Толстогузов С. А. Японо-американские противоречия в Восточной Азии: от сотрудничества к конфронтации

   (0 отзывов)

Saygo

Толстогузов С. А. Японо-американские противоречия в Восточной Азии: от сотрудничества к конфронтации //Вопросы истории. - 2013. - № 12. - С. 83-98.

Итоги русско-японской войны оказали существенное влияние на всю систему международных отношений в Восточной Азии, существенно ослабив Россию, тогда как Япония быстро наращивала свое влияние в Маньчжурии и Китае. Это привело к обострению ее отношений с Америкой и формированию нового комплекса противоречий в Азии.

Несмотря на всю значимость происходивших перемен, в историографии им долгое время не уделялось должного внимания, Восточная Азия рассматривалась как второстепенная сцена международной политики, тогда как основные события разворачивались в Европе - внимание исследователей фокусировалось на событиях русско-японской войны и на процессе назревания первой мировой войны.

Между тем на ход переговоров в Портсмуте при посредничестве президента Т. Рузвельта влияли проблемы, существовавшие между двумя странами, отражавшиеся и на их сотрудничестве в ходе самой войны, о чем может свидетельствовать анализ текста Портсмутского договора и некоторых явлений в международных отношениях в Восточной Азии перед русско-японской войной, свидетельствующих о начальной стадии конфликта между Японией и Америкой и существовании переходного периода, когда делались попытки сгладить противоречия.

Традиционно приоритетные проблемы американской внешней политики были связаны с Латинской Америкой. Однако победа в войне с Испанией, после которой под американский контроль перешли Филиппинские острова, усилила интерес США к Азиатскому региону. В сентябре 1899 г. тогдашний государственный секретарь США Дж. Хэй выдвинул доктрину "открытых дверей", направленную на обеспечение американским предпринимателям максимальных возможностей для торговли и вложения капитала на Дальнем Востоке.

До русско-японской войны большая угроза для доктрины "открытых дверей" исходила от России, чем от Японии. В первые годы XX в., после подавления Боксерского восстания, озабоченность правительства США вызывали притязания России на Маньчжурию. Подписание соглашения о выводе из Маньчжурии русских войск, размещенных там в ходе подавления Боксерского восстания, на время уменьшило эту напряженность. Но, сорвав сроки вывода войск, Россия, к выгоде для Японии, укрепила единение своих противников, дав возможность Англии, Америке и Японии выдвинуть новое совместное требование о соблюдении Россией принятых на себя обязательств.

Задержки в эвакуации русских войск были вызваны стремлением России укрепить свое положение в северном Китае. Добиваясь этого, она пыталась установить ограничения предпринимательской деятельности иностранных государств на оставляемых русской армией территориях Китая и выдвигала такие требования (нота от 5 апреля 1903 г.), которые препятствовали аренде территории и получению концессий, открытию новых пунктов для иностранной торговли и для проживания иностранных консулов, работе иностранцев в администрации Маньчжурии1 и т.д.

США, как и Англия, рассчитывали реализовать в Маньчжурии различные коммерческие проекты. Требование больше не открывать города для иностранной торговли противоречило интересам американцев, которые в 1903 г. заключили новый торговый договор с Китаем, предусматривавший открытие Мукдена и Аньдуна. Требование же о недопущении иностранцев в административные органы было неприемлемо для англичан, которые после Опиумных войн контролировали китайские таможни и стремились поставить под контроль таможенную систему в Маньчжурии, где пролегала железная дорога, построенная русскими.

Своими действиями Россия сама вызывала солидарные действия Англии, Америки и Японии. Русские власти недооценивали опасность этой коалиции, зная, что коренные интересы ее участников не совпадали, а объединял их лишь хрупкий лозунг свободы промышленной деятельности в Маньчжурии, фактически сходный с американским лозунгом "открытых дверей", который из тактических соображений поддержала Япония2.

Следуя принципу "открытых дверей", США проявляли мало интереса к вопросам суверенитета или политического господства в той или иной стране - до тех пор, пока не ущемлялись американские деловые интересы. Хэй даже заявлял русскому послу в Вашингтоне, что Америка могла бы согласиться с некоторым нарушением Россией "неприкосновенности" Маньчжурии при условии сохранения доступа туда американскому капиталу3. Однако Россия не проявила готовности к такой уступке, и США, по выражению тогдашнего посланника в Токио А. П. Извольского, стали деятельным членом группы держав, поставивших своей целью противодействовать проведению русской программы в Маньчжурии4.

Сначала в январе 1902 г. американские дипломаты выступили с нотой против монополии Русско-Китайского банка, для которого русское правительство добивалось от Китая обязательства "не давать никому в Маньчжурии никаких железнодорожных и промышленных концессий, ранее не предложив их банку"5. Затем в ходе переговоров с Цинской империей американцы добились открытия для своего бизнеса двух городов в Маньчжурии - Мукдена и Андуня. Возникший на этой почве конфликт американцев с Россией использовала японская дипломатия, получив важного союзника накануне русско-японской войны.

Интерес Америки к Мукдену и Андуню диктовался, однако, не только нуждами политики в Маньчжурии, но и интересами в Северной Корее, где пытались закрепиться американские предприниматели. Усиление японского контроля над Кореей противоречило их интересам. Правительство США готово было согласиться с установлением японского господства в Корее, но при условии согласия на политику "открытых дверей" и либерального отношения к американскому бизнесу.

Японцам пришлось сделать множество заверений о своей приверженности политике "открытых дверей", в особенности в отношении Кореи, где американцы имели значительные интересы. Они были готовы сотрудничать с любой властью, если она не вмешивалась в дела их бизнеса. Такой подход был одинаковым по отношению как к Маньчжурии, так и Корее6.

Первые признаки напряженности в отношениях Японии и Америки появились еще в ходе войны. Уже 23 февраля 1904 г., то есть через полмесяца после начала войны с Россией, Япония добилась от Кореи установления такого порядка, когда все иностранные концессионеры в Корее должны были получать подтверждение своих прав у японских властей7.

За неделю до появления соответствующего протокола корейцы по инициативе своего императора уладили многолетний спор с владельцами американской фирмы "Колбран и Боствик" ("Collbran & Bostwick") относительно условий работы в стране ее электрических предприятий. Кроме того, этой фирме были предоставлены на очень выгодных условиях горнорудные концессии.

8 марта контракты были зарегистрированы в американском консульстве в Сеуле. И в тот же день японский консул в Сеуле Хаяси Гонсукэ потребовал возобновить переговоры по концессионному соглашению. Фирма "Колбран и Боствик" уже 10 марта предложила проект нового соглашения, по которому японские участники могли получить равную с американцами долю в акционерном капитале фирмы, а само предприятие становилось американо-японо-корейским8. В подтверждение своих намерений Х. Колбран по просьбе Хаяси переговорил по телефону с заместителем министра финансов в Токио, после чего Колбран и Хаяси нанесли визит представителю индустриального банка.

Несмотря на сделанные ими выгодные предложения, руководители фирмы "Колбран и Боствик" уже через восемь месяцев ощутили, что их план отложен в долгий ящик, а японцы действуют в соответствии со своими собственными интересами и в ущерб договорным правам американцев.

Кроме того, происходило вытеснение всех англичан и американцев, которые служили при министерствах и ведомствах, чиновниками в таможенных, торговых и телеграфных учреждениях. Постепенно они были вынуждены уходить со службы и покидать страну.

Японцы также наводнили корейские рынки дешевыми товарами, большая часть которых шла из Японии беспошлинно под предлогом снабжения японской армии. Конкурировать с такой торговлей было не под силу ни европейцам, ни даже китайцам, которые ввозили свои товары из Китая, наблюдался массовый исход китайских коммерсантов из Кореи, вместе с которыми страну стали покидать и европейцы.

С особой энергией японцы принялись за горнорудную промышленность Кореи, в которой традиционно были сильны позиции иностранного капитала. Еще в ходе войны, когда иностранцам было запрещено передвигаться по стране, многочисленные партии японских инженеров были командированы во все районы Кореи, где они работали под охраной подразделений японской армии. Как сообщала 6 апреля 1905 г. японская газета "Асахи", эти партии инженеров работали по указанию японского Министерства сельского хозяйства и торговли9.

Затем от иностранных фирм потребовали перерегистрации прав на деятельность в Корее новыми японскими властями - на том основании, что внешнеполитические и внешнеэкономические функции перешли в руки японских властей. Иностранные предприниматели в Корее встречали бесчисленные возражения и были вынуждены отвечать на бесконечные придирки даже в тех случаях, когда документы на концессии были оформлены с соблюдением всех правил и не вызывали сомнений10.

Иностранные компании ощущали нарастание проблем, вызванных нехваткой квалифицированного персонала, что сказывалось на объемах производства и прибылях. Большинство европейцев, пребывавших в Корее, испытывали постоянное давление. Все это вызывало недовольство и противодействие иностранных предпринимателей и их покровителей в иностранных правительствах, рассматривавших действия японских властей, как нарушение прежних договоренностей о принципе равных возможностей.

Противоречия между союзниками по антирусской коалиции быстро обострялись. По мнению Г. П. Бахметева (посла в Японии в 1906 - 1907 гг.), недовольство американцами в Японии "началось еще во время войны, когда здесь рассчитывали, что восторженное японофильство в Соединенных Штатах не ограничится одним "бандзай", и усилилось во время Портсмутского договора, когда американские восторги разделились поровну и чуть ли не с перевесом в нашу сторону; теперь же известия из Калифорнии... не без причины волнуют общественное мнение и восстанавливают его против бывших друзей"11.

"Подковерная" борьба в Портсмуте по вопросу о политике "открытых дверей". В японских требованиях, выдвинутых русской делегации в Портсмуте, режим "открытых дверей" упоминался только там, где говорилось о выводе войск из Маньчжурии. Обязательства России и Японии были сформулированы по-разному или с разной категоричностью, если использовать выражение Л. Н. Кутакова12. Для России они предполагали полную эвакуацию из северовосточных провинций, отказ от всех территориальных преимуществ, концессий и льгот. Кроме того Япония оговаривала, что в районах, из которых выводились русские войска, устанавливался режим "открытых дверей", не говоря ничего о тех районах, из которых выводились японские войска. Это могло быть истолковано в том смысле, что режим "открытых дверей" устанавливался только там, откуда выводились русские войска, в то время, как в японской зоне оккупации устанавливался иной режим.

При этом, поскольку японские войска захватили порт Инкоу, где не было русских войск, получалось, что режим, основанный на принципах, отличных от принципа "открытых дверей", будет распространяться не только на зону военных действий, но и на прочие районы, где традиционно работали иностранные предприниматели. Односторонняя трактовка японских властей не осталась незамеченной, американская пресса отметила в японских требованиях к России специфическое понимание применения принципа "открытых дверей"13, содержащее возможность одностороннего соблюдения этого принципа в зоне контроля России.

Когда русская делегация в своем ответе на японские мирные условия предложила взять совместные обязательства в отношении суверенитета Китая, Комура предложил дополнить соответствующую статью. Россия должна была признать, что "не обладает в Маньчжурии земельными преимуществами либо преференциальными или исключительными концессиями, могущими затронуть верховные права Китая или не совместимыми с принципом равноправности"14. Таким образом Россия в одностороннем порядке взяла обязательство соблюдать верховные права Китая и отказалась от преференций, несовместимых с принципом равноправности.

Японская же сторона не дала равных по смыслу обещаний, хотя русские представители настаивали совместных обязательствах относительно Маньчжурии. Глава русской делегации С. Ю. Витте даже заявил, что "Россия не может взять никаких обязательств в этой связи, если только эти обязательства не будут взаимными для России и Японии"15. Несмотря на это, по предложению Комура были отражены только односторонние обязательства России. Важность этого обстоятельства определяется также тем, что статья содержит формулировку "с принципом равноправности", что в японском тексте ясно переводится как "кикай кинко", или "принцип равных возможностей", который был основным для политики Америки в Китае. Таким образом, Россия выразила солидарность с политикой Америки, а также Англии, в то время как Япония упорно воздерживалась от выражения четкой позиции по данному вопросу.

Portrait_of_Komura_Jutaro.thumb.jpg.adb1

Комура Дзютаро

Можно только гадать, какими мотивами руководствовался Витте, который в ответе русской делегации на свой страх и риск решился упомянуть о принципах равноправности в Китае. Россия до русско-японской войны всячески противилась английским требованиям соблюдения принципов "равных возможностей" в Китае, поэтому в русском ответе употребляется слово "равноправность", а не говорится прямо о принципе "равных возможностей". Из текстов японской стороны мы можем понять, что разговор, без сомнения, шел о принципе "равных возможностей"16.

Этот момент в переговорах важен для понимания позиции Японии. Комура Дзютаро в связи с требованием русской стороны выразить более определенно позицию Японии сообщил, что в последнее время в Японии идут дискуссии по данному вопросу, поэтому точное выражение позиции может привести к критике или появлению недовольства17. В результате в договоре не была сформулирована четкая позиция Япония в отношении ее прав в Китайской империи. В противоположность англо-японскому соглашению Портсмутский договор не содержал формулировок, в которых говорилось о гарантиях независимости и неприкосновенности Китайской империи, также как принципов равных возможностей - ни в целом в Китае, ни в Маньчжурии.

Отсутствие в Портсмутском договоре декларации о суверенитете Китая, которая была сделана в англо-японском соглашении, позволяет думать, что формула англо-японского соглашения уже не устраивала японское правительство. Однако японская сторона не была готова предложить какую-то новую формулу, которая бы отражала новые реалии и новые цели Японии в Китае. Новая политика Японии в данный момент еще только формулировалась, что и отразилось в Портсмутском договоре.

Оценивая результаты Портсмутской конференции, можно присоединиться к мнению Дж. Уайта, что "по прошествии времени стало очевидно, что возражения японской стороны были точным отражением ее настоящих намерений в отношении Кореи", а также что в этот момент проявились скрытые намерения в отношении Маньчжурии18. Они заключались в противодействии политике "открытых дверей" и "равных возможностей" в Маньчжурии в тех районах, которые были оккупированы японской армией.

