриировать всех осужденных в СССР японских граждан.

Советский Союз отказался от всех репарационных претензий к Японии. СССР и Япония взаимно отказывались от всех претензий, возникших в результате войны с 9 августа 1945 г., соответственно со стороны своего государства, его организаций и граждан к другому государству, его организациям и гражданам. Обе стороны согласились в возможно короткий срок вступить в переговоры о заключении договора или соглашений, для того чтобы поставить на прочную и дружественную основу их отношения в области торговли, торгового мореплавания и других коммерческих взаимоотношений и продолжить после восстановления дипломатических отношений переговоры о заключении мирного договора. Идя навстречу пожеланиям Японии и учитывая интересы японского государства, Советский Союз соглашался на передачу Японии островов Хабомаи и Сикотан, с тем, однако, что фактическая их передача будет произведена после заключения мирного договора между СССР и Японией57. Одновременно с Совместной декларацией был подписан протокол о развитии торговли и взаимном предоставлении режима наиболее благоприятствуемой нации.

Известие об успешном завершении переговоров и подписании Совместной декларации было с огромным удовлетворением встречено японским народом. Только правые группировки не прекращали своей подрывной деятельности, направленной на срыв ратификации Совместной декларации. Помимо враждебных выступлений членов этих группировок в парламенте и на заседаниях Либерально-демократической партии (бывших премьеров Иосида и Асида, бывшего министра финансов Икэда, бывшего посла Японии в США Номура и др.) ими широко использовалась реакционная пресса, критиковавшая Хатояма и его окружение за "пособничество коммунизму в Японии", требовавшая его отставки и призывавшая не допускать учреждения в Токио советского посольства, поскольку оно якобы будет "направлять деятельность левых элементов". 12 ноября профашистские группировки совершили налет на здание представительства СССР в Японии, пытаясь проникнуть внутрь здания. Прибывшая полиция разогнала налетчиков.

Несмотря на противодействие ультраправых сил, 27 ноября нижняя палата японского парламента единогласно ратифицировала Совместную декларацию, протокол о развитии торговли, конвенцию о рыболовстве и соглашение о сотрудничестве при спасении людей, терпящих бедствие на море. За ратификацию проголосовали все 365 присутствовавших на заседании депутатов; члены группировок, выступавших против нормализации японо-советских отношений, общим числом около 60 человек, демонстративно не явились на заседание. 3 декабря японо-советские соглашения 224 голосами против 3 были ратифицированы верхней палатой парламента. 8 декабря император Хирохито утвердил ратификацию Совместной декларации и других документов, касающихся нормализации японо-советских отношений. В тот же день советско-японские документы ратифицировал Президиум Верховного Совета СССР.

12 декабря в МИД Японии заместитель министра иностранных дел СССР Н. Т. Федоренко и министр иностранных дел Японии Сигэмицу обменялись ратификационными грамотами Совместной декларации СССР и Японии, а также протокола между СССР и Японией о развитии торговли и взаимном предоставлении режима наиболее благоприятствуемой нации. По условиям Совместной декларации и протокола они вступали в силу в день обмена ратификационными грамотами. 14 декабря МИД Японии был извещен о закрытии с 12 декабря представительства СССР в Токио, об открытии посольства СССР и о назначении автора этих строк временным поверенным в делах СССР в Японии. 10 февраля 1957 г. в Токио прибыл первый после; восстановления советско-японских отношений чрезвычайный и полномочный посол СССР в Японии И. Ф. Тевосян.

В результате нормализации советско-японских отношений еще в декабре 1956 г. в Японию вернулись из Советского Союза свыше 100 осужденных японских военных преступников, досрочно освобожденных из мест заключения в соответствии с изданным Президиумом Верховного Совета СССР Указом об амнистии. 18 декабря 1956 г. при поддержке Советского Союза Япония на XI сессии Генеральной Ассамблеи ООН была принята в члены ООН.

С подписанием Совместной декларации завершился важный этап в истории советско- японских отношений. Усилия СССР и реалистически настроенных политических и деловых кругов и прогрессивной общественности Японии увенчались успехом.

Со времени вступления в силу Совместной декларации СССР и Японии прошло более 30 лет. В обеих странах, да и во всем мире за эти годы произошли огромные изменения. В конце 50-х годов советско-японские отношения начали было приобретать динамизм во всех областях - торгово-экономической, культурной, общественно-политической. Однако в связи с подписанием 19 января 1960 г. Договора о взаимном сотрудничестве и безопасности между Японией и США Советское правительство 27 января 1960 г. направило правительству Японии Памятную записку, в которой расценивало заключение Японией нового военного договора с США как "подтачивающего устои на Дальнем Востоке, создающего препятствия развитию советско-японских отношений". В Памятной записке этот договор квалифицировался как фактически лишающий Японию независимости и узаконивающий пребывание на ее земле иностранных войск, как направленный против СССР и КНР.

Советское правительство заявляло, что "только при условии вывода всех иностранных войск с территории Японии и подписания мирного договора между СССР и Японией острова Хабомаи и Сикотан будут переданы Японии, как это было предусмотрено Совместной декларацией СССР и Японии от 19 октября 1956 г."58. Советское правительство, говорилось в Памятной записке, "не может содействовать тому, чтобы передачей указанных островов Японии была бы расширена территория, используемая иностранными войсками".

Предпринимая такой шаг, Хрущев, по всей видимости, исходил не только из соображений противодействия военному союзу США и Японии, направленному на возрождение военного потенциала Японии, но и из стремления поддержать широкое движение протеста японской общественности против договора с США, развернувшееся в Японии с конца 1959 г., когда стал известен текст подготавливавшегося договора. Определенную роль играло и стремление Хрущева продемонстрировать солидарность СССР с КНР. Дело в том, что отношение Китая к Советскому Союзу стало в то время заметно ухудшаться. Китайское руководство открыто обвиняло Хрущева в "сговоре с США", отказе от борьбы с империализмом, в "ревизионизме". Однако, как показало время, Памятная записка Советского правительства от 19 января 1960 г. отнюдь не способствовала улучшению ни советско-японских, ни советско-китайских отношений.

В то же время военно-политический союз между Японией и США и сегодня продолжает вызывать серьезное беспокойство соседних с Японией государств Азиатско- Тихоокеанского региона, в первую очередь вследствие того, что в рамках этого союза Япония усиленно наращивает свою военную мощь, и под предлогом необходимости обороны от "советской угрозы" начал возрождаться японский милитаризм. Советский Союз не мог оставаться сторонним наблюдателем этого процесса. Выступая в Красноярске 17 сентября 1988 г., М. С. Горбачев говорил, что "японцы вроде бы доказали, что в современном мире можно идти к статусу великой державы, не опираясь на милитаризм. Естественно, возникает вопрос: зачем же дискредитировать этот свой уникальный и столь поучительный для всего человечества опыт?"59.

Сменявшие друг друга после отставки Хатояма правительства Японии, однозначно придерживаясь курса правящей Либерально-демократической партии на "неразделение политики и экономики", продолжали блокировать развитие крупномасштабных торгово- экономических, научно-технических и культурных связей между Японией и Советским Союзом, выжидая уступок с его стороны в вопросе о "северных территориях". Для оказания постоянного нажима на СССР в данном вопросе японские правящие круги в 1981 г. официально объявили 7 февраля днем борьбы за возвращение "северных островов". Правительство Японии стремится вовлечь в это движение все большее число жителей страны.

Историческая память как советского, так и японского народов хранит немало горьких воспоминаний о прошлых конфликтах. Этим в какой-то мере можно объяснить и нынешнюю тупиковую ситуацию с заключением между двумя странами мирного договора.

В СССР хорошо понимают стратегическое значение островов Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп. В 1904 г. они явились базой для ведения военных операций против России - с о. Сикотан был высажен японский десант на Камчатку. 26 ноября 1941 г. именно с баз на Курилах японский флот отправился для нападения на Пёрл-Харбор. В годы Великой Отечественной войны с Курильских островов и Южного Сахалина японские военно-морские силы совершали пиратские нападения на советские торговые суда в дальневосточных водах. Курильские острова стали замком, который закрывал для нашей страны выход в океан, а также к портам Камчатки и Чукотки.

Во время проходивших за последние годы визитов в Японию советских руководителей, в ходе бесед, имевших место в Москве с видными японскими деятелями, на международной встрече во Владивостоке "Азиатско-Тихоокеанский регион: диалог, мир, сотрудничество", состоявшейся осенью 1988 г., и на других международных форумах продолжался поиск взаимоприемлемых решений для преодоления имеющихся разногласий, высказывались конкретные предложения о поэтапном развитии советско-японских отношений в экономической, культурной и иных областях.

В связи с сообщением., что в 1991 г. ожидается визит Президента СССР М. С. Горбачева в Японию, в нашей стране, в деловых, политических и общественных кругах Японии активизировались поиски путей вывода отношений между двумя странами на уровень, который соответствовал бы требованиям времени и складывающейся и международных отношениях обстановке устранения конфронтации, смягчения напряженности, роста взаимопонимания и доверия.

В советских средствах массовой информации в последнее время высказываются различные, порой диаметрально противоположные мнения относительно того, как следовало бы устранить препятствия, лежащие на пути развития добрососедских отношений с Японией. Некоторые придерживаются того мнения, что в настоящее время нет оснований для пересмотра итогов второй мировой войны, что даже в Сан-Францискском мирном договоре содержится отказ Японии от каких-либо прав как на Южный Сахалин, так и на Курильские острова. Что касается искусственно раздуваемой в Японии кампании за возврат "северных территорий", то она является не чем иным, как попыткой пересмотреть итоги войны.

Некоторые советские политологи полагают, что не только не следует идти на удовлетворение территориальных притязаний Японии, но и следовало бы отказаться от идеи скорого и радикального углубления хозяйственных связей с нею и ориентироваться на развитие этих отношений с Южной Кореей. Эти авторы предлагают активизировать советско-американские консультации по японской проблематике с тем, чтобы США проявили более взвешенное отношение к японскому тезису о "советской угрозе", под предлогом которой происходит возрождение японского милитаризма60.

Заслуживают серьезного внимания и соображения тех, кто признает наличие территориальной проблемы и предлагает поэтапное ее разрешение в течение 15 - 20 последующих лет то ли в форме совместного протектората, или кондоминиума СССР и Японии над спорными островами, или предоставление им полной самостоятельности с превращением их в зону свободного предпринимательства. Некоторые предлагают Хабомаи и Сикотан передать Японии и вынести вопрос об Итурупе и Кунашире на общенародный плебисцит. Кое-кто предлагает просто отдать эти острова Японии в обмен на экономическую помощь Советскому Союзу или продать их Японии за сходную цену и на вырученные средства приобретать товары народного потребления. Раздаются голоса и в пользу превращения спорных островов в "международный экологический заповедник".

Ряд реалистически мыслящих политиков и общественных деятелей Японии полагают, что в условиях продолжающихся серьезных изменений во взаимоотношениях СССР с США, Канадой, европейскими странами, с КНР и Южной Кореей замороженное состояние отношений между СССР и Японией является анахронизмом, и выступают с рядом конструктивных предложений, направленных на улучшение японо-советских отношений. Одни предлагают оставить без изменений принцип "неразделения политики и экономики" до тех пор, пока СССР не согласится передать Японии "северные территории", но зато потом оказать СССР щедрую экономическую помощь, поделиться "ноу-хау" в области управления, пойти на широкий обмен специалистами и на иную "интеллектуальную поддержку"; другие считают необходимым отойти от этого принципа и в первую очередь добиться возвращения Хабомаи и Сикотана, а вопрос о Кунашире и Итурупе отложить на будущее. Находятся и сторонники полного пересмотра ст. 2 Сан-Францискского договора, требующие безоговорочной передачи Японии Южного Сахалина и всех Курильских островов. Некоторые японские авторы предлагают купить у Советского Союза ряд островов Курильской гряды.

В свете столь значительного разброса взглядов и мнений по вопросу о будущности советско-японских отношений на пути заключения советско-японского мирного договора предстоит преодолеть еще немало трудностей. Поэтому этот вопрос нельзя, наверное, считать первоочередной задачей. К тому же вопрос о мирном договоре не может решаться вне контекста проблемы обеспечения безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Представляется, что на нынешнем этапе следовало бы шаг за шагом развивать связи между двумя странами во всех областях - в торговле, культуре, образовании, науке, совместном предпринимательстве, экологии, сохранении и приумножении природных ресурсов, в частности рыбных, в проведении совместных исследований в области природы землетрясений, цунами и вулканической активности и т. д., продолжать вести политический диалог и поиск приемлемых компромиссов, создавая тем самым атмосферу доброжелательства и добрососедства, в условиях которой со временем станет возможным переход к решению более сложных проблем, включая и вопрос о территориальном урегулировании двусторонних отношений.

Примечания

1. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 -1945 гг. Т. II. Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (28 ноября - 1 декабря 1943 г.). Сб. док. М. 1978, с. 95.

2. Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Док. и м-лы. Т. 2. 1944 - 1945. М. 1984, с. 272.

3. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. IV. Крымская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (4 - 11 февраля 1945 г.). Сб. док. М. 1979, с. 140 - 141.

4. Там же, с. 273.

5. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, пор. N 18, п. 3, л. 45.

6. Там же, лл. 34, 85.

7. Там же, оп. 3, пор. N 383, п. 28, л. 16.

8. Там же, оп. 52а, п. 458, д. 2, л. 169.

9. См.: СССР и Япония. М. 1987, с. 222; Иванов М. И. Япония в годы войны. Записки очевидца. М. 1978.

10. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. VI. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (17 июля - 2 августа 1945 г.). Сб. док. М 1980, с. 382.

11. См. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. III. М. 1947, с. 56.

12. Сборник документов (Каирская декларация, Крымское соглашение, Потсдамская декларация, Решение Московского совещания министров иностранных дел и другие документы, связанные с капитуляцией Японии) 1943 - 1946 гг. М. 1947, с. 24.

13. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. Т. VI, с. 482 - 483.

14. Сборник нот и заявлений правительств СССР, США, Китая, Англии и других стран по вопросу мирного урегулирования для Японии. Июль 1947 - июль 1951. М. 1951, с. 35 - 36.

15. Правда, 31.VIII.1947.

16. Правда, 11. II.1951.

17. Большинство их не принимало прямого участия в войне с Японией (21 государство Латинской Америки, 7 стран Африки).

18. Текст договора был издан в Лондоне на английском, испанском и французском языках (см. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, пор. N 5, п. 149).

19. Там же, ф. 048, оп. 31г, п. 11, д. 1.

20. Правда, 13.IX.1954.

21. См. Кутаков Л. Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М. 1964, с. 284.

22. Там же, с. 286 - 287.

23. См. История внешней политики СССР. 1945 - 1980. Т. 2. М 1981, с. 224.

24. Мацумото С. Радуга из Москвы. Токио. 1966, с. 27 (на яп. яз.).

25. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, пор. N 4, п. 149, лл. 72 - 73.

26. Там же, пор. N 3, п. 149, лл. 11 - 14.

27. Там же, д. 3, л. 19.

28. Правда, 22.IV.1950.

29. Vishwanathan S. Normalization of Japanese-Soviet Relations 1945 - 1970. Florida. 1973, p. 88.

30. См. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 16.

31. Там же, лл. 32, 47.

32. Там же, лл. 18, 22, 36.

33. Мацумото С. Ук. соч., с. 14.

34. Ниидзэки К. Три волны в японо-советских отношениях. - Проблемы Дальнего Востока, 1990, N 1.

35. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 39. Развивая эту тему после окончания официального заседания делегаций, Мацумото намекнул Малику на согласие Японии демилитаризовать острова Хабомаи, Сикотан, Кунашир и Итуруп в случае их возвращения Японии. В ответ Малик сказал, что "возвращение Хабомаи и Сикотана - это предел, и он (Малик) не может ставить перед Советским правительством вопрос о новых уступках Японии" (см. там же, пор. N 3, п. 149, д. 146, л. 44).

36. Мацумото С. Ук. соч., с. 65, 52, 67.

37. Этот же тезис был 14 мая 1990 г. повторен на заседание бюджетной комиссии палаты советников японского парламента директором договорного департамента МИД Японии Х. Фукуда (Нихон Кэйдзай, 15.V. 1990).

38. Советские историки и архивисты выявили и опубликовали документы, убедительно свидетельствующие о приоритете России в открытии и хозяйственном освоении островов Курильской гряды (см. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана в первой половине XVIII в. Сб. док. М. 1984; Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в. Сб. док. М. 1989).

39. Young S. Kim. Washington Papers, Japanese-Soviet Relations. Lnd. 1974, p. 31.

40. Ibid., p. 22.

41. Цит. по: Vishwanathan S. Op. cit., p. 51.

42. Цит. по: Young S. Kim. Op. cit., p. 31.

43. См. Мацумото С. Ук. соч.

44. Принимая в Москве делегацию японских парламентариев 21 сентября 1955 г., Н. С. Хрущев, касаясь лондонских переговоров, заявил: "У нас создается такое впечатление, что японская сторона не проявляет особой заинтересованности в нормализации отношений между Советским Союзом и Японией и поэтому искусственно затягивает переговоры" (Правда, 24.IX.1955).

45. См. Мацумото С. Ук. соч., с. 44.

46. АВП СССР, ф. 146, оп. 44, п. 149, д. 3, л. 24.

47. Правда, 16.V.1956.

48. Коно И. Теперь можно рассказать. Токио. 1958, с. 15 (на яп. яз.).

49. Мацумото С. Ук. соч., с. 104.

50. Цит. по: там же, с. 110; Коно И. Ук. соч., с. 21.

51. Цит. по: Кутаков Л. Н. Ук. соч., с. 337.

52. Цит. по: Леонидов С. Т. Из истории нормализации советско-японских отношений после второй мировой войны. В кн.: Япония. Вопросы истории. М. 1959, с. 273.

53. Мацумото С. Ук. соч., с. 117.

54. Обстоятельные документальные данные о давлении американской дипломатии и лично Даллеса на японскую сторону в ходе переговоров в Лондоне в 1955 - 1956 гг. приведены в докладе английского историка Дж. Хэслэма "Москва разговаривает с Токио 1955 - 1956" на конференции по американо-советским отношениям, состоявшейся в октябре 1988 г. в университете штата Огайо (Haslam J. Moscow Talks to Tokyo 1955 - 1956. Conference on US-USSR Relations. Ohio University. 1988. October 7 - 9). Хэслэм признает, что юридические права СССР на Курильские острова бесспорны, и приводит заключение юридического департамента Форин оффис от 5 июня 1956 г., что Кунашир и Итуруп являются частью Курильских островов. Первоначальное юридическое заключение госдепартамента США по данному вопросу было идентичным британскому (заключение заместителя юридического советника госдепартамента США по политическим вопросам Сноу от 25 ноября 1949 г. см.: Foreign Relations of the United States. Vol. 7. 1949. Washington. 1976, p. 905).

55. Мацумото С. Ук. соч., с. 119.

56. Сборник документов и материалов по Японии (1954 - 1956 гг.). ДВО МИД СССР, 1959, с. 1.

57. Известия, 9.XII.1956.

58. Известия, 29. I.1960.

59. Известия, 18.IX.1988.

60. См. Богатуров А., Носов М. АТР и советско-американские отношения. - Международная жизнь, 1990, N 1, с. 111-112.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
    • Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Кодексы "Тайхорё" и "Тайхорицу".
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. I-XV законы. М.: Наука, 1985. - 368 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхорё. 702-718 гг. XVI-XXX законы. М.: Наука, 1985. - 267 с. Пер. К.А. Попова.
      Свод законов Тайхо Рицурё. 702-718 гг. Рицу (Уголовный кодекс). М.: Наука, 1989. - 112 с. Пер. К.А. Попова.
      Автор hoplit Добавлен 14.02.2017 Категория Япония
    • Екабсонс, Щербинскис В. Участие латышей в военных формированиях белых во время гражданской войны в России 1917-1920 гг. // Россия и Балтия. М., 2000. С. 79-97.
      Автор: Военкомуезд
      УЧАСТИЕ ЛАТЫШЕЙ В ВОЕННЫХ ФОРМИРОВАНИЯХ БЕЛЫХ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ 1917-1920 гг.
      Э. Екабсонс, В Щербинскис (Рига)
      До сих пор в исторической литературе необоснованно мало внимания уделялось участию латышей в российском белом движении во время Гражданской войны, хотя общеизвестна, к сожалению, весьма односторонне, значительная роль латышских красных стрелков и латышских большевиков в ней. Однако далеко не все латыши желали или могли бороться на стороне советской власти.
      Исследование рассматриваемой темы долгое время было практически невозможно. Небольшое количество свидетельств об участии латышей в белом движении (в основном анкетные данные военных и документация организаций латышских беженцев) находятся в Латвийском государственном историческом архиве. Эти источники существенно дополняют публикации прессы 20-х — 30-х гг., особенно русской белоэмигрантской прессы Латвии. Латышского читателя сравнительно мало интересовал ход событий на фронтах Гражданской войны. Исключением являлись воспоминания генерала Карлиса Гопперса (Гоппер)1, капитана Индрикиса Рейнбергса (Генрих Рейнберг)2 и прапорщика Сергейса Стапранса (Стапран)3. Все эти воспоминания следует рассматривать критически, поскольку для времени Гражданской войны было характерно взаимное недоверие и неясность. Нередко авторам воспоминаний была неясна общая обстановка, они допускали фактические ошибки и неточности, а также проявляли тенденциозность. На официальном уровне в 20-30-х гг. в независимой Латвии участие латышей в белом движении оценивалось уклончиво, поскольку в большинстве случаев политические цели военных белых формирований шли вразрез с правами самоопределения народов, а нередко и вовсе были откровенно реакционными. Ни кадровые офицеры латвийской армии, ни уволенные в запас не желали напоминать о своем участии в борьбе за восстановление Российской империи или за великорусский национализм. Легко понять, почему этот вопрос не рассматривался в советской историографии. Был создан образ латыша — революционного красного стрелка, а появление на сцене историй латышей — офицеров и солдат белых армии — могло внести сомнения в «единодушном выборе» народа в пользу совет-/79/-ского строя. После второй мировой войны, находясь в эмиграции, свои воспоминания опубликовали ряд бывших военнослужащих белых армий, но этот период обычно упоминается вскользь. После восстановления независимости в Латвии вышли в свет написанные в 60-х гг. воспоминания одного бывшего офицера врангелевских войск4. Единственными опубликованными исследованиями историков Латвии, основанными также и на архивных материалах, являются две статьи авторов этой публикации5. Некоторые позитивные тенденции наблюдаются также в российской историографии, в частности речь идет о статье Александра Колпакиди6, в которой даны полностью новые сведения о латышских офицерах, участвовавших в борьбе против большевиков.
      После первой мировой войны
      В составе русской армии во время первой мировой войны находилось большое количество латышей. Изначально это были в основном мобилизованные, но после образования латышских стрелковых батальонов в 1915 году в армию вступило много добровольцев, которыми руководило желание бороться с Германией и немцами. В латышские отряды могли переходить также и латыши из других армейских частей. Хотя все-таки по разным причинам многие латыши (особенно офицеры) оставались в своих прежних полках. Латышские стрелковые батальоны (позже полки) в 1915-1917 гг. на Северном (Рижском) фронте проявили большую самоотверженность и героизм, но, естественно, не были в состоянии изменить общий ход событий. Во время крайне тяжелых боев латышские стрелки сплотились. Эта сплоченность сыграла важную роль также во время Российской революции и распада старой армии. В довольно большой мере стрелки поддались влиянию большевиков и последовали за ними в Россию как верные и дисциплинированные воинские части. Однако часть стрелков и большинство офицеров полки покинули.
      Уже летом 1917 года офицеры латышских стрелковых полков начали антибольшевистскую деятельность. Чтобы уменьшить влияние большевизма в латышских частях, полковник К. Гопперс и подполковник Фридрихе Бриедис (Бреде), исполняя приказ главного командования, пытались создать т.н. «батальоны смерти». Эти батальоны должны были стать частями, сплачивающими распадающуюся армию. Однако этот замысел провалился в результате противодействия большевиков. Следует отметить, что в июле 1917 г. К. Гопперс и Ф. Бриедис вместе с другими офицерами связались с военным отделом русского Республиканского центра, руководимого генералом Лавром Корниловым, и начали военное /80/ противодействие большевикам. После разгрома войск Л. Корнилова в Валке группа офицеров-латышей связалась со знаменитым подпольщиком эсером Борисом Савинковым. Уже в ноябре 1917 года Латышский временный национальный совет (ЛВНС), а согласно А. Колпакиди — группа офицеров-латышей под руководством К. Гопперса и Ф. Бриедиса, при участии члена Учредительного собрания Николая Чайковского, начала организовывать латышских военнослужащих, готовых защитить Учредительное собрание, вступая в русские части. В целом было зарегистрировано 200 офицеров (А. Колпакиди говорит о 120 офицерах на 13 декабря) и 300 стрелков. Но из-за нерешительности эсеров русские полки отказались участвовать в вооруженном восстании, и латыши вернулись в свои части, полные решительности способствовать уклонению от службы в большевистских частях, в случае демобилизации армии7.
      Организация Савинкова
      После неудачной попытки вооруженного восстания в Петрограде часть группы Гопперса и Бриедиса (около 40-60 офицеров) переехала в Москву, где быстро нашла контакт со схожими по взглядам русскими группами, и уже в феврале 1918 года латыши объединили 800 офицеров в антибольшевистскую организацию. Именно латыши обратились с просьбой к прибывшему в Москву Б. Савинкову взять на себя руководство этой организации. Подпольная организация была названа Союзом защиты родины и свободы. Удивительным и в известной степени сенсационным является вывод российского историка А. Колпакиди, согласно которому эту организацию создала группа офицеров-латышей К. Гопперса и Ф. Бриедиса8. По сведениям действующего в России ЛВНС, в марте 1918. года в ее рядах было около 60 (А. Колпакиди упоминает 40-60) офицеров-латышей. В воспоминаниях К. Гопперса подробно говорится о пережитом им самим и другими латышами, а также о деятельности руководства союза. Он очень критически оценивал численный состав антибольшевистских организаций и с удовлетворением отмечал удивительно активное и преданное соучастие латышей в подотделах союза. Первоначально латыши даже составляли «единственную ячейку» организации9. К. Гопперс вспоминал, что Б. Савинков интересовался настроением и целями группы офицеров-латышей и настроением латышских стрелков10. К Гопперс до середины апреля являлся дежурным полковником союза, Ф. Бриедис был начальником отдела разведки и контрразведки, капитан Карлис Рубис - начальником отдела снабжения, а капитан А. Пинка - ответственным за пехотные формирования в союзе. В организации активно действовали многие бывшие офи-/81/-церы 1-го и 2-го латышских стрелковых полков — штабс-капитаны Лудвигс Болштейнс (Болштейн) и Николайс Вилдбергс (Вильдберг), поручик Петерис Лакстигала, подпоручики Константине Матеусс (Матеус), Янис Скуиньш (Скуинь) и многие другие11. Некоторые офицеры одновременно работали в большевистских учреждениях. Сам Ф. Бриедис был сотрудником органов военного контроля. Особенного внимания заслуживает бывший офицер Адаме Эрдманис-Бирзе (Эрдман-Бирзе), занимающий высокие посты в ЧК и одновременно активно сотрудничавший с группой Гопперса-Бриедиса. Деятельность А. Эрдманиса довольно подробно описана в воспоминаниях. В исторической литературе его личность оценивается неоднозначно. И. Рейнбергс характеризовал Эрдманиса как авантюриста, ищущего славу и деньги, и в то же время как антибольшевистски и национально настроенного бывшего офицера латышских стрелков12. Другой активный деятель того времени — Дугановс-Смилгайнис, считал его чекистом — провокатором13, а бывший офицер Янис Фрейманис подчеркивал элемент таинственности и авантюризма в его действиях14. Подробно рассматривать личность и похождения А. Эрдманиса не является целью этой статьи. Всё же надо отметить, что он, имея широкие связи, стал снабженцем и посредником в денежных делах союза. Очевидно, что в результате его активной деятельности многие латыши, участвовавшие в подпольной борьбе против большевиков, стали членами нелегальных анархистских организаций. То, что А.Эрдманис не был предателем, подтверждал в своих воспоминаниях еще один бывший подпольщик — С. Cтaпpaнc15.
      Исчерпывающие свидетельства о деятельности руководимой Ф. Бриедисом разведгруппы даёт в своих воспоминаниях И. Рейнбергс. С зимы 1918 г. он действовал в союзе в группе, состоявшей из пяти офицеров-латышей под прямым руководством Ф. Бриедиса. И. Рейнбергс, как и многие другие члены тайного союза, одновременно работал в железнодорожной конторе, куда ему удалось устроиться благодаря знакомому большевику — латышу. Вместе со своим товарищем, тоже бывшим офицером С. Стапрансом, И.Рейнбергс многократно исполнял задания Ф. Бриедиса, организуя связь с руководимым Михаилом Алексеевым белым движением на юге России.
      С. Стапранс и еще некоторые офицеры-латыши также оставили воспоминания о деятельности в союзе под руководством Ф. Бриедиса. В целом из их рассказов следует, во-первых, что офицеры-латыши в Москве организовывали антибольшевистские боевые отряды и вербовали для них членов, в основном, из знакомых офицеров латышской национальности. Во-вторых, была проделана /82/ важная работа по организации нелегальной отправки большого количества боеприпасов в не занятую большевиками Сибирь. «Я беру на себя смелость утверждать, что атака чехословаков могла произойти лишь благодаря этим запасам боеприпасов», писал С.Стапранс16. В-третьих, члены союза старались поощрять демобилизацию латышских стрелков из полков с большевистской ориентацией и отправлять их в Сибирь. И в-четвертых, под руководством Ф. Бриедиса, латыши проводили большую разведывательную деятельность, как в советских учреждениях в Москве, где они работали, так и устанавливая связи с другими антибольшевистскими силами.
      Многие офицеры-латыши участвовали также и в организации подполья и вооруженных восстаний, например, в Рыбинске, Казани, Самаре, Симбирске и в других местах. В Ярославле одним из руководителей неудачного восстания был К. Гопперс. Во время уличных боев латыши составили даже отдельное подразделение. Начальником команды связи был Кронбергс (Кронберг) — латыш из московской группы. Бежал из большевистского заключения и участвовал в мятеже подпоручик Янис Эзериньш (Эзеринь). Сам К. Гопперс во время перестрелок принял руководство одним боевым районом после того, как от этого отказались генерал артиллерии и один полковник17. В Рыбинском отделении нелегального Всероссийского воинского союза по борьбе с большевизмом действовал знаменитый штабс-капитан стрелков, позже командир бригады красных стрелков и полковник-лейтенант Латвийской армии Янис Штейне (Штейн)18.
      В июле-августе 1918 года Союз защиты родины и свободы с его разветвлённой сетью отделений был разгромлен. Среди арестованных был и начальник разведки Ф. Бриедис. Московские латыши всячески старались спасти знаменитого полковника, но неудачно. Карлис Кевешанс (Кевешан) — тоже участник союза, позже утверждал, что начальник особого отдела ЧК Александре Эйдукс (Александр Эйдук) говорил: «Если бы Бриедис был только офицером, то тогда мы (т.е. ЧК — авт.) его, как латыша не расстреляли бы, а как вождь белогвардейцев — он был очень опасен»19. Несомненно, что нахождение на важных постах соотечественников и на одной, и на другой стороне, способствовало возможности проникновения во вражескую среду. Этому помогало также и определённое взаимодоверие и солидарность между соотечественниками. Нередко случалось, что встречались даже выходцы из одной волости или знакомые. Сказанное А. Эйдуксом, очевидно, было весьма достоверным и подтверждает то, что офи-/83/-церы-латыши, на которых опирался Ф. Бриедис, являлись в Москве значительной силой.
      В целом надо признать, что антибольшевистская деятельность латышей в подполье во время Гражданской войны фактически далеко превосходит то, что мы знали до сих пор. В одной из крупнейших и влиятельнейших организаций подпольного сопротивления — в союзе Савинкова — значительную роль играли именно латыши. Поскольку им были доступны неформальные связи с соотечественниками — большевиками, и они были отлично организованы и тверды в своих убеждениях, в борьбе против большевиков в Москве они стали важной силой. Причины, почему это движение не добилось успехов, следует искать во взаимосвязи общих событий России.
      Целью латышей, вступивших в Союз, в первую очередь, являлась ликвидация большевистской диктатуры и возобновление действий на германском фронте, что совпадало с устремлениями западных союзников России. Поэтому и в 20-х — 30-х гг. бывшие савинковцы объясняли участие в российских событиях желанием способствовать победе союзников. Так как большинство офицеров-латышей были выходцами из крестьянства, в их среде, в отличие от взглядов большевиков, преобладали ярко выраженные антинемецкие настроения, которые в целом совпадали с настроениями русского офицерства военного времени. Ясно и то, что эти офицеры-латыши в это время Латвию видели в составе России, в лучшем случае, как автономную единицу. Иначе сотрудничество с русским офицерством под знаменами единой России было бы невозможным. Необходимо помнить и о том, что, особенно в 1918 г., кадровые армейские офицеры себя считали русскими офицерами и не отделяли свои интересы от судьбы России.
      На Юге России
      После того, как стало ясно, что методы борьбы с советской властью через подпольные организации обречены на неудачу, наиболее активные антибольшевистски настроенные офицеры-латыши отправились на Юг России и на Урал. На Дону, на Кубани и в близлежащих областях еще ранее нашли убежище как гражданские беженцы из Латвии, так и отдельные военнослужащие, бежавшие от красного террора. Многие из последних уже долгое время находились на Южном и Юго-западном фронтах. Хотя руководство белых развернуло широкую пропаганду, чтобы способствовать дезертирству из Красной армии, перебежчиков среди латышей было немного. Бывший красноармеец, поручик Адолфс Граузе после возвращения в Латвию в 1921 году на допросе в по-/84/-литической полиции свидетельствовал, что отношение «так называемых граждан» к латышам было очень плохим. По его словам, многие считали, что латыши помогли распространить в России большевизм и «за это им придется страдать»20. Другой латыш — корнет 10-го гусарского Ингерманландского полка Янис Акментыньш — наоборот, утверждал, что отношение к латышам было очень хорошим21. Различия в настроениях несомненно зависели от благорасположения командного состава. Но все же надо признать, что преобладало недоброжелательное отношение к латышам.
      Изначально в организации белых войск на Юге России были большие трудности, но в зажиточных казачьих краях антибольшевистские силы получали поддержку. Политика Деникина и позже, Врангеля, по национальному вопросу была однозначной: никакого суверенитета национальным меньшинствам империи, поскольку эти народы считались россиянами, а их земли — древней и законной собственностью России. Настроение в руководстве белых движений в некоторой степени изменилось под давлением союзников. Со временем и Деникин был вынужден считаться с существованием Балтийских государств и признать их независимость де-факто.
      Как в Добровольческой армии Юга России, так и в казачьих войсках Дона и Кубани, а также и в малых воинских формированиях, служило значительное количество латышей. Если немногие вступили в них добровольно, руководимые идеями антибольшевизма, то большая их часть искала в армии возможность выжить в условиях голода и разрухи. Абсолютное большинство (особенно среди рядового состава) мобилизованных в белые воинские соединения считались российскими подданными. До сих пор удалось обобщить только очень приблизительные данные о количестве среди них латышей. Но с полной уверенностью можно говорить о том, что число их было значительным. К тому же многие латыши занимали высокие командные посты. Например, одним из организаторов кубанских казачьих отрядов являлся Карлис Петрусс (Петрус), в организации добровольческих отрядов на Северном Кавказе участвовал Александре Ошиньш (Ошинь), позже служивший в 3 корниловском полку; в штабе казачьих войск Кубани служил капитан Карлис Раматс (Рамат). Латыши были представлены также в авиации и на флоте. Капитан казачьих войск Вилхелмс Земитис (Земит) уже в январе 1918 года вступил в 1-й Терский добровольческий полк, после ликвидации Терско-Дагестанского антибольшевистского правительства активно участвовал в казачьем восстании. После разгрома восстания он скрывался в станицах, но всё же был арестован большевиками. Ему удалось бежать и /85/ продолжать борьбу в рядах Добровольческой армии22. В этой армии до звания генерал-майора дослужился бывший подполковник латышских стрелковых частей Теодоре Биернис, который командовал Якутским полком, позднее — дивизией, с которой он отступил до линии Днестра. Там же служили генерал-майор Янис Ушакс (Ушак) и Янис Буйвидс (Буйвид)23. Звание полковника в сентябре 1919 года получил летчик Эйженс Краулис. В армии Деникина он возглавлял Общий отдел управления начальника авиацией, а позже стал секретарем комиссии по расследованию деятельности офицеров, прибывших из Советской России. В боях в Таврической губернии он был ранен и эвакуирован в Грецию24. Свою кровь пролили многие латыши. Например, в боях за Царицын был ранен подполковник 39 Сибирского стрелкового полка Эдгаре Берзиньш (Берзинь). В боях на Кубани пал бывший командир Латышского резервного стрелкового полка подполковник Каряис Цинате (Цинат) и был ранен штабс-капитан Янис Звирбулис (Звирбул). Во время нападения на Киев 15 августа 1919 года получил ранение подпоручик Александре Ивиньш (Ивинь)25. В 1919 году около Одессы был тяжело ранен поручик 133 Симферопольского полка Теодоре Хартманис (Гартман), и т.д.26
      Интересное свидетельство о белом движении на Юге России в октябре 1920 года оставил тогдашний военный представитель Латвии в Польше Мартыньш Хартманис (Гартман). Согласно оценке военпреда, отношение Врангеля к независимости Латвии являлось более доброжелательным, чем его предшественника — Деникина, но в целом это существенно не меняло реакционного характера его армии. М. Хартманис свидетельствовал, что некоторые прибывшие в Варшаву с Юга России латышские офицеры (например, генерал-майор Т. Биернис27) размышляли о возвращении туда28.
      Некоторые офицеры, будучи уверены в обреченности Временного правительства Латвии в чрезвычайно сложной военно-политической обстановке конца 1918 — начала 1919 г., вернулись из Латвии в Южную Россию. Например, с разрешения министра обороны в начале 1919 года в армию Деникина отправился его помощник капитан Густаве Гринбергс (Грюнберг), который в армии Деникина достиг звания подполковника). В январе 1919 года выехал из Латвии и в марте вступил в армию Деникина офицер для особых поручений Янис Приеде (Преде)29, и. т. д.
      Общее число латышей в белых формированиях на Юге России неизвестно, но в латвийской прессе упомянуты подсчеты некоторых военных, возвратившихся оттуда. Капитан К. Раматс считал, что в январе 1919 года в Добровольческой армии было около 1000 латышеq30. Согласно подсчётам другого очевидца, в 1920 году в /86/ армии Врангеля были около 4700 латышей, из которых только 3-4% было добровольцами31.
      После того как латыши на Юге России получили первые сведения о создании независимой Латвии, многие начали искать пути возвращения домой. Но информация получаемая солдатами была очень односторонней, нередко искаженной и устаревшей. Например, кинооператор, солдат Добровольческой армии Янис Доредс (Доред) узнал об образовании независимой Латвии только в госпитале для интернированных в Польше в апреле 1920 года32.
      В январе 1920 года в Новороссийске под давлением союзников Деникин признал независимость Латвии де-факто и разрешил демобилизовать ее граждан, однако трудности сохранились. Когда Деникин объявил мобилизацию в Кубанской области, латыши отказались ей подчинится. Тогда белые власти организовали против латышей, а также против эстонцев, настоящие карательные экспедиции. Согласно воспоминаниям беженцев, латыши были так напуганы преследованиями со стороны правительства Деникина, что они нигде не могли «открыто выступать как латыши». Более хорошие отношения у латышей «складывались с кавказскими народностями»33. Даже после формального признания Деникиным Латвии де-факто, латышским колонистом было трудно избежать мобилизации. Часто в латвийской прессе публиковались жалобы о повторной мобилизации уже демобилизованных латышей. Приказ о демобилизации просто игнорировался или замалчивался. Нехватка живой силы, а также нежелание признать независимость бывших окраин империи создавали военнослужащим латышской национальности большие сложности во время возвращения на родину. Полномочиями образовывать латышские военные подразделения и организовывать возвращение демобилизованных латышей были наделены не только представители Латвии в Южной России и на Украине Кристапс Бахманис (Бахман) и Алфредс Каценс (Кацен), но и поручик Николайс Фогелманис (Фогельман), командированный с таким заданием из Латвии в марте 1919 г. К. Бахманису удалось достичь некоторого понимания со стороны руководства казачьих властей и он обратился с просьбой к атаману Войска Донского Африкану Богаевскому повлиять на Деникина в вопросе демобилизации латышей34.
      Весной и летом 1920 г. на родину в Латвию время от времени возвращались группы военных. Например, 3 июня в Ригу прибыла группа бывших солдат деникинской армии в количестве 21 человек35, а 11 июля — ещё 94 офицера и 115 солдат. Среди них был также командир полка полковник Карлис Шабертс (Шаберт), которого упоминает в своих мемуарах как одного из осво-/87/-бодителей Армавира36. В июле 1920 г. капитан Миллерс (Мюллер) телеграфировал с Юга России о том, что от армии Врангеля отделилось еще 500 латышей, желающих возвратится на родину37.
      В октябре 1920 года, когда судьба белых в Крыму уже была решена, властями там был раскрыт заговор против Врангеля. Среди 47 офицеров, обвиненных в предательстве и расстрелянных, было шестеро латышей: штабс-капитан Янис Гриезе, поручик Ансис Смилга-Смильгис и др.38 После демобилизации многие солдаты-латыши по пути домой попали в Сербию. Там еще в июле 1920 года, их, вместе с эстонцами, старались повторно мобилизовать в армию, несмотря на протесты белградского латышского и эстонского комитета39. После разгрома армии Врангеля часть ее остатков была интернирована в Галиополе. Согласно некоторым сведениям, там находилось 42 офицера и «много» солдат-латышей. Армия в Греции была расформирована, а бывшим солдатам пришлось жить в нужде — без денег, что означало — без возможности вернутся на родину40. Похожие обстоятельства были и в Турции, где после большой эвакуации из Крыма находилось около 200 латышских солдат41. Следует также заметить, что среди офицеров-латышей были и такие, кто не спешил вернуться в Латвию, оставаясь жить среди русских белоэмигрантов. Например, подполковник Б. Розенталс (Розенталь), прибывший в Сербию вместе с кубанскими казаками, в Латвию вернулся только в конце 1923 г.42
      В Сибири и на Урале
      В 1918 году Латышский Временный народный совет, с целью консолидации латышских военных, организовал, с одобрения западных союзников, две воинские части, переданные в оперативное подчинение союзных сил. Образование 1-го латвийского стрелкового батальона и полка «Иманта», способствовало переходу латышей из смешанных по национальному составу частей в латышские. Из некоторых отрядов белых соединений латыши перешли в новообразованные части без препятствий. В других же подразделениях этому всячески старались мешать или даже вовсе запретить. Так, например, в мае 1919 г. прапорщик Дамбергс (Дамберг) сообщал военному отделу Национального совета латышей Сибири и Урала, что есть только два пути перехода из белых русских частей в латышские. Первый — официальный, но в этом случае командование войск постоянно создавало легальные и нелегальные препятствия. Второй — неофициальный, что означало — перевестись в русскую часть в Яицке, поскольку эту военную часть формировал полковник К. Гопперс43 . Еще одной преградой, мешавшей перехо-/88/-ду офицеров, являлось ограниченное количество вакантных офицерских должностей во вновь формируемых латышских частях.
      Уже с самого начала некоторое число латышей было задействовано в Народной армии Комитета членов Учредительного собрания. После разгрома восстания в Ярославле сюда прибыл и полковник К. Гопперс. После переворота в ноябре 1918 г. в вооруженных силах Колчака продолжали служить многие латыши и еще большее количество было мобилизовано, как из беженцев, так и из местных колонистов. В январе 1919 г., согласно сведениям Национального совета латышей, в антибольшевистской Сибирской армии служило 3000-4000 латышей, значительная часть которых являлась добровольцами44.
      Проживающий в Омске латыш К. Андрейсонс (Андрейсон) 25 сентября 1918 года сообщал Комитету организации латышских стрелков в Самаре, что в Омске «всех латышей считают большевиками и никакая общественная жизнь невозможна. На латышей здесь смотрят так, как при царском режиме на жидoв»45. В свою очередь стрелок Рейнхолдс Бочкинс (Бочкин) из нелатышской воинской части писал: «У русских невозможно служить, это вы сами знаете»46. Латыши из русских частей сообщали, что в первую очередь посылаются в ударные батальоны латыши и эстонцы. Отношение к латышам в русских частях ярко характеризировали материалы расследования. Оно было начато после многочисленных жалоб из-за дискриминации. Солдат-латышей обзывали большевиками, избивали, постоянно посылали во внеочередные наряды. Это происходило потому, что в войсках не только сквозь пальцы смотрели на неуставные отношения, но и из-за нежелания (или неумения) многих военнослужащих понять, что все латыши, так же, как и все русские или евреи, не виноваты в содеянном некоторыми своими соотечественниками. Некий поручик латышской национальности во время мобилизации обратился с просьбой направить его в 1 латвийский стрелковый батальон к начальнику гарнизона города Перми генерал-майору Шарову. Последний ответил, что все латыши без исключения являются большевиками и именно латыши довели Россию до распада47. Однако следует признать, что были и свидетельства иного характера. Например, в 1924 г. начальник Забайкальского военного округа генерал-майор Петерис Межакс (Межак) утверждал, что при атамане Семёнове многие латыши занимали важные должности, и «никогда не подвергались гонениям и многие пользовались доверием самого атамана»48. Но не исключено, что П. Межакс оценивал ситуацию с позиций почти полностью обрусевшего и, по крайней мере в начале, не верившего в независимость Латвии, латыша. /89/
      Одним из высших офицеров-латышей в колчаковской армии был генерал-лейтенант Рудолфс Бангерскис (Бангерский). Он командовал дивизией, позже руководил войсковой группой Читинского района и был также начальником Читинской области. Позже он вспоминал, что во время службы у атамана Семёнова ему пришлось быть посредником в споре атамана с командиром войска Лохвицким49. Местная русская пресса отзывалась о нём очень положительно. В газете «Забайкальская новь» Р.Бангерскис характеризовался как порядочный офицер50. Военные начальники на местах имели большую власть. Например, начальник Барнаульского района — выходец из Видземе (Лифляндии) генерал-майор Рейнис Бисениекс (Бисенек) издал приказ о том, что латыши не обязаны идти по мобилизации в белую армию51. Позже, он был взят в плен и расстрелян красными в марте 1920 года52. Командира группы Сибирской армии генерал-майора Петериса Гривиньша (Гривинь), якобы за невыполнения приказа, расстрелял русский генерал.
      В целом в вооруженных соединениях Сибири и Дальнего Востока находились многие латыши, которые принимали активное действие в борьбе против большевиков53. Кроме офицеров, среди мобилизованных было много и рядовых солдат, как из среды беженцев, так и из жителей местных латышских колоний.
      На Севере России
      Уже в октябре 1918 г. на оккупированной немцами территории — в Пскове и в Режицком уезде Витебской губернии — при помощи германских военных властей было начато формирование так называемого Российского Северного корпуса. Поскольку в занятых немцами областях оставалось сравнительно немного латышей — военных, то и в новообразованных отрядах Северного корпуса их было мало. Правда, в Риге также было открыто бюро для вербовки добровольцев, которых позже отсылали в Псков54. В целом несколько десятков латышей — младших офицеров вступили в части, находящиеся в Пскове. К тому же командование корпуса пыталось сформировать 3-й Режицкий добровольческий полк в Режице (Резекне в Латгалии), командиром которого был назначен капитан Николайс Кикулис (Кикуль)55. В этот полк записались многие латыши. Но всё-же их было недостаточно для того, чтобы сформировать полк полностью. Больший успех имело формирование в Режице конного отряда полковника Михаила Афанасьева В него также вошли несколько латышей, а начальником отдела снабжения был капитан Язепс Саминьш (Самин)56. Однако в ноябре, когда после аннулирования Брестского мира началось наступление Красной армии и деморализованной германской армий /90/ пришлось отступить, то плохо организованный Северный корпус поспешно вышел из Пскова и распался. В свою очередь, переформированный в отдел самообороны Латгалии отряд Афанасьева направился в Ригу, где предложил свои услуги Временному правительству Латвии. Остатки отряда в январе 1919 г. прибыли из Лиепаи (Либавы) в Эстонию, где присоединились к формировавшемуся там Северному корпусу. Последний в июне был переименован в Северную (несколько позже — в Северо-западную) армию. Часть военных-латышей из распавшегося в ноябре корпуса осталась в Латвии или вернулась на родину во время существования там советской власти в конце 1918 — в начале 1919 г. Однако многие оказались в Эстонии и в мае участвовали в нападении на Петроград. Весной и летом 1919 г. особым героизмом отличилась в боях воинская часть под командованием Станислава Булак-Балаховича, в которой служило много латышей57. Именно из этого отряда в латвийскую армию 1 апреля организованно перешли 29 латышей, а 10 мая — еще 30 кавалеристов во главе с подпоручиком Артурсом Апарниексом (Апарниек). Позже Апарниекс, находясь уже в рядах латвийской армии, использовал приобретённые им в боях навыки партизанской борьбы58.
      Кроме того, летом и осенью 1919 года многие латыши продолжали борьбу против большевиков в рядах Северо-западной армии Юденича. Летом в составе отряда (позже — дивизии) князя Ливена сюда прибыло еще несколько латышей. В отряды Ливена и П.Бермонта-Авалова латыши могли попасть в то время, когда генерал Борис Малявин вербовал бойцов для армии Колчака, и позже для армии Юденича59.
      Близость Латвии и возможность остаться в стране, которая летом 1919 г. фактически уже укрепила свою независимость, всё же не повлияли на многих офицеров Северо-западной армии. Неверие в возможность добиться полной независимости переняло часть военных в 1918, а также в 1919 г. Только в 1920 г. отпали последние сомнения в будущем Латвии.
      В целом отношение Северо-западной армии и лично Юденича к Латвийской Республике заметно отличалось от позиции других группировок белых формирований. Это определялось несколькими факторами, прежде всего сравнительной слабостью Северо-западной армии и связанной с этим необходимостью считаться с мнением Антанты. Юденич был вынужден поддерживать постоянную связь с правительством Эстонии, а с августа 1919 года, также с правительством Латвии. В октябре, когда Бермондт не подчинился приказу командования Северо-западной армии прибыть со своими войсками в распоряжение Юденича и вместо этого начал /91/ военные действия против латвийской армии, Юденич провозгласил его предателем родины и в качестве дара для латвийской армии отослал в Ригу несколько артиллерийских орудии60.
      В армию Юденича латыши также попадали, дезертируя из Красной армии, переходя линию фронта около Петрограда, а, кроме того, повинуясь распространяемому среди русских военнопленных в Германии призыву записываться в ряды антибольшеви-, стских сил. Однако в армии Юденича латышей было значительно меньше, чем в армиях на Юге и Востоке России, где находилось большинство беженцев из Латвии и откуда на родину путь был очень сложен из-за политических и географических обстоятельств. В Северо-западной армии служил полковник Екабс Густаве (Густав) — военный начальник Лужского уезда, поручик Владимире Сваре — командир полка, подпоручик Арвидс Миезис (Мезис) — командир дивизиона воздухоплавания, подполковник Мартьшьш Бернхардс (Бернгард), Теодоре Андерсоне (Андерсон), недолгое время — также полковник Кришс Кюкис и др.
      Большая часть из них вернулась в Латвию сразу после распада Северо-западной армии в конце 1919 — начале 1920 г. Например, в декабре 1919 г. из Нарвы прибыло около 700 солдат-латышей61. В Риге до июня 1920 г. работало бюро ликвидации этой армии, которое выплачивало заработную плату и выполняло другие ликвидационные работы. Большинство солдат-латышей было зачислено в латвийскую армию еще до конца войны за независимость (в августе 1920 г.)62
      На Севере России в 1918-1919 гг. действовала сформированная при поддержке англичан Северная армия под командованием генерала Евгения Мюллера. Известно, что в её ряды были мобилизованы переводчики английского языка и среди них было около 40 латышей. Согласно подсчетам Латышского национального комитета, в мае 1919 г. в Архангельске, в армии Мюллера было около 300 военных-латышей. В 1919 г. многие латыши старались освободиться от службы и с помощью англичан выехать на родину63.
      Бывший командир объединенной латышской стрелковой дивизии на Северном фронте (в конце 1916 г. — в боях под Ригой) генерал-майор Аугустс Мисиньш (Мисинь) в 1918 г. был офицером связи британских войск. После неудачной попытки создать в Архангельске латышский легион, он в марте 1919 г. вернулся через Лондон в Латвию. Из высших офицеров в Северной армии следует упомянуть подполковника Яниса Екабса Балодиса (Балод), который в 1919 г. являлся начальником отдела топографии штаба Мурманского фронта, и штабс-капитана Яниса Страупманиса (Страупман) — командира боевой группы правого берега Север-/92/-ной Двины. Для тех, кто хотел вернуться в Латвию, нередко создавались препятствия командирами. В марте 1919 г. министр обороны Латвии обратился с просьбой к командующему британским флотом о помощи в возвращении на родину солдат-латышей с Архангельского фронта. Согласно его сведениям, там находилось более 200 латышей64. По другим источникам, осенью 1919 г. в отрядах белых было около 400 латышей, а в 1920 г., после эвакуации большей части беженцев, в Архангельске находилось еще около 300 солдат и офицеров-латышей. Общее нежелание латышей служить в чуждой им армии подтверждалось свидетельствами очевидцев, согласно которым они мобилизовывались с помощью вооруженного конвоя65.
      Заключение
      В результате революционных событий и распада Российской империи началась Гражданская война, в которой на обеих сторонах воевали представители самых разных национальностей. Миф о том, что латыши находились лишь в красных частях, является явным умолчанием истории. И этому способствовали разные политические обстоятельства. В независимой Латвии в целом не были популярны реакционные и монархические движения белых, поскольку их цели противоречили целям самоопределения народов. Миф о латышах-большевиках широко использовался и в самих белых движениях, таким образом разъясняя распад империи. Сторонники же единой России, если и знали о латышах в своих рядах, считали их русскими.
      Поскольку сам факт службы латышей в армиях белых не вызывает сомнений — по очень приблизительным подсчетам авторов в общей сложности их там насчитывалось не менее 8.000-10.000 человек, — ещё несколько слов следует сказать о том, как они туда, попадали. Большинство, особенно из рядового состава, были мобилизованы из среды беженцев или колонистов Сибири. После: развала армий Российской империи, из воинских частей ушло большинство офицеров, очень многие из которых поселились в незанятых большевиками областях. Среди этих латышей добровольцев было уже значительно больше. Некоторые, например, такие, как К. Гопперс и Ф. Бриедис, руководствовалась идейными соображениями, а другие (и думается, что среди младших офицеров таких было большинство) вступали в армию из-за невыносимых бытовых условий и чрезвычайных обстоятельств времен Гражданской войны вообще. Источники свидетельствуют о том, что очень мало было таких, кто вступил в борьбу, руководствуясь общероссийским патриотизмом. /93/
      Об основании независимого Латвийского государства служившие в белых армиях латыши по военным и географическим причинам узнавали с большим опозданием. Мысль о независимом государстве представлялась многим слишком дерзкой. Среди общей массы латышей, ориентировавшихся на единую Россию, сторонников независимости было немного. Естественно, что в такой ситуации последним было трудно и даже невозможно пропагандировать идеи национального и независимого государства — такого государства, о котором их родители даже и не мечтали. Многие кадровые офицеры старой армии большую часть своей жизни провели вне Латвии и в значительной мере были ассимилированы в русской среде. Поэтому для них являлось само собой разумеющимся присоединение к общим стараниям русского офицерства. В статье о служившем в Сибири полковнике Янисе Курелисе (Курел), опубликованной в 1919 г. в газете «Яунакас Зиняс», отмечалось, что таких уверенных и горячих борцов за латвийскую государственность среди офицеров «старого режима» осталось немного66. Признаки неверия в независимость можно усмотреть и в том, что некоторые офицеры — уже латвийской армии, после решающего наступления большевиков на Ригу вернулись 1919 г. в белые воинские соединения.
      После возвращения в Латвию многие из бывших белых офицеров продолжали службу в латвийской армии, нередко, наряду с бывшими военнослужащими Красной армии. Ни полученные после октября 1917 года звания, ни награды не признавались.
      1.Goppers К. Četri sabrukumi. Rīga, 1920. Имена собственные латышей даны согласно настоящим нормам правописания этих имен на русском языке. В кавычках дано предполагаемое написание этих имен в документах того времени.
      2. Reinbergs 1. Trīs šāvieni. 1. ѕēј. Rīga, 1992. (переиздано)
      3. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules. Rīga, 1928.
      4. Kursītis S. Atmiņu сеļоѕ. Rīga, 1994.
      5. Jēkabsons Е., Šcerbinskis V. Latvieši krievu pretlielinieciskājā kustībā.
      1917-1920 // Latvijas Vēstures Institūta Žurnā1s. 1997. Nr. 1. 90. 105. lрр.;
      Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      6. Колпакиди А. Белые латышские стрелки. Неизвестные страницы деятельности «Союза защиты родины и свободы» // Родина. 1996. Nsl. С.
      77-80.
      7. Latvijas Valsts vēstures arhīvs (далее - LVVA; Латвийский Государственный исторический архив), 5965. f. (фонд) 1. арr. (опись) 19. 1. (дело), 375. lр. (лист).
      8. Колпакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      9. Goppers К. Četri sabrukumi... 15. lрр.
      10. Смирновъ Н. Генерал Гопперъ, поли. Бриедисъ и Б. Савинковъ // Сегодня вечером. 1926. 7 мая.; Колиакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      11. Здесь и далее использованы материалы фонда (ф. 5601) личных дел штаба Латвийской армии.
      12. Reinbergs 1. Trīs Šāvieni. 1. ѕёј. Rīga, 1992.
      13. Duganovs-Smilgainis. Рulkv. Frīdriha Brieža nobēndēašnаs aizkulises. Čekista - provokatora Ādаmа Еrdmaņa gaitas // Zemgales Balss. 1934. 20., 27. маіјѕ, 5. jūn.
      14. Я.Фрейманис описывал кал как А. Эрдманис зимой 1919 года пытался его уговорить взять большую сумму денег для нужд Временного правительства Латвии. Freimanis J. Ādama Еrdmaņa nos1ēpumainā lоmа 1919. gada Liepājā // Pēdējā Вrīdī. 1934. 28. jūn.
      15. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules... 75. lрр.
      16. Там же, 46. lрр.
      17. Goppers К. Četri sabrukumi..57. 1рр.
      18. LVVA, 3318. f., 1. арг., 2932. 1., [b. р.].
      19. Kevešāns К. Pulkveža Brieža traģēdija // Latviešu Strēlnieks. 1931. Nr. 9. 15. lрр.
      20. LVVA, 6281. f., 1. арr., 13. 1., [b. р.].
      21. Там же, 1. 1., 61. lр.
      22. Там же, 3318. f., 1. арr., 2032. 1., [b. р.].
      23. Там же, 2574. f., 2. арr., 5. 1., 99. 1р.
      24. Там же, 3407. f., 1. а т. 82. 1., [b. р.]. Кроме упомянутых, в Южнороссийской Добровольческой армии служили полковники латышской национальности: кассир Главного управления снабжения Карлис Балтиньш, начальник севастопольских складов артиллерии Рейинс Стучка, командир дивизиона конной артиллерии Павилс Лескиновичс, начальник Уманского военного округа Екабс Вейшс, начальник отдела военных строителей Петерис Ирбе, интендант Петерис Мозертс, начальник Киевского военного округа Карлис Тобис, командир полка и бригады Яинс Звайгзне, командиры полков Эдуардс Яуинтс и Мартыньш Еске, комендант Петровска (Махачкалы) Карлис Зоммерс, начальник штаба генерал-губернатора Новороссийской области Эдуардс Айре-Веслов, помощник интенданта Черноморского военного флота Александрс Апситис, расстрелянный в большевистском плену Эдуардс Пуксис; подполковники: летчик Эдвинс Бите, Яинс Эйхенбаумс, Борис Розенталс, Александрс Вилюмс, Фридрихс Екабсонс, начальник Новороссийского военного округа Марцис Камолс, интендант армии Петерис Скрапце и мн. др.
      25. Jaunākās Ziņas. 1920. 8. арr.
      26. LVVA, 3318. f., 1. арr., 1378. 1., [b. р.].
      27. В конце концов Т. Биернис вернулся в Латвию, где умер в 1930 году.
      28. Там же, 6033. f., 1. арr., 24. 1., 59. 1р.
      29. Там же, 5601. f., 1. арr., 2154., 5067. 1.
      30. Jaunākās Ziņas. 1920. 22. јūl.
      31. Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      32. Doreda Е. Zeme ir араја. Riga, 1993. 54. 62. Ірр.
      33. Jaunākās Ziņas. 1920. 20. janv.
      34. Jaunākās Ziņas. 1920. 26. арr.
      35. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. jūn.
      36. Деникин А. Белое движение и борьба Добровольческой армии // Белое дело. 1992. С. 290.
      37. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. јūl.
      38. Jaunākās Zinas. 1920. 29. okt.
      39. Вrīvā Zeme. 1920. 30. јūl.
      40. Latvijas Kareivis. 1921. 23. арr.
      41. Latviešu virsnieku atgriešanās no Konstantinopoles// Kurzemes Vārds. 1921. 11. febr.
      42. LVVA, 5601. f., 1. арr., 5448. 1., 4. lр.
      43. Там же, 5965. f., 1. арr., 47. 1., 24. lр.
      44. Там же, 19. 1., 376. 1р.
      45. Там же, 3.1.
      46. Там же, 47. 1., 344. lр.
      47. Там же, 1313. f., 1. арr., 21.1., 33. lр.
      48. Там же, 2570. f., 14. арr., 996. 1., [b. р.]
      49. Оречкин Б. Ген. Бангерский о6 атамане Семенове// Сегодня. 1931. 8 ОКТ.
      50. Jaunākās Zinas. 1920. 9. okt.
      51. LVVA, 1313. f., 1. арr., 21. 1., 34. 1р.
      52. Latvijas Valsts arhīvs (LVA, Государственный архив Латвии), 1986. f., 1. арr., 41005. 1.
      53. Известны несколько полковников-латышей в войсках Колчака: командир полка Александрс Каупиньш, начальник отделения оперативного отдела штаба главнокомандующего Петерис Даукшс, помощник командира дивизиона Эрнестс Долмаинс; подполковники: Теодорс Бредже, помощник начальника Иркутского военного училища Петерис Лиепиньш, военный судья Петерис Блукис (позже, в 1921-1922 году он был директором департамента полиции министерства внутренних дел Приамурского временного правительства братьев Меркуловых, а в 1922 - министром внутренних дел Сибирской демократической республики), военный инженер Фридрихс Упе и др. Генерал-майор запаса П. Межакс во время Гражданской войны являлся генерал-губернатором Читы. (LVA, 1986. f., 2. арr., 9660. 1.)
      54 LVVA, 5601. f., 1. арr., 5855. 1., [h. р.].
      55 Там же, 3431. 1., [b. р.].
      56. См.: Jēkabsons Е. Latgale vācu okupācijas laikā un pulkveža М. Afanasjeva partizānu nodaļas darbība Latvijā 1918. gadā// Latvijas Vēstures Institūta Žurnāls. 1996. Nr. 1. 49.-56. lрр. /96/
      57. Jēkabsons Е. Ģenerā1is S. Bu1ak-Balahovics un Latvija. // Latvijas Arhīvs. 1995. Nr. 1. 16., 17. lрр.
      58. LVVA, 1526. f., 1. а т. 1. l., [b. p.]; 5601. f., 1. apr. 192. 1. 5. lp.
      59. LVVA, 3601. f., 5. арr., 2. 1., 21. lр.
      60. Там же, 2574. f., 2. apr. 2. 1. 27. lp.; 3601. f., 1. apr. 4. l. 102. lp. 
      61. Отдельные латыши служили также и в Западной армии Бермонта. Например в ее резервном корпусе служил подполковник Берзиньш. В свою очередь штабс-капитан Теодорс Берзиньш, в декабре 1919 года перешедший на сторону Временного правительства Латвии, был из- за службы в неприятельских войсках разжалован в рядовые солдаты латвийской армии.
      62 LVVA, 2570. f., 14. арr., 1209. 1., [b.p.].
      63 Armijas virspavēlnieka pavēles 1920. gadam. 22. maijs, 18. jūnijs. 6з LVVA, 2575. f., 1. арr., 79. 1., 33. lр.
      64. Там же, 1468. f., 1. арr., 130. 1., 91. lр.
      65. Jaunākās Ziņas. 1920. 7. janv.; Šcerbinskis V. Latvieši «balto» armijās// Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      66. Jaunākās Zinas. 1919. 26. nov. /97/
      Россия и Балтия. Народы и страны. Вторая половина XIX - 30-е гг. XX в. М., 2000. С. 79-97.
    • Восприятие китайцев в России до революции
      Автор: Чжан Гэда
      В ходе работы над книгой о КВЖД возник вопрос о том, как русские воспринимали Китай и китайцев.
      Я уже и ранее поднимал этот вопрос - например, записки Певцова и Пржевальского рисуют 2 совершенно разных Китая. Все зависело от изначальной установки на восприятие в том или ином ракурсе.
      И, что интересно, очень часто "знатоки" Дальнего Востока (даже побывавшие в Китае и встречавшиеся с местным населением) противопоставляли "блаародных епонцев" и "китайскую сволочь". Правда, в 1904 году "японские чары" пропали и выяснилось, что они - макаки и т.п. Но тем не менее - штришок показательный.
      В качестве примеров буду подкидывать материалы, в т.ч. литературные, о том, как создавался образ китайцев, которые не ходили, меньше чем по 10 000 человек, но храбро бежали от одного огневого взгляда русскАго офицера!
      Что уж говорить, что большинство этих героев, бушевавших на страницах, не только не участвовали в каких-либо "делах" против китайцев, но и знали их весьма поверхностно, будучи пропитанными самым оголтелым шовинизмом.
      На их фоне контрастно смотрятся люди типа Д. Янчевецкого, В.К. Арсеньева и других, умевших отделить хорошее от плохого и создать вполне объективные картины Китая и Приморья конца XIX - начала ХХ веков.
    • Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России
      Автор: Saygo
      Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России // Вопросы истории. - 2009. - № 2. - С. 51-67.
      Военный аспект борьбы между красными и белыми хорошо изучен. Гораздо менее известен политический аспект гражданской войны, сопротивление политических деятелей, главным образом либеральной ориентации. Оно было организовано несколькими тайными объединениями в Москве, которые имели отделения в других частях страны и установили связи как с белыми генералами, так и с представителями иностранных государств. Они готовились помогать наступавшим белым армиям и участвовать в устройстве будущей посткоммунистической России. Самой важной из этих организаций был Национальный центр, состоявший преимущественно из кадетов, во главе с Н. Н. Щепкиным, памяти которого и посвящается эта статья.
      Осенью 1919 г., когда ВЧК раскрыла существование Национального центра, советские издания много писали о "контрреволюционных тайных организациях", но вскоре информация иссякла, и Московские центры были практически забыты. По всей видимости, советская власть не хотела раскрывать как масштаб этих замыслов, так и неэффективность действий своей политической полиции, которая так поздно их обнаружила. В немногих советских исследованиях на эту тему подобные организации неизменно рассматривались как "буржуазные" попытки реставрировать монархию, старый режим. По словам постсоветского российского историка, "в отечественной историографии несколько десятилетий господствовала тенденция изображать течения, оппозиционные большевизму и советской власти, враждебными народу"1. Их лидеры представлены самовлюбленными доктринерами, предателями подлинных интересов России. Закреплению этой оценки способствовало то, что у них самих не было возможности высказаться.
      Мой интерес к этим организациям возник впервые около полувека назад, когда я начал работу над тем, что затем стало двухтомной биографией П. Б. Струве, являвшегося активным членом одной из этих тайных организаций, пока не покинул Россию в декабре 1918 года. Я много работал в США, Англии, Франции и СССР, собираясь писать книгу на эту тему. Мне даже выпала большая удача лично интервьюировать нескольких участников событий. Но в итоге я понял, что имевшегося у меня материала недостаточно. И поэтому мои многочисленные записи остались неиспользованными.
      Ситуация изменилась, когда в России в последние десятилетия появился ряд монографий и сборников документов, которые помогли заполнить бреши в моих материалах. Наиболее ценным явился переизданный двухтомник "Красная книга ВЧК", в котором собраны показания арестованных членов Московских центров2. Монографии Д. Л. Голинкова и Н. Г. Думовой, при всей их политической ангажированности, содержат значительный объем новой информации. И, наконец, опубликованный в 2001 г. сборник документов "Всероссийский Национальный центр", включающий, вместе с другими материалами, протоколы заседаний отделения Национального центра в Екатеринодаре. Эти публикации побудили меня стряхнуть с моих папок пыль и вернуться к работе, которая долгое время находилась в забвении.
      Февральская революция, завершившаяся 2 марта 1917 г. отречением Николая II, вызвала энтузиазм в Российской империи, особенно в армии и в крупных городах. Повсюду господствовало настроение, что страна под руководством известных общественных деятелей, а не чиновников, быстро преодолеет поражения на фронте и, когда наступит мир, решит политические и социальные проблемы, одолевавшие ее на протяжении десятилетий. Эйфория длилась недолго. 26 апреля, менее чем через два месяца после своего утверждения у власти, Временное правительство публично признало, что неспособно поддерживать порядок. 10 июня Украинская рада выпустила манифест, в котором потребовала исключительного права представлять народ Украины и таким образом определять его судьбу - требование, ставившее под вопрос целостность государства, уже нарушенную немецкими завоеваниями. Июньское наступление против австро-германских войск, на которое многие возлагали надежды, вскоре провалилось. В начале июля большевики предприняли неудачное восстание, после которого первый состав Временного правительства ушел в отставку, и А. Ф. Керенский занял пост премьер-министра.
      В этой тревожной обстановке росло стремление политических деятелей отказаться от старых партийных структур во имя широких коалиций и предпринять нечто необычное для предотвращения грозящей анархии. В конце июля М. В. Родзянко, бывший председатель IV Государственной думы, выпустил обращение к известным деятелям России - политикам, предпринимателям, генералам и интеллигенции - принять участие в совещании общественных деятелей 8 - 10 августа в Москве. Среди тех, кто согласился участвовать, были известные либералы, члены Конституционно-демократической (кадетской) партии П. Н. Милюков и В. А. Маклаков, генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Н. Н. Юденич, а также такие выдающиеся интеллектуалы, как П. Б. Струве и Н. А. Бердяев. Кульминацией совещания стал доклад генерала Алексеева о плачевном состоянии вооруженных сил, которые под влиянием печально известного Приказа N 1 Петроградского Совета, а также призывов радикально настроенных агитаторов утратили дисциплину и превратились в неуправляемую толпу. Участники совещания согласились с тем, что восстановление боеспособности армии является безусловной необходимостью, поддержав требование генерала Л. Г. Корнилова, назначенного месяцем ранее по приказу Керенского верховным главнокомандующим, и направили ему телеграмму со словами, что "вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою"3.
      Следующее такое совещание было намечено на октябрь, но не состоялось в связи с захватом власти и установлением диктатуры большевиков. Возмущение их беспрецедентной политикой сглаживалось почти всеобщим убеждением в недолговечности правительства В. И. Ленина. Оно воспринималось лишь как эпизод в хаосе, охватившем Россию после падения самодержавия. По словам участника тех событий В. А. Мякотина, всем или почти всем представлялось, что эта власть должна рухнуть, как только у обманутых масс раскроются глаза на жестокие последствия большевистского переворота и большевистской политики...4
      Неприятие большевиков еще более усилилось из-за Брест-Литовского договора, заключенного советской Россией с кайзеровской Германией, Австро-Венгрией и Оттоманской империей в начале марта 1918 года. Принимая во внимание то, что произошло с Россией в последующем, может быть трудно понять, почему ее политически активные граждане были так взволнованы этим мирным договором. Но для людей, воспринимавших Россию как "единую и неделимую", было абсолютно неприемлемым, что их правительство уступает враждебным государствам огромные куски своей территории. По условиям этого договора, который Ленин справедливо рассматривал как неизбежность, позволившую ему консолидировать свою власть, Россия отказалась от Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы. Россия была вынуждена также признать независимость Украины. В целом, она лишилась 26% предвоенного населения, 37% сельскохозяйственных земель и 28% промышленных предприятий. Эти уступки делегитимизировали большевистский режим в глазах политически активного класса больше, чем отмена демократии и частной собственности, и даже больше, чем чекистский террор, и в итоге привели к появлению организованной оппозиции.
      Негодование охватило как левые, так и правые силы политического спектра, но эти два лагеря обнаружили неспособность к сотрудничеству, настолько глубока была разделявшая их пропасть. Либералы и консерваторы видели в большевиках фанатиков, разрушивших сами основы российской государственности, и считали, что они должны быть силой отстранены от власти. Левые же рассматривали большевизм как закономерное, хотя и незаконное порождение российского кризиса. Они отказывались сотрудничать с большевиками, но отказывались и бороться с ними, видя в них заблудившихся братьев, которые рано или поздно одумаются. Во время гражданской войны левые были пассивными, считая - вполне ошибочно, как показало время, - что у большевиков в конце концов не будет иного выхода, как пригласить их в свое правительство, тогда как активные противники большевистского режима, будь то либералы или консерваторы, по их мнению, ставили целью ликвидировать "завоевания революции" и восстановить старый порядок.
      Первыми сорганизовались либералы и консерваторы, которые в марте 1918 г. основали то, что стало известным как Правый центр. Номинально его возглавлял А. В. Кривошеин, бывший царский министр земледелия, но фактически центром руководил П. И. Новгородцев, кадет, профессор философии в Московском университете. Члены этой организации, больше обеспокоенные внутренней ситуацией в России, чем германским империализмом, начали переговоры с посольством Германии, прибывшим в Москву 22 апреля, стараясь убедить Берлин прекратить поддержку большевистского режима. Новым послом Германии был граф В. фон Мирбах, но переговоры с русскими вел его советник К. Рицлер. У них обоих сложилось невысокое мнение о российских партнерах. Мирбах, служивший перед войной (1908 - 1911 гг.) в германском посольстве в Петербурге, 20 июня 1918 г. сообщил рейхсканцлеру Г. фон Гертлингу о том, что его приемная заполнена русскими гражданами, которые просят Германию свергнуть большевиков. Но он не мог предпринять каких-либо шагов в этом направлении. Во-первых, инструкцией Министерства иностранных дел ему предписывалось поддерживать большевистский режим и политически, и деньгами. Во-вторых, он сам не считал, что эти просители заслуживают серьезного внимания: "Неспособные к действию, к организации, к дерзанию, они отнюдь не производят впечатления людей, способных вырвать кнут из рук Ленина"5. Тем не менее он сохранял с ними контакт для того, чтобы предотвратить объединение антигерманских элементов, а также чтобы подготовиться к иному развитию событий в случае краха большевистского режима.
      В Берлине Рицлер считался экспертом по России, хотя не говорил на русском языке и был на самом деле специалистом по философии истории и эстетике. Это через него, когда он работал в посольстве в Стокгольме во время войны, переправлялись из Германии деньги, предназначенные помочь большевикам захватить власть. В Москве он встретился с Кривошеиным и князем С. Е. Трубецким, а также С. А. Котляревским, юристом и одно время кадетом (затем беспартийным). Находясь под арестом в 1920 г., Котляревский рассказал чекистам о беседе с Рицлером. Он утверждал, что познакомился с ним в Мюнхене еще до войны, когда учился у отца Рицлера, "известного баварского историка". (На самом деле, отец Рицлера, хотя и происходил из известной семьи, являлся скромным чиновником.) По его словам, немецкий дипломат говорил ему о беспомощности российских консерваторов, в то время как левые ненавидели Германию; поэтому в ее интересах - поддерживать большевиков, так как любое другое правительство выступило бы за восстановление восточного фронта против Германии.
      Такова была официальная позиция германского посольства. В частном порядке, однако, и Мирбах и Рицлер высказывали сомнения относительно жизнеспособности советского режима. 25 июня Мирбах сообщил министру иностранных дел Р. фон Кюльману, что советский режим "тяжело болен" и конец его близок. Если он падет, то просоюзнически настроенные эсеры вместе с антисоветским корпусом чехословацких легионеров вернут Россию в ряды противников Германии. Он предлагал работать с кадетами и консервативными октябристами, чтобы предотвратить такую возможность6. Однако эти предложения оказались настолько неприемлемыми для кайзера, что он собирался отозвать Мирбаха из Москвы7. В итоге посольство Германии не стало поддерживать прогермански настроенных членов Правого центра.
      В результате неудавшейся попытки убедить немцев отказаться от поддержки Ленина Правый центр распался: кадеты вышли из него в середине мая. Его место в мае-июне 1918 г. занял Национальный центр, ставший наиболее эффективной из всех антибольшевистских политических организаций.
      Партии левой направленности (главным образом народные социалисты и правые эсеры, а также несколько меньшевиков-оборонцев и кадетов) тоже сорганизовались в апреле 1918 г. на твердой антигерманской и просоюзнической платформе. Их организация - Союз возрождения России - имела отделения во многих российских городах. Среди его членов были известные социалисты А. Н. Потресов, В. Н. Розанов, В. О. Левицкий-Цедербаум и В. А. Мякотин. По признанию одного из них, Союз был скорее органом связи, созданным для обмена информацией между социалистами и либералами левой ориентации, чем формальной организацией8. Однако эта характеристика, данная Союзу одним из арестованных членов на допросе в ЧК, возможно, сознательно преуменьшала его деятельность, чтобы облегчить наказание: существует свидетельство, что организация участвовала в распределении средств для Добровольческой армии, предоставленных союзниками9. Согласно программе, Союз ставил своей задачей "воссоздание русской государственной власти, воссоединение с Россией насильственно отторгнутых от нее областей и защиту ее от внешних врагов".
      "Задачу воссоединения России, - говорилось далее, - Союз рассчитывает осуществить в тесном согласии с союзниками России, добиваясь того, чтобы Россия вместе с ними вела борьбу против Германии и союзных с нею держав, захвативших части русской территории.
      Задачу воссоздания разложенной ныне русской государственности Союз будет стремиться выполнить в согласии с народной волей, выраженной путем всеобщего и равного голосования. В соответствии с этим Союз считает необходимым, чтобы та новая власть, которая должна будет возникнуть в борьбе за свободу и целость России и которой он будет оказывать поддержку, опиралась по мере своего создания на органы местного самоуправления, а с освобождением русской территории от врага собрала Учредительное собрание, которое и должно будет установить формы государственной жизни России"10.
      В переговорах с союзниками обсуждалось прежде всего их предложение о переброске войск на российскую территорию для открытия восточного фронта.
      Немало научного вздора написано о союзной интервенции в России не только советскими, но и западными историками. Существует масса книг с такими вводящими в заблуждение заголовками или подзаголовками, как "Британская интервенция в России", "Необъявленная война Америки, или Неудавшийся крестовый поход", авторы которых стремились доказать, что США и Великобритания размещали военные силы на территории России для того, чтобы сбросить советский режим. Вообще-то, у западных государств были все основания стремиться к свержению большевистского режима, потому что с самых первых дней этот режим стал призывать к уничтожению западных правительств, то есть делал то, в чем обвинял Запад по отношению к советской России. "Воззвание" Коммунистического Интернационала, созданного в марте 1919 г. и на деле являвшегося отделом РКП(б), начиналось следующей декларацией: "Захват политической власти пролетариатом означает уничтожение политической власти буржуазии... Захват же государственной власти состоит в уничтожении государственного аппарата буржуазии и организации нового, пролетарского аппарата власти"11.
      Такие заявления были явной "интервенцией" в дела других государств. И если в ответ они не начали борьбу за свержение большевистского режима, то только потому, что увязли в военных действиях на Западном фронте.
      Высадка союзных войск на российской территории в 1918 г. имела целью открытие восточного фронта, а не свержение большевистского режима. Правление большевиков в России, которое союзники, как и большинство российских наблюдателей, считали недолговечным без поддержки Германии, волновало их гораздо меньше, чем подготовка немцев к весеннему наступлению во Франции, которое могло решить исход войны. Поэтому союзники отчаянно хотели заставить своего врага перебросить силы с западного фронта на восток. Их войска, высадившиеся в России, не собирались втягиваться во внутреннюю политику России. Американцы, прибывшие во Владивосток в августе 1918 г., имели строгие указания не вмешиваться в российские внутренние дела12. Что касается английских и французских войск, высадившихся в Мурманске весной 1918 г., которым предстояло стать авангардом при открытии нового восточного фронта, то, как показали рассекреченные материалы советских архивов, в действительности они были приглашены для этого Лениным и Сталиным, чтобы предотвратить захват порта немцами и финнами13.
      Аналогичная роль отводилась и японским формированиям. Но когда союзники обращались к российским оппозиционерам за одобрением высадки японских войск во Владивостоке, откуда предполагалось их продвижение на Урал, те, вполне справедливо, испытывали скепсис. Они считали, что японцы больше заинтересованы в аннексии российской территории, чем в изменении соотношения военных сил в Европе в пользу союзников, и к тому же не верили в реальность открытия нового фронта на Урале.
      В апреле и мае, после того как ратификация Брест-Литовского договора развеяла все надежды на то, что Россия останется в войне, Верховное командование союзников решило открыть новый фронт в России, запросив Москву о праве разместить японские наземные войска с символической поддержкой союзников. Эти предложения были направлены одновременно наркому по военным делам Л. Д. Троцкому и членам Московских центров. Полученные ответы были поразительно схожи.
      Троцкий проинформировал военных атташе союзников о своей позиции в начале апреля 1918 г. в устной ноте, на которую потребовал письменного ответа. В ней говорилось, что его правительство принимает предложение при условии, что войска будут действительно союзнические (то есть не исключительно японские), что это будет чисто военное предприятие, что иностранные войска не будут вмешиваться в российские внутренние дела и что, в ответ на это разрешение, союзники окажут помощь в организации Красной армии14. Союз Возрождения, со своей стороны, соглашался на высадку союзников при условии, что в результате итогового мирного соглашения Россия не понесет территориальных потерь и не будет платить за размещение этих войск, что иностранные силы не будут вмешиваться в российские внутренние дела - то есть, по всей вероятности, не предпримут попытки устранить большевиков от власти - и что силы интервенции будут уважать пожелания правительства, которое придет на смену советскому. Представитель союзников нашел эти условия полностью приемлемыми15.
      5 апреля 1918 г. ограниченный контингент японских сил высадился во Владивостоке, за ними последовали американские, британские, французские и итальянские соединения. Хотя численность японцев в итоге возросла до 70 тыс. человек, они не намеревались дойти до Урала. Самым западным пунктом, занятым ими, была Чита (почти в 3500 км от Урала). Между тем германское наступление во Франции провалилось, и вскоре вопрос об открытии второго, восточного фронта вообще сошел с повестки дня.
      В это время на исторической сцене появился Николай Николаевич Щепкин, человек, вскоре ставший лидером как политических, так и военных сил, противостоявших большевистскому режиму на его собственной территории, невоспетый герой гражданской войны в России16.
      Род Щепкиных был хорошо известен в России. Основатель семейства, М. С. Щепкин (1788 - 1863), был рожден в крепостной неволе; в 30 лет он получил свободу и стал прекрасным комедийным актером. Дружил с А. С. Пушкиным, Н. В. Гоголем и В. Г. Белинским. Его сын Николай Михайлович (1820 - 1886) изучал естественные науки в Московском университете и в Берлине. Он служил в Московской городской думе и в губернском земском собрании. Его сын Николай Николаевич, родившийся в 1854 г., стал юристом и предпринимателем, говорят, вполне успешным17. Н. Н. Щепкин вступил в кадетскую партию, был избран в III Государственную думу. В 1918 г. он участвовал как в Правом центре, так и в Союзе общественных деятелей. Сохранилось описание его непростой личности, сделанное в эмиграции одним из его соратников: "[Щепкин] был как бы соткан из контрастов и противоречий: веселость и порывы гнева, повышенная чувствительность, нередко выражавшаяся в едва скрываемых слезах, ласковость и доброта и беспощадное обличение противников - сменялись в нем быстро, но не изменяли его основного существа...
      Эти свойства делали его незаменимым и интересным и в беседе, и в личных сношениях, и, еще больше, в общей работе. Он был ярок и блестящ и всегда внезапен в выражении своих мыслей и впечатлений, в обнаружении ускользавшего иногда для других понимания смысла вещей и явлений... В работе с другими, подавая яркие реплики, схватывая чужую полезную мысль и отбрасывая острой шуткой или саркастическим замечанием вредную, путаную чужую мысль, он на глазах у собеседников или членов совещания творил и создавал, приводил к точному разрешению иногда очень сложный вопрос. Наблюдать Щепкина в общей работе, участвовать с ним в этой работе было большим наслаждением. Но иногда работа эта не клеилась. Праздная болтовня, тупое сопротивление мешали. Тогда он становился резок до нестерпимое...
      Та же неудержимая подвижность часто делала его трудным в личных отношениях. Он казался иногда заносчивым, несдержанным, вне общеобязательной дисциплины. Может быть поэтому в числе окружавших его было немного таких, кто любил его по-настоящему. С ним редко и трудно сближались. Да и он сам, будучи очень общительным, редко допускал посторонних в свой интимный мир"18.
      После того как большевики захватили власть, Щепкин уехал в Киев "по делам бизнеса" и вернулся в Москву в феврале 1918 года. Тогда он и включился в общественную деятельность. Как и другие кадеты, в мае он вышел из Правого центра и вступил во вновь созданный Национальный центр.
      Эта организация, хотя и открытая для сторонников других партий, по сути, была продуктом кадетской партии. Во время выборов в Учредительное собрание в ноябре 1917 г. партия в целом набрала лишь 4,7% голосов, по сравнению с 40,4% у эсеров и 24% у большевиков. Но в больших городах кадеты были представлены довольно хорошо. В Петрограде и Москве они шли сразу за большевиками, заняв первое место на выборах в 11 из 38 провинциальных центров19. Поскольку, по мнению Ленина, судьба революции решалась в городских районах, населенных "буржуазией" и "пролетариатом", эти результаты были для него слишком важными, чтобы оставить их без последствий. Поэтому 28 ноября 1917 г., в день, на который намечалось открытие Учредительного собрания, Совнарком объявил членов кадетской партии "врагами народа" и приказал арестовать ее лидеров20. Таким образом, главная прозападная либеральная партия в России была запрещена. И хотя ведущие деятели этой партии продолжали собираться в частном порядке еще несколько месяцев, свою энергию они направили на создание Национального центра - коалиции общественных деятелей, противостоявших советскому режиму и придерживавшихся тех же либеральных, прозападных взглядов.
      Основателем Национального центра был Д. Н. Шипов, политик либерально-консервативного направления. Его репутация патриота и человека кристальной честности была такова, что его ценили все либералы. В 1905 - 1906 гг., когда Шипов был председателем Московского земства, он разошелся с кадетами, потому что, в отличие от них, выступал за парламент скорее как совещательный, чем законодательный орган, и считал, что Россия должна управляться самодержцем, но таким, который уважает закон. Некоторое время он возглавлял партию октябристов.
      Во второй половине 1918 г., когда Шипов был во главе Национального центра, его участники занимались в основном академическими дискуссиями, в центре которых было будущее устройство России после военного поражения Германии и свержения большевиков. Над этими планами работали специалисты (во главе с юристом С. А. Котляревским) в таких областях, как трудовое законодательство, роль православной церкви и положение национальностей. Они не были "реакционерами". По словам Котляревского, "общая тенденция была - найти равнодействующую между старым и новым строем"21. Другой участник этих дискуссий утверждал, что члены Национального центра не хотели возвращения к царским временам, а были готовы принять то, что они считали лучшими чертами советской политики22. Результаты своей работы они направляли в Добровольческую армию генералу А. И. Деникину.
      Вскоре Шипов устал от этих дискуссий, казавшихся ему "академическими и бесплодными", которые и другими участниками воспринимались как "интеллигентская говорильня"23, и перестал посещать их, посвятив себя публикации мемуаров. В январе 1919 г. его место в Национальном центре занял Щепкин. Шипов же в 1919 г. был арестован за участие в "контрреволюционной деятельности" и умер в тюрьме в начале следующего года.
      Щепкин придал деятельности Центра новое направление: из дискуссионного кружка он превратился в организацию для борьбы против большевиков. Щепкин приобрел в ней ведущую роль из-за необычной способности выполнять роль арбитра: по словам одного из участников Центра, он был "несравненный мастер сглаживать различия и приводить их к единству"24. Это было чрезвычайно важно, потому что генералы, возглавлявшие белое движение, как и большинство русских офицеров, считали себя аполитичными - профессионалами, которые служат государству; не отзываясь на восхищение ими демократических политиков, они стремились оставаться вне политических распрей. Довольно характерным в этом отношении был в 1918 г. ответ великого князя Николая Николаевича, бывшего верховного главнокомандующего, на предложение возглавить белое движение: "Я родился сразу после смерти императора Николая I и всецело воспитан в его традициях. Я солдат, привыкший к командам и послушанию. Сейчас слушаться некого. При определенных обстоятельствах я сам решу, кому подчиниться"25.
      Это представление о своем месте вне политики, распространенное у белых, дорого им обошлось, потому что гражданская война была не просто военным конфликтом, где "слушаются и приказывают"; это была политическая и социальная борьба, требовавшая также завоевания общественного мнения.
      Национальный центр взял на себя функцию политического руководства белым движением, а точнее Добровольческой армией, организованной Алексеевым и Корниловым, а после их смерти возглавлявшейся Деникиным. Для этой цели Центр делегировал своих членов в Екатеринодар, а затем в Ростов-на-Дону. Однако, если деятельность этого отделения Национального центра представлена в недавно опубликованных протоколах его заседаний, то практически ничего неизвестно о работе других отделений, которых на местах было не менее 16 - в Петрограде, Киеве, Одессе, Яссах, Новороссийске, Таганроге, Харькове, Батуме, Тифлисе, Баку, Кисловодске, Симферополе, Мурманске, Архангельске, Уфе и Омске26. Существование этих отделений позволяет предположить, что если бы Деникину или А. В. Колчаку удалось свергнуть советскую власть, то в их распоряжении по всей стране были бы почти готовые органы политической власти.
      Собрания московского отделения Центра проходили обычно в кабинете профессора Н. К. Кольцова в возглавляемом им Институте экспериментальной биологии при Наркомздраве РСФСР. По словам Котляревского, Кольцов был "чистым ученым-теоретиком", который мало интересовался политикой. Собирались, как правило, два раза в месяц, и не более 15 членов27. "Это были скорее беседы за чашкой чая на темы дня, - говорил Трубецкой на допросе в ЧК. - Всякий рассказывал, что он слышал о продвижении Колчака, о разложении Красной армии и т.п., больше всех рассказывал Н. Н. Щепкин... Все сетовали на недостаток информации и ждали чего-то"28.
      Московский центр под руководством Щепкина, кроме политических советов Добровольческой армии, поставлял ей разведывательные данные о численности и размещении подразделений Красной армии; эту информацию он получал от ее командиров, сочувствовавших Центру.
      Большевистский режим, столкнувшись с возросшей угрозой со стороны белых, неохотно отдал в июле 1918 г. приказ о мобилизации офицеров царской армии. Этим удалось обеспечить Красную армию "военными специалистами", в которых она отчаянно нуждалась, но в то же время появилась опасность военной измены, поскольку многие из этих "специалистов" ненавидели Советскую власть. Сотни и даже более офицеров, служивших в Красной армии, сотрудничали с Национальным центром, не только снабжая его сведениями, но и тайно подбирая кадровый состав военных на случай падения советского режима.
      Военными операциями руководила комиссия под руководством Щепкина, в которую входили С. М. Леонтьев и Н. А. Огородников (позднее замененный Трубецким). Комиссия действовала в обстановке строжайшей секретности: ее деятельность никогда не обсуждалась на общих собраниях Центра. Имена военных, сотрудничавших с Центром и его военной комиссией, знал только Щепкин. Штат военных, действовавших под их началом, назывался Штабом добровольческой армии Московской области. Во главе его в разное время стоял ряд офицеров, начиная с генерала Н. Н. Стогова и заканчивая полковником В. В. Ступиным. Офицеры, участвовавшие в заговоре, получали жалованье от Щепкина. Что касается разведки, то, по сведениям ЧК, "наряду с политической информацией через курьеров [Национальным центром] передавались в штабы Деникина и Юденича сведения о количественном и качественном составе Красной армии, дислокации войск, сведения о передвижениях Красной армии, о ее вооруженном довольствии (так в тексте. - Р. П.), командном составе и пр."29.
      Точность этих данных была высоко оценена советским официальным лицом30. Они могли бы серьезно помочь, если бы силам Деникина удалось прорвать оборону красных с юга. Петроградское отделение Национального центра играло такую же роль, снабжая разведывательными данными белые войска в своем регионе.
      Щепкин к тому же пытался подобрать небольшую военную силу непосредственно при самом Центре, хотя трудно сказать, насколько ему это удалось. По всей видимости, он не только платил жалованье офицерам при Центре, но и закупил для них небольшое количество оружия и обмундирования.
      Чекист Я. С. Агранов, который вел дело Центра и занимался допросами его членов, утверждал, что целью Центра было "свержение Советской власти путем вооруженного восстания", но это обвинение не подтверждается доступными источниками31. Национальный центр понимал, что какая-то тысяча офицеров, находившихся в его распоряжении, с несколькими артиллерийскими орудиями не могла реально противостоять Красной армии. У членов Центра не было планов свержения советского режима путем военного переворота: они рассчитывали на то, что этот режим развалится сам под собственной тяжестью или будет уничтожен белыми армиями.
      Первоначально в задачу военных, привлеченных Центром, входило поддержание порядка в Москве на случай ее возможного перехода к белым, так как существовало опасение, что взятие города будет сопровождаться беспорядками. В ноябре 1918 г. Щепкин писал в Добровольческую армию, что на этот случай "есть военная организация, небольшая, но понемногу растущая"32. Однако осенью 1919 г., когда Добровольческая армия, казалось, неудержимо приближалась к Москве, Национальный центр стал готовиться к захвату столицы. Город был разделен на военные сектора. Существовали планы захвата радиостанции, которая возвестит о падении советской власти33.
      Помимо всего этого, Национальный центр, как и Союз возрождения, являлся каналом передачи Добровольческой армии средств, предоставленных союзниками. Размер этих средств трудно определить: согласно показаниям одного из курьеров, передававшего деньги Национальному центру, всего от союзников было получено 25 млн. рублей34. Это очень скромная сумма, если учесть, что только бюджет ЧК (не считая средств на ее вооруженные формирования) на 1920 год насчитывал около 4,5 млрд. рублей35.
      Связи с Деникиным и Колчаком удавалось поддерживать с огромным трудом: приходилось использовать случайных связных. Письма на Юг и в Уфу шли неделями. Щепкин подписывал свои послания "дядя Кока".
      Политическая программа Национального центра была изложена намеренно расплывчато, чтобы привлечь как можно более широкий спектр сторонников. Среди материалов Национального центра в Государственном архиве Российской Федерации имеется следующий документ, в котором выражались намерения Центра: "Борьба с Германией, борьба с большевизмом, восстановление единой и неделимой России, верность союзникам, поддержка Добровольческой армии как основной русской силы для восстановления России, образование Всероссийского правительства в тесной связи с Добровольческой армией и творческая работа для создания новой России, форму правления которой может установить сам русский народ через свободно избранное им народное собрание".
      В документе ничего не говорится о возвращении к старому режиму: сам Щепкин был "совершенно непримиримым противником монархической идеи"36. По словам Кольцова, в кабинете которого прошло немало собраний Национального центра, основной идеей программы было заявление "о невозможности возврата к старому режиму" и о том, что он стремится "сохранить возможно более освободительных приобретений революции"37. После избавления от большевиков Россия должна быть "единой и неделимой", то есть скорее унитарным, чем федеративным государством, но с предоставлением широкой автономии национальностям. Частная собственность должна быть возвращена во всех областях, кроме сельского хозяйства, где крестьянам разрешалось сохранить землю, полученную за время революции, при условии возмещения ущерба ее собственникам. П. Дьюксу, агенту английской разведки в России, посетившему его летом 1919 г., Щепкин говорил, что хочет сохранить Советы. А в письме, адресованном Деникину 22 августа 1919 г., за несколько дней до своего ареста, Щепкин убеждал его ничего не говорить о Советах в обращениях Добровольческой армии - "о Советах умалчивайте"38. Существуют также свидетельства того, что некоторые члены Национального центра благосклонно относились и к "рабочему контролю" - действительному, а не устроенному по-большевистски39.
      Центральным пунктом программы Национального центра было установление переходной диктатуры после падения большевиков. Первоначально Центр склонялся к диктатуре одного человека, но в итоге, чтобы привлечь социалистов, согласился на триумвират в составе профессионального военного, кадета и социалиста. Триумвират должен был иметь диктаторские полномочия40. Этому органу предстояло созвать демократически избранное Народное собрание, которое и определило бы форму власти для России. (Считалось, что старое Учредительное собрание этой цели служить не сможет.)
      Первым результатом антисоветской деятельности Национального центра стал мятеж в трех стратегически важных фортах: "Красная Горка", "Серая Лошадь" и "Обручев" у входа в Финский залив, на подступах к Петрограду. Мятеж произошел в ночь на 14 июня 1919 г., когда белые армии, базировавшиеся в Финляндии и Эстонии, приближались к бывшей столице. Красная Горка была современной крепостью, расположенной в 22 км к западу от Петрограда, с гарнизоном в 150 человек и несколькими дальнобойными орудиями; крепость считалась ключом от ворот Петрограда. Ее комендант, бывший поручик Н. Неклюдов, сын царского генерала, был членом Петроградского отделения Национального центра.
      Само отделение возглавлял кадет инженер В. фон Штейнингер, владелец патентной конторы "Фосс и Штейнингер" и депутат Петербургской городской думы. Среди его сообщников был полковник В. Г. Люндеквист, начальник штаба 7-й армии красных, защищавшей Петроград; через него белая армия Северо-Западного фронта получала сведения о противостоявших ей силах красных. У Штейнингера была частая, хотя и нерегулярная связь с командованием Северо-Западной белой армии через курьеров, которым удавалось переходить границу с Финляндией и Эстонией. Особый отдел ЧК, созданный в январе 1919 г. для раскрытия организованной антисоветской деятельности, не подозревал о деятельности Штейнингера до июня-июля, пока не ознакомился с документами, изъятыми у убитого связного, пытавшегося пробраться к белым. Эту информацию дополнили данные, полученные в ходе допроса двух других курьеров, пытавшихся пересечь финскую границу41. Как видно из документов военных и политических органов Красной армии, в ходе мятежа и сразу же после него им не было известно о роли Национального центра в событиях42.
      Балтийский фронт в гражданской войне в России был второстепенным, по сравнению с Южным и Сибирским фронтами. Силы, имевшиеся здесь в распоряжении белых, не превышали 10 тыс. человек. Так называемая Северо-Западная Добровольческая армия вела свое начало с сентября-октября 1918 г., когда по немецкой инициативе было сформировано войсковое соединение - слабо экипированная армия, составленная из бывших царских офицеров, захваченных немцами, а затем освобожденных, и частично - из антибольшевистски настроенных латышей и эстонцев. Тем не менее был момент, когда эта армия представляла серьезную угрозу советскому режиму и оказалась близка к захвату Петрограда. В начале мая 1919 г., при подходе белых к городу, вожди Петросовета объявили осадное положение и рассматривали возможность эвакуации некоторых предприятий и затопления стоявших там судов Балтийского флота43. Падение Петрограда было бы серьезным ударом для режима.
      Белой армией на Петроградском фронте командовал 57-летний генерал Н. Н. Юденич, участник войн с Турцией и Японией. Во время Первой мировой войны он удачно командовал Кавказским фронтом. После революции Юденич эмигрировал во Францию, но спустя год оказался вблизи Петрограда, курсируя между Эстонией и Финляндией. Чтобы обеспечить поддержку финнов для наступления на Петроград, он готов был признать независимость Финляндии, но в этом вопросе встретил противника в лице адмирала Колчака, признанного белыми Верховным правителем. Позиция Колчака помешала Юденичу получить дополнительные силы для разгрома 7-й армии красных и лишила возможности наступления с ближайшего плацдарма в финской Карелии.
      Не была безусловной и та поддержка, которую оказывала Великобритания. Белые получали от нее финансовую помощь; эскадры британского флота время от времени сдерживали Красный флот. Но вместе с тем британские дипломаты убеждали финнов не оказывать помощи белым в их попытке захватить Петроград.
      Наступление началось 14 мая из Эстонии. Российско-эстонские силы захватили Псков и после передышки продолжили движение в восточном направлении. В этот момент и произошел мятеж на Красной Горке. В 2 часа ночи на 13 июня, когда белые войска были уже в 7 - 8 километрах, Неклюдов и его помощники подняли гарнизон. Они объявили, что советская власть в Москве и Петрограде свергнута и что Красная Горка окружена белыми. Некоторые из коммунистов были разоружены и арестованы, другие разошлись по домам или присоединились к повстанцам44. В 9 часов утра Неклюдов по радио предъявил ультиматум о сдаче Кронштадту. Не получив ответа до 3 часов 15 мин. дня, он дал артиллерии команду открыть огонь: несколько снарядов было выпущено холостыми, в ответ из Кронштадта и с кораблей красные стали обстреливать Красную Горку. После непрерывного трехдневного обстрела Красная Горка, превращенная в руины, была взята в ночь на 16 июня подразделением матросов из Ораниенбаума. Неклюдову и его сторонникам удалось скрыться.
      И. В. Сталин, которому была поручена организация обороны Петрограда, по имеющимся данным, не сыграл в этом деле сколько-нибудь заметной роли, но захотел приписать себе заслугу взятия мятежной крепости. Поэтому в 2 часа того же дня он отправил Ленину телеграмму: "Вслед за Красной Горкой ликвидирована Серая Лошадь. Орудия на них в полном порядке. Идет быстрая проверка всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой". Ленин записал на полях сообщения: "??? Красная Горка взята с суши". Что и было в действительности45.
      Советские власти, похоже, считали мятеж этих гарнизонов, охранявших Петроград, единичным случаем, пока в июле не обнаружили документы, свидетельствовавшие о заговоре. На теле человека, который пытался пересечь границу, но был убит, оказались бумаги, подтверждавшие личность поручика Александра Никитенко, направленного в штаб генерала А. П. Родзянко, которому Юденич поручил полевое командование своей армии. В мундштуке сигареты у Никитенко было обнаружено письмо, подписанное "ВИК", в котором говорилось: "Генералу Родзянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагаем следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова "во что бы то ни стало" и слово "Вик" и в то же время дотронется правой рукой до правого уха, тот будет известен нам; и до применения к нему наказания не откажите снестись со мной. Я известен господину Карташеву, у кого обо мне можете предварительно справиться. В случае согласия вашего благоволите дать ответ по адресу, который вам передаст податель сего. Вик"46. "ВИК", как оказалось, были инициалы Штейнингера (Вильгельма Ивановича; его фамилия при переводе на русский язык - "Камнев")47.
      Неясно, как ЧК удалось идентифицировать ВИКа, но 23 июля он был арестован, как и генерал М. М. Махов, представитель Юденича в Петроградском отделении Национального центра, а также меньшевик В. Н. Розанов на собственной квартире. В конце июля - начале августа Штейнингер и несколько его соратников были доставлены в Москву. Их видели ехавшими в открытом грузовике недалеко от здания ЧК на Лубянке, когда они кивнули знакомым, случайно проходившим мимо48.
      Время от времени Щепкин информировал друзей в белых армиях о положении дел в стране. Его письма, как правило, были мрачными относительно настоящего, но оптимистичными в отношении будущего. В марте 1919 г. он сообщал: "Верхние и беспартийные слои, часть крупного и среднего землевладения для освобождения от большевиков готовы принять все, что предпишут освободители. Крайние правые непоправимы и стоят за восстановление свергнутого самодержавия и прежних земельных отношений. Рабочие начинают понимать, что большевики оставят их без промышленности, и поэтому отнесутся к их ниспровержению довольно пассивно, но в главной массе активной помощи не окажут, считая советскую власть своей. На почве голода и разрухи идет агитация, но в акцию не перейдет: некого выдвинуть на место большевиков. С.-д. и с.-р. в полном распаде и теряют корни в массе, а новых своих вожаков пока еще не видят... Крестьянство за мелкими исключениями поддержит всякую власть, которая обеспечит возможность на законном основании воспользоваться плодами революции и захвата земель и пустить в оборот свои крупные сбережения. Но и оно опасается возмездия и мести за содеянное и отобрание земель и возврата старого уклада. При приближении организованной силы, напр[имер] Колчака, крестьянство жестоко расправится с теми, кто был с большевиками"49.
      Сам Щепкин жил в постоянном ожидании ареста и был готов к смерти: в октябре 1918 г. он потерял жену и с тех пор говорил друзьям о бессмысленности своего существования50. Незадолго до ареста он сказал своей сподвижнице: "Чувствую, что круг сжимается все уже и уже, чувствую, что мы погибнем, но это неважно, я давно готов к смерти, жизнь мне недорога, только бы дело наше не пропало"51.
      ЧК, а за нею советские историки сочинили целую историю о связях Щепкина с английской разведкой, прежде всего с Дьюксом. Выдвинув подобные обвинения против Щепкина и далее против всего Национального центра, можно было клеймить этих противников советского режима не только как контрреволюционеров, но и предателей. Имеющиеся же данные не подтверждают этих обвинений.
      Дьюкс в молодости восемь с половиной лет жил в России, обучаясь музыке. С началом революции он вернулся в Англию, а в июне 1918 г. его вызвали в Лондон, где разведывательная служба предложила ему вернуться в советскую Россию по подложным документам советского служащего. Ему было поручено информировать британское посольство в Финляндии о состоянии общественного мнения в России, об отношении к союзникам, немцам и к собственному режиму. Как объяснял сам Дьюкс, он был направлен в Россию "не заговоры устраивать, а спрашивать"52.
      То ли в силу своей романтической натуры, то ли из желания представить себя мастером шпионажа, Дьюкс преувеличивал свою роль. И вполне в этом преуспел: на Георга V его история произвела такое впечатление, что король присвоил ему титул рыцаря - впервые в английской истории такая честь выпала за службу в разведке. В одном из имевшихся у него фальшивых документов он значился как "чрезвычайный комиссар" Петроградского совета. Дьюкс же впоследствии утверждал, что работал в ЧК53 - хотя общим между этими двумя должностями было лишь слово "чрезвычайный".
      Обосновавшись в Петрограде, Дьюкс завязал контакты со Штейнингером и местным отделением Национального центра. В июне 1919 г. он прибыл в Москву и там познакомился со Щепкиным. Он восхищался Национальным центром, называя его "несомненно, самым здоровым из всех антибольшевистских образований". На вопрос о возможной реакции в России на английскую оккупацию ее территории он получил от Щепкина решительный ответ: "С нашей стороны не может встретить сочувствия попытка иностранцев взять на себя устройство русских дел". Щепкин, похоже, отказался принять и предложенное ему Дьюксом месячное содержание в 500 тыс. рублей. Своему соратнику Щепкин говорил об англичанине как о человеке, "не возбудившем в нем большого доверия"54. Дьюкс покинул Россию в конце июня или в июле, после ареста Штейнингера, завершив на этом свою миссию.
      27 июля 1919 г. в Вятской губернии был задержан молодой человек, который пытался пробраться в Москву, но не имел необходимых документов. Он вызвал подозрение тем, что хотел заплатить извозчику больше, чем это тогда стоило55. При обыске у него нашли запрятанные 985 820 рублей "керенками", два револьвера и нож. Он назвался Михаилом Карасенко. На самом деле, как вскоре выяснилось, это был поручик Н. П. Крашенинников, агент Колчака. В феврале 1919 г. он выступал на заседании Национального центра в Екатеринодаре с докладом о белом движении в Сибири56. В середине июня правительство Колчака направило его вместе со вторым курьером, по имени В. В. Мишин, в Москву; у каждого из них было по миллиону рублей. Деньги предназначались Щепкину для выплаты жалованья командирам Красной армии и другим добровольцам, сотрудничавшим с ним, а также семьям арестованных членов Центра.
      Оба курьера сначала держали путь вместе, но затем стали пробираться к Москве поодиночке. Мишину это удалось, а Крашенинников не только не сумел доставить деньги, но и оказался ответственным за провал Московского отделения Национального центра и за гибель его членов, в том числе Щепкина.
      Понимая важность персоны задержанного, 8 августа вятские власти, проведя допрос и установив его настоящее имя, отправили Крашенинникова в Москву. На Лубянке он был помещен в камеру с подставным лицом, якобы политическим заключенным. На самом деле это был некто Сергей Гевлич, в прошлом белый офицер, присвоивший деньги, предназначенные для калмыцких формирований, а затем сдавшийся ЧК57. Он вошел в доверие к Крашенинникову и сказал, что у его жены есть возможность передать на свободу любую записку. Крашенинников поверил и 20 августа дал Гевличу первое из двух писем. В нем говорилось: "Я спутник Василия Васильевича [Мишина], арестован и нахожусь здесь, прошу подательнице сего выдать 10.000. Все благополучно"58. Второе письмо датировано 28 августа: "Прошу В. В. М[ишина] или, если нет его, то кого-либо заготовить несколько документов для 35 - 40-летн[его], 25 - 30-летн. и 24 - 25-летн. и передать их по требованию предъявительнице сего, кто знает условленный знак В. В. М. для меня. Прошу обязательно к 30 августа достать 1 гр. цианистого калия или какого другого сильно действующего яда, необходимо в интересах дела. Прошу также сообщить к 30 августа, арестован ли Н. Н. Щ[епкин] и другие, кого я знаю, можно их вызвать (?) или нет, также прошу сообщить общее положение. Н. Крашенинников. 31 августа"59.
      Второе письмо было адресовано человеку по имени Алферов на случай, если Щепкин окажется под арестом.
      Чекисты связали имя этого человека с семейной парой А. Д. и А. С. Алферовыми, учителями частной гимназии в Москве. Летом 1919 г. они открыли для своих учеников лагерь в окрестностях столицы. Нет никаких данных о том, что они были вовлечены в подпольную деятельность или вообще интересовались политикой. Они явно стали жертвой ошибочного совпадения - таково было мнение современников60. Настоящим Алферовым мог быть их однофамилец Дмитрий Яковлевич, игравший активную роль в Национальном центре, которого тоже впоследствии допрашивали в ЧК61. В пользу такой догадки говорит тот факт, что показания Алферовых отсутствуют и их имен нет в списке активных членов Национального центра, составленном Аграновым62. Но ЧК неохотно признавалась в своих ошибках, поэтому чета Алферовых была обречена63.
      В 10 часов вечера 28 августа, в день, когда Крашенинников написал свое второе письмо, в доме Щепкина на углу Неопалимовского переулка и Трубной улицы в Москве раздался звонок. Когда Щепкин открыл дверь и увидел группу чекистов, он дал сигнал находившемуся в доме посетителю, и тот благополучно скрылся. Скорее всего, это и был Мишин, курьер, доставивший ранее деньги от Колчака64. В 2 часа ночи Щепкин был взят на Лубянку. Вместе с ним арестовали его зятя Сергея Лагучева и домработницу. Дочь Щепкина была оставлена в доме в качестве заложницы. Тогда же чекисты объявились и в летнем лагере Алферовых. Жена Алферова сказала, что мужа нет, и ученики подтвердили ее заявление, но Алферова выдала прислуга, и супруги тоже оказались на Лубянке.
      В течение следующих трех недель в засаду, расставленную в домах Щепкина и Алферовых, попали все, кто пришел их навестить. Щепкин договаривался со своими соратниками о том, что знаком безопасности его дома будет стоящий на подоконнике цветочный горшок. Но из-за постоянного присутствия в доме чекистов дочь Щепкина не смогла убрать горшок с окна и предупредить об опасности65. В результате многие члены Центра и немало случайных знакомых были арестованы. С арестом Щепкина Национальный центр фактически прекратил свое существование66.
      В саду у дома Щепкина чекисты нашли закопанную жестяную коробку с документами. Некоторые были зашифрованы, другие расшифрованы, там же находились "ключи" к шифрам, рецепты проявления химических чернил и фотографические пленки. В документах в деталях сообщалось о составе и размещении соединений Красной армии67. Там было также письмо Щепкина от 22 августа, адресованное членам кадетской партии, служившим в штабе Деникина, где говорилось о возможности через две недели поднять восстание в Москве68.
      19 сентября 1919 г. благодаря информации, полученной от арестованных членов Национального центра, ЧК раскрыла и уничтожила военную организацию при Центре; было арестовано более 1000 офицеров69. Они, как было объявлено, понесли "заслуженное наказание".
      В то время чекисты еще не поставили пытки на поток, как было при Сталине. Но показания арестованных давали возможность "копать" дальше. Щепкин дал четыре таких показания (3, 4, 10 и 12 сентября). Самое раннее из них, в котором от него требовалось описать создание Национального центра и Союза возрождения, Щепкин начал следующим заявлением: "Обстановка, в которой приходится писать и думать, настолько необычна и унизительна для моего человеческого достоинства, что я не в состоянии предаваться спокойному историческому и политическому исследованию"70. В своих показаниях он никого не назвал и всю ответственность за деятельность Национального центра взял на себя. Так же поступил и Штейнингер.
      Допросы членов Национального центра продолжались две с половиной недели, после чего - без суда, без опроса свидетелей - ЧК приговорила арестованных к расстрелу. Казнь состоялась в ночь на 15 сентября в подвалах Лубянки под шум моторов, заглушавших выстрелы. Всего было расстреляно 67 человек, среди них Щепкин, Штейнингер, Алферовы, генерал Махов и Крашенинников. Их тела захоронены в общей могиле на Калитниковском кладбище на восточной окраине Москвы.
      Это была там уже не первая могила. Ряд могильных холмов возвышался на этом узком и пустынном пространстве. Несколько могильных крестов, поставленных то здесь, то там, свидетельствовали о чьем-то внимании, о чьей-то заботливой руке по отношению к погубленным и погребенным здесь людям71. В течение недели факт расстрела держался в тайне и был объявлен в прессе только 23 сентября 1919 года.
      Не все заключенные, арестованные в связи с разгромом Национального центра, вели себя так же достойно, как Щепкин и Штейнингер. По крайней мере два человека - юрист С. А. Котляревский и профессор Н. Н. Виноградский - рассказали все, что знали 72. На основании их показаний ЧК арестовала в феврале 1920 г. еще ряд "контрреволюционеров", обвинив их в принадлежности к организации под названием "Тактический центр". Само название было придумано Аграновым. Согласно С. П. Мельгунову, который был одним из 28 обвиняемых на "процессе", устроенном ЧК в августе 1920 г., такой организации на деле не существовало73. Его вдова рассказывала автору настоящей статьи, что, когда Мельгунов впервые услышал это название, ему показалось, что речь идет о "Практическом центре".
      В действительности существовала лишь бесформенная группа под названием "шестерка". Она была создана в апреле 1919 г., чтобы координировать связь между либеральным Национальным центром и левым Союзом возрождения, к которому примкнул Совет московских совещаний. У них не было ни денежных средств, ни штата сотрудников. Группа собиралась время от времени на разных частных квартирах, в том числе на квартире Александры Львовны Толстой. Членов группы объединяла широкая платформа, предполагавшая установление власти диктатора, который после свержения большевиков созовет Народное собрание, восстановит право частной собственности и вместе с тем сохранит существующие социальные и экономические институты до создания нового правительства74.
      По каким-то причинам коммунистические власти решили провести публичный процесс так называемого Тактического центра. В сравнении с тайными судебными фарсами ЧК это было шагом вперед, но в то же время весьма своеобразным нововведением: как верно заметил проживавший за границей русский обозреватель, такой суд служил не справедливости, а пропаганде75.
      Приговоры на процессе были оглашены 20 августа 1920 г.: все обвиняемые, за исключением одного, приговорены к смертной казни, но затем приговор (видимо, из-за того, что советское правительство стремилось добиться признания за рубежом) был заменен для одних обвиняемых 10 годами заключения, другие же вообще были амнистированы. В частности был освобожден Котляревский, ставший впоследствии известным советским юристом. А. Виноградский вернулся к своей работе в коллегии Главтопа.
      Агранов, который не только руководил следствием по делу Национального центра, но и лично допрашивал многих его членов, в 1938 г. был сам обвинен в "контрреволюционной деятельности" и расстрелян. Главная военная прокуратура, в 1955 г. пересматривавшая его дело, отказала в реабилитации на том основании, что за время службы в органах госбезопасности Агранов совершал "систематические нарушения социалистической законности"76.
      Когда осенью 1919 г. в советских газетах было объявлено о расстреле Щепкина и 66 его соратников, их называли "кровожадными пауками", ответственными за смерть "бесчисленных рабочих и крестьян"77. В действительности же это были мужественные патриоты России, которые хотели избавить свою страну от чудовищного кровопролития, в которое ее вверг большевистский режим, и направить ее по пути политического и социального прогресса. Они проиграли в той борьбе, но моральная победа осталась за ними.
      Примечания
      Перевод д.и.н. И. В. Павловой.
      1. Всероссийский национальный центр (ВНЦ). М. 2001, с. 5.
      2. Изданная в 1920 - 1922 гг., эта книга нескольким поколениям советских людей оказалась недоступной. В 1930-е годы ее авторы и составители были репрессированы, а книга изъята и уничтожена. Уцелело лишь несколько экземпляров в специальных хранилищах двух-трех библиотек (Красная книга ВЧК. Т. 1. М. 1989, с. 41).
      3. Революция 1917 года. Хроника событий. Т. 4. М. - Л. 1924, с. 33.
      4. МЯКОТИН В. А. Из недалекого прошлого. - На чужой стороне (Берлин), 1923, т. 2, с. 185.
      5. BAUMGART W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau April-Juni 1918. - Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte (Munchen), 1968, Heft 1, S. 91.
      6. Ibid., S. 72, 94; THOMPSON W. V. In the eye of the storm: Kurt Riezler and the crisis of modern Germany. Iowa City. 1980, р. 151 - 152.
      7. После Первой мировой войны Рицлер вернулся в Германию. Он преподавал во Франкфуртском университете, откуда был уволен нацистами, возможно, из-за того, что его жена была еврейкой, дочерью художника-импрессиониста М. Либермана. В 1938 г. он эмигрировал в США, где занимал должность профессора в Новой Школе в Нью-Йорке. Умер в 1955 году.
      8. Документы белогвардейского заговора. Протокол показаний В. Н. Розанова. - Известия ВЦИК, 24.X.1919.
      9. ВНЦ, с. 476; Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927.
      10. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 181.
      11. The Communist International, 1919 - 1943: Documents. Vol. 1. London. 1956, р. 19.
      12. GRAVES W. S. America's Siberian adventure (1918 - 1920). N.Y. 1931, р. 7 - 8.
      13. The unknown Lenin. New Haven, CT. 1996, р. 42 - 46.
      14. NOULENS J. Mon ambassade en Russie sovietique; 1917 - 1919. Vol. 2. Paris. 1933, р. 44 - 46, 65 - 68.
      15. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 189.
      16. Его брат, Е. Н. Щепкин, профессор истории Новороссийского университета в Одессе, выбрал другую дорогу, став ярым коммунистом (ДУМОВА Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М. 1982, с. 68 - 69).
      17. ROSENBERG W. G. Liberals in the Russian revolution. Princeton. 1974, р. 155.
      18. АСТРОВ Н. Николай Николаевич Щепкин. - Памяти погибших. Париж. 1929, с. 86 - 87.
      19. ЗНАМЕНСКИЙ О. Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л. 1976. Приложение, табл. 1 и 2.
      20. Декреты Советской власти. Т. 1. М. 1957, с. 161 - 162.
      21. Красная книга ВЧК. Т. 2. М. 1989, с. 305. См. также: "Национальный центр" в Москве в 1918 г. (Из показаний С. А. Котляревского по делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1924, т. 8, с. 136 - 139.
      22. ВНЦ, с. 494.
      23. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 152; ВНЦ, с. 486.
      24. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 156.
      25. Отрывки из дневника кн. Григория Трубецкого (Bakhmeteff Archive, Columbia University, Denikin Papers. Box 2, р. 52).
      26. ВНЦ, с 8. ДУМОВА Н. Г. (Ук. соч., с. 151) дает несколько другой список местных отделений Центра.
      27. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 299, 49, 377. Кольцов не понес никакого наказания за свою антисоветскую деятельность, потому что позже признал ленинский режим. Он стал известным советским генетиком, но в 1940 г. тоже был репрессирован и расстрелян (Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 39). В показаниях Котляревский подробно рассказал о собраниях Национального центра в 1919 г. (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 131 - 171).
      28. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 377 - 378.
      29. Там же, с. 379, 48.
      30. Там же, с. 276 - 280.
      31. Там же, с. 18.
      32. Протоколы Центрального комитета конституционно-демократической партии. Т. 3. М. 1998, с. 530.
      33. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 47.
      34. Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8 (Свидетельство Крашенинникова).
      35. LEGGETT G. The Cheka: Lenin's political police. Oxford. 1986, р. 207.
      36. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 121; ВНЦ, с. 509.
      37. ВНЦ, с. 494.
      38. DUKES P. The story of "St 25." adventure and romance in the Secret intelligence service in red Russia. London. 1938, р. 314; СОФИНОВ П. Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. М. 1960, с. 176.
      39. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 145.
      40. Там же, с. 43, 54, 197; ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 128.
      41. Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 32.
      42. Балтийские моряки в борьбе за власть Советов в 1919 г. Л. 1974, с. 154 - 156.
      43. Там же, с. 71.
      44. Там же, с. 154 - 155.
      45. Там же, с. 132 - 133; ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 50, с. 389. Спустя два года, когда наступила очередь Кронштадта выступить против советского режима, именно с Красной Горки Красная армия начала подавление мятежников.
      46. Петроградский Национальный Центр, военно-техническая и шпионская организация при нем. - Петроградская правда, 27.IX.1919.
      47. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 9.
      48. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Трагедия Неопалимовского переулка. - Памяти погибших, с. 81 - 82.
      49. Протоколы Центрального комитета, с. 476 - 477, 564 - 566. Впечатления Котляревского были такими же (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 162 - 163).
      50. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 419, 168. Этот источник ошибочно датирует ее смерть октябрем 1919 года.
      51. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Ук. соч., с. 81.
      52. DUKES P. Op. cit., р. 180.
      53. Ibid., р. 48 - 49.
      54. Ibid., р. 314; ВНЦ, с. 518; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 44, 382.
      55. Красная книга ВЧК. Т. I, с. 33.
      56. ВНЦ, с. 87.
      57. " - ский". Чекист-предатель (письмо из Бельгии). - Независимая мысль (Париж), 1947, N 7, с. 43 - 44.
      58. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8.
      59. Там же. Дата "31 августа" под этим письмом непонятна, так как письмо было написано и отправлено 28 августа.
      60. Там же, с. 167. Например, Котляревского (там же, с. 313).
      61. Там же, с. 409 - 412. Некоторые из арестованных членов Национального центра тоже считали это ошибкой (там же, с. 167, 313).
      62. Там же, с. 49 - 51. В 1957 г. журнал "Нева" опубликовал историю о том, как скромно одетая учительница из гимназии Алферова пришла к Дзержинскому и рассказала ему о "подозрительных" людях, которые посещают ее директора. ЧК организовала наблюдение и выявила участие Алферовых в контрреволюционной организации. Никакие источники не подтверждают эту крайне сомнительную версию (Нева, 1957, N 12, с. 140 - 141).
      63. В именном указателе к "Красной книге ВЧК" супруги Алферовы также спутаны с Д. Я. Алферовым.
      64. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 430.
      65. Интервью с П. Мельгуновой. Париж, март 1962 года.
      66. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 262 - 263.
      67. ГОЛИНКОВ Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М. 1975, с. 326 - 328.
      68. ВНЦ, с. 488.
      69. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 18, 48; ЛАЦИС (СУДРАБС) М. Я. Два года на внутреннем фронте. М. 1920, с. 45 - 46.
      70. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 192 - 202, 417 - 425.
      71. СМИРНОВ С. Как были арестованы и расстреляны Н. Н. Щепкин, А. Д. и А. С. Алферовы. - Памяти погибших, с. 112.
      72. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 298 - 345 (показания Виноградского и Котляревского).
      73. Там же, с. 375. Показания Мельгунова, июнь 1920 г. См. также: МЕЛЬГУНОВ СП. Суд истории над интеллигенцией (к делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1923, т. 3, с. 137 - 163.
      74. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 202 - 214. Показания СМ. Леонтьева, ЗОЛИ.1920.
      75. МИРСКИЙ Б. Дело "Тактического центра". - Последние новости, 19.IX.1920.
      76. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 62.
      77. Заговор шпионов Антанты и Деникина. - Известия ВЦИК, 23.IX.1919.