Пастухов А. М. Восстание тонхаков и начало японо-китайской интервенции в Корею

   (0 отзывов)

Saygo

Восстание тонхаков 1894 г. ознаменовало конец периода скрытой борьбы империалистических держав за сферы влияния в Корее и их переход к открытым военным столкновениям, что в результате привело к аннексии Кореи Японией в 1910 г.

Тонхаки

В 1860 г. незаконнорожденный сын небогатого дворянина из провинции Кёнсан Чхве Джеу (1824-1864) объявил о создании собственного вероучения, которое было призвано заменить все существующие в Корее религии и вытеснить быстро распространяющееся в стране Западное Учение (сохак), т.е. католичество. Свое учение Чхве Джеу нарек тонхак, т.е. Восточное Учение. У новоявленного пророка нашлись сторонники, община стала быстро увеличиваться в численности. Но ее деятельностью заинтересовались агенты корейского правительства – некоторые положения доктрины Чхве Джеу показались им заимствованными у католиков, гонения на которых в 1860-х проводило корейское правительство. Возникло подозрение, что Чхве Джеу – тайный проповедник католицизма. В 1864 г. Чхве Джеу был арестован и казнен по обвинению в распространении христианства в Корее.

249158_original.jpg

Следующим патриархом учения стал Чхве Сихён (1827-1898). При нем вероучение расширило сферу своего влияния, помимо крестьян в общину стали вступать мелкие дворяне и чунъины1. Проповедь равенства между людьми позволяла вероучению набирать популярность Наибольшее количество верующих проживало в провинциях Чолла и Чхунчхон, а также на севере провинции Кёнсан. Сформировались основные районы распространения учения – т.н. «северные» (Чхунчхон) и «южные» (Чолла) «приходы» (чоп). Установилась иерархия вероучения.

Однако обвинения с Чхве Джеу так и не были сняты и тонхак не получил официального признания. В определенный момент лидеры сектантов почувствовали потребность в легализации своей деятельности и весной 1893 г. направили государю Коджону (1863-1907) петицию с просьбой снять обвинения с основателя вероучения и разрешить его свободную проповедь и исповедание по всей Корее.

Подача петиции совпала с усилением крестьянских волнений в Корее, вызванных усилением и без того невыносимого налогового гнета и несколькими неурожайными годами подряд.

Поддержать петицию собрались многотысячные толпы крестьян, в провинции Чхунчхон был создан укрепленный лагерь, в котором Чхве Сихён принимал ходоков и формировал вооруженные отряды на случай попыток правительственных войск арестовать лидеров учения. Однако в удовлетворении прошения было отказано. Тогда сектанты пообещали вооруженным путем добиться исполнения своих требований и искоренить пользовавшееся в 1870-1890-х годах покровительством правительства христианство. Начались антииностранные выступления, выразившиеся в нападениях на миссионеров и торговцев. Иностранные дипломаты потребовали от корейского правительства обеспечить порядок в стране. Китай, Германия и Англия направили в Корею свои военные корабли. Однако в 1893 г. удалось решить дело миром – напуганный отправкой в провинцию Чхунчхон карательного отряда правительственных войск, Чхве Сихён уговорил своих сторонников разойтись и отказаться от насильственных действий.

Однако корейские власти не сделали никаких выводов из произошедшего. После преодоления кризиса весны 1893 г. произвол чиновников на местах стал даже более разнузданным. Взятки вымогались по всякому поводу, налоговые недоимки собирались беспощадно, правосудие практически исчезло.

8.02.1894 в уезде Кобу провинции Чолла началось выступление крестьян против местных властей, возглавленное сторонником учения тонхак Чон Бонджуном (1854-1895). Восстание распространилось по окрестным уездам – крестьяне изгоняли местных чиновников, жгли архивы, захватывали оружие и продовольствие. Восставшими были выдвинуты антииностранные и антикоррупционные лозунги, призывавшие изгнать из страны всех иностранцев (в первую очередь, японцев), наказать продажных чиновников и укрепить власть государя Коджона, в котором повстанцы видели гаранта сохранения правопорядка в стране. На личном стяге Чон Бонджуна было начертано «Служу государству, воюю за благо народа».

Стремительно развивающиеся события в провинции Чолла вызвали беспокойство центральной администрации. Однако вместо того, чтобы разобраться в причинах волнений и принять адекватные меры по умиротворению населения, на подавление разрастающегося восстания было решено бросить войска.

Корейская армия по состоянию на 1894 г.

Вплоть до 1876 г. корейская армия пребывала в средневековом состоянии. В общих чертах это выражалось в делении войск на столичные и провинциальные, всеобщей воинской повинности непривилегированного населения от 16 до 60 лет, тесно переплетавшейся с государственными общественными работами, архаичной административной и тактической организации, отсутствии современного военного образования и офицерского корпуса, отсталым вооружением.

249446_original.jpg250078_original.jpg

Отсутствие внешней опасности в течение более 200 лет привело к деградации военного дела, расцвету коррупции среди военного чиновничества, превращению института воинской повинности в аппарат колоссального обогащения правящей верхушки страны – взятки вымогались даже не за освобождение от воинской повинности, а просто за правильное взимание налогов на содержание войск и правильную разверстку общественных работ, которыми зачастую заменялась действительная служба в армии. Множество крестьян ежегодно сгонялось на принудительные работы по военным повесткам, и в сознании народа служба в армии перестала ассоциироваться с защитой родины с оружием в руках. Представители привилегированных классов пренебрегали службой в армии, вся тяжесть службы ложилась на плечи простого народа. Офицерство из потомственных военных чиновников также не горело желанием служить, видя в своих должностях лишь источник безбедного существования.

После подписания в 1876 г. Канхваского «договора о дружбе» с Японией, навязанного Корее силой японского оружия, а также военных мятежей 1882 и 1884 гг. корейское правительство осознало необходимость реформ в военной сфере. Первоначально корейцы обратились за помощью к стране-сюзерену – цинскому Китаю. Однако сильное политическое влияние Японии привело к параллельному приглашению японского инструктора Рёдзо Хоримото. Лишь с заключением 17.04.1885 соглашения в Тяньцзине соперничающие империи договорились о том, что ни Китай, ни Япония не будут посылать своих инструкторов в корейскую армию, чтобы не создавать излишних поводов для конфликтов.

В период с 1884 по 1888 год корейцы сформировали ряд новых органов управления войсками, копирующими цинские. В целом, это был шаг назад – были восстановлены т.н. «5 армейских управлений» (о гунъён) в рамках Военного ведомства(пёнджо), которое ведало комплектованием вооруженных сил, их вооружением, обмундированием, учетом военнообязанных и т.п.

В рамках Военного ведомства существовали многочисленные военные управления – Кымвиён, несшее охрану королевского дворца, Тхонвиён, ведавшее, помимо прочего, и береговой обороной, Чхонъоён, Чанвиён2, выполнявшей роль королевской гвардии, Кённичхон, ведавшее обороной северной резиденции короля, Ховичхон, ведавшее королевскими телохранителями, Хуллёнвон, занимавшееся обучением войск и изготовлением новых видов вооружения, Кунджикчхон, Ёнхоён, отвечавшее за охрану короля, Кигигук, ведавшее изготовлением нового оружия, починкой старого вооружения, кораблей и укреплений, Сонджонгванчхон, ведавшее финансовой частью, наказаниями, военной музыкой, охраной короля и доставкой донесений, Оёнчхон, и т.д.

Запутанные отношения между управлениями, их взаимное дублирование, нечеткое разделение зон ответственности вели к крайне неэффективному управлению войсками, которые все более и более сокращались в численности – при общей списочной численности военнообязанных в 2-3 миллиона человек (1885) на действительной службе в столичных войсках состояло от 3 до 7 тысяч человек. Кроме того, в распоряжении губернаторов находилось от 300 до 800 конных и пеших солдат провинциальных войск, которые, в случае необходимости, подкреплялись срочно призванным на военную службу местным населением, практически не имевшим даже начальной военной подготовки. Служба тыла и военная медицина отсутствовали. Транспортировка армейских грузов при почти полном отсутствии в Корее гужевых дорог производилась за счет мобилизации торговцев вразнос (побусан), учитывавшихся особым отделом Военного ведомства. Флота в современном смысле слова не было совсем – лишь в 1880-х годах начали закупаться мелкие паровые суда, предназначенные, в первую очередь, для транспортировки риса, собранного в южных провинциях в счет налога, в Сеул и на север страны. В случае необходимости эти суда должны были выполнять воинские перевозки.

Вооружение войск было крайне архаичным. В конце 1880-х основными типами стрелкового оружия столичных войск были винтовки Пибоди, Ремингтона и Маузера с носимым боекомплектом в 80 патронов, артиллерийских орудий – 7,5 см. стальные полевые орудия Круппа обр. 1883 г. с клиновым затвором.

Кроме того, на вооружении войск стояло около 20 митральез Гатлинга. В провинциях войска, в лучшем случае, имели некоторое количество винтовок Ремингтона или Пибоди, но основная часть солдат была вооружена холодным и древковым оружием, фитильными ружьями и архаичными дульнозарядными орудиями хоныйпхо и еще более архаичными казнозарядными орудиями пульланги пхо, восходящими своей конструкцией к европейским веглерам XV в.!

Для обучения столичных солдат были приглашены американские инструкторы, как представители «нейтральной» державы, провозглашавшей принцип помощи всем малым странам в Тихоокеанском регионе. В соответствии с корейско-американским соглашением от 1887 г. в марте 1888 г. в Корею прибыло «три американских офицера, генерал Дай, полковник Кемпбелл и генерального штаба майор Ли», приступившие к обучению войск. Кроме того, в непосредственной близости от королевского дворца в Сеуле был создан электрифицированный арсенал, в котором изготавливали стволы к винтовкам Ремингтона, гильзы для винтовочных патронов, вели ремонт неисправного оружия, в т.ч. артиллерийских орудий. Арсеналом также управлял американский инженер.

Выбор инструкторов оказался неудачен – генерал Дай был стар и почти всю свою жизнь прослужил полицмейстером в одном из американских городов (возможно, в Нью-Йорке), полковник Кемпбелл, несмотря на опыт службы за границей, также был стар и не отличался инициативой, а майор Ли, умный и энергичный человек, не обладал необходимым весом и связями для того, чтобы преломить корейский подход к организации процесса обучения.