Фокус политики в Восточной Азии концентрировался на тех самых вопросах, которые решались на Портсмутской конференции - судьба Кореи и Маньчжурии после русско-японской войны. Пока дипломаты пытались договориться между собой, представители японской армии уже начали вмешиваться в решение обсуждаемых вопросов и вели себя так, как будто контроль над Кореей и Маньчжурией стал свершившемся фактом: армия Японии начинала препятствовать деятельности представителей иностранных держав, включая своих союзников. Естественным продолжением должно было оказаться превращение в японскую колонию не только Кореи, но и Маньчжурии.

В то же время Комура и японское Министерство иностранных дел занимали позицию, которая существенно отличалась от позиции армии. Делалась попытка посредством некоторых уступок выработать такой курс, который бы устраивал японских союзников, сыгравших значительную роль в победе над Россией. В отказе от четких формулировок в отношении Маньчжурии в Портсмутском договоре тоже проявилась позиция дипломатического ведомства, которое пыталось играть роль посредника между японской армией и западными державами. Комура сформулировал позицию японского правительства в протоколе N3 третьего заседания, на котором обсуждался Маньчжурский вопрос. В нем говорилось: "The sole desire of the Imperial Government is to fully restore Chinese sovereignty and administration in that region and to revive the principle of equal treatment for all". В этой формулировке также не упоминалось о принципе "равных возможностей", а говорилось только об одинаковом отношении к представителям различных стран, что только усиливало подозрения об истинных намерениях японцев со стороны представителей Англии и Америки.

Кроме того, в Портсмутский договор не была включена формулировка из англо-японского договора об обеспечении принципа равных возможностей для торговли и промышленности всех наций в Китае. Вместо нее в ст. 4 было включено обещание не препятствовать коммерческой деятельности представителей третьих держав в Маньчжурии, что отражало принципиальные изменения позиции Японии по вопросу о торговле в Китае.

Япония брала на себя обязательство не препятствовать "общим мерам", или "general measures common to all countries" в английском тексте и "иппан но соти" в японском тексте. "Иппан но соти" означает, скорее, не общие меры, а обычные меры. Этот термин не был привычен для русских представителей, которые перевели его как "общие меры", что несколько мешает понять его противопоставление принципу равных возможностей. Фактически, японское правительство предложило не препятствовать обычным мерам китайского правительства, замолчав таким образом принципы "equal opportunity" и "open doors". Вместо признания принципов, декларированных в англо-японском договоре, Америке и Англии в Китае было обещано не препятствовать общим (обычным) мерам, что с энтузиазмом поддержали русские представители, не одобрявшие ни "equal opportunity", ни "open doors".

В ответе русской делегации говорилось: "Соглашаясь на принципы, изложенные в этом пункте, императорское правительство заявляет, что если бы это постановление не было включено в требования, предъявленные Японией, Россия сочла бы долгом предложить его сама". Это можно трактовать как полную поддержку Россией негативного отношения Японии к принципам "equal opportunity" и "open doors" и их применению в Маньчжурии, что лишь подтверждает наметившийся в японской позиции отход от поддержки принципа "открытых дверей".

В условиях, когда еще в апреле 1905 г. Япония дала обещание США установить режим "открытых дверей" в Маньчжурии, отсутствие упоминания о режиме "открытых дверей" в ст. 4 и появление абстрактного упоминания о "общих мерах" не могло не восприниматься, как попытка уйти от ответа на вопрос о будущем политики "открытых дверей" в Маньчжурии.

Из анализа формулировок Портсмутского договора вытекает, что Япония рассчитывала на особое положение в Маньчжурии, позволяющее препятствовать или не препятствовать торгово-промышленной деятельности третьих стран, а соблюдение принципа равных возможностей в Восточной Азии рассматривалось японскими представителями как очень проблематичное в связи с существенным укреплением позиций Японии в Китае после приобретения Ляодунского полуострова и южной ветки КВЖД. Эти изменения еще не произошли в момент переговоров об англо-японском договоре, но после первых же дней переговоров в Портсмуте, когда стали ясны примерные масштабы уступок со стороны России, значительное усиление японских позиций уже не вызывало сомнений.

Вопрос о Сахалине и компенсации военных расходов. Японцы имели претензии к США также в связи с посредничеством президента Рузвельта в вопросе о передаче Сахалина и возмещении издержек войны. Япония претендовала на остров Сахалин и выплату 1,5 млрд. иен в качестве компенсации военных расходов, а русские представители отказались согласиться на передачу Сахалина и выплату компенсации. В противоположность расчетам японской стороны в итоге она получила по Портсмутскому договору только половину Сахалина и обещание оплатить содержание военнопленных без указания конкретной суммы.

В Портсмуте первым попытку решить вопрос о компенсации предпринял Витте. Во время переговоров об условиях передачи южной части КВЖД в руки японцев он выразил готовность заключить соглашение о продаже линии Китаю с передачей полученных денег Японии. Говоря о южной ветке КВЖД, уполномоченные России разъяснили, что в видах облегчения этого дела можно произвести досрочный выкуп и передать дорогу Китаю19.

Однако связанный с продажей дороги вариант компромисса между Россией и Японией не удовлетворял Комура, поскольку в этом случае Япония не получила бы дороги. Приобретение дороги было одним из требований первой группы, добиваться которых японской делегации необходимо было максимальными усилиями и в максимальной степени. Поэтому Комура не проявил интереса к русскому предложению, но затем в другом вопросе сам предложил подобную же комбинацию возврата России северной части Сахалина за вознаграждение в 1200 млн. иен.

Приобретение Сахалина было требованием второй группы, поэтому японские уполномоченные не были связаны жесткими условиями, установленными правительством; соответственно, они могли использовать их для тех или иных комбинаций. Витте со всей серьезностью отнесся к данному предложению и затребовал официальной реакции из Петербурга. Однако этот вариант оказался неприемлемым для русского правительства, которое не признало возможным согласиться ввиду того, что уплата вознаграждения противоречила бы одному из главных положений, высказанных Россией при открытии переговоров.

Рузвельт имел информацию от американского посла в Петербурге Мейера о том, что Николай II занял жесткую позицию по вопросу о возмещении издержек и передаче Сахалина. Поэтому президент предложил собственную комбинацию в отношении тех вопросов, по которым Россия заняла бескомпромиссную позицию. Он вызвал к себе в Ойстер-бэй русского посла и члена делегации Р. Р. Розена. Рузвельт предложил, чтобы японская сторона отказалась от требований выдачи интернированных судов и ограничения военно-морских сил России на Дальнем Востоке, а Россия приняла требование об уступке Сахалина, отложив вопрос о возмещении военных издержек на усмотрение многонациональной комиссии.

Ответ министра В. Н. Ламсдорфа на предложение Комура стал одновременно ответом на предложение Рузвельта. В инструкции, посланной 9(22) августа, было указано Витте "прекратить дальнейшие переговоры с японскими делегатами, если последние не будут уполномочены отказаться от тех чрезмерных притязаний, которые ими ныне предъявляются"20.

Однако американский президент попытался обратиться напрямую к Николаю II через своего посла Г. фон Лангерке-Мейера. 23 августа американский посол передал царю специальное послание президента Рузвельта, и их беседа продолжалась около двух часов. Сначала император решительно отверг предложения о передаче Сахалина и выплате военных издержек, однако затем сделал значительные уступки и согласился оставить во владении России северный Сахалин и отдать южную часть, ранее принадлежавшую Японии; он также согласился щедро оплатить содержание военнопленных - на таких условиях, чтобы это не выглядело как уплата контрибуции. При этом Мейер вынес впечатление, что возможно достичь согласия России на уплату Россией определенной суммы на той же основе, на какой была в свое время продана Аляска21.

Сообщение Мейера пришло уже после оглашения отказа русской стороны сделать уступки в вопросе о Сахалине и выплате денег Японии, сделанному от имени Ламсдорфа. В этих условиях Рузвельт направил еще одно, письменное послание императору, в котором еще раз убеждал того согласиться на уступки, предложив "заключить мир на базе уступки северной половины Сахалина России при условии уплаты определенной компенсации Японии. Размер этой компенсации и сумма возмещения расходов за содержание военнопленных должны стать предметом дальнейших переговоров"22. Далее он предложил в случае, если одни русские и японские представители не смогут достигнуть договоренности, прибегнуть к совету представителей третьих стран, например, Франции, Германии или Англии.

Президент не успел получить ответ Николая II, так как события получили развитие раньше. Японский представитель на переговорах Комура сообщил своему правительству содержание заявления Ламсдорфа от 22 августа о чрезмерных притязаний Японии. В Токио 27 августа было созвано заседание правительства с участием гэнро и императора. Заседание продолжалось до двух часов ночи 28 августа и пришло к решению отказаться от требований передачи Сахалина и уплаты контрибуции23. Еще перед началом заседания в адрес Комура была отправлена телеграмма о желательности отложить следующее заседание в Портсмуте. Комура под предлогом задержки инструкций своего правительства легко добился отсрочки заседания.

После окончания заседания правительства японскому дипломату Исии Кикудзиро удалось встретиться с премьером Кацура и передать суть разговора с английским посланником в Токио Макдональдом24. Тот сообщил, что получил из Лондона копию телеграммы из Петербурга: английский посол в Петербурге узнал от Мейера содержание беседы с русским императором25, состоявшейся 23 августа и о согласии уступить Японии южную часть Сахалина. В этой телеграмме содержалось важное дополнение: Ламсдорф подтвердил Мейеру, что царь решил согласиться на уступку южной половины Сахалина26.

В Японии в срочном порядке были проведены консультации с членами правительства и гэнро. Исии пришлось провести несколько часов в невероятном напряжении, потому что в случае, если его оказалась бы неточной, угрожал разрыв переговоров в Портсмуте. (Исии позднее вспоминал, что адмирал Ямамото выразил серьезную тревогу по поводу судьбы переговоров в Портсмуте: "А что если его сведения неправильны? Мы потеряем возможность заключить мир, и никакое харакири мелкого чиновника не вернет эту возможность"27. Напряжение спало только после того, как пришли известия об окончании переговоров в Портсмуте.)

Комура получил новую инструкцию - отказаться от контрибуции и повторить требование уступки части Сахалина. Заседание 15/28 августа началось с вопроса барона Комура об официальном ответе русского правительства на предложение, сделанное на заседании 10/23 августа. Уполномоченные России объявили о согласии его величества императора Всероссийского уступить Японии, на условиях, представленных в заявлении28, южную часть Сахалина29.

Рузвельт пытался реализовать до конца формулу, предложенную им в разговоре с Розеном - решить проблему возмещения издержек войны в форме уплаты за возвращение острова Сахалин, создав для обсуждения этого вопроса многонациональную комиссию. 21 августа в разговоре с бароном Канеко президент неофициально поинтересовался японской реакцией, если сумма компенсации за Сахалин будет определена в 600 млн. иен, в дополнение к которой будет уплачено 150 млн. иен за содержание военнопленных, чтобы общая сумма составила 750 млн. иен30. Однако решение в Токио было уже принято и вопрос о сумме компенсации не подлежал решению в Портсмуте. "Вина" Рузвельта в таком исходе не очевидна, но его критики усматривали ее в сокрытии от японцев важной информации, касавшейся позиции Николая II относительно уступки Сахалина и уплаты издержек войны.

В итоге сумма контрибуции, выплаченной под видом расходов на содержание военнопленных, составила значительно меньшую сумму, 46 млн. иен, и равнялась годовому дефициту японского бюджета. Эта сумма была в 30 раз меньше первоначально названных 1,5 млрд. иен, что вызвало недовольство результатами Портсмутской конференции и президентом Рузвельтом в Японии.

Основные американо-японские противоречия в Восточной Азии после Портсмутской конференции. На мирных переговорах японо-американские противоречия проявлялись только в скрытых формах. Однако уже вскоре после заключения Портсмутского мира между Японией и Америкой возникли острые противоречия. Некоторое время стороны пытались сгладить их, и только убедившись в тщетности своих усилий перешли к открытому противостоянию.

Контроль Японии над Кореей усиливался с каждым месяцем. Уже в начале ноября 1905 г. японцы, с применением силы (были использованы войска и полиция31), добились установления режима протектората. В США предпочли не выступать с осуждением действий Японии. 24 ноября появились сообщения, что Америка признает протекторат над Кореей32. 27 ноября состоялось официальное признание японского сюзеренитета в Корее, которое не вызвало протеста ведущих мировых держав. Началась подготовка эвакуации американского консульства из Сеула33. Европейские державы и Америка начали отзывать своих дипломатических представителей из Кореи и переходить на контакты с японскими чиновниками, посылаемыми из Токио. Тем не менее вопрос о суверенитете страны еще продолжал оставаться на повестке дня.

Декларированный в ст. 3 англо-японского договора принцип равных возможностей в торговле и промышленности для всех наций в Корее японцы понимали таким образом, что гражданам Японии предоставлены особые права, которые значительно шире прав других иностранцев. Однако японские власти не удовлетворились этими преимущественными правами и взяли курс на постепенное вытеснение всех европейцев из экономики Кореи, что мало касалось русских, а в первую очередь - англичан и американцев.

Кроме того, корейский император под давлением с японской стороны попытался в трудное время искать поддержки у американцев. В конфиденциальном разговоре с американским консулом Х. Н. Алленом корейский император выразил надежду, что Америка сделает что-нибудь для сохранения независимости Кореи34. Америка не проявила большого интереса к этой просьбе императора, однако не смогла развеять подозрения японцев. Некоторые американские предприниматели поддерживали плохо продуманные действия корейского императора, желавшего сохранить остатки своего суверенитета. В особенности активен был предприниматель и журналист Х. Б. Халберт, имевший связи при корейском дворе и действовавший по указаниям руководителей компании "Колбран и Боствик"35. Халберт развил заметную деятельность и даже пытался добиться аудиенции у президента Рузвельта, но не имел успеха.

Ссылки на суверенитет корейского императора, от имени которого подписывались договоры о концессиях в Корее, использовались как аргумент иностранных бизнесменов и их правительств в ходе борьбы по поводу концессий. Позиция США по вопросу о суверенитете Кореи представляла крайний интерес для Петербурга, поэтому послу в Вашингтоне Розену было поручено получить разъяснения по этому поводу. Как сообщил он 14/27 ноября 1905 г., после разговора с государственным секретарем Э. Рутом, американская позиция заключалась в том, что "американское правительство: продолжает признавать суверенитет Кореи, но ввиду состоявшегося между этим государством и Японией соглашения отныне будет вести дипломатические сношения с Кореей через посредство японского посланника"36. Таким образом, Америка рассчитывала, что Корея сохраняет остатки суверенитета.

Японцы добивались от корейского правительства предоставления прав на концессии в тех регионах, где имели концессионные договоры американские фирмы. Еще до подписания ноябрьского договора с Кореей японские фирмы подали заявки на разработку месторождений меди и золота в провинции Хамгендо37. Это означало появление японских конкурентов у американских фирм, владевших там концессиями.

Америка, которая еще не стала первой экономикой мира, имела население всего в два раза большее, чем Япония (по сравнению с троекратным превосходством только что побежденной России), покуда не успела приступить к освоению недавно доставшихся от Испании Филиппинских островов, и Япония не видела в ней неодолимо мощного противника, а сама она стремилась быстро нарастить свое могущество за счет Кореи и Китая.

На переговорах военного министра США У. Тафта с японским премьером Кацура летом 1905 г. речь шла о том, чтобы за Японией были признаны преимущественные права в Корее. В обмен Америка могла получить признание своего господства над Филиппинскими островами, которые лишь недавно оказались во владении США в результате военной победы над Испанией. Япония также заявляла, что не имеет агрессивных намерений в отношении Филиппин. Однако Америка предпочла не придавать официального статуса этим договоренностям38, не урегулировавшим важные вопросы о Корее и Маньчжурии, в первую очередь вопрос о перспективах реализации принципа "открытых дверей", который являлся краеугольным камнем американской внешней политики. Несговорчивость сторон, как показал дальнейший ход дипломатических переговоров, и ход событий, имела под собой не только различия в позициях дипломатов, но и значительно более глубокие расхождения в представлениях о судьбах всей Восточной Азии, включая не только Корею и Китай, но и саму Японию.

Японские военные власти, в ведении которых находилась оккупированная Маньчжурия, начали создавать препятствия иностранцам в предпринимательской деятельности на территории Маньчжурии, тогда как японцам позволяли беспрепятственно ввозить свои товары через Дальний, ссылаясь на отсутствие таможни. Это было воспринято иностранными предпринимателями как несоблюдение принципа "равных возможностей". В августе 1906 г. торговая палата Нючана обратилась к старейшине консульского корпуса, каковым являлся американский генеральный консул, с заявлением об огромном ущербе, который наносится торговле через Нючан вследствие беспошлинной торговли через Дальний39.

Контроль за таможнями в Китае находился в руках англичан, которые всячески стремились распространить его на северные районы Китая. Однако во время русской оккупации Маньчжурии русские власти всячески препятствовали деятельности таможен на территории Маньчжурии. То же происходило и после прихода японцев, на этот раз новые власти затягивали организацию таможен на территории, находящейся под контролем японских властей. В первую очередь это касалось города Дальний, через который поступала основная часть японских грузов.

Свою медлительность японцы объясняли ссылками на действие русских властей, которые противились созданию таможен в северной части Маньчжурии, где находились русские войска. Во второй половине 1906 г. Россия была вынуждена допустить организацию таможен на сухопутной границе с Китаем40, отказавшись от политики, проводившейся до русско-японской войны.

Япония также дала согласие на учреждение таможни на Ляодунском полуострове, предварительно позаботившись о том, чтобы контроль за ее работой не попал в руки англичан: таможня оказалась в ведении Общества Южно-Маньчжурской железной дороги. Таможенные сборы она передавала японским банкам, которые получили возможность использовать эти деньги для получения дополнительной прибыли.

Действия японских властей вызвали протесты Англии и США против повторяющихся нарушений многочисленных деклараций об открытии Маньчжурии, сделанных перед войной в расчете на англо-американскую дипломатическую и финансовую поддержку41. В Америке рассчитывали, как сказал в своей речи американский посол Л. Райт в июне 1906 г., что с Америкой у Японии будет "только дружеское соревнование, полезное для обеих стран, и учреждение прочного и сильного правления привлечет иностранные капиталы и, следовательно, разовьет торговые возможности для всех"42. Госсекретарь Рут протестовал в самых решительных выражениях, настаивая, что возможности для торговли в Маньчжурии, предоставленные иностранным государствам после вывода японских войск были очень малозначительными, что формирование там зоны исключительных интересов ведет к "острому разочарованию". В этой связи он даже требовал "серьезной реакции японского правительства". Официально протестуя против установления преимущественных интересов Японии в Маньчжурии, американские власти также требовали сохранения политики "открытых дверей"43.

Сильное беспокойство проявляла и Англия. Ее посол в Токио сэр К. Макдональд в личном письме Ито Хиробуми писал, что японское поведение, игнорирующее страны, которые проявляли к ней симпатию и помогали оружием во время русско-японской войны, означает "самоубийственную политику", что в результате действий японских оккупационных властей двери в Маньчжурии оказались закрытыми сильнее, чем тогда, когда она находилась в руках России. Через Макдональда руководителям Японии было направлено официальное письмо, в котором говорилось, что Япония своими действиями в Маньчжурии поставила британские товары в неравное положение, а британским судам закрыла доступ на Ляодун, что вызывает огромное беспокойство английского правительства44.

В мае 1906 г. состоялось совместное заседание Кабинета министров, гэнро, руководителей армии и флота, на котором обсуждалась политика в Корее и Маньчжурии. Ито Хиробуми выразил опасения, что несоблюдение политики "открытых дверей" может привести к обострению отношений с Англией и Америкой и заведет страну в тупик. Однако он не был поддержан большинством собравшихся, включая премьер-министра Сайондзи. Было решено внести некоторые небольшие изменения в политику, оставив неизменным ее основной курс.

В итоге для иностранной торговли был открыт с 1 сентября 1906 г. (нов. ст.) только город Дальний, причем японские власти выдвинули несколько условий, ограничивавших иностранную торговлю. Иностранцам было разрешено селиться, владеть недвижимостью и эксплуатировать ее только в городах Порт-Артур и Дальний, а судам под иностранными флагами заходить только в Дальний45. Столь незначительные уступки не могли удовлетворить американцев и англичан и не остановили поток взаимных претензий.

В результате действий японской администрации в Маньчжурии объем американского экспорта в Китай, который под влиянием войны резко вырос, теперь быстро снижался. Правда на американскую торговлю в Китае оказывала влияние не только политика Японии, но и кампания бойкота американских товаров, которая началась в Китае под влиянием дискриминационных мер против китайских переселенцев в США, однако американцы видели и в бойкоте также руку Японии. Удельный вес японской торговли в Китае постоянно возрастал. Если в 1902 г. он составлял 12,2%, то в 1905 г. - 14%, в 1908 г. - 15.3%46, что вызывало недовольство предпринимательских кругов в Америке, которые надеялись, как заявлял американский посол в Токио Райт, что у Японии с Америкой будет только дружеское соревнование, полезное для обеих стран.

Попытки Японии заручиться поддержкой Англии в противостоянии с Америкой не имели успеха. Англичане видели, что англо-японский союз все более используется для борьбы с Америкой. Между тем в отношениях Англии с Россией наметился прогресс в переговорах о Тибете, Афганистане и Персии, что существенно понижало ценность англо-японских договоренностей, направленных против возможных попыток России взять реванш за поражение в русско-японской войне. В условиях ухудшавшихся отношений с Америкой Япония не была настроена отказаться от союза с Англией, выгоды от которого были столь очевидны во время русско-японской войны. Примирение между Россией и Англией пошло в известной мере на пользу отношениям Японии с Англией.

Быстрые изменения в мировой политике привели Токио к осознанию необходимости более тесных отношений с Россией, чтобы предотвратить сближение ее с Америкой. Да и русское правительство уже поняло бесполезность борьбы за Корею и сохранение в стране своих экономических и дипломатических интересов.

В июне 1906 г. состоялась продажа лесной концессии на реке Ялу, которая была одной из важнейших проблем накануне русско-японской войны. Контракт был подписан 7 июля 1906 г. с американским гражданином У. Смитом, который работал в представительстве известной американской фирмы в Петербурге. Одним из акционеров в этой концессии был русский царь, поэтому такая сделка не могла состояться без его согласия и имела знаковый характер.

В сентябре того же года о продаже концессии стало известно в Токио, и посланнику Мотоно в России было дано поручение проверить эту информацию, для чего тот обратился 22 сентября с запросом в американское посольство в Петербурге. Мотоно в своем запросе сообщил, что этот контракт Русского лесопромышленного товарищества был аннулирован, и просил уведомить заинтересованных американских предпринимателей, что они будут нести ненужные издержки и иметь проблемы47.

19 октября 1906 г. было спешно заключено новое соглашение между Кореей и Японией о том, что к лесоразработкам допускаются представители только двух стран. После этого покупатель концессии потерял всякую перспективу признания своих прав. Тяжба, продлившаяся еще несколько лет, стала лишним грузом в отношениях Японии и Америки.

Отдельной проблемой стал вопрос о южной ветке КВЖД, переданной Японии. Еще в ходе подготовки Портсмутской конференции прозвучали несколько предложений по поводу судьбы железной дороги, передача ее Японии была только одним из вариантов решения. Американские представители в Китае выдвинули также идею "интернационализации" дороги и связанную с ней идею выкупа дороги третьей стороной. Согласно этому плану, дорога должна была быть "возвращена Китаю посредством выкупа ее у России, либо у Японии несколькими державами с сохранением контроля над этой дорогой за державами, участвующими в выкупе". Еще до окончания войны, в марте 1905 г., американский посланник в Пекине Э. Конджер выдвинул проект выкупа маньчжурских железных дорог международным синдикатом и превращения Северо-Восточного Китая в буфер между Россией и Японией48.

К идее интернационализации или выкупа железной дороги большой интерес проявлял Э. Гарриман, который замышлял создать кругосветную транспортную систему, включающую Транссибирскую дорогу России, КВЖД и ЮМЖД. Поэтому при появлении слухов на Портсмутской конференции о возможности продажи южного участка Китайско-Восточной железной дороги, отходящего к Японии, Гарриман спешно отправился в Японию для непосредственных переговоров с высшими японскими сановниками и 31 августа прибыл в Иокогаму.

В результате переговоров в Японии 12 октября 1905 г. было заключено предварительное соглашение Гарриман-Кацура: Гарриман получил право образовать американский банковский синдикат для выкупа Южно-Маньчжурской железной дороги у японского правительства. Половина акций должна была принадлежать американским бизнесменам и половина - японским. Кроме того предусматривалось создание отдельной горнопромышленной компании для участия в разработке полезных ископаемых Маньчжурии.

После подписания соглашения Гарриман покинул Японию. Однако по прибытии в Сан-Франциско он получил от японского консула письмо, в котором говорилось о необходимости пересмотра соглашения - японская сторона якобы не знала о существовании в Портсмутском договоре требования о передаче железной дороги "с согласия Китая", и в январе 1906 г. Гарриман был уведомлен об окончательном аннулировании соглашения. Это совпадает с тем, что в декабре 1905 г. прошли переговоры с китайским правительством, после которых было получено согласие китайского правительства на передачу дороги Японии, так что окончательный отказ Гарриману пришел как раз после того, как благополучно разрешилась проблема, служившая основанием для отказа американскому предпринимателю.

Причина здесь не столько в отношении к конкретному проекту или конкретной личности, сколько в общей направленности японской политики, нацеленной на установление безраздельного господства не только в Корее, но и в Маньчжурии. Летом 1906 г. было создано акционерное общество Южно-Маньчжурской железной дороги, опиравшегося на поддержку японского государства. В качестве акционеров допускалось участие только граждан Японии и Китая. Представители других стран были исключены из списка покупателей, поэтому образование акционерного общества Южно-Маньчжурской железной дороги послужило важной вехой на пути наращивания влияния японского капитала в Маньчжурии и постепенного вытеснения англичан и американцев.

Окончательный разлад отношений был связан с вопросом о японской иммиграции. В донесении от 20 октября 1906 г. в Петербург Бахметев, напомнив, что уже сообщал о "довольно значительном обороте в отношениях Японии к Соединенным Штатам", теперь доносил, что "и за эти две недели антиамериканское брожение здесь так сильно возросло, что в газетах почти уже нет места для других вопросов: и здесь начинают уже покрикивать о "бойкоте" американцев и чуть не о войне". В июле следующего года в донесении из Токио говорилось, что японцы "хватаются за всякий малейший симптоматический инцидент по отношению к Америке", который можно использовать против бывшего друга49.

В этой ситуации большой резонанс имело нападение американской пограничной стражи на японских браконьеров на острове Св. Павла, когда были убиты пятеро и арестованы 12 японцев. Летом 1906 г. по поводу этого инцидента в японских газетах была развернута кампания с осуждением действий американцев и требованиями извинений от американского правительства50.

Осенью 1906 г. обе страны начали разрабатывать планы военных операций. В Америке прорабатывали возможность экстренной переброски линейных кораблей из Атлантики на Тихий океан в случае обострения отношений с Японией. Японцы намечали операции против Филиппин.

Американцы легко могли добиться перевеса в морских силах, противопоставив 5 японским броненосцам 15 и более своих51, но удаленность Филиппин от Америки делала их очень уязвимыми, что было отмечено японскими военными еще в 1906 году. С конца 1906 г. началась разработка военной доктрины Японии, получившей название "Тэйкоку кокубо хосин" ("Основные направления политики в области обороны Империи"). Она была построена на заключениях о том, что основным противником на суше является Россия, а на море - Америка.

4 апреля 1907 г. новая доктрина была обсуждена в присутствии императора и стала важнейшим документом военной политики. Ее основное направление определялось как расширение сферы влияния Японии путем "развития и защиты уже укоренившихся интересов в Маньчжурии и Корее, а также усилий, предпринимающихся в южной части Азии и по берегам Тихого океана"52. Маньчжурия рассматривалась уже как японское приобретение, такое же, как Корея, а взгляды военных были обращены в сторону южной Азии и берегов Тихого океана, где должны расширяться интересы японской империи.

Корея все больше превращалась в колонию. Корейский император Коджон продолжал надеяться на поддержку своего суверенитета со стороны иностранных правительств и направил неофициально своих представителей на Гаагскую конференцию в июне 1907 г., пытаясь добиться обсуждения корейского вопроса. Эта попытка также закончилась провалом. Представители Кореи, пользуясь поддержкой Халберта, добились встречи с главой американской делегации в Гааге, но не смогли убедить делегатов внести вопрос в повестку дня. Как писал Бахметьев, "наивная попытка корейцев предать Японию международному суду была принята здесь (в Японии. - С. Т.) скорее с комической нежели с трагической стороны"53. Более того, японские власти использовали эти действия как повод для обвинений против корейского императора в нелояльности и добились его отречения от престола, а 24 июля 1907 г. навязали Корее подписание нового договора, расширившего права и полномочия японского генерал-губернатора. Победа Японии в борьбе за влияние в Корее перестала вызывать сомнение.

В основе ухудшения американо-японских отношений после русско-японской войны было растущее соперничество двух стран в Китае (Маньчжурии) и Корее. Японские руководители не видели необходимости в проведении политики "открытых дверей" на территориях, которые переходили под их контроль. Присутствие японской армии и эйфория от военных успехов создавали благоприятную обстановку для действий, наносивших ущерб интересам других стран, в то время как в Японии голоса тех, кто стремился сгладить противоречия, зачастую игнорировались.

Неприятие японцами политики "открытых дверей" проявилось на переговорах в Портсмуте. После подписания договора попытки американцев реализовать положения статьи 4-й этого соглашения и добиться совместного контроля над Южно-Маньчжурской железной дорогой натолкнулись на жесткое сопротивление.

В конце 1905 и первой половине 1906 г. видно стремление сторон сдержать развитие противоречий, например, когда Америка согласилась изменить статус своего представителя в Корее и тем самым фактически признала протекторат над Кореей. Однако уже осенью 1906 г. стороны существенно сократили свои усилия по сдерживанию конфликта, что проявилось в вопросе о продаже концессии на Ялу. Переход к открытой вражде произошел в связи с вопросом о японских переселенцах в Калифорнии.

Американцы поняли, что они ничего не получили в результате русско-японской войны, а может быть даже что-то потеряли. Это привело к политическому краху президента Рузвельта, получившего Нобелевскую премию мира за заслуги по проведению Портсмутской конференции, но проигравшего очередные президентские выборы в своей стране.

В отношениях между Японией и Америкой сформировался комплекс проблем, затрагивавших Корею, Маньчжурию и Филиппины. По мере перехода Кореи под контроль Японии фокус борьбы смещался на Китай и страны Южных морей. Трения между Японией и Америкой способствовали уменьшению противостояния между Россией и Японией. Россия стала рассматриваться как возможный стратегический союзник в затяжной борьбе с Америкой.

Примечания

1. РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны, 1895 - 1907. М. 1947, с. 205.

2. ГАЛЬПЕРИН А. Л. Англо-японский союз 1902 - 1921. М. 1947, с. 153.

3. РОМАНОВ Б. А. Ук. соч., с. 112.

4. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), оп. 493, д. 907, л. 150.

5. РОМАНОВ Б. А. Ук. соч., с. 112, 145.

6. WHITE J.A. Diplomacy of the Russo-Japanese war. Princeton, N.J. 1964, p. 91.

7. ARNOLD A. American economic enterprises in Korea, 1895 - 1939. N.Y. 1976, p. 247 - 248.

8. Ibid., p. 249.

9. Асахи симбун. Канкоку кодзан тёса, 6.IV.1905, с. 2.

10. ARNOLD A. Op. cit., p. 274.

11. Там же, л. 11. (? ?)

12. КУТАКОВ Л. Н. Россия и Япония. М. 1988, с. 255.

13. The New York Times, 10.VIII.1905, p. 1.

14. РОМАНОВ Б. А. Ук. соч., с. 465.

15. ТЛУШКОВ В., ЧЕРЕВКО К. Русско-японская война 1904 - 1905 гг. в документах внешнеполитического ведомства России. М. 2006, с. 490.

16. Позднее в ходе переговоров по торговому договору японская сторона именно таким образом трактовала эту статью, обосновывая права плавания по реке Сунгари, утверждая, что русская сторона отказалась от всех особых преимуществ в Маньчжурии (АВПРИ, оп. 491, д. 82, л. 93).

17. Нихон гайко бунсё, Нитиро 5, с. 428.

18. WHITE J.A. Op. cit., p. 268.

19. КОРОСТОВЕЦ И. Я. Мирные переговоры в Портсмуте в 1905 году. - Былое, 1918, N2(30), с. 113.

20. КУТАКОВ Л. Н. Ук. соч., с. 265.

21. DENNETT Т. Roosevelt and the Russo-Japanese war. N.Y. 1925, p. 270 - 271.

22. Ibid., p. 273.

23. Исии в своих воспоминаниях пишет, что это решение было немедленно передано японским делегатам в Портсмуте (ИСИИ КИКУДЗИРО. Дипломатические комментарии. М. 1942, с. 55). Однако в архивах японского Министерства иностранных дел не удалось обнаружить телеграмму такого содержания.

24. Исии писал, что эта встреча состоялась 27 августа (ИСИИ КИКУДЗИРО. Ук. соч., с. 56).

25. 25 августа посол США в России сказал своему британскому коллеге, что во время аудиенции царь сказал, что получил телеграмму от немецкого кайзера, содержащую настойчивую рекомендацию заключить мир, на которую он ответил, что не может принять требования Японии, но Сахалин, поскольку Россия владеет им только 30 лет, он может рассматривать как не принадлежащий России, так же как Порт-Артур, и готов уступить южную часть острова; но он не может согласиться на компромисс в виде покупки у Японии северной части острова. Ламсдорф также заявил послу США Мейеру, что царь решился согласиться на уступку южной половины Сахалина, но никогда не согласится на уплату денег.

26. DENNETT T. Op. cit., p. 346 - 347.

27. ИСИИ КИКУДЗИРО. Ук. соч., с. 59.

28. Документ, представленный уполномоченными Японии на заседании 10/23 августа и формулирующий предложение вернуть России северную часть Сахалина за 1200 млн. иен, "был тщательнейшим образом рассмотрен императорским правительством России, - гласил ответ. - Отвечая на это предложение, уполномоченные России имеют честь осведомить уполномоченных Японии, что, так как выплата любой суммы, за исключением денег на содержание военнопленных, противоречит одному из основных принципов, выдвинутых Россией в начале переговоров, императорское правительство Росии находит невозможным согласиться на вышеупомянутое предложение".

29. ГЛУШКОВ В., ЧЕРЕВКО К. Ук. соч., с. 516.

30. КАЛМА MORINOSUKE. The diplomacy of Japan, 1894 - 1922, (? ?) p. 339.

31. ГЛУШКОВ В., ЧЕРЕВКО К. Ук. соч., с. 345.

32. The Japan Times, San-Fransisco, 24.XI.1905, N23. America recognizes the Japanese protectorate over Korea.

33. Ibid., 28.XI.1905.

34. DENNETT T. Op. cit., p. 251.

35. CONROY H. The Japanese seizure of Korea, 1868 - 1910: a study of realism and idealism in international relations. Philadelphia. 1960, p. 348.

36. АВПРИ, оп. 491, д. 73, л. 54.

37. The Japan Times, 1.XI.1905.

38. Об этих договоренностях стало известно не из официальных сообщений, а из статей известного публициста Токутоми Сохо в газете "Кокумин симбун", которые он написал после своих бесед с премьером Кацура. Эти сообщения вызвали резкую реакцию Рузвельта, в результате чего японское правительство выступило с официальным опровержением, после обнародования которого договоренности Тафта и Кацура никогда не признавались официально.

39. АВПРИ, он. 491, д. 82, л. 18.

40. Там же, л. 35.

41. См., например, послание Комура Рузвельту от 22 января 1905 г. (Нихон гайко бунсё. Нити-Ро сэнсо. Т. 5, с. 215 - 217).

42. АВПРИ, оп. 493, д. 909, л. 127об.

43. Нихон гайко бунсё, т. 39 - 1, с. 210 - 212; Papers relating to the foreign relations of the United States. Washington, D.C. 1909. 1906 - 1, p. 174 - 175.

44. Нихон гайко бунсё. Т. 39 - 1, с. 238, 212 - 213; Public Record Office. FO 410/47, enclosure in N92, 31.III.1906.

45. АВПРИ, оп. 493, д. 909, л. 187.

46. СЕВОСТЬЯНОВ П. П. Экспансионистская политика США на Дальнем Востоке (В Китае и Корее в 1905 - 1911). М. 1958, с. 38.

47. Ibid.

48. СЕВОСТЬЯНОВ П. П. Ук. соч., с. 17; ГРИГОРЦЕВИЧ С. Г. Дальневосточная политика империалистических держав в 1906 - 1907 гг. Томск. 1965, с. 72.

49. АВПРИ, оп. 493, д. 910, л. 23.

50. Там же, д. 909, л. 184.

51. BRAITED W. The United State's Navy's dilemma in the Pacific, 1906 - 1909. - The Pacific Historical Review, 1957, N3, p. 237.

52. КУРОКАВА ЮДЗО. Киндай Нихон но гундзи сэнряку гайси: Мэйдзи кара Сёва Хэйсэй мадэ. Токио. 2003, с. 69.

53. АВПРИ, оп. 493, д. 910, л. 268.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Иконография монголов XIII-XIV вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Фактически, аутентичная иконография монголов времен монгольского великодержавия оказалась весьма немногочисленной.
      К этим категориям можно причислить работы, созданные в XIII-XIV вв. в таких странах, как Китай, Япония, Иран, Италия и некоторых других, в местах, где происходил прямой контакт с монголами, прибывшими туда в качестве завоевателей, пленников, торговцев или дипломатов.
      Начинаю собирать сюда подобную "прижизненную" иконографию.
      Начинаем с Ли Гуаньдао "Охота императора Хубилая", исполненной им в 1270-х годах:

    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.
    • Шишкин В.И. «Человеческий документ» // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Омск, 2006. № 12. С. 210–224.
      Автор: Военкомуезд
      В. И. Шишкин
      «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ»

      Такое название публикуемой рукописи дал ей сам автор – Наталья Федоровна Фомина. Это имя едва ли что говорит не только широкому кругу читателей, но и даже профессиональным историкам. Между тем Наталья Федоровна была женой крупного общественно-политического деятеля Сибири периода революции и гражданской войны – Нила Валерьяновича Фомина. А ее рукопись посвящена трагической гибели этого человека, случившейся в Омске в ночь на 24 декабря 1918 г.

      Имя Н.В. Фомина на десятилетия оказалось в забвении. Его упоминания нет даже в «Енисейском энциклопедическом словаре» (Красноярск, 1998). Поэтому есть необходимость дать о нем хотя бы короткую биографическую справку.

      Нил Валерианович родился в 24 апреля 1890 г. в Выборге. Окончил классическую Ларинскую гимназию и поступил в Санкт-Петербургский университет. Жадно учился, много читал по истории, истории философии и философии, социологии и политической экономии. В числе авторов прочитанных им книг были К Маркс и А. Каутский, Г. Авенариус и Э. Мах, В. Виндельбандт и А. Фулье, С. Булгаков и В. Чернов, А. Богданов и М. Туган-Барановский, Н. Кареев и Е. Тарле. Но своими главными духовными учителями Фомин считал П. Лаврова и И. Михайловского, называя их произведения для себя «вторым Евангелием».

      Под влиянием прочитанного Фомин рано повзрослел и стал участвовать в революционной деятельности, вступив в партию эсеров. В результате в начале 1910 г. последовал арест и почти двухлетнее заключение в тюрьму. А в конце ноября 1911 г. его отправили в ссылку в Енисейскую губернию. В начале февраля 1912 г. Фомин прибыл на место своего водворения – в крупное волостное село Ирбейское, что расположено в Канском уезде.

      Человек по натуре деятельный и стремившийся приносить добро людям, Фомин быстро нашел применение своим знаниям в крестьянской среде. По его инициативе в Ирбейской волости было создано ссудо-сберегательное товарищество, в котором он занял должность счетовода. Четыре последующие года своей жизни Фомин отдал делу организации кредитной кооперации в Канском уезде, где в результате она достигла высокой степени развития. Весной 1916 г. Нил Валерьянович получил возможность жить в Красноярске и перейти на службу в Енисейский союз кооперативов, где сначала был разъездным инструктором, а потом возглавил неторговый отдел и стая членом правления. Тогда же Фомин принял участие в создании всесибирского объединения кооперативных союзов «Закупсбыт», в апреле 1917 г. был избран членом его ревизионной комиссии, а ровно через год – членом правления и заведующим неторговым отделом.

      После Февральской революции одновременно с работой в кооперации Фомин много внимания уделял чисто политической деятельности. Он стал признанным лидером эсеров Енисейской губернии, был избран председателем исполнительного комитета губернского совета крестьянских депутатов, депутатам Всероссийского Учредительного собрания и членом Сибирской областной думы. В конце мая – июле 1918 г. Нил Валерианович активно участвовал в свержении советской власти и созда-/210/-нии местных органов власти Временного Сибирского правительства, а затем – в работе Уфимского государственного совещания и съезда членов Учредительного собрания.

      Государственный переворот в Омске, в результате которого А.В. Колчак был провозглашен Верховным правителем России, Фомин воспринял как покушение на демократический выбор народа. Он вошел в состав созданного в Екатеринбурге съездом членов Учредительного собрания комитета сопротивления колчаковской диктатуре. Широкий резонанс имела написанная им и 29 ноября 1918 г. опубликованная в челябинской газете «Власть народа» статья с протестом против ареста двух руководителей местных меньшевиков: исполнявшего должность комиссара Временного Всероссийского правительства по Челябинскому округу И.И. Кириенко и редактора «Власти народа» В. А. Гутовского (Е. Маевского). За это – видимо, 1 декабря – Нил Валерьянович был арестован колчаковскими властями в Челябинске и доставлен в Омск, где заключен в областную тюрьму. Все остальное становится ясно из текста воспоминаний Натальи Федоровны.

      Со своей будущей женой, которая была на год младше его, Фомин познакомится в Сибири в мае 1913 г. Наталья Федоровна тоже была ссыльной. Она отбывала срок в волостном селе Перовское Канского уезда. Молодые люди быстро прониклись взаимной симпатией. Между ними завязалась интенсивная переписка. А конце ноября того же года Наталья Федоровна уже перебралась на жительство к Нилу Валерьяновичу в Ирбейское. Через год у них родился первый сын, Гена, а в декабре 1915 г. – второй, Боря. К сожалению, никакими сведениями о том, как сложилась судьба Фоминой и ее детей, мы не располагаем.

      Публикуемую рукопись Наталья Федоровна написала примерно через два месяца после убийства Нила Валерьяновича. Как признавалась она сама, «писала ее с громадным трудам и напряжением воли, заставив себя пережить все вновь шаг за шагом...».

      Последуем за ней...

      Не знаю, удастся ли мне написать все, что было в те дни, когда погиб Нил...

      «Если меня не прикончат здесь и дело мое кончится каторгой, тюрьмой или еще чем, это не меняет дела. Будь спокойна в этом вопросе, как спокоен я сам. Сегодня у меня показалась кровь горлом. Это в пятый или шестой раз в этом году. И это само по себе определяет перспективы...»

      В этом же письме была приписка: «Сегодня группа офицеров опять делала опять делала попытку взять нас, «одиночников», из тюрьмы «на допрос». Надо торопиться давить в смысле ускорения нашего дела».

      Жуткие сообщения... Они еще больше усилили тревогу, в которой я жила в Омске с 11-го дек[абря 1918 г.]. С утра же мы (я говорю о себе и Соне [1]), как и каждый день, впрочем, начали свои хождения. Бесцельные хождения, потому что они не зажигали действенной энергии у тех, в чьих руках была возможность «давить» на ускорение дела... Один из товарищей, которого я в тоске спрашивала, что можно сделать в таком случае, когда над головой близких нависла такая угроза быть взятыми из тюрьмы обманным путем и беззаконно убитыми, сказал мне: «Попробуйте обратиться к прокурору, за которым дело Вашего мужа. Может быть, он сможет предотвратить это». Немедленно же я пошла к прокурору военно-окружного суда. Рассказала ему, в чем дело; надо отдать справедливость, он был внимателен, понял мою тревогу, но сказал, что в таком случае он ничего не может сделать, т. к. силой вооруженных он не располагает и не распоряжается, и указал мне обратиться к окружному комиссару [2]... Я была и там. Комиссар принял меня не в приемные часы, так как я настаивала на приеме, говоря, что по очень важному, неотложному делу.

      Выслушал меня почти враждебно... Но все же обещал принять к сведению мое заявление. Обещал предупредить тюремную администрацию о том, что надо тщательнее относиться ко всяким требованиям выдачи арестованных... /211/

      Затем я свезла обед Нилу. как и всегда в 3 часа, и вернулась к себе на К[окуйскую]. Вечер мы провели вместе: Соня, Ревекка с Матвеем Ароновичем [3] и я, ежась и говоря вполголоса на моей кровати, в той комнате, которую я снимала пополам с хозяйской дочерью.

      Затем они ушли. Я села за письмо Нилу. Писала ею всю ночь до трех час[ов]. Затем копировала для себя, и в 5 часов только уснула. В воскресенье проснулась рано, в 8 часов, и сразу же принялась писать прошение Вологодскому [4]. Мне казалось, прошение мое об освобождении Нила будет иметь силу. Там я сообщала министру председателю о том, как военный прокурор не нашел во всех вменяемых в вину Нилу деяниях состава преступления. «То, что есть в этих бумагах, – сказал прокурор, перебирая бумаги, – ведь это же мнение, за это не судят». Прокурор заверил меня, что дело он возвращает обратно в военный контроль [5], с надписью о передаче его в брюхатовскую комиссию [6], сказал, что нет возможности предъявить обвинения.

      Мне казалось это убедительным... И еще эта ужасная кровь из горла – это было тоже лишним доводом за то, чтоб освободить Нила, не держать его в гибельных условиях, в тюрьме...

      Прошение осталось не дописанным на полуслове. Пришла взволнованная С.И. Девятова [7] и тихо сказала: «Одевайтесь, в городе переворот [8]. Ваш муж у меня. Едемте – повидаетесь». Я изумилась. Стала спрашивать, в чем дело – какой переворот? Она ответила: «Не знаю. Кажется, не удался. Всюду расставлены патрули. Паспорта проверяют. Из тюрьмы всех освободили...».

      Тревога сжала сердце. Руки опустились... Зачем все это случилось? Что же теперь будет? Ведь их же должны были не сегодня, завтра освободить. Я растерянно задавала и ей эти вопросы, она сердилась и говорила: «Вот чудачка какая. Одевайтесь же, едемте, там видно будет...».

      Я оделась. Мы вышли, взяли извозчика... Доехали до поста – остановил патруль: «Паспорта, куда едете? Не советую, в 12 час. дня будет прекращено всякое движение по городу. Лучше возвратитесь (было около 9-ти часов)». Мы заверили, что вернемся вовремя домой, и просили разрешить ехать нам дальше. Начальник караула сделал нам под козырек, и мы проехали.

      Да, всюду патрули, у всех паспорта спрашивают... Спрашивают у мужчин, впрочем. Видно было, что это делается для того, чтобы выловить кого-то. Кого же? Освобожденных из тюрьмы? На душе тревога. Но по-настоящему ничего не знаем...

      Приехали к С.И. [Девятовой]. Я вошла в комнату. Из угла раздался голос Hилa: «Ну, здравствуй». В голосе смех... Я прошла к нему, присела на кровать, спросила его: «Что такое? В чем дело?». Он говорит: «И сам не знаю... Какая-то провокация. Пришли, говорят: «Свобода, идите на волю». Ну и пошли». «А зачем же пошли вы, [разве] нельзя было остаться?» — наивно спросила я. «Так как же останешься. Ведь они вооруженные, освободители. Еще озвереют и прикончат...».

      Дальше я стала расспрашивать, как же произошло это освобождение... Нил сказывал: «Я спал в это время. Ко мне пришел надзиратель, радостный, и сказал.: «Ну, товарищ Фомин, свобода, одевайтесь». Ничего не понимая, я стал складывать вещи, собирать все. Через двери крикнули: «Какие там вещи, идемте, за вещами после приедете».

      В тюрьме раздавался шум, крики – уголовные просили освободить их, но солдаты, освобождавшие политических, загнали их всех обратно в камеры... Вышли за ворота – никого и ничего... Пошли в город... Почти никто из нас не знал города. Скитались долго по городу. Натыкались на патрули. Первый недалеко от тюрьмы караул казацкий спросил, что за люди идут. Мы сказали: «Мы члены Учредительного собрания, сейчас освобожденные из тюрьмы». — «Ну идите».

      Некоторые из освобожденных в этой группе склонны были считать это доказательством того, что этот патруль этот был осведомлен об освобождении политических арестованных и стоял на стороне переворота, другие уверяли, что казаки ничего не поняли...

      Стучались в «Центросибирь» [9] – не достучались. И опять до утра бродили в разных направлениях по городу. Мороз был большой, до 40 градусов (Нил был без галош, о других не знаю...). /212/

      К утру собрались почти все из группы уфимских арестованных членов Учредительного собрания в редакции «Слова» [10] – там грелись. Часов в 8 поставлен был у редакции караул, сказали, [что] будет обыск. Минут через пять солдаты ушли сами. Публика, пользуясь этим, разбрелась кто куда. От одной из служащих Девятов [11] узнал адрес своей жены. Нил пошел с ним, надеясь так скорей найти меня, потому что знал, что я с Девятовой ежедневно возим передачу в тюрьму. Позже в редакции все же был произведен обыск...

      Выслушивая этот рассказ Нила я все спрашивала себя, что же дальше, что делать? Никто из присутствующих не знал, в чем же собственно дело. Я предлагала пойти к чехам [12], рассказать им, спросить, что делать. Нил отверг мое предложение: «Недостаточно авторитетное представительство от членов Учредительного собрания. Надо выяснить, в чем дело. Надо сговориться с остальными освобожденными, что намерены они делать и согласовать свои поступки».

      Нил просил меня съездить в город к товарищам, кооператорам, узнать у них о более надежной квартире и информироваться о происшедшем в городе. Я поехала к Соне, [чтобы] рассказать ей нее и с нею – к кооператорам. Уезжая, я отдала Нилу письмо, которое писала ему ночью, сказав, что хоть теперь и не до того совсем, но все же он, может быть, его прочтет.

      У товарищей сказали нам, что за квартирой надо обратиться дальше (указали лицо). Относительно положения в городе и освобожденных говорили единодушно, что необходимо сдаться в руки властей, министра юстиции или прокурора. Горячо и с негодованием говорили о том, что все освобождение – это сплошная провокация. Что завтра их должны были освободить, а теперь это освобождение – только предлог для расправы. Надо немедленно же возвратиться...

      Лица, у которого [намеревались] достать квартиру, мы не застали дома. Были еще раз, опять не застали. Возвратились к Нилу. Это было около 12 часов дня. Рассказали ему все о положении в городе, тоже и о совете возвратиться в руки властей. Нил и Девятов согласились, что это, пожалуй, лучше всего гарантирует неприкосновенность жизней, и необходимо это сделать еще потому, чтоб не примешивать имя Учредительного собрания к большевистской авантюре. Но сдаваться прокурору вдвоем считали нелепым. Надо сговориться с остальными освобожденными.

      Хозяева квартиры волновались все время ужасно, говорили, что уже [ведется] слежка за квартирой. Нил и Девятов соорудили себе на всякий случай паспорта. В это время С.И. [Девятова] и хозяин квартиры отправились в поиски за другой квартирой. Скоро они возвратились и предложили нам ехать. Я поехала с Нилом. Позже туда же приехали и Девятовы. Нил ужасно мерз дорогой. Попросил меня взять его под руку.

      Так, тесно прижавшись друг к другу, отдыхая минутно [13] от того, что [что] извозчик уверенно нас вез к себе улицами, где нет патрулей, мы мчались по Омску. Приехали. Это была окраина города. Люди, приютившие нас, были простые люди. Они были радушны, напоили чаем, обогрели.

      Затем Нил опять просил меня ехать к другим освобожденным предложить им план действий – сдачу властям с вышеприведенной мотивировкой.

      В то короткое время, что мы виделись, мы перебрасывались урывками мыслями. О разном. О пустяшном и важном. То, что говорил Нил мне, часто диктовалось уверенностью в том, что, может быть, мы и не увидимся больше... Он сказал, что прочел мое письмо и сжег его там, у Девятовых. Дал ответы на мои вопросы в письме. Между прочим тревожно спросил, сколько я получаю жалованья, видимо, обеспокоенный мыслью о том, как будем мы жить без него...

      В душе тревога, как постоянно все нарастающий мотив. Надо ехать, искать других освобожденных, спросить их, согласны ли сдаться... И надо узнать о квартире.

      Я поехала, простившись с Нилом, не уверенная, найду ли его здесь, возвратясь.

      Другие трое освобожденных, с которыми мне удалось свидеться и передать им предложение Нила, категорически отказались сдаваться в тюрьму. С ними был и Бру-/213/-дерер [14]. Но он после, когда я поехала узнавать еще квартиру, перебрался к Нилу и Девятову, желая с ними сдаться властям.

      Пришлось ехать дальше относительно квартиры. На этот раз я застала указанное лицо дома. Там были еще М. и М. [15] Я спрашивала их, что делать нам, как быть Нилу. М. и М. не советовали сдаваться. Говорили, что при царском режиме было труднее – шпионы, охранка – и то не сдавались. Кроме того, говорили, что сегодня у власти одни, завтра придут другие. Что это все не может гарантировать неприкосновенность жизней... Не советовали ни в коем случае возвращаться в тюрьму. Предлагали достать лошадей на завтра для выезда из города...

      Я была у них с Соней, и отсюда уже мы отправились к Нилу. Там застали и Брудерера. Я стала рассказывать Нилу обо всем, что узнала. Он, выслушав, спросил, а знаете ли вы о приказе начальника гарнизона сегодня же явиться всем, освобожденным незаконно? В противном случае — расстрел при поимке на месте, расстрел хозяевам, укрывателям и т. д. и т. д.

      Лица у хозяев были встревожены уже, и видно было, что они ждут от нас всех решения, спасающего их жизнь... Мы с Соней молчали, не зная, что посоветовать. Нил и другие проявили сами инициативу. Нил сказал: «Ну, думать нечего. Поезжай, Наташа, к Сазонову [16] и узнай, как сдаться надо, куда, и как бы это вышло надежней, чтоб нас не выдали за пойманных...».

      Пока я одевалась, Hил и Брудерер обменялись мыслями по поводу того, что так безнадежно кругом все, что делать едва ли сможешь что, скрываясь нелегально. Брудерер слабо возражал, указывал на возможность работы в России. Нил только рукой махнул. Бедный Нил. Он давно чувствовал, что завоевания революции погибли. Помню ясно и твердо, когда он уезжал на съезд членов Учредительного собрания [17] в октябре [1918 г.], решив не воспользоваться отпуском до первого января, я, провожая его на вокзал, спрашивала его о чем-то, относящемся к нашей дальнейшей жизни. Он сказал: «Не знаю, Наташа, видишь ли, страшно сказать, но для меня несомненно, что завоевания революции погибли, и как вообще-то жить дальше, трудно сказать...».

      Это не был ответ на мой вопрос, но он объяснял многое. И я поняла тогда, что вопросы нашей личной жизни отодвинутся дальше, на потом... И еще долго мы будем жить далеко от Нила, оторванные от него.

      Я не спрашивала его больше тогда, не ждала ответов.

      Во время этого последнего его ареста в Челябинске, откуда он был немедленно перевезен в Омск, на одном из допросов он заявил, что власть, по его мнению, должна принадлежать Учредительному собранию, а не Колчаку [18]. За это его не хотели освобождать [19] вместе с другими уфимцами...

      Было уже 7 часов вечера... Я уходила. Надо было ехать к Сазонову, узнать как сдаться властям для них безопаснее. Нил выглядел совсем больным. Его знобило. Всю предыдущую ночь он пробродил без галош в 40-градусный мороз, и теперь без конца подкладывал в чугунную печь дров, хотя кругом уже было нестерпимо жарко. Нилу все было холодно...

      Я уехала. Я мчалась, пообещала извозчику двойную плату, чтоб только к 8-ми часам вернуться обратно. Там (Атамановская, 9) я застала только Шншканова [20], Сазонова не было. Сказала В.Г. [Шишканову], зачем я приехала. Он сердито набросился на меня: почему же мы так медлили, почему не сдались днем. Ведь уже почти все сдались сами... Я объяснила, как это случилось. Тогда [Шишканов] сообщил об этом бывшему у них в гостях М[анкевичу] [21], заведующему отделом печати в Совете министров. Тот позвонил по телефону к Бржезовскому [22], начальнику гарнизона. Спрашивал, куда могут явиться трое, желающих добровольно сдаться властям. Из канцелярии нач[альника] гарн[изона] ответили, что в приказе ясно сказано, куда надо явиться: 1. К начальнику караула тюрьмы, 2. В участок милиции и 3. К коменданту города. Ш[ишканов] и М[анкевич] посоветовали мне отвезти Нила и других прямо в тюрьму, /214/ так как это обеспечит их от перевода ночью из одного арестного помещения в другое когда наиболее часты случаи расправы с арестованными.

      С этим я возвратилась к ним. К Нилу, Девятову и Брудереру. Выслушав меня, они заторопились одеваться. Я попросила хозяина провести нас коротким путем к тюрьме. Тот пошел с нами...

      Через полчаса мы подходили к тюрьме. Мы шли с Нилом, держась за руки. Отрывисто говорили. О том же, о чем писали в последние дни друг другу. О его болезни. Я просила беречь себя в тюрьме. Он обещал по освобождении серьезно заняться лечением. И еще раз сказал, что я никогда не была ему роднее, чем теперь, после моих писем ему в тюрьму.

      Едва ли не последние его слова были о детях: «Будь с детьми...».

      Мы подошли к тюрьме. У проволочных ворот темнела кучка солдат. Нас окрикнули. Мы остановились. Нил отрапортовал: «Мы были освобождены сегодня утром из тюрьмы и по приказу градоначальника возвращаемся, доложите начальнику караула». Тот вышел, спросил еще раз, кто пришел, скомандовал: «Ну, подходи по одному». Нил сказал: «Мы с женами пришли. Вот простимся и сейчас». Мы стали прощаться. Брудерер пошел первый, затем Нил и Девятов. Когда обыскали Нила и пропустили его вглубь двора, начальник караула спросил: «Как фамилия второго?». Нил ответил: «Фомин».

      В голосе слышалась спокойная решимость претерпеть все до конца... Поразительным спокойствием веяло от него... И знанием того, что их ждало... Нам солдаты сказали: «А вы отправляйтесь». Мы, помедлив еще несколько минут, ушли.

      Странно непостижимы пути мыслей человеческих. Мы шли с Соней даже успокоенные тем обстоятельством, что благополучно довели до тюрьмы их, что теперь в отношении их дело пойдет обычным порядком... Мы не знали, что в тюрьме распоряжается отряд штаба Красильникова [23]... То бы не были так спокойны за судьбы дорогих нам люден...

      Еще деталь. Когда мы отходили от тюрьмы, к нам подошел человек. Оказывается, тот хозяин-извозчик, который нас провожал до тюрьмы. Говорит, что не мог так уйти. Надо было справиться, как их взяли, все ли благополучно.

      Эту ночь мы провели у меня на Кокуйской. Мы даже спокойно довольно спали, измученные тревогами дня... Наутро мы отправились к кооператорам, рассказать им, где Нил, и узнать от них о дальнейшей судьбе, их ожидающей. Все облегченно вздохнули, что и Нил вернулся, избегнув таким образом массы случайностей нелегальной жизни в дни усмирения мятежа в Омске...

      В два часа поехали мы с Соней к тюрьме, повезли обед Нилу и Девятову по поручению его жены. Там узнали, что никаких передач нет, что администрация тюрьмы сменена. Мы стояли с Соней, держа в руках судки с обедами, не зная, что же делать. Солдат, стоявший на часах, сказал нам, что сейчас начальник караула сменится, придет новый, у которого мы сможем еще раз справиться о порядке передач в тюрьму теперь.

      Действительно, при нас подошел к тюрьме отряд вооруженных солдат, человек в 60. Их пропустили. Меня поразила эта масса вооруженных людей, входящих внутрь тюрьмы. Я представила себе, что положение заключенных там должно быть ужасно.

      Когда они прошли, я обратилась опять к часовому добродушному и словоохотливому парню, с вопросами: «Голубчик, скажите, а заключенные сидят по камерам, те, кто вернулся сам? Их кормят? С ними ничего не делают?». Он ответил: «Да, кормят. Много возвращается добровольно. Сидят в камерах. Им ничего не делают».

      В это время к воротам подошла девушка со связкой книг. Лицо взволнованное, она стала спрашивать: «Николай Бобров в тюрьме?». Часовой вызвал офицера, видимо, начальника уходящего из тюрьмы караула. Девушка спросила и его о том же. Из ворот выглядывало злорадно насмешливое лицо, молодое: «А вы нам скажите, где он?» «Если бы я знала, не пришла бы вас спрашивать», – вспылила девушка. /215/

      Мы слушали, и все стояли, не хотелось уходить ни с чем от тюрьмы. Случайно пришел на ум и мне этот же вопрос: «А Фомин, член Учредительного собрания, в тюрьме? Он вчера вернулся, я проводила его до тюрьмы». Стоявший у ворот другой офицер сказал: «Нет, Фомина нет в тюрьме». «Где же он?». – всполошились мы, подошли к нему вплотную. «Его увезли в три часа ночи в военно-полевой суд...»

      Мы сомневались. Уверяли, что это ошибка, что он сам вернулся. Не может быть, чтобы его взяли в суд. Офицер уверил, что это так. С безумной тревогой, с ужасной боязнью, что уже кончено все, бросились мы в город. Я попросила Соню exaть к кооператорам, сама же поехала к чехам, к французам [24] и в военный контроль.

      У чехов уверили, что с ними ничего не может быть сделано, если они вернулись добровольно – успокаивали. Меня поражала их вера в порядочность русских властей в то, что слово данное должно быть сдержано, даже и градоначальником.

      Это казалось тупостью. В душе жила безумная, затемняющая мысль, что уже или каждую минуту все может кончиться, Нила не станет. Затем к французам. В ужасе рассказала им, зачем я приехала к ним. К сожалению, Реньо [25] не было уже, уехал. Был кто-то, его заменяющий, и секретарь. Они выслушали меня. Затем еще спросили, силясь понять, в чем же дело. Затем сказали, что, конечно, положение ужасное, но что они могут сделать, почему к ним я обращаюсь? Ведь Ставка [26] напротив, пойдите к русским властям. Ведь это же дело русских с русскими. Мы не можем вмешиваться...

      Я пошла в Ставку – [в] военный контроль. Там долго не принимали. Я ждала, разрываясь, [не] уйти ли мне. Ведь пока я жду, там может быть кончается уже все. Я металась душою, как затравленный зверь. Швейцары успокаивали, говорили, что начальник контроля примет, когда придет, и все выяснится.

      В конце концов вышел ко мне пом[ощник] нач[альника] военного контроля и надменно спросил, что мне надо. На мой горячий вопрос, где мой муж, член Учредительного собрания Фомин, он ответил с гримасой: «Не знаю, он у нас числится в бегах». Тогда я в ужасе стала уверять его, что я сама проводила его, Девятова и Брудерера вчера в тюрьму, что это ужасно – то, что он говорит, что их могут осудить как пойманных, если у военного контроля такие сведения, что он в бегах, между тем как я свидетельница его добровольной сдачи в тюрьму... Он сказал: «Ну, что Вы хотите, мы верим Вам. Но у нас он числится в бегах». И, резко повернувшись, ушел от меня.

      Я стояла, не зная, что же делать, куда обратиться. Все глухи и безучастны. А здесь я даже почувствовала, что здесь, пожалуй, убийцы Нила...

      Я пошла... С ужасной тревогой в душе к Соне, к кооператорам. Там все были уже в тревоге. Звонили Старынкевичу [27], довели до сведения Колчака. Но узнать сегодня же о судьбе их ничего не смогли. Узнали только, что ночью, кроме Нила, взяты еще девять человек, в том числе Девятов, Брудерер, [В.А.] Маевский, [И.И.] Кириенко, [Г.Н.] Саров, Локтов, Лассау, Барсов и Марковецкий.

      Кроме того, В.В. Куликов [28] смог найти, где заседает военно-полевой суд. Добился того, что его заявление было передано председателю военно-полевого суд. Затем виделся лично с председателем в[оенно-]п[олевого] суда и на словах ему сказал еще, что он, Куликов, желает быть по делу взятых ночью из тюрьмы свидетелем и что есть у него свидетели и по делу Фомина, Девятова и Брудерера. Председатель в[оенно-]п[олевого] суда сообщил ему, что дела этих лиц не поступали еще в суд, когда будут, обещал вызвать его свидетелем...

      В этот же день вечером мы узнали от Сазонова, что Старынкевич был у Верховного правителя, делал доклад по делу исчезнувших ночью из тюрьмы членов Учр[едительного] собр[ания] и общественных деятелей и что Верх[овный] передал председателю в[оенно-]п[олевого] суда распоряжение о предоставлении ему на ревизию дел о членах Учр[едительного] собрания, если таковые дела поступят в суд [29].

      Это немного нас успокоило. Нам казалось, что если еще не совершилось ужасное, то теперь уже достаточно сделано, чтобы помешать ему совершиться... Но это, если... А если уже... /216/

      Я поехала еще, несмотря на то, что было уже около шести часов вечера, в канцелярию нач[альника] гарн[изона] Бржезовского. Но у порога на крыльце стоял огромный, не русский, а, видимо, серб, какой-то солдат с винтовкой, и свирепо гнал меня... Я не смогла пройти внутрь и никого не видела.

      Позже вечером мы ездили С Куликовьш к нач[альнику] гарнизона на дом, желая заявить о том, ЧТО мы свидетели их добровольной явки. Тот не принял Куликова, хотя и был дома. Сказали через дверь, что нет дома. Мы возвратились на Атамановскую, 9, в квартиру Сазонова и Шишканова, где был телефон и где В.Г. [Шишканов] нам разрешил остаться ночевать (ночь с понедельника на вторник).

      Мы подводили итоги дня, говорили, что в общем, конечно, мало надежды, но если еще не поздно, то сделано достаточно, чтоб помешать теперь совершиться злодеянию... Дело предано гласности. О нем осведомлены все, кто должен быть осведомлен... Вспоминали Директорию [30], тоже просидевшую под арестом чуть не два дня. И никто не знал тогда, где же члены Директории. Цеплялись за надежду: может быть и наши также где-нибудь еще сидят... Но тревога разрасталась в душе... Под утро я забылась тревожным сном. Спала ли Соня, не знаю.

      Мне хочется отметить сновидение, привидевшееся мне в эти короткие часы тревожного сна. Потому что я в страхе проснулась и думала: верно, уже все кончено... И в течение дня во время бесконечных поисков Нила не раз возвращалась мыслью к этому сновидению...

      Снились мне скитания по какому-то городу... Поиски, напряженное ожидание. Потом мы едем на катере: Нил, я, Соня, Сазонов, Не ясно, но у меня впечатление, что он, А.В. Сазонов, кормчий нашего катера. Плывем стремительно по реке темной... Неба не видно. По берегам подымаются сплошные стволы деревьев, вершин их не видно. В том же направлении, что и мы, но обгоняя нас, плывут огромные баржи. Черные, громоздкие... «Баржи с осужденными», – почему-то думала я... И на одной из них вижу фигуру полураздетого человека с низко опушенной головой, волосы закрывают лицо, руки скручены назад... Баржи одна за другой проплывают мимо нас... Тяжело там на баржах. Чем-то черным, кровавым веет от них. У нас чисто, легко на катере... Вот приплыли. Стремительно, не идем, а точно несемся мы – Нил, я, Соня – по целой анфиладе комнат-камер. Всюду пусто, чисто. Сквозь верхние окна последней камеры пробивается свет восходящего солнца. Розовый свет... Отблеск его пронизывает все пройденные нами комнаты. Нил останавливает меня, предлагает оглянуться назад, посмотреть на отблески света... Мы стоим минуту, потом входим в комнату, залитую солнцем, маленькую, уютную... Последнюю комнату, где мы должны остаться надолго. Чего-то ждать... Во сне я назвала это «воскресеньем» почему-то. Мы должны ждать «воскресеньям здесь... Па столе стоит стакан с двумя роскошными душистыми цветками... Мы садимся... Я смотрю на Нила, Соню... Потом Нил начинает искать бумаги. Ему страшно хочется курить... Бумаги нет нигде... Пересохшие губы, беспокойный взгляд и эта жажда курить...

      Еще не совсем проснувшись, не открыв глаз, я думаю: «Боже мой, если б не забыть этот сон, надо продумать, что значит он». Сердце почти останавливается от странного ощущения, что сон этот означает то, что последние этапы земной жизни Нилом уже пройдены...

      В 8 часов утра (вторник, 25-го декабря) мы были уже в «Центросибири» у Куликова, [чтобы] узнать, нет ли у него каких-либо сведений. В.В. Куликов был уже там. Он предложил нам поехать с ним к управляющему делами Совета министров Гинсу [31], чтобы мы лично могли рассказать о положении дела. Потом думал дать нам возможность через Гинса видеться с Вологодским.

      Там, по слов Гинса, мы узнали, что весь Совет министров озабочен этим делом, все встревожены, сделают все, что можно... Но, сказал Гипс, мы, гражданские власти так растерялись, что выпустили все из своих рук, и теперь целиком распоря-/217/-жаются военные. Боюсь, уже поздно что-нибудь делать»... Выяснилось, что уже поздно что-нибудь делать. Если еще не поздно, все будет сделано, сказал нам Гинс.

      В.П. Куликов, выходя с нами от него, сказал нам: «Вы поезжайте, дождитесь меня в «Центросибири». Я съезжу к Жардецкому [32] и постараюсь через него добиться от начальника гарнизона, где же они, что бы с ними ни сделали, ослу и канцелярию Верховного правителя. Во что бы то ни стало узнаю, где же они и что с ними сделали» [34].

      Я попросила В.В. Куликова, боясь выговорить, уже ставшую почти во весь рост передо мной ужасную истину, попросила добиться разрешения, если правда, что они убиты, взять тело Нила, похоронить его. В.В [Куликов] обещал мне это.

      Около 12-ти часов дня мы узнали через канцелярию Верх[овного] правителя, что ночью (с воскресенья 22 дек[абря] на понедельник 23 декабря) действительно были взяты члены Учредительного собрания из тюрьмы, кем-то уведены и убиты... И получили бумагу из канцелярии Верх[овного] правителя к нач[альнику] гарнизона, чтоб оказал содействие мне и Куликову в разыскании тела убитого члена Учредительного собрания Н. Фомина...

      Дальше. Наши поиски. Описывать ли их ужас? Эти бесконечные мытарства по [милицейским] участкам, канцеляриям... Страшное состояние, когда рассудок мутится от ужаса совершившегося, а тут формальности: разрешения, длительная процедура записывания этих разрешений в исходящий и т. и. Вместе с Куликовым я, Соня и Девятова поехали к нач[альнику] гарнизона. Добившись личного свидания с ним, В.В. [Куликов] передал ему пакет из канцелярии Верх[овного] правителя об оказании содействия нам в отыскании тела Нила. Мы искали всюду только Нила, будучи уверены, что там же окажутся и все остальные, исчезнувшие одновременно с ним из тюрьмы...

      Нач[альник] гарнизона написал приказ на этой буме городской милиции. Все вместе мы поехали туда. Здесь нас без конца долго держали. Пока составлялись приказы в третий и пятый участки городской милиции, в районах которых были в эти дни убитые, подписывались, записывались и т. д. Я волновалась, негодовала на их жестокость. Ведь они своей медлительностью могли помешать нам выяснить сегодня же, где же Нил, что с ним было...

      Но в то же время я подмечала, что руки у канцелярских служащих как бы в ужасе медлят над этой бумажкой. Глаза по несколько раз перечитывают две-три строчки. Ум, видимо, не может постигнуть ужаса, заключенного в этих строках...

      Может быть, это мне казалось. Но я меньше сердилась на них, прощая отчасти им их медлительность. И потом в других участках, в 5 и 3-м, куда мы поехали в первый раз опять все и куда потом в течение этого дня мы возвращались по несколько раз, я подмечала машинально, что простые солдаты, милиционеры сочувствуют нам, жалеют нас. Сокрушенно качают головами и вздыхают над судьбой членов Учредительного собрания.

      По указаниям 5-го участка мы поехали в анатомический театр. В.В. Куликов дальше уже нас не сопровождал. Мы ездили втроем: я, Соня и Девятова.

      Анатомический покой. Здесь было много, до пятидесяти, убитых в воскресенье 22 [декабря]. Я не могла преодолеть ужаса. Я знала, что смотреть их всех, искать среди них Нила я не могу. Я знала твердо, что я сойду с ума. В ужасе, в страшной тоске, заполнившей меня всю, без всяких преград задерживающих центров я кричала, плакала. Это был крик всего моего существа, крик протеста и скорби...

      Я просила Соню, если она в силах, если надеется на себя, пойди с Софьей Ивановной Девятовой посмотреть, там ли Нил. С.И. [Девятова] долго не могла собрать с силами, как говорила мне потом Соня. Потом они пошли. С ними пошел наш кучер (из «Центросибири»). Всех они не смотрели. Их было много. Свалены друг на друга. Почти все нагие. «Лежат как дрова», – сказал кучер...

      «Лица у всех такие молодые, невинные, ничего не понимающие, – говорила мне Соня, – Видно, Наташа, что они все не причем. Совершенно бессознательные лица, добродушные.... Какой ужас, Наташа! Они ни в чем не виноваты. Видно, что их зря убили.... случайно...» /218/

      Сторож сказал, что здесь все убитые в воскресенье днем. Значит, наших не может быть здесь... Мы поехали в город... Опять участки... По указанию нач[альника] 3-го участка были еще тела убитых, не убранных, на Иртыше. У переправы на левом берегу Иртыша. «Вы никуда не ездите, – говорил он Куликову, когда мы были еще с ним, – советую Вам». А прямо поезжайте к этой переправе. Там были 11 или 12 трупов еще не убранных. Там люди в «манжетах». Я думаю, что это должны быть члены Учр[едительного] собрания.

      Я стояла за спиной В.В. Куликова в переполненной людьми комнате и смотрела на лицо этого человека. Мне показалось, он пытался подмигивать своим подчиненным: вот, мол. какая история бывает с членами Учр[едительного] собрания. Потом он пересилил себя – перестал улыбаться. Сделал даже сочувствующее лицо и стал рассказывать подробно, где эта переправа, как нам туда проехать. Он обратился к одному милиционеру, не знает ли тот, в настоящий момент они еще не убраны? «Не спущены ли под лед», – буквально спросил он. Тот заверил, что не должно этого быть...

      Я стояла и слушала. В уме отметила у себя: Боже мой, еще и так бывает -спускают под лед...

      Мы поехали сначала одни с кучером. Ездили долго, ничего не могли найти. Потом вернулись в милицию, и тогда уже милиционер поехал с нами и очень быстро привез нас к тому месту, где лежали тела 11 или 12 убитых. Лошадь подъехала почти вплоть к телам. В страхе захрапела... Я увидела часть ложбины и неясную груду перепуганных человеческих тел, полузанесенных снегом... Один лежал слева, отдельно от других... Тот же крик захватил меня всю... Скорбь, страшная скорбь по случившемся... Мука, тоска рвались безудержно в том крике...

      Соня и Девятова мужественно пошли к убитым, пошел с ними и милиционер. Фигура Нила, его спокойное лицо привлекли внимание Сони. Милиционер, заметив, на кого она смотрит, нагнулся и сказал: «Вот и метка на белье – Н.Ф. Это он». Соня подбежала ко мне сзади, обхватила меня за плечи и как-то странно взволнованно сказала:»Наташа, Нил здесь...»

      Позже, по дороге в город, перестав кричать и плакать, я просила Соню: «Расскажи, какой Нил? Много ран? Лицо цело?». Заливаясь слезами, Соня сказала: «Ой, Наташа, они их еще и ограбили. Сняли шубы, на многих нет верхних брюк, почти все без ботинок... Нил тоже без шубы, брюк и ботинок... На лине кровавое пятно... Лицо спокойно...»

      Мы попросили одного милиционера и одного извозчика остаться там. Сначала я хотела остаться с ними. Но милиционер запротестовал, послал в город за санями и разрешением взять тело Нила.

      С.И. Девятова не нашла среди убитых своего мужа. В городе мы разделились: я попросила Девятову поехать к Куликову, Соню – к А.А. Емелину [33], я же, по указанию нач[альника] 3-го участка милиции, должна была ехать в уездную милицию за разрешением взять тело Нила, так как оно было найдено за пределами города.

      Страшно трудно было ездить одной по городу искать уездную милицию – адрес сообщили неверный, старый – с мыслью, гвоздящей мозг: Нил убит. Нил там в поле лежит замерзший, израненный. Собирала все силы довести до конца, добиться разрешения взять Нида, увезти его, согреть....

      После часа езды мы подъехали к помещению уездной милиции. У дверей я столкнулась с А.А. Емелиным. Неподдельным участием, глубоким сочувствием моему горю звучал его голос. В эти ужасные часы тяжелой муки, безвыходного отчаяния я почувствовала в его голосе дружескую поддержку. Мне стало как будто легче. Словно под тяжелое бремя, легшее на меня, кто-то подставил еще свои плечи... «Теперь уж позвольте, Н[аталья] Ф[едоровна], нам сделать все, что надо», – помню сказал Александр Андреевич...

      Он был уже с дровнями. Мы подняли вместе наверх. Там нам быстро выдали разрешение, с которым пришлось возвратиться в 3-й участок милиции, чтобы с мили-/219/-ционерами ехать взять тело Нила. Здесь был уже и Куликов. Милиция стала протестовать против действий уездной милиции, говорили, что уездные милиционеры должны ехать с нами, а не они. После долгих переговоров с ними Куликов позвонил непосредственное к директору департамента милиции [34].

      Ему пришлось прочесть в телефон бумагу из канцелярии Верх[овного] правителя: разрешение Бржезовского и т.д. и взять на себя ответственность за перевоз тела, пообещать представить сколько угодно разрешений и еще завтра... Кроме того, пообещать, что до осмотра врача, следователя мы не станем обмывать и одевать Нила, а только увезем его к себе. Ибо тела всех убитых с ним валяются без присмотра и охраны за городом.

      Наконец он стал негодовать, говорил: имейте же хоть каплю человечности, дайте наконец, сделать хоть то, что можно. Отдайте тело жене для погребения...

      Мы стояли, безмолвно следя за переговорами. Телефонная трубка переходила без конца то к Куликову, то к дежурному помощнику нач[альника] милиции. Соединяли то с директором департамента милиции, то с квартирой нач[альника] участка, то с уездной милицией...

      Уже темно. Горит огарок свечи. Кругом солдаты, милиционеры. В душе все нарастает тревога, неужели же дадут взять сегодня [тело] Нила, и он останется на ночь в этой ужасной ложбине, там, в степи, брошенный.

      Во время переговоров кто-то предлагает перенести его до утра в анатомический покой. Мы с Соней в ужасе протестуем. Нет, только не туда!..

      В конце концов В.В. Куликов добился-таки разрешения взять тело Нила сегодня же и приказания двум милиционерам помочь нам. Мы поехали все туда, на берег Иртыша. Александр Андреевич и Куликов со свечой (было уже около 8 часов вечера) пошли к телам убитых. С трудом нашли Нила. Подняли и уложили его на сани. Наткнулись на паспортную книжку Брудерера. И всем печальным кортежем мы двинулись в город.

      Нил нашел последнее пристанище в доме «Закупсбыта». Руки товарищей и сослуживцев оказали ему последнюю услугу. Помогли согреться, вымыться, одеться. Потом только показали его мне. Эти два дня, что Нил отогревался, я не могла решиться пойти к нему. Да меня и удерживали. А.М. Домнина [35] ни за что не хотела пустить меня к Нилу, пока он не одет и не вымыт.

      Потом я пошла к нему с Соней, Ревеккой и Матвеем Ароновичем. И уже до конца, не отрываясь, смотрела на него, держала его руку. Усилием воли я гнала слезы с глаз. Я сознавала, что ни минутки больше нельзя плакать – надо смотреть, смотреть и смотреть... Плакать буду потом. А теперь смотреть, впитывать в себя образ Нила надо, потому что скоро закроют крышку. Опустят в могилу. Хотелось без конца оттягивать этот момент. Хотелось прочесть, что пережил он в этот короткий промежуток времени: от того момента, когда я проводила его в тюрьме, до того, как я увидела его убитым...

      Лицо спокойно... Под конец мне удалось прочесть ясно вопрос, какой-то вопрос, застывший в глазах его. Мне кажется, вопрос этот относился к тому ужасу, который совершили над ними. Кому это надо? Кто смел совершить это черное злодеяние? Как же нелепо это, Наташа – казалось, говорил его взгляд.

      И еще какой-то вопрос – более важный, видимо, вопрос, встающий перед веками, стоящий перед лицом смерти, – несомненно был в его глазах. Формулировать я затруднюсь... Я видела этот вопрос, силилась понять его... Был во взгляде не только вопрос, но и знание чего-то, нам неизвестного. Я видела все до конца. До последнего момента я смотрела в лицо, в глаза Нила. Мысленно я говорила с ним. Обещала помнить, быть с ним и там...

      Здесь же, когда я была у гроба Нила, в низкой, маленькой кухне «Закупсбыта», переполненной людьми, этот же человек, у которого мы были в воскресенье с Нилом и который нас провожал до тюрьмы, протискался к гробу [и] сочувствующе, скорбно осмотрел Нила, перекрестился, покачал головой, привлек мое внимание к себе, участли-/220/-во посмотрел в глаза... Как он узнал, где тело Нила, как нашел и пришел отдать последнюю дань избраннику народа, убитому члену Учр[едительного], – собрания, – я не знаю.

      Из квартиры около 4-х часов Нила вынесли на руках товарищи-кооператоры. Все близкие люди, имена которых я не раз слышала от Нила, а увидеть пришлось их только теперь... Понесли в ближайшую церковь, Нил лежал прямо, как струна. Лицо спокойно. Руки в положении, напоминающем Наполеона... Гроб господствует над небольшой толпой друзей. Я иду у гроба. Эта поза Нила, в которой было что-то стремительное, вызвала у меня в уме скорбную мысль, что это – смотр... Смотр друзьям-соратникам. Кругом все люди, среди которых протекала недолгая активная жизнь его. Близкие товарищи его по кооперативной работе. И ведь по существу, по складу его характера, желаний, настроений, кооперация была его любимой областью работы, творчества.

      Вот в церкви. Я приникла к гробу, смотрю, не отрываясь, в лицо Нила. Мне кажется, он слушает слова священника и пение. Я стараюсь слиться с ним в этом процессе восприятия одних и тех же слов молитв. Смотрю, не отрываясь, в лицо, в глаза Нила. И слушаю, понимаю слова молитв.

      Вот подходят прощаться. Не могу оторваться, не могу перестать смотреть... Сзади меня берут, поднимают от гроба, говорят, что еще можно проститься будет на кладбище. Вот катафалк, я растерянно смотрю. А как же я, неужели не видеть Нила?...

      Какая-то женщина, незнакомая мне, говорит: «Вы тоже можете ехать, сядьте у гроба на колесницу». Я ухватилась за эту идею. Села, приникла опять к Нилу. Смотреть, смотреть, еще смотреть в глаза. И так всю дорогу.

      Медленно едут лошади. Слегка трясет. В уме рой вопросов: «Нил, скажи же, что было?». Бедный, бедный, бедный мой Нил! Руки прижимают его рану на голове, стараются как можно большую площадь его тела покрыть, согреть. Мороз ведь. А Нил в одном платье...

      «Скажи, скажи», – шепчут губы. В уме мелькает желание, от которого веет успокоением, вот так бы ехать долго, без конца, всю жизнь, не отрывая взгляда от его лица...

      Но вот остановились. Дальше ехать нельзя... Начинается кладбище. Гроб опять несут. Вот свернули с аллеи, идут по глубокому снегу. Вот могила. Гроб опускают. Я опять подхожу, опускаюсь у гроба. В сумерках мерцает лицо Нила... Все тот же вопрос на лице... Ну, прощай, прощай, прощай, родной. Потом опустили крышку. Вбили два гвоздя. Опустили в могилу. Стали засыпать. Кто-то вложил землю и в мою руку и заставил бросить ее. Что это? Зачем? Я не знаю значения этого обряда...

      Наталия Фомина.

      19-го февраля 1919 года.

      ГАНО. Ф. Д.-51. Оп. 1. Д. 580. Л. 16-34. Машинописный отпуск.

      1. Знакомая Н.Ф. Фоминой, фамилию которой установить не удалось.

      2. Видимо, ошибка. В Омске в это время не было окружного комиссариата, а имелся Акмолинский областной комиссар, являвшийся главой местной администрации. Должность комиссара в то время занимал С.С. Резанов.

      3. Ревекка и Матвей Аронович не идентифицированы.

      4. Вологодский Петр Васильевич (1863-1925) – с 30 июня 1918 г. являлся председателем Совета министров и министром внешних сношений Временного Сибирского правительства. В конце сентября 1918 г. был избран в состав Временного Всероссийского правительства (Директории). С 4 ноября – председатель Совета министров Временного Всероссийского, с 18 ноября – Российского правительства адмирала А.В. Колчака.

      5. Военный контроль – военная контрразведка, существовавшая при штабе Верховного главнокомандующего, функции которой заключались в борьбе против шпионов и лиц, посягавших на ниспровержение существующего строя и нарушение общественного порядка.

      6. Брюхатовская комиссия – ошибка; правильно – брюхановская. Получила название по имени члена Омской судебной палаты Х.Д. Брюханова, на которого было возложено производство следствия по делу об арестованных в ноябре 1918 г. в Екатеринбурге и Челябинске меньшевиках и эсерах. /221/

      7. Девятова Софья Иванов (около 1884 -?) – жена И.И Девятова, член партии эсеров.

      8. Речь идет о восстании, которое в ночь с 22 на 23 декаря 1918 г. подняли омские большевики. Восставшим удалось захватить областную тюрьму и выпустить около двухсот политических заключенных, в том числе несколько членов Всероссийского Учредительного собрания и близких к ним меньшевиков и эсеров. Но через несколько часов восстание было подавлено правительственными войсками.

      9. «Центросибирь» – так назывался союз кооперативных объединений Западной Сибири, головная контора которого находилась в Омске. В это время в руководстве «Центросибирь» находились в основном эсеры, хорошо знавшие Н.В. Фомина.

      10. Редакция «Слово» – ежедневная правосоциалистическая газета, издававшаяся в Омске с ноября 1918 г. бывшим «шлиссельбуржцем» В.С. Панкратовым.

      11. Девятов Иван Иванович (?-1918) — член партии эсеров, редактор издававшейся в Самаре социалистической газеты.

      12. Чехи – имеется в виду кто-либо из представителей Чехословацкого национального совета или командования Чехословацкого корпуса.

      13. Так в тексте: возможно, должно быть – морально.

      14. Брудерер Александр Арнольдович (?-1918) – член партии эсеров, правый. До Февральской революции отбывал ссылку в Иркутской губернии. В конце октября 1917 г. входил в состав военной комиссии «Комитета спасения родины и революции», созданного для подавления Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде.

      15. М. и М. – так в тексте. Скрывающиеся за этими буквами люди не идентифицированы.

      14. Сазонов Анатолий Владимирович (1861-1927) – член партии эсеров, правый. С 1916 г. жил в Новониколаевске и служил членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт». После Февральской революции участвовал в работе Демократического совещания, являлся депутатом Временного совета Российской республики (Предпарламента). Активно участвовал в подготовке и свержении советской власти в Сибири. В октябре 1918 г. был избран председателем Совета всесибирских кооперативных съездов. Близко знал Н.В. Фомина по совместной службе в кооперации и Западно-Сибирском комиссариате.

      17. Образован в середине сентября 1918 г. по решению Уфимского государственного совещания вместо распущенного Комитета членов Учредительного собрания. Его главной задачей являлось обеспечение возобновления занятий Всероссийского Учредительного собрания настоящего состава к 1 января 1919 г. Сначала располагался в Уфе. а с 19 октября – в Екатерин-бурге. Через день после провозглашения А.В. Колчака Верховным правителем был разогнан военными властями, а многие его члены и сотрудники арестованы и этапированы в Омск.

      18. Колчак Александр Васильевич (1874-1920) – вице-адмирал. 13 октября 1918 г. прибыл в Омск. 4 ноября 1918 г. вошел в состав Совета министров Временного Всероссийского правительства в качестве военного и морского министра. В ходе госдарственного переворота 18 ноября 1918 г. был провозглашен Верховным правителем и Верховным главнокомандующим с присвоением звания адмирала.

      19. Действительно, скорее всего, Н.В. Фомина из Омской тюрьмы бы не освободили. Во всяком случае, 17 декабря 1918 г. чин для поручений центрального отделения военного контроля А.А. Бабушкин представил своему начальству постановление о том, что «активная противоправительственная деятельность Фомина установлена с достаточною полнотой». Главным основанием для такого заключения явились собственные признания, сделанные Н.В. Фоминым. На допросах 5 и 13 декабря 1918 г. он заявил, что события, происшедшие в Омске в ночь на 18 ноября 1918 г., «считает вредными для дела национального возрождения Российской государственности», а «власть Верховного правителя адмирала Колчака незаконной» (см.: ГАРФ. Ф.Р.-341. Оп.1. Д.50. Л.110).

      20. Шишканов Василий Григорьевич – осенью 1918 г. являлся членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      21. Манкевич Александр Иванович – член партии эсеров. Указом Временного Сибирского правительства от 15 июля 1918 г. был назначен управляющим информационным бюро (отделом печали) при управлении делами Совета министров, которую coxpанял до конца 1918 г. Хорошо знал Н.В. Фомина по совместной работе в Западно-Сибирском комиссариате.

      22. Бржезовский Владимир Владимирович (1870-1919) – генерал-майор. С 12 октября 1918 г. являлся начальником 1-й кадровой дивизии 11 Степного Сибирского корпуса и одновременно – начальником Омского гарнизона.

      23. Красильников Иван Николаевич (1880-1920) – офицер Оренбургского казачьего войска. С июня 1918 г. командовал отдельным партизанским отрядом. Принимал активное участие в /222/ омском государственном перевороте 18 ноября 1918 г., за что приказом Верховного правителя А.В. Колчака был произведен в полковники.

      24. Французы – речь идет об аппарате представительства Франции в России, находившемся в Омске.

      25. Реньо М. – высокий комиссар Франции в России, аккредитованный при Российском правительстве адмирала А.В. Колчака.

      26. Ставка – неточно; правильно – Ставка Верховного главнокомандующего. Состояла из штаба Верховного главнокомандующего и других структурных звеньев, существовавших при главковерхе. Являлась высшим органом оперативного руководства войсками.

      27. Старынкевич Сергей Созонтович ( 1875 -1933) – после февральской революции был назначен прокурором Иркутской судебной палаты. С 7 августа 1918 г. служил управляющим министерством внутренних дел Временного Сибирского, с 4 ноября – министром Временного Всероссийского, с 18 ноября – Российского правительства.

      28. Куликов Владимир Васильевич – 9 ноября 1918 г. был избран председателем правления союза кооперативных объединений Западной Сибири «Центросибирь»; являлся одним из руководителей Омского отдела «Союза возрождения России».

      29. Скорее всего в данном случае Н.Ф. Фомина, излагавшая позицию А.В. Колчака по данному вопросу с чужих слов, допустила ошибку. В действительности А.В. Колчак знал об арестованных в Екатеринбурге и Челябинске еще до восстания и, по свидетельству В. А. Жардецкого, дал министру юстиции указание «о скорейшем установлении личности задержанных, о выяснении обстоятельств, при коих произведен арест их, о предании суду лишь тех, кои обличены в общеуголовных преступлениях, и о возможно скором освобождении из-под охраны остальных».

      Кроме того, 23 декабря 1918 г., когда восстание было уже подавлено, В.А. Жардецкий обратился в А.В. Колчаку с просьбой, чтобы Верховный правитель потребовал на конфирмацию все приговоры военно-полевого суда, вынесенные арестованным в Екатеринбурге и Челябинске. А.В. Колчак отдал такое распоряжение, благодаря чему были спасены и через несколько дней освобождены такие члены Всероссийского Учредительного собрания, как В.А. Алекссевский и В.Е. Павлов (см.: ГАРФ. Ф.Р.-341. Оп.1. Д.50. Л. 99-100). Однако Н.В. Фомин к этому времени уже был убит.

      30. Директория – высший коллегиальный орган государственной власти на освобожденной от большевиков территории на востоке России. Создана 23 сентября 1918 г. на Уфимском государственном совещании. С 9 октября находилась в Омске. В ночь на 18 ноября 1918 г. ее председатель Н.Д. Авксентьев и член В.М. Зензинов, являвшиеся эсерами, а также их ближайшее окружение были арестованы казачьими офицерами, двое суток тайно содержались в неизвестном месте, но затем были освобождены и высланы за границу.

      31. Гинс Георгий Константинович (1887-1971) – с 14 июня 1918 г. служил временно управляющим делами Западно-Сибирского комиссариата, с 1 июля – управляющим делами Совета министров Временного Сибирского, затем Временного Всероссийского и, наконец, Российского правительств. Был знаком с Н.В. Фоминым по совместной работе в кооперации и в Западно-Сибирском комиссариате.

      32. Жардецкий Валентин Александрович (1884-1920) – после свержения советской власти в Сибири возглавлял Омский комитет партии народной свободы. В октябре 1918 г. стал инициатором создания в Омске «Национального блока», включавшего в себя представителей торгово-промышленных кругов, кадетов, кооператоров и правых социалистов, в котором играл главную роль. В ноябре 1918 г. был избран товарищем председателя президиума восточного отдела ЦК партии кадетов Являлся одним из главных идеологов установления военной диктатуры.

      33. Емелин Александр Андреевич – с 10 апреля 1918 г. являялся заместителем заведующего промышленным отделом союза кооперативных объединений Западной Сибири «Центросибирь», с 8 июня 1918 г. – членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      34. Директором департамента по делам милиции министерства внутренних дел в это время был В.Н. Пепеляев.

      Пепеляев Виктор Николаевич (1884 – 1920) – член конституционно-демократической партии. Являлся депутатом IV Государственной думы. В августе 1918 г. был командирован «Национальным центром» в Сибирь. В середине ноября 1918 г. избран председателем президиума Восточного отдела ЦК партии кадетов. Принял активное участие в подготовке государственного переворота 18 ноября 1918 г. и установлении военной диктатуры. Указом Вер-/223/-ховного правителя А.В. Колчака 1 декабря 1918 г. был назначен директором департамента по делам милиции МВД. В дальнейшем служил товарищем министра внутренних дел, временно управляющим и управляющим МВД. Указом Верховного правителя А.В. Колчака от 22 ноября 1919 г. был назначен председателем Совета министром с оставлением в должности главы МВД Российского правительства.

      35. Домнина – жена Николая Тимофеевича Домнина, служившего с мая 1917 г. членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Омск, 2006. № 12. С. 210–224.