250154_original.jpg

250622_original.jpg

251703_original.jpg

Первоначально было запланировано обучить 220 человек по американским уставам, чтобы использовать их в качестве унтер-офицеров для формирования образцовой бригады из 5000 человек. Кроме того, было решено создать кадетский корпус на 60 человек для обеспечения армии собственными кадровыми офицерами. Но корейские военные чиновники, не желавшие терять свои устоявшиеся источники дохода, всячески срывали процесс обучения, не выдавали вовремя денежные средства, всячески дискредитировали американских инструкторов. По свидетельству подполковника русского Генштаба Вебеля, находившегося в Корее в 1889 г., за 17 месяцев пребывания в Корее инструкторы крайне мало преуспели в обучении корейских солдат. Основные достижения американцев – обучение корейцев простейшим строевым эволюциям, стрельба из личного стрелкового оружия, а также, до некоторой степени, обучение артиллеристов – преимущественно стрельбе с открытых позиций.

Подготовка унтер-офицеров и офицеров практически провалилась – замещение должностей в корейской армии происходило за счет перевода командиров из других формирований старого образца в новые формирования. Войска были плохо обмундированы, отличались скверной дисциплиной, выправка оставляла желать лучшего. По замечанию полковника русского Генштаба Карнеева, наблюдавшего корейские столичные войска в феврале 1896 г., «войско не было в хороших руках».

Отправка карательной экспедиции против повстанцев

3.05.1894 командир Чанвиён чоннёнгван3 Хон Гехун был назначен пёнса4 провинции Чолла, но уже 6.05.1894 решение было отменено – Хон Гехуну предписывалось срочно принять командование над карательной экспедицией в составе 5 рот гвардии с артиллерией и немедленно выдвинуться в район восстания. Сановники Нэмубу5 запросили у государя Коджона санкции на предельно жестокое подавление восстания: «Считаем, [что надо] подавлять и покорять, давить и убивать в тех землях, какова будет [высочайшая воля]?». Разрешение было дано.

252898_original.jpg

251986_original.jpg

250875_original.jpg

251031_original.jpg

7.05.1894 Хон Гехун отобрал 5 рот из состава Чанвиён и начал погрузку войск и снаряжения в Инчхоне на корейские грузовые корабли «Ханъян»6 и «Чханнён»7. Туда же подошел цинский броненосец береговой обороны «Пинъюань» под командованием дусы8 Ли Хэ (1852-1930), приданный корейским правительственным войскам по решению цинского представителя в Корее Юань Шикая. Маленькие корейские пароходы не могли вместить всех солдат, их вооружение и снаряжение, поэтому Ли Хэ должен был помочь в переброске карательного отряда к месту назначения и, при необходимости, прикрыть высадку войск огнем своей артиллерии.

8.05.1894 рота под командованием Вон Серока с артиллерией (2 х75 мм. пушки Круппа и 2 митральезы Гатлинга), имуществом и снаряжением была погружена на «Чханнён», рота И Хаксына погрузилась на «Ханъян», остальные 3 роты под командованием И Духвана, О Гонъёна и О Вонъёна вместе со свитой Хон Гехуна поднялись на борт «Пинъюань». Вместо громоздкого провианта с целью экономии времени и сил Хон Гехуну были выданы деньги – из расчета по 100 мун9 на каждый день похода на 1 солдата.

Погрузка заняла всю первую половину дня. В промежуток от 15 до 17 часов отряд из трех кораблей вышел из Инчхона и ровно через сутки, около 17 часов 9.05.1894 бросил якорь в бухте Кунсан. Высадка была отложена до следующего дня.

Сражение у Пэксан

Тем временем на суше положение ухудшилось. 8.05.1894 отряд провинциальных войск численностью около 3000 человек, включая приданных им побусанов10 под командованием правого ёнгвана11 гарнизона провинции Чолла И Гёнхо (? – 1894) вступил в бой с повстанческой армией Чон Бонджуна, с начала восстания располагавшейся лагерем у горы Пэксан. В рядах повстанческой армии находилось более 8000 человек, вооруженных пиками и фитильными ружьями. Во время пребывания в лагере повстанцы пытались наладить в своих рядах обучение военному делу. Учитывая, что провинциальные правительственные войска практически не проходили обучения и не имели современного вооружения, можно считать, что необходимого для победы качественного превосходства над повстанцами они не имели и находились в меньшинстве. Гора Пэксан высотой всего в 47,7 м. располагалась в северной части уезда Кобу, командуя над довольно обширной равниной. С севера подступы к горе были защищены реками Тонджинган и Мангёнган, у самой горы располагалось казенное зернохранилище. На горе была установлена палатка, где располагалось командование повстанцев – главнокомандующий Чон Бонджун, и его помощники – Ким Гэнам (1853-1894), Ким Докмён (1845-1895), Сон Хваджун (1861-1895) и другие крестьянские вожаки. Считая себя сильнее, И Гёнхо совершил непростительную ошибку – он решился на блокирование повстанцев в их лагере, распылив свои силы. В 4 км. к востоку от горы Пэксан расположился отряд из 300 солдат провинциальных войск, в 4 км. к западу от горы встали лагерем более 1000 солдат из Чолла под командованием чунгуна12 Ким Дальгвана, с юга равнину замкнуло расположение 1000 побусанов под командованием чхогвана13 Ю Ёнхо. Таким образом, И Гёнхо распылил свои силы, позволив Чон Бонджуну разбить их поодиночке. Ранним утром повстанцы атаковали противника, умело воспользовавшись своим численным преимуществом и фактором внезапности – каждая позиция правительственных войск была взята в клещи. Застигнутые врасплох каратели почти не оказали сопротивления и в панике бежали в сторону Чонджу.

В суматохе погиб И Гёнхо, еще несколько десятков человек были убиты и ранены. Потери повстанцев были самыми незначительными. Одержав победу над правительственными войсками, Чон Бонджун совершил быстрый рейд в сторону уезда Пуан, где захватил арсенал и зернохранилище, довооружив своих людей и обеспечив их продовольствием, после чего повстанцы встали лагерем у горы Тогёсан в уезде Кобу. Сражение у горы Пэксан было самым крупным по количеству участников с обеих сторон на первом этапе восстания. Победа у Пэксан укрепила позиции крестьянской армии, одновременно деморализовав правительственные провинциальные войска.

Сражение у Хвантхохён

9.05.1894 остатки (ок. 1600 человек) разбитых у горы Пэксан провинциальных войск выступили из Чонджу под командованием И Коняна (? – 1894) навстречу повстанцам, рассчитывая успеть подавить восстание до прибытия правительственных войск. Всем официальным лицам было предписано арестовывать сторонников Восточного Учения немедленно при обнаружении таковых.

Скорее всего, И Коняном двигали чувство ревности к столичным войскам, стремление оправдаться за поражение провинциальных войск у горы Пэксан, и желание получить награду за разгром мятежников. Значительная часть отряда И Коняна состояла из побусанов. Вечером 10.05.1894 И Конян прибыл к Хвантхохён, где, по его сведениям, находился лагерь повстанцев. В ночь с 10.05.1894 на 11.05.1894, не дожидаясь войск Хон Гехуна, он приказал обстрелять предполагаемое расположение противника. Солдаты открыли пальбу из ружей, повстанцы не отвечали. Оказалось, что Чон Бонджун заранее узнал о подходе правительственных войск и приказал выстроить из соломы и камыша ложный лагерь, расположив своих людей в засаде. Ободренный молчанием противника, И Конян приказал атаковать. Когда солдаты ворвались в расположение противника, их боевой порыв сменило замешательство – среди шалашей и палаток никого не было. В это время повстанцы нанесли удар из засады. Не успевшие перестроиться и перезарядить ружья, солдаты бежали в панике, избиваемые со всех сторон. И Конян пал в битве, более 750 человек из его отряда были убиты и ранены. В руки победителей попало значительное количество оружия и продовольствия. Воспользовавшись удобным моментом, повстанцы дошли до города Чонып и захватили там арсенал и зернохранилище, очередной раз пополнив свои запасы, после чего вновь отошли на территорию уезда Кобу, к деревне Самгори. Сражение при Хвантхохён стало самым кровопролитным сражением первого этапа восстания и поставило правительственные силы в Чолла и Чхунчхон на грань катастрофы. Ожидалось, что после взятия Чонджу повстанцы пойдут на Сеул. Вся надежда была теперь только на прибытие столичных войск Хон Гехуна.

Усиление обороны Чонджу

10.05.1894 столичные войска Хон Гехуна высадились в бухте Кунсан и двинулись маршем на Чонджу. Вместе с корейцами следовали 17 цинских военных моряков, которые должны были помочь Хон Гехуну в обустройстве позиций у Чонджу, а также обучить его артиллеристов стрельбе из 4-х 5-ствольных скорострельных 37 мм. пушек Гочкиса, которые были сняты с броненосца и переданы карателям по приказу Ли Хэ. Для охраны Кунсана были оставлены 100 солдат.

Однако Хон Гехун не стал рисковать и вступать в бой с воодушевленными своими победами тонхаками прямо с марша – 11.05.1894 он вошел с войсками в Чонджу и, после совещания с камса14 Ким Мунхёном (1858 – ?) приступил к укреплению города. Затем в Чонджу прибыл цинский дусы Ли Хэ, покинувший свой броненосец, чтобы освидетельствовать оборонительные рубежи и дать советы по их усовершенствованию. Таким образом, еще до официального обращения Кореи к цинскому Китаю за помощью в подавлении восстания цинские военные моряки уже приняли участие в военных действиях в качестве инструкторов и советников.

Маневренная война

12.05.1894 отряд тонхаков снова вошел в Кобу и разграбил его, перебив всех тех, кто не разделял взгляды повстанцев15. Это известие заставило Хон Гехуна срочно выступить из Чонджу, чтобы перехватить повстанцев и предотвратить разорение других городов. Защищать центр провинции остались немногочисленные солдаты провинциальных войск, уже дважды разбитых мятежниками при горе Пэксан и у Хвантхохён. Но это не помогло – 13.05.1894 печальная участь постигла жителей города Муджан. Кроме того, население, запуганное как притеснениями официальных лиц, так и жестокостью мятежников, бежало в горы при одном слухе о приближении вооруженных отрядов.

Люди боялись, что их заберут в носильщики, и скрывались в пустынных местах. Началась бесплодная погоня Хон Гехуна за основными силами повстанцев – пользуясь численным превосходством, Чон Бонджун легко мог направить карателей по ложному следу, одновременно нанося удары в тех местах, где его отряды никто не ожидал.

Вождь крестьянской армии показал себя мастером маневренной войны, навязав правительственным войскам свои правила игры. Разорив Муджан, тонхаки направились на Ёнгван, и, миновав этот городок, остановились в Хампхёне. Через некоторое время повстанцы ушли из Хампхёна и прибыли в Наджу. Тяжелые дорожные условия изматывали преследующих повстанцев солдат, обремененных артиллерией16, отсутствие населения в городах и селах делало бесполезными выдаваемые ежедневно для закупки провианта 100 мун. Голодные и не понимающие, за что они должны жестоко карать страдающее от произвола властей население, солдаты начали дезертировать17. Об этом Хон Гехун сообщил в Сеул, где 16.05.1894 были спешно подготовлены к погрузке на пароход 500 солдат управления Тхонвиён18 и 2 роты солдат Чанвиён с еще одним 75 мм. орудием Круппа и 1000 снарядов.

Лишь 19.05.1894 поредевший отряд Хон Гехуна прибыл в Муджан, отставая от повстанцев на 6 дней. По разным сведениям в этот момент под его началом находилось от 470 до 3000 солдат и побусанов. Надежность армии была под вопросом.

20.05.1894 каратели выступили из Муджан и двинулись по следам повстанцев, заночевав вечером в Ёнгване. Наутро 21.05.1894 Хон Гехун выступил в Ёнгван и, пройдя этот город, достиг Хампхёна, где повстанцы побывали 15-16.05.1894. В это время повстанцы уже покинули Наджу и достигли Чансон.

Часть повстанческого войска укрепилась на берегу реки Хваннёнчхон у деревни Вольпхён. Войска Чон Бонджуна выступали под желтыми знаменами, имели на вооружении много фитильных ружей, захваченных у правительственных войск, а также холодного оружия. Однако они серьезно уступали солдатам Хон Гехуна в отношении огневой мощи и выучки. Лишь моральная подавленность карателей и их измотанность длительным тяжелым маршем позволяла Чон Бонджуну надеяться на победу в столкновении.

Тем временем, с большим опозданием в правительстве начинают осознавать бесперспективность исключительно силовых действий по подавлению восстания – 22.05.1894 камса Чонджу Ким Мухён получает предписание изыскать способы к умиротворению народа и выяснить причины восстания! Одновременно измученный трудными маршами Хон Гехун, не надеясь на успешное завершение операции, 23.05.1894 посылает депешу в Сеул, сообщая, что «без помощи иностранных войск не обойтись». Обсуждение этой новости и консультации с цинским представителем в Корее Юань Шикаем19 заняло у Коджона около недели. В результате в Тяньцзинь была направлена телеграмма Ли Хунчжану с просьбой о помощи.

Сражение у Чансон

Между тем Хон Гехун остановился в Хампхён и начал приводить войска в порядок. В то же самое время он приказал И Хаксыну отобрать 300 наиболее сильных солдат, снабдить их конями, взять 1 орудие Круппа и 1 картечницу Гатлинга и продолжить преследование тонхаков. И Хаксын энергично взялся за исполнение приказания и 25.05.1894 у р. Хваннёнчхон обнаружил лагерь тонхаков. По определению правительственных офицеров, в лагере у Вольпхён насчитывалось не менее 3000 мятежников.

251524_original.jpg

252374_original.jpg

249855_original.jpg252614_original.jpg

253165_original.jpg

27.05.1894 около 13 часов хорошо обученные столичные солдаты открыли огонь по повстанцам из орудий и под прикрытием артиллерийского огня перешли реку. Однако численное превосходство повстанцев позволило Чон Бонджуну выдержать первый натиск карателей и произвести контратаку с холодным оружием. Даже картечница Гатлинга не смогла остановить наступательный порыв крестьянской армии – солдаты были смяты и бежали, бросив артиллерию на позиции. И Хаксын до конца пытался переломить ход боя, но был убит. Вместе с ним погибли 4 младших командира и несколько десятков солдат20.

Однако и тонхаки понесли огромные потери – современное оружие карателей прорывало в рядах атакующих зияющие бреши. Лишь превосходство морального духа повстанцев позволило им решить исход битвы в короткой рукопашной схватке. Остатки войск были полностью деморализованы и не могли продолжить преследование противника. В руки повстанцев попало большое количество современного оружия – несколько десятков винтовок Маузера, полевое орудие Круппа и картечница Гатлинга с значительным количеством боеприпасов21.

Это сыграло с Чон Бонджуном злую шутку – руководство повстанцев переоценило свои силы. Не опасаясь остатков отряда Хон Гехуна, тонхаки через перевал Норён и города Чонып и Вансон двинулись на Чонджу.

Бои за Чонджу

28.05.1894 повстанцы подошли к городу. Узнав об этом, камса Ким Мунхён бежал из города в Сеул, деморализовав тем самым немногочисленный гарнизон. Присутствие духа сохранил только местный судья, который вывез из города королевский архив и портреты предков королевской семьи, и спрятал все это в горной крепости Вибон.

31.05.1894 повстанцы взяли Чонджу. Данные источников несколько разнятся относительно обстоятельств падения провинциального центра – по одним данным гарнизон города оказал незначительное сопротивление и после короткой перестрелки бежал. По другим – отряд повстанцев смешался с прибывающими на ярмарку в Чонджу торговцами и носильщиками и быстро захватил ворота города, стреляя в воздух из ружей. Испуганный гарнизон бежал, даже не попытавшись оказать сопротивление. Вошедшие в город тонхаки немедленно уничтожили телеграфное отделение и заняли оборонительные позиции на стенах, приготовившись к отражению возможного нападения правительственных войск. По подсчетам современных историков, войско Чон Бонджуна насчитывало в этот момент от 3 до 6 тысяч человек. Авторы «Кабо саги» сообщают, что в эти дни «пугающее могущество мятежников достигло пика своего величия».

Тем временем Хон Гехун привел в порядок свои войска, к нему подошли подкрепления, в т.ч. 500 солдат, переброшенных из Пхёньяна, и общая численность его отряда достигла примерно 1500 человек с артиллерией.

1.06.1894 каратели подошли к Чонджу, но атаковать город не решились – памятуя фанатичность тонхаков и учитывая их численное превосходство, Хон Гехун решил действовать наверняка. К тому же он, возможно, опасался, что повстанцы смогут использовать захваченную артиллерию – это уравнивало огневую мощь обеих армий и давало повстанцам серьезное преимущество в боевом духе и численности. Поэтому Хон Гехун занял позиции на горах Тагасан (119 м. над уровнем моря) и Вансан (182 м. над уровнем моря) к западу и югу от города соответственно. Свой командный пункт Хон Гехун устроил в беседке Хванхактэ на горе Вансан.

Весь день 2.06.1894 солдаты строили укрепления и батареи, а затем начали обстрел Чонджу с командующих над городом высот. Запертые в городе тонхаки, не знакомые с основами современного военного искусства, предписывающего обязательно занимать командующие над местностью высоты, оказались в ловушке. С одной стороны, они не могли подавить артиллерию карателей из-за отсутствия в своих рядах обученных стрельбе из современных орудий артиллеристов, с другой стороны, находиться под продолжительным обстрелом в городе было чрезвычайно опасно. После военного совета Чон Бонджун решил атаковать карателей и навязать им рукопашный бой – только так повстанцы могли нивелировать техническое превосходство правительственных войск. По словам корейского феодального историка Мэчхона, тонхаки вышли из города через северные ворота и, обойдя город с востока, атаковали позиции карателей в южном секторе обороны у беседки Хванхактэ. Только массированный огонь из картечниц позволил солдатам отразить нападение. Первым же залпом было убито более 30 лучших бойцов, облаченных в латы и шедших с мечами впереди повстанческих отрядов. Потеряв более 100 человек убитыми и раненными, тонхаки отступили в крепость. Этот частный успех воодушевил воинство Хон Гехуна. По данным современных южнокорейских историков, первый бой карателей с тонхаками за Чонджу произошел 4.06.1894, в то время как северокорейские историки указывали 3.06.1894.

Для повстанческой армии сложилось критическое положение – уничтожение артиллерийских позиций противника на горе Вансан стало жизненно необходимым условием для успешной обороны крепости. Тем временем солдаты правительственных войск по приказу Хон Гехуна не прекращали бомбардировку города. В первую очередь от этого страдали жилые постройки. Каратели не решались идти на штурм – численное превосходство тонхаков сводило на нет техническое преимущество правительственных войск при начале уличных боев. Хон Гехун принял единственное правильное решение в этой непростой ситуации – тревожить противника постоянными обстрелами и вынуждать совершать лобовые атаки на укрепленные позиции правительственных войск.

6.06.1894 Чон Бонджун решился на повторную атаку позиций Хон Гехуна. На этот раз из города вышло более 5000 человек. По плану Чон Бонджуна, повстанцы должны были форсировать реку Чонджучхон и быстро преодолеть простреливаемое пространство, подойти на дистанцию выстрела из фитильного ружья и открыть залповый огонь по карателям, после чего перейти в рукопашную схватку. Около 14:00 тонхаки, вышедшие под большими знаменами желтого цвета двумя колоннами из северных и западных ворот города, начали атаку позиций правительственных войск. Первоначально атака развивалась довольно успешно и повстанцы сумели выбить карателей с позиций на горе Тагасан и части позиций на горе Вансан, но командный пункт у Хванхактэ и батареи удержались. Картечницы Гатлинга наносили атакующим в полный рост повстанцам ужасающие потери. Среди павших военачальников тонхаков были Ким Сунмён, И Богён, Сон Пхангиль, выполнявший роль начальника штаба восставших, и другие. Сам Чон Бонджун был ранен в ногу и голову.

Огонь карателей выкосил передние ряды повстанцев, пали их знаменосцы. Раненный Ким Сунмён был схвачен и тут же обезглавлен солдатами Хон Гехуна, его голову подвесили на захваченное у тонхаков желтое знамя. Деморализованные огромными потерями тонхаки, увидав это зрелище, дрогнули и, преследуемые правительственными войсками, бежали в город, где заперли ворота и стойко отбивали все попытки солдат взять город штурмом. На поле боя остались лежать тела более 500 повстанцев, еще столько же попали в руки карателей и были обезглавлены на виду защитников Чонджу.

Переговоры и перемирие

Сложилась патовая ситуация – обе стороны оказались неспособными нанести противнику решительное поражение. Однако резервы правительственных войск оказались на пределе, а количество сторонников тонхаков не уменьшалось. В связи с этим между повстанцами и правительством начались переговоры о заключении перемирия. Согласно «Кабо саги», о переговорах просили руководители повстанцев не позднее 7.06.1894, и Хон Гехун, испытывая жалость к простому народу, подвергшемуся насилиям с обеих сторон, принял решение заключить перемирие22.

Однако, по всей видимости, причины начала переговоров были иными – бессилие корейского правительства и невозможность развить достигнутый на поле боя успех. Для переговоров из Сеула прибыл крупный чиновник Ом Сеён (1831-1899). К этому времени (9.06.1894) в Асане уже высадился авангард цинского полуторатысячного экспедиционного корпуса под командованием генералов Е Чжичао и Не Шичэна. Этот факт был использован Ом Сеёном для оказания давления на повстанцев – в королевском воззвании, зачитанном повстанцам, указывалось, что в ближайшее время ожидается большое столкновение между цинскими и японскими войсками, уже прибывшими в страну. В результате было достигнуто соглашение о прекращении огня. Условия, выдвинутые повстанцами, были приняты правительством, со своей стороны тонхаки обязывались распустить армию и покинуть Чонджу. По данному поводу был издан королевский указ. Тонхаки покинули город.

11.06.1894 около 9 часов утра войска Хон Гехуна вошли в Чонджу. Город был сильно опустошен – позднее освидетельствовавший его цинский бригадный генерал Не Шичэн записал в своем дневнике, что лично роздал 900 пострадавшим семьям 1806 серебряных юаней на восстановление сгоревших в ходе боев жилищ, при этом отметил, что значительная часть разрушений приходится на юго-западную часть города, в которой происходили бои с карателями. Значительная часть населения разбежалась. Разрушениям в ходе боев за город подверглись также старый дворец Кёнгиджон, где хранились портреты основателя корейской королевской династии Ли Сонгё (1335-1408) и других монархов, здания казарм и правительственных учреждений. Каратели захватили в городе все утраченные ими в боях современные артиллерийские орудия, а также 24 пушки старого образца, более 1000 ружей и копий, большое количество боеприпасов и разных предметов вооружения – сабель, топоров, шлемов, панцирей, луков и стрел. Тут же были предприняты меры по усилению охраны города и восстановлению гражданского управления.

Но нормализация положения продвигалась медленно – даже в начале июля 1894 г. Не Шичэн видел в Чонджу разрушенные и покинутые жителями дома, хотя чиновники уже вернулись в присутственные места. В середине июня 1894 г. столичным войскам Хон Гехуна было предписано покинуть город и вернуться к месту постоянного расквартирования. 29.06.1894 из управления Чанвиён поступило донесение на высочайшее имя о том, что чхотхоса Хон Гехун вернулся из экспедиции во главе вверенных ему войск. И в тот же день государь Коджон вызвал Хон Гехуна на аудиенцию с докладом о ходе военных действий. Миссия Хон Гехуна в Хонаме была завершена.

С чисто военной точки зрения экспедиция Хон Гехуна является примером маневренной войны в условиях горной местности. Сложные условия театра военных действий, недостаток продовольствия, отсутствие поддержки со стороны значительной части местного населения, недостаточная квалификация корейского офицерства привели к фактическому провалу военных целей экспедиции – подавлять и карать, арестовывать и убивать повстанцев. Малочисленная и малобоеспособная армия23 не позволила корейскому правительству окончательно разгромить повстанцев. Государь Коджон был вынужден сначала просить сюзерена – цинский Китай – о военной помощи, а затем вступить в переговоры с лидерами повстанцев.

Начало японо-китайской военной интервенции в Корее

1.06.1894 цинское правительство отреагировало на просьбу Коджона и приняло решение оказать военную помощь Корее, для чего отозвало из инспекционной поездки по Маньчжурии бригадного генерала Не Шичэна. 3.06.1894 в Сеуле прошли консультации между цинским и японским послами относительно переброски войск в Корею. 7.06.1894 цинский посол в Японии известил министра иностранных дел Японии Муцу Мунэмицу (1844-1897) об отправке в Корею цинского экспедиционного корпуса. Уже 9.06.1894 авангард цинских войск в составе 800 человек Лутайских охранных войск под командованием Не Шичэна прибыл в Корею.

В соответствии с условиями Тяньцзинского договора 1885 г. при вводе цинских войск в Корею Япония автоматически получала право на ввод своих войск. И в тот же день, 9.06.1894, японцы ввели отряд военных моряков в Сеул, а уже 11.06.1894 в Инчхоне началась ускоренная высадка значительного японского десанта.

Напуганное действиями могущественных соседей, корейское правительство поспешило 21.06.1894 объявить о полном подавлении восстания и просило отвести войска. Во избежание эскалации конфликта Цины также были готовы удовольствоваться этим объяснением, прекратили наращивание своих сил и уже планировали вывести свой экспедиционный корпус. Но японская сторона, сославшись на то, что с отправленными по морю войсками уже нет связи, отказалась приостановить переброску войск, и заявила, что высаживаемые войска останутся в Корее пока сохраняется ситуация, при которой жизни японских подданных, находящихся в Корее, может угрожать опасность.

В результате немногочисленные (ок. 1500 человек с 8 орудиями) цинские войска сосредоточились в районе уездного центра Асан в провинции Чхунчхон, готовясь преградить путь повстанцам, если они продолжат поход на Сеул, а свыше 10 тысяч японских солдат с многочисленной артиллерией заняли Инчхон, Ёнсан и все ключевые пункты в Сеуле, фактически взяв под контроль корейское правительство и нейтрализовав немногочисленные корейские правительственные войска сеульского гарнизона.

Попытки Ли Хунчжана путем переговоров добиться отвода как японских, так и цинских войск провалились – ощущая свое превосходство в результате более быстрого стратегического развертывания своих войск в Корее, японцы отказались вывести войска и предложили установить совместный протекторат над Кореей, взаимно контролируя проведение корейским правительством модернизации страны по образцу реформ Мэйдзи. Естественно, что для империи Цин такое предложение оказалось неприемлемым. 23.07.1894 японские войска штурмом взяли дворец и захватили в плен корейского государя Коджона. Сформированное из прояпонски настроенных чиновников марионеточное правительство Ким Хонджипа (1842-1896) тут же заключило антикитайский союз с Японией, а поставленный во главе правительства отец государя Коджона Ли Хаын (1820-1898), также известный под своим титулом Тэвонгун, «просил» японского посла Отори Кэйсукэ (1833-1911) изгнать из страны цинские войска. Начало войны между Японией и Китаем стало неизбежным. По оценкам Не Шичэна, в последней декаде июля 1894 г. в Корее находилось уже около 30 тысяч японских солдат против 3 тысяч (с учетом переброшенных в 20-х числах июля 1894 г. подкреплений) цинских военных.

Разведывательная деятельность японцев в Корее

Скорость, с которой японцы смогли подготовить переброску значительного количества войск в Корею, наводит на мысль, что японское командование готовилось заранее к этой высадке и лишь ждало удобного момента. Г. Д. Тягай писала о миссии заместителя начальника Генерального штаба Японии генерал-лейтенанта Каваками Сороку (1848-1899) с 9.04.1894 по 27.05.1894, по результатам которой «было решено использовать тонхаков». Однако Токутоми Сохё указывает, что Каваками посетил Корею и Китай, где пробыл 90 дней, начиная с 16 апреля в 1893, а не в 1894 году, по делам, связанным с закупкой материалов для военной промышленности24. Относительно места пребывания Каваками Сороку весной 1894 г. у Токутоми Сохё говорится, что с апреля по июнь 1894 г. Каваками находился в Фукусиме. Другой японский эмиссар в Корее – Идзити Косукэ (1854-1917) – был направлен в Корею 20.05.189425. В его служебном задании говорилось, что лейтенанту Идзити предписано «выяснить положение [в Корее] в момент внутреннего мятежа».

Еще с начала XVII в. в Пусане действовало постоянное представительство цусимского даймё. Скорее всего, за 200 с лишним лет, несмотря на все препоны, чинимые корейской стороной, сложились определенные устойчивые связи японских резидентов с представителями местных торговых кругов.

Поэтому свои мероприятия в Корее Идзити осуществлял при помощи консула Японии в Пусане Мурота Ёсифуми (1847-1938), а также «случайно находившегося в Пусане» полковника Ватанабэ Ёсисиге (1858-1937), одновременно сносясь с временным послом в Корее Сугимура Фукаси (1848-1906). Это свидетельствует о заблаговременной подготовке японской дипломатией и военным командованием конкретных действий по вмешательству во внутренние дела Кореи. Скорее всего, непосредственные контакты с тонхаками предпринимались именно лейтенантом Идзити.

После заключения перемирия между тонхаками и правительством Кореи делегация японского шовинистического общества «Гэнъёся»26 во главе с Утида Рёхэем (1873-1937) и Ёсикура Осэем (1868 – ?) 14.06.1894 посетила ставку тонхаков в Сунчхоне, однако успехом этот визит не увенчался. Корейские повстанцы, несмотря на активно муссировавшиеся в международной прессе слухи, не являлись креатурой японских милитаристских кругов и на сотрудничество с японцами не шли ни по официальной, ни, тем более, по неофициальной линиям.

Тем не менее, несмотря на неудачные контакты с представителями тонхаков, повстанческое движение в Корее объективно играло на руку милитаристским кругам Японии и, волей или неволей, сыграло огромную роль в начале японо-китайской войны и нового этапа в развитии дальневосточной политики империалистических держав.

Так провал военной экспедиции Хон Гехуна привел к новой, полной драматизма странице истории Кореи, послужив началу масштабной интервенции японских войск, радикально изменившей карту Дальнего Востока в течение всего 15 лет.

Примечания

1. Среднее сословие в феодальной Корее, образованное из незаконнорожденных детей дворян, не имевших права на дворянство. Как правило, работали учителями, медиками, переводчиками, мелкими администраторами и т.п.

2. Чанвиён – Управление по обучению войск, основанное в 1888 г. Насчитывало 349 лиц начальствующего состава и чиновников, 2250 солдат и 1960 человек обслуживающего персонала.

3. Высокий чин в т.н. «новых войсках» в период с 1883 по 1894 гг.

4. Военный чиновник 2 ранга 2 класса, ведавший вооруженными силами в подведомственном районе; военный губернатор провинции.

5. Название корейского министерства внутренних дел с 1885 по 1894 гг.

6. Бывший китайский пароход «Ханьян», 1893 г. постройки, в октябре 1893 г. продан корейскому правительству.

7. Бывший немецкий пароход «Signal» 1878 г. постройки, водоизмещение 476/514 тонн. Продан 8.12.1892 корейскому правительству.

8. Дусы – офицерский чин 4-го ранга 2 класса в цинском Китае.

9. Корейская литая медная монета с квадратным отверстием. 1000 медных мун равнялись 1 ян.

10. Корейские бродячие купцы гильдии побусан, делившиеся на пусан, носивших в «козах»-чиге за спиной крупногабаритные и относительно дешевые товары, и посан, носивших в узлах из ткани более дорогие товары. В 1866 г. было учреждено управление Побучхон, главой которого стал назначенный правительством член королевской семьи И Джэмён (1845-1912). В 1883 г. было учреждено управление Хесангонгук, в которое вошло управление Побучхон. Оба управления были приписаны к военному ведомству. В 1885 г. Хесангонгук было переименовано в Саннигук, при этом пусаны стали относиться к «левой дивизии», а посаны – к «правой дивизии». В 1894 г. правительство мобилизовало более 1000 побусанов для содействия провинциальным войскам в подавлении восстания тонхаков в качестве носильщиков, проводников и разведчиков.

11. Высокий военный чин в старой корейской армии.

12. Военный чин 2 класса 2 ранга.

13. Военный чин 2 класса 9 ранга, сотник.

14. Гражданская должность 2 класса 2 ранга, соответствует губернатору.

15. В «Кабо саги» название города не указано – сказано «в этом городе». Судя по предыдущему упоминанию города Кобу, именно жители этого города подверглись расправе со стороны повстанцев. О жестокостях повстанцев и маскирующихся под них бандитов упоминают и другие источники – например, миссионер У. Джанкин.

16. В настоящее время мы не имеем точных данных относительно типа артиллерийских орудий, находившихся при отряде Хон Гехуна, однако вполне возможно, что это были не специальные горные орудия, разбиравшиеся для транспортировки на части весом около 100 кг. каждая, а полевые орудия, которые крайне тяжело перемещать по неподготовленным для движения гужевого транспорта дорогам, которые составляли основную часть дорожной сети старой Кореи.

17. По данным современных южнокорейских исследователей, к моменту подхода отряда к Чонджу в его составе оставалось только 470 человек.

18. Столичное управление старой корейской армии, учрежденное в апреле 1888 г. и представлявшее собой базу для развертывания центральной дивизии. Состояло из тылового и правого батальонов, а также батальона береговой охраны. В ходе реформ 1894 г., инспирированных японскими интервентами, управление Тхонвиён было упразднено.

19. Консультации проводились для создания видимости того, что войска цинского Китая прибудут в Корею «на законных основаниях» – по просьбе корейского правительства.

20. Данные источников разнятся – по другим данным, 4 младших командира были ранены, а про убитых солдат не говорится вообще, упоминается только о брошенной на поле боя артиллерии. Однако, скорее всего, правительственные войска понесли существенные потери.

21. В отношении трофеев повстанцев единодушны все источники и современные исследователи.

22. Безусловно, в данном случае имеет место преувеличение – заключение перемирия было одинаково желательно как для повстанцев, так и для правительственных войск.

23. Японские войска продемонстрировали в Корее гораздо большую боеспособность, нежели столичные корейские войска, обучавшиеся американскими инструкторами, а японские офицеры – гораздо больший профессионализм. Так, действовавший против повстанцев вместе с корейскими правительственными войсками в ноябре 1894 г. лейтенант 19 резервного отдельного пехотного батальона Минами Косиро, командуя всего 200 японскими и корейскими солдатами, разгромил пятикратно превосходящие силы повстанцев в бою у Сесонсан 8.11.1894, нанеся им огромные потери убитыми и раненными.

24. Возможно, закупка материалов для военной промышленности являлась официальной ширмой для разведывательной деятельности миссии в составе генерала Каваками Сороку и лейтенантов Идзити Косукэ и Тамура Хироси.

25. Идзити Косукэ (в японских документах встречается также написание Итидзи, однако в международной исторической литературе он известен именно как Идзити) – японский разведчик, первое известное его задание – это посещение Кореи, Китая и России весной 1893 г. в составе свиты генерала Каваками Сороку.

26. Японское националистическое общество, созданное в 1881 г. в Фукуока. В поисках союзников для расширения японской колониальной экспансии на материке пыталось контактировать с представителями корейской и китайской оппозиции, в т.ч. с членами тайных обществ. После оккупации Японии американскими войсками было ликвидировано в 1946 г.

Список основной использованной литературы

Забровская Л.В. «Политика Цинской империи в Корее 1876-1910 гг.», М., 1987.

Ли Ги Бэк «История Кореи: новая трактовка», М., 2000.

«Очерки по истории освободительной борьбы корейского народа», М., 1953.

Пак Б.Б. «Российская дипломатия и Корея», М., 2004.

Пак Б.Д. «Россия и Корея», М., 2004, издание 2-е, дополненное.

Тягай Г.Д. «Крестьянское восстание в Корее 1893-1895 гг.», М., 1953.

Тягай Г.Д. «Народное движение в Корее во второй половине XIX века», М., 1958.

Фань Вэнь-лань «Новая история Китая», М., 1955.

«Кабо саги» (Исторические записки года кабо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Коджон силлок 31 нён» (Хроника правления государя Коджона, 31-й год), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Не Шичэн «Дунчжэн жицзи» (Дневник карательного похода на Восток) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 1-18 (на кит. яз.)

Не Шичэн«Дунъю цзи чэн» (Записки о путешествии на Восток с измерениями расстояний), Пекин, 2007 (на кит. яз.)

«Побусан сарё ёкхэ» (Материалы по истории побусанов с переводом и комментариями), Интернет-публикация, режим доступа: (на кор. яз.)

Токутоми Сохё «Рикугун тайсё Каваками Сороку» (Генерал армии Каваками Сороку), Токио, 1943 (на яп. яз.)

Фан Боцянь «Фан-гуаньдай чжу Хань жицзи бин тяочэнь фан Во шии» (Дневник капитана Фана во время пребывания в Корее и докладная записка с соображениями по обороне от Японии) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 91-95 (на кит. яз.)

«Ханминджок чонджэнса чхоннон» (Очерки истории войн корейского народа), Сеул, 1988 (на кор. яз.)

Хван Хён«Мэчхон ярок» (Неофициальные записки из Источника под дикой сливой), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Хван Хён«Оха кимун» (Записки об услышанном под утуном), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Цай Эркан«Чжун-Дун чжаньцзи бэньмо» (Записки о японо-китайской войне с начала и до конца) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 166-217 (на кит. яз.)

Чжао Эрсюнь «Цин ши гао» (Черновой очерк истории династии Цин), Пе-кин, 1927 (на кит. яз.)

Яо Сигуан «Дунфан бинши цзилюэ» (Краткий очерк военных событий на Востоке) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 1-108 (на кит. яз.)

«Янхо чонги» (Телеграммы из Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Янхо чхотхоса тыннок» (Переписка чхотхоса Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Junkin William M.“The Tong Hak” // “Korean Repository II”, February 1895, p. 56-61.

Okazaki Hisahiko“Mutsu Munemitsu and his age”, 2010.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      В хронике Бельского описание татарского войска на походе - со страницы 632. Описание вооружения на странице 633.
    • Историческое моделирование
      Можно обойтись без мусора? Ищите реальные образцы оружия (не сувенирного, не новодельного) и смотрите, что такое реальный боевой клинок. А г... всякое уж постарайтесь не тащить сюда. И комментарии тупые про шашку, обвитую вокруг талии, прошу тоже не копи-пастить сюда.  
    • Ранние тюркские каганаты-2
      Joo-Yup Lee. The Historical Meaning of the Term Turk and the Nature of the Turkic Identity of the Chinggisid and Timurid Elites in Post-Mongol Central Asia //  Central Asiatic Journal, Vol. 59, No. 1-2, Migration and Nation-Building in Central and Western Asia: Turkic Peoples and Their Neighbours (I) (2016), pp. 101-132
    • Историческое моделирование
      Колесом не колесом, но согнуть можно, главное, чтоб не сломалась. Два сюжета, досмотрите до конца https://www.youtube.com/watch?v=OAyDTbgZ6fM https://www.youtube.com/watch?v=lnICnR_Na44 Офтопик. Сори. Разговор в курилке по теме: "…Классическая шашка должна кончиком втыкаться в рукоять вокруг талии черкеса. …Что за сказки вы тут рассказываете? Лезвие с такой гибкостью абсолютно ни на что в бою не будет годно. …Видел как один казак хвастался своим родовым клинком таким образом, потом знакомый рассказал, что в одной такой демонстрации шашка на четыре части разлетелась, слёз и соплей было немерено. На самом деле такие клинки были редкими. "  
    • Осады Шатили 1813 г. и 1843 г.
      Сейчас не вспомню. Надо искать на грузинском языке - все же тогда Мазниашвили командовал грузинской армией и через его каналы шли переговоры. До этого войска, подчиненные Мазниашвили, были разбиты Ковтюхом в Туапсе, а потом были столкновения в 1919 г. с частями Деникина. Красные отступали от Деникина и попросили убежища в Грузии, далее что-то произошло, а что - непонятно. Вряд ли красные на территории Грузии попытались наступать - тыла не было, вокруг враждебное окружение.  Я думаю, была провокация. Но как?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Троецарствие (комплекс вооружения)
      Автор: Чжан Гэда
      Чтобы не загружать ветку про японское оружие, предлагаю всю корейскую археологию и иконографию размещать тут.
      Для начала - несколько фрагментов фресок из когурёских гробниц:



      Последние 2 фрагмента - это часть одной батальной сцены.
      Обратите внимание на сходство конской маски у когурёского воина с теми, что найдены в Японии.
    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)
      Автор: Saygo
      Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.
      Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.
      Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.
      В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.
      Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.
      В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.
      В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.
      По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.
      Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.
      Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.
      Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.



      Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.
      Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.
      После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.
      Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.
      В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.
      Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.
      Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.
      Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.
      По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.
      В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.
      Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.
      Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.
      В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.
      События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?
      Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.
      Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.
      Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.
      Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.
      С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.
      Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.
      Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?
      По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.
      В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.
      Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.
      Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.
      В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.
      В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.
      И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.
      Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.
      Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.
      Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.
      Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.
      «В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.
      Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.
      Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.
      Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.
      Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.
      Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.
      Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53
      Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.
      В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.
      В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.
      Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.
      Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.
      Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.
      Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.
      Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.
      Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.
      Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.
      После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.
      Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.
      Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.
      Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.
      Примечания
      1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.
      2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.
      3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.
      4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.
      5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.
      6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.
      7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.
      8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.
      9. Там же, с. 18—43.
      10. Там же. с. 47—66.
      11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.
      12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.
      13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.
      14. Там же, д. 533 и д. 538
      15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.
      16. Там же, с. 196—198.
      17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.
      18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.
      19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.
      20. Там же, л. 4.
      21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187
      22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.
      23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.
      24. Там же, с. 213—276.
      25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.
      26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.
      27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.
      28. Там же, с. 286.
      29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.
      30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.
      31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.
      32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.
      33. Там же, л. 9.
      34. Там же, л. 4—5, 35—36.
      35. Там же, л. 101, 96.
      36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.
      37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.
      38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.
      39. Там же, л. 94.
      40. Там же, л. 298.
      41. Там же, л. 323.
      42. Там же, л. 98—99.
      43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.
      44. Там же, с. 327.
      45. Там же, с. 333, 341.
      46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.
      47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.
      48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.
      49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.
      50. Там же, л. 71.
      51. Там же, л. 118, 141.
      52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.
      53. Там же, л. 218—225.
      54. Там же, л. 188—189.
      55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
      56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.
      57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.
      58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.
      59. В литературе ошибочно: Тугин.
      60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.
      61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.
      62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.
      63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.
      64. Там же, с. 343, 328.
      65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.
      66. Там же, л. 10.
      67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.
      68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.
      69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)
      70. Там же, л. 10—12.
      71. Там же, л. 2, 12.
      72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.
      73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.
    • Селиванов И. Н. Судьба "корейского Фёдора Раскольникова" Ли Сан Чо
      Автор: Saygo
      Селиванов И. Н. Судьба «корейского Фёдора Раскольникова» Ли Сан Чо // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 91-111.
      Состоявшийся в феврале 1956 г. XX съезд КПСС оказал большое влияние не только на Советский Союз, но и на другие государства, составлявшие «социалистический лагерь». Не стала исключением и Северная Корея, где, под воздействием критики культа личности внутри правящей партийно-государственной элиты возникло оппозиционное течение. Одной из ярких его фигур был посол в Советском Союзе Ли Сан Чо, не побоявшийся выступить против внутренней и внешней политики высшего партийного и государственного руководителя — Ким Ир Сена, обратившись к нему с открытым письмом.
      Ли Сан Чо родился в 1916 г., с 16 лет участвовал в антияпонской партизанской борьбе на территории Северо-Восточного Китая, где проживала большая корейская община. После освобождения советскими войсками в августе 1945 г. Северной Кореи от японцев он прибыл в Пхеньян и стал принимать активное участие в становлении режима «народной демократии».
      В сентябре 1948 г. была провозглашена Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Главой правительства и правящей Трудовой партии (ТПК) стал приехавший из Советского Союза бывший капитан Красной Армии Ким Ир Сен. Уже тогда стал формироваться, не без участия советских консультантов, культ его личности, а местными пропагандистами фальсифицировалась, в угоду молодому лидеру, история корейского революционного движения. Обиды за незаслуженное забвение своих заслуг многими представителями местной элиты (Ли Сан Чо не был исключением) накапливались, и нужно было лишь время и подходящий повод, чтобы они выплеснулись наружу.

      В годы войны 1950—1953 гг. Ли Сан Чо находился на ответственных должностях в Корейской Народной Армии (КНА), в том числе выполнял «спецзадания» Ким Ир Сена в Китае. В конце войны в звании генерал-лейтенанта он был утвержден начальником разведывательного управления КНА.
      Летом 1953 г. Ким Ир Сен назначил Ли Сан Чо главным делегатом от КНДР в комиссии по разграничению противостояния сторон по 38-й параллели, работавшей в Кэсоне.
      Скорее всего, у лидера КНДР возникли подозрения относительно лояльности Ли Сан Чо, который по собственной инициативе изучил особенности проведения на территории Кэсона аграрной реформы и направил по этому поводу Ким Ир Сену свои критические замечания. В 1954 г. его решили отправить послом в Москву. Такой способ избавления от потенциальных «смутьянов» периодически применялся и в других странах социализма, включая Советский Союз.
      Сложно сказать, как бы дальше сложилась судьба этого деятеля, но наступила новая эпоха. Вскоре после окончания XX съезда КПСС Ли Сан Чо, вероятно, после предварительного согласования своих шагов с Москвой и Пекином, решил бросить открытый вызов Ким Ир Сену и его сторонникам в руководстве партией и государством.
      На состоявшемся в конце марта 1956 г. Пленуме ЦК ТПК был заслушан отчет партийной делегации, посетившей XX съезд КПСС, и до его участников было доведено содержание секретного доклада Н. С. Хрущёва. Информация была «принята к сведению», но отнюдь не в качестве «руководства к действию», по крайней мере, со стороны группировки Ким Ир Сена.
      В конце апреля 1956 г., во время работы III съезда ТПК, формально одобрившего решения XX съезда КПСС1, Ли Сан Чо направил в президиум пхеньянского форума два письма, в которых предлагал обсудить проблему культа личности, а также сделал ряд критических замечаний в адрес Ким Ир Сена. Естественно, обсуждать эти предложения не стали и даже публично их не озвучили. По другим сведениям, Ли Сан Чо предложил внести в Устав партии положения об осуждении культа личности и о коллективном руководстве, но его предложения были отвергнуты2.
      Более того, на съезде произошла стычка Ли Сан Чо с одним из заместителей Ким Ир Сена в партии — Ким Чан Маном — предложившим освободить «смутьяна» от занимаемой должности. Конфликт удалось на время замять благодаря заступничеству симпатизировавшего оппозиционеру главы Верховного Народного Собрания Ким Ду Бона3. Ли Сан Чо был даже избран кандидатом в члены ЦК ТПК, оставлен в прежней должности и возвратился в Москву для продолжения исполнения своих обязанностей.
      Произошедшее на съезде ТПК поставило в сложную ситуацию Л. И. Брежнева, только что возвратившегося в высшую советскую партийную номенклатуру. Хрущёв поручил ему возглавить делегацию КПСС на пхеньянском партийном форуме4. Речь Брежнева была опубликована в советской печати, и внимательные наблюдатели заметили, что в ней не упоминался культ личности5.
      Однако не все было так однозначно, о чем наглядно свидетельствует письменный отчет по итогам поездки. В нем Леонид Ильич, явно с подачи местных оппозиционеров, сумевших проинформировать высокопоставленного советского партийного чиновника о ситуации в стране в нужном для себя ключе6, обрушился с критикой на Ким Ир Сена, обвинив того в серьезных ошибках, а отчетный доклад и выступления в прениях определил как не проникнутые «духом XX съезда»7.
      Естественно, до северокорейского посла доходила подобного рода информация, и он решил прозондировать ситуацию как в Пхеньяне, так и в Москве. Такая возможность у него появилась 11 мая, когда Ким Ир Сен собрал совещание послов КНДР в странах социализма и сообщил, что во время своего предстоящего визита в Советский Союз будет просить льгот по кредитам и аннулирования части долговых обязательств. Через десять дней о том же заявил на другом дипломатическом совещании министр иностранных дел Нам Ир.
      Возвратившийся 30 мая в Москву Ли Сан Чо получил возможность встретиться с заместителем министра иностранных дел СССР Н. Т. Федоренко и проинформировать того о намерениях Ким Ир Сена. Он также сообщил советскому дипломату о саботаже в КНДР вопроса о культе личности, фальсификации подлинной истории корейского революционного движения, неоправданном возвеличивании личности Ким Ир Сена и других, с его точки зрения, «неприглядных» явлениях8.
      Одним из показателей похолодания в двусторонних отношениях стало освещение поездки Ким Ир Сена по странам социализма в средствах массовой информации СССР. О его первом приезде в Москву по пути в ГДР стало известно из небольших сообщений в центральных советских газетах. Так, в номерах «Правды» и «Известий» от 5 и 8 июня 1956 г. появилась информация о том, что делегацию КНДР встречали и провожали на Центральном аэродроме первый заместитель Председателя Совета Министров СССР А. И. Микоян и посол КНДР в СССР Ли Сан Чо9. 5 июня, судя по информации в «Правде», Ким Ир Сена принял глава Советского правительства Н. А. Булганин. Ли Сан Чо участвовал в этой встрече в качестве сопровождающего лица.
      На следующий день Ким Ир Сена приняли в ЦК КПСС как «находящегося в Москве проездом» партийного лидера дружественного социалистического государства. В беседе Ким Ир Сена и сопровождавших его членов северокорейской делегации с Хрущёвым, Микояном и Брежневым, «проходившей в сердечной дружественной обстановке», Ли Сан Чо также принимал участие10.
      На сегодняшний день не представляется возможным точно сказать, велись ли в тот момент какие-либо двусторонние переговоры по конкретным вопросам или это была всего лишь «транзитная» остановка. Тем более, что в те дни в Москве с большим размахом принимали, в формате официального визита, «ревизиониста» Тито, а Ким Ир Сен никоим образом не выражал симпатий в отношении «враждебной» Югославии.
      В «Правде» от 9 июня появилось сообщение ТАСС о том, что «недавно» советское правительство пригласило правительственную делегацию КНДР посетить СССР и что на это приглашение северокорейской стороной был дан положительный ответ. Скорее всего, Ким Ир Сен вначале не планировал «официальное» посещение СССР, но затем по каким-то причинам изменил свои намерения.
      16 июня посол КНДР был принят заведующим Дальневосточным отделом И. Ф. Курдюковым и проинформировал его о положении в стране, сложившемся накануне зарубежной поездки Ким Ир Сена. Курдюков поинтересовался, насколько различается материальное положение населения на севере и юге Кореи. Ли Сан Чо честно ответил, что «экономическое положение на Юге несколько лучше, чем на Севере». Причем, исходя из его собственных наблюдений во время исполнения дипломатических обязанностей, материальное положение рабочих в КНДР на порядок ниже, чем в Советском Союзе11.
      Сказанное северокорейским послом вполне соотносилось с той информацией, которую изложил Брежнев. Скорее всего, именно в эти дни он как раз и составил свой отчет в ЦК КПСС по поводу поездки на III съезд ТПК12.
      Второе, уже «официальное», пребывание северокорейской делегации в Москве в средствах массовой информации СССР также было отражено значительно скромнее, чем, например, проходившие почти в одно с ним время визиты камбоджийского политического деятеля Нородома Сианука, а также иранских шаха и шахини, отстаивавших в политической жизни своих государств ярко выраженные антикоммунистические позиции13.
      Правда, ситуацию наверняка разрядило сообщение, что в день приезда Ким Ир Сена в Москву в пхеньянской газете «Нодон синмун» был опубликован текст постановления ЦК КПСС «О культе личности и его последствиях»14.
      Ли Сан Чо, снова участвовавший во всех официальных церемониях и организовавший 12 июля в здании посольства КНДР официальный прием по случаю завершения поездки15, решил дальше действовать так, как ему подсказывала политическая интуиция и накопленный дипломатический опыт. Вероятнее всего, к самим переговорам Ким Ир Сена с лидерами СССР, в ходе которых северокорейский лидер услышал нелицеприятные оценки о ситуации в своей стране, его не допустили.
      По сведениям, содержащимся в архивных документах МИД СССР, 16 июля, то есть спустя ровно месяц, Ли Сан Чо вновь встретился с Курдюковым и во время беседы критично отозвался о ситуации внутри КНДР и лично Ким Ир Сене. Слышать в этом ведомстве такие оценки главы зарубежного дипломатического представительства о руководителе своего государства доводилось не часто, нужны были дополнительные разъяснения. Поэтому 9 и 11 августа произошли встречи с Курдюковым, в ходе которых Ли Сан Чо пошел еще дальше, заявив о необходимости отстранения Ким Ир Сена от руководства. Место нового лидера, по его мнению, должен был занять член Президиума ЦК ТПК Цой Чан Ик16. Здесь уместно вспомнить, что этот политик вскоре после окончания XX съезда КПСС встречался в Пхеньяне с советником посольства СССР С. Н. Филатовым и достаточно откровенно высказывал критические замечания в отношении ситуации, сложившейся внутри ТПК. У советского дипломата сложилось впечатление о его лояльности Москве, о чем он тут же сообщил в МИД, оттуда его письменный отчет поступил на Старую площадь17.
      Оптимизм в Ли Сан Чо наверняка вселяло то обстоятельство, что к тому времени при советском участии были отстранены от руководства ярые сталинисты — глава правящей в Венгрии Партии трудящихся М. Ракоши, руководитель компартии Греции Н. Захариадис и понижен в должности глава правительства Болгарии и бывший руководитель ее компартии В. Червенков.
      Некое подобие попытки смещения Ким Ир Сена «внутренними силами» было предпринято на созванном 30 августа 1956 г. пленуме ЦК ТПК, в повестке которого стоял отчет северокорейской делегации о поездке в страны социализма. Оппозиционерам своей цели добиться не удалось, а некоторые из них — заместители главы правительства Цой Чан Ик и Пак Чан Ок, министр торговли Юн Гон Хым, глава Центрального совета корейских профсоюзов Сэ Хви, начальник управления строительных материалов при Кабинете министров Ли Пхир Гю и др. — были выведены из состава руководящих органов партии или вообще исключены из нее18. Из посольства СССР в КНДР 31 августа и 1 сентября поступили тревожные телеграммы за подписью главы представительства В. И. Иванова об итогах пленума ЦК ТПК и о его встрече с Ким Ир Сеном, проинформировавшим советского дипломата о кадровых перестановках в высших эшелонах северокорейского руководства19.
      Спустя три дня после завершения работы августовского пленума, Ли Сан Чо составил личное послание на имя Хрущёва, в котором попросил ЦК КПСС напрямую вмешаться во внутренние дела ТПК. Рассмотрим содержание этого во всех отношениях любопытного документа20.
      В начале письма Ли Сан Чо выразил надежду, что Хрущёв уже получил сообщение из Пхеньяна, в котором содержалась информация о «серьезных событиях», «серьезных ошибках и промахах», которые имели место в деятельности ТПК. Речь шла об обстоятельствах созыва августовского пленума. Его созыв, писал корейский посол, был обусловлен тем, что в руководстве ТПК некоторые товарищи указывали Ким Ир Сену, «в порядке товарищеской критики», на промахи и недостатки в руководстве партией и государством. Тот, однако, не посчитался с их мнением. Тогда вопрос и был вынесен на рассмотрение Пленума ЦК, в ходе которого «развернулась суровая партийная критика» по следующим основным вопросам.
      1. О культе личности Ким Ир Сена.
      2. О карьеристах в рядах ТПК и ее руководства, «которые под воздействием культа личности фальсифицировали историю нашей Партии».
      При этом, по его мнению, выступавшие с критикой преследовали только одну цель: «ликвидировать негативные последствия культа личности в нашей Партии, обеспечить полностью в соответствии с Уставом нашей Партии внутрипартийную демократию и коллективность в руководстве». Однако, с горечью констатировал Ли Сан Чо, сторонники Ким Ир Сена «расправились с теми, кто смело и по партийному выступал с критикой направленной на ликвидацию последствий культа личности и устранения серьезных недостатков в нашей Партии». Несколько человек, «имевших богатый опыт революционной борьбы», были выведены из состава ЦК и его Президиума, что, в итоге, создало внутри ТПК «серьезное и сложное положение».
      В таких условиях, считал Ли Сан Чо, когда внутри ТПК «не обеспечивается внутрипартийная демократия», становится невозможным исправить выявленные недостатки «внутренней силой» и предотвратить их дальнейшее негативное развитие.
      Далее он высказал ряд собственных предложений, которые просил «серьезно рассмотреть».
      1. Командировать в Корею «ответственного руководителя» ЦК КПСС для созыва пленума ЦК ТПК, в работе которого должны были принять участие и ранее исключенные из его состава на августовском пленуме.
      2. На пленуме «более глубоко и всесторонне» рассмотреть положение внутри ТПК и «выработать конкретные меры, направленные на устранение недостатков в нашей Партии».
      3. В случае невозможности реализации первых двух предложений, «пригласить в Москву ответственных представителей ЦК Трудовой Партии и исключенных товарищей, которые вместе с членами Президиума ЦК КПСС рассмотрят сложившееся положение в Трудовой Партии и выработают конкретные меры по устранению недостатков в Партии».
      4. В случае невозможности реализации третьего пункта, рекомендовать ЦК КПСС направить в адрес ЦК ТПК «письменное обращение, в котором было бы изложено существо вопроса».
      Подобное товарищеское замечание, считал северокорейский посол, «было бы более эффективным, если бы к нему присоединился ЦК Китайской Компартии»21.
      Понимая, что личной встречи с советским лидером добиться будет очень трудно, Ли Сан Чо, продолжая оставаться действующим главой дипломатического представительства, обратился в МИД СССР с просьбой о приеме одним из его руководителей. Выбор снова пал на Федоренко. Кроме того, к беседе решили подключить специалиста, еще более компетентного в делах Кореи, — советника Дальневосточного отдела МИД Б. Н. Верещагина.
      Во время аудиенции, состоявшейся 5 сентября, Ли Сан Чо обратился с просьбой передать рассмотренное нами выше послание о положении в ТПК Хрущёву в связи с состоявшимся в августе пленумом ЦК. При этом он добавил, что если Хрущёва сейчас нет в Москве, то он просил бы передать его заявление Микояну. Скорее всего, северокорейский посол был хорошо осведомлен, что этот советский руководитель при Хрущёве фактически исполнял обязанности «теневого министра иностранных дел» и специального представителя по самым щекотливым делам, связанным с разрешением «кадровых проблем» в странах «социалистического лагеря». Тем более, что посол Иванов во время встречи с Ким Ир Сеном еще 24 марта 1956 г. передал тому пожелание Микояна посетить Пхеньян22.
      В центральных советских газетах появлялись заметки о том, что Микоян находился в Венгрии как раз в те дни, когда был освобожден от должности М. Ракоши23. Естественно, у Ли Сан Чо могли возникнуть соответствующие ассоциации: если Микоян сумел «решить» кадровый вопрос в Будапеште, почему то же самое не повторить в Пхеньяне?
      В ходе беседы с Ли Сан Чо Федоренко также выразил надежду, что ЦК КПСС и ЦК КПК «помогут» Трудовой партии Кореи в сложной обстановке, создавшейся в результате проведения руководством ЦК ТПК «поспешных и неоправданных репрессий против товарищей, выступивших с критикой».
      Ли Сан Чо спросил советского дипломата, верна ли информация о том, что ЦК КПСС передал через посла СССР в КНДР Иванова Нам Иру указание, запрещающее критиковать Ким Ир Сена ввиду того, что это повредило бы его авторитету и «означало бы критику политической линии ТПК». На вопрос Федоренко, когда и где Нам Ир говорил о таком указании, Ли Сан Чо ответил, что Нам Ир на заседаниях президиума и на пленуме ЦК ТПК ссылался на наличие таких указаний. Заместитель министра иностранных дел СССР заявил, что ему «ничего не известно о подобном указании ЦК КПСС»24.
      В ходе аудиенции Ли Сан Чо с возмущением рассказывал, что Нам Ир и заместитель председателя ЦК ТПК Пак Ден Ай «обманным путем» использовали имя ЦК КПСС для того, чтобы оказать содействие Ким Ир Сену и Цой Ен Гену «в расправе с товарищами, выступившими с критикой руководства ЦК ТПК». Он добавил, что в партии «сложилась обстановка угроз и террора». Например, Пак Ы Вану Ким Ир Сен сказал, что против него имеется много компромата по поводу растраты бюджетных средств и обещал дать ход уголовному расследованию этого дела, если тот продолжит выступать против него.
      Ли Сан Чо рассказал и о том, что, по его информации, в ходе работы августовского пленума его участниками было признано, что в стране имели место «некоторые проявления» культа личности в пропагандистской работе, но одновременно было заявлено, что никаких вредных последствий это явление в Корее не имело. По мнению Ли Сан Чо, высказанному Федоренко, такая оценка «резко противоречит фактам». В КНДР аресты проводились даже в том случае, если изображения Ким Ир Сена были низкого качества, были случаи ареста за то, что, например, человек обернул книгу в газету, в которой была напечатана фотография Ким Ир Сена. И это были далеко не единичные случаи, по таким делам арестовывались тысячи людей. Все это, подчеркивал Ли Сан Чо, «говорит о наличии в КНДР самых отрицательных последствий культа личности».
      Корейский посол также проинформировал о том, что уже получил второй по счету вызов в Пхеньян. Он хотел бы возвратиться на родину через Китай, но не знал, как там «посмотрят на такую просьбу». Он осознавал, что в Пхеньяне его «ждет расправа», так как по указанию Ким Ир Сена «за любой поступок к каждому гражданину может быть применена любая мера наказания вплоть до расстрела при наличии показаний двух свидетелей»25.
      На вопрос Федоренко о времени отъезда, Ли Сан Чо сказал, что «намерен подождать до выяснения отношения ЦК КПСС к его заявлению»26. Скорее всего, такой пассаж означал, что Ли Сан Чо хотел подстраховаться: если в СССР ему по каким-то причинам откажут в убежище, не желая из-за него ссориться с Ким Ир Сеном, то защиту он найдет в Китае, когда расскажет о творящемся на его родине беззаконии.
      Федоренко дал обещание направить письмо Ли Сан Чо по назначению. Понимая, что Хрущёву в тот момент было не до приемов, тем более на таком уровне, подлинник письма корейского посла он отправил Микояну, который должен был вылететь в Пекин во главе партийной делегации для участия в работе VIII съезда КПК. Во время пребывания в Пекине тот планировал обсудить положение в Корее с Мао Цзэдуном, также выражавшим недовольство ситуацией в Северной Корее.
      На следующий день Федоренко вместе с прилетевшим из Пхеньяна послом Ивановым принял участие в специально созванном заседании Президиума ЦК КПСС, в ходе которого они проинформировали о создавшейся ситуации. Было высказано предложение партийной делегации КПСС во время пребывания в Китае «серьезно поговорить» с ее руководителями о происходящем в КНДР, а также «продумать ответ» послу КНДР Ли Сан Чо и сообщить послу КНР в Москве о том, что в Пекине предполагается соответствующий «обмен мнениями». Предлагалось «обдумать и подготовить проект указаний, как вести делегации в беседах с китайцами и корейцами»27.
      Выполняя решение Президиума ЦК, 10 сентября заведующий Международным отделом ЦК КПСС Б. Н. Пономарёв, который также был включен в состав партийной делегации на VIII съезд КПК, принял Ли Сан Чо. К тому времени северокорейский посол отправил личное послание на имя Мао Цзэдуна и поэтому в беседе с Пономарёвым попросил, чтобы две братские партии совместно разобрались в ситуации внутри КНДР и помогли ее руководителям «исправить нынешнее ненормальное положение» в Трудовой партии Кореи. По информации Ли Сан Чо, Ким Ир Сен ввел в заблуждение руководство КПСС, поскольку во время последнего визита в Москву согласился с правильностью высказанных а его адрес замечаний, но по возвращении в Пхеньян «стал действовать наоборот».
      В свою очередь Пономарёв заметил, что в Москве встревожены всем происходящим в Северной Корее и что делегация КПСС во время пребывания в Пекине на VIII съезде КПК «имеет поручение обсудить этот вопрос с корейской делегацией и побеседовать с китайскими товарищами о положении в ТПК»28.
      В первые дни нахождения делегации КПСС в Пекине состоялись как минимум две встречи с Мао Цзэдуном, и было принято решение о направлении в Пхеньян, без получения оттуда хотя бы формального приглашения, совместной советско-китайской партийной делегации29. Ее возглавили Микоян и министр обороны КНР маршал Пэн Дэхуай, командовавший в период корейскбй войны китайскими «добровольцами».
      Перед китайской делегацией, по всей видимости, Мао Цзэдуном была поставлена задача — попытаться прозондировать почву для отстранения Ким Ир Сена от руководства партией и государством и подыскать ему замену, устраивавшую как Москву, так и Пекин. Причем, судя по всему, у Пекина было намного больше претензий к Ким Ир Сену, чем у Москвы.
      Следует отметить, что Микоян в таком «деле» был не случайный человек, поскольку в начале апреля 1956 г. участвовал, совместно с китайским представителем Чэнь Юнем, в исправлении «перегибов», обнаруженных в деятельности Партии трудящихся Вьетнама. Тогда представители КПСС и КПК настояли на «оргвыводах» за ошибки, допущенные при проведении в северной части Вьетнама аграрной реформы, но в высшем руководстве они коснулись лишь генерального секретаря ПТВ Чыонг Тиня, занимавшего в местной иерархии приблизительно такое место, на каком в КНДР находился Цой Ен Ген. Главного лидера, Хо Ши Мина, согласившегося с рекомендациями московских и пекинских гостей, «оргвыводы» не затронули.
      Перед поездкой в Пекин и Пхеньян, судя по сохранившимся архивным материалам, Микоян кроме отчета Брежнева, выписки из дипломатического дневника Федоренко и письма Ли Сан Чо на имя Хрущёва затребовал для ознакомления еще ряд материалов. В частности, это были: отчет Ким Ир Сена на августовском пленуме о работе правительственной делегации КНДР, посетившей братские страны, и о «некоторых очередных задачах нашей партии»; переведенное с китайского языка письмо члена ЦК ТПК Со Хуэя и «других трех товарищей» в адрес ЦК КПК; проект выступления Юн Кон Хэма на августовском пленуме; поступивший в МИД СССР из посольства в Пхеньяне текст решения пленума ЦК ТПК «Об антипартийной, сектантской деятельности Пак Ир У», а также список лиц, представших перед чрезвычайным военным трибуналом КНДР 3—6 августа 1953 года30.
      Нам не удалось выяснить, имел ли Микоян возможность познакомиться с содержанием других документов, в тот период поступивших в ЦК КПСС из КНДР. Например, с письменными отчетами советских дипломатов из посольства в Пхеньяне о встречах с уже упоминавшимся Пак Чан Оком, с другим оппозиционно настроенным деятелем, ответственным работником Кабинета министров Ли Пхир Гю, с придерживавшимся прокимирсеновских взглядов министром иностранных дел, выходцем из советской фракции Нам Иром31.
      Как нам представляется, даже и без этой информации, Микоян был достаточно хорошо подготовлен к поездке в Пхеньян. Судя по тому, что в июне-июле он участвовал во всех проходивших встречах, а также проводах Ким Ир Сена, он мог вести с ним какие-то переговоры или консультации, но прямого подтверждения данному факту нам пока найти не удалось.
      Приняв участие в нескольких заседаниях президиума ЦК ТПК, а затем и в срочно созванном 23 сентября пленуме, посланцы Хрущева и Мао Цзэдуна поняли, что они не смогут навязать Ким Ир Сену свою позицию. Участники пленума высказали поддержку своему лидеру и, в качестве компромисса, обещали восстановить исключенных в августе из партии и ЦК оппозиционеров, а также признать «поспешность» своих действий32.
      Спустя неделю, в главной северокорейской партийной газете «Нодон Синмун» появилось сообщение о восстановлении в партии и возвращении к руководящей работе исключенных на августовском пленуме оппозиционеров. Правда, постановление сентябрьского пленума так и не было в полном объеме опубликовано, вопреки договоренности, достигнутой между Микояном, Пэн Дэхуаем и Ким Ир Сеном.
      Ким Ир Сен устоял. Более того, еще в большей степени укрепил свои позиции в руководстве партией и государством и начал готовить новые расправы с неугодными33. Для Ли Сан Чо подобный результат поездки советско-китайской делегации означал политическую смерть.
      Последним «хлопком дверью» в сторону оппонента стало его письмо, датированное 19 октября 1956 года34. Знакомые с его приблизительным содержанием специалисты проводили аналогию с открытым письмом Ф. Ф. Раскольникова И. В. Сталину, обнародованным в 1939 г. в русской эмигрантской печати, а в Советском Союзе получившим широкий резонанс в период перестройки, благодаря публикации в журнале «Огонек» с комментариями известного историка В. М. Поликарпова35.
      Ниже мы приводим текст письма Ли Сан Чо с сохранением авторской орфографии и пунктуации и попробуем выяснить, насколько такое сравнение соответствует действительности.
      «Товарищу Ким Ир Сену!
      Мне хочется напомнить Вам, что в результате грубого попирания внутрипартийной демократии и преследований честных коммунистов в стране создалось такое положение, которое делает невозможным мое возвращение на Родину, хотя я с другими товарищами вел в течение 25 лет борьбу за освобождение родины и народную власть.
      В связи с этим считаю необходимым написать Вам открытое письмо, в котором попытаюсь изложить свои соображения.
      Что касается внутрипартийного вопроса, то прошу, Вас, серьезно рассмотреть мое письменное заявление, адресованное ЦК Трудовой Партии, и которое выслано в Пхеньян36.
      Заранее хочу сказать, что при необходимых условиях постараюсь сделать мое заявление, изъяв оттуда все материалы, строго относящиеся к секретным, достоянием других братских партий. Такой шаг будет продиктован тем, чтобы братские Партии были информированы о положении в Трудовой Партии Кореи.
      Конечно, я этого не желаю, но в интересах Партии хочу с позиций коммунистических принципов решить все наболевшие вопросы.
      В обстановке, когда власть сосредоточена в руках немногочисленных людей и когда она проявляет свои свойства во всех областях государственной и партийной жизни, фактически становится невозможным путем внутрипартийной демократии устранить серьезные недостатки в партийной работе. Думаю, что, Вы, не будете отрицать этот факт.
      Во имя достижения несправедливых целей руководство партией использует печатные органы Партии и ее организации всех ступеней и подвергает преследованиям честных коммунистов. Об этом напоминаю, чтобы Вы трезво оценили создавшееся положение внутри Партии. Если, Вы, займете правильную принципиальную позицию в решении партийных вопросов, то не поздно устранить серьезные ошибки в нашей партийно-государственной работе.
      Прошу, Вас, еще раз глубже и всесторонне рассмотреть товарищеские замечания, сделанные ответственными представителями КПСС и КПК накануне сентябрьского Пленума ЦК в Пхеньяне. Вы, правда, пытаетесь скрыть от партийной массы этот факт. Но, как Вам известно, в Пхеньяне почти все знают об этом.
      Вам следовало бы знать, что ваши несправедливые действия заставляют многих товарищей из нашей Партии и братских Партий задуматься над создавшимся положением в Корее. Мы все должны с горечью признать тот факт, что в результате нарушения коммунистических принципов подорван международный авторитет Трудовой Партии.
      Вам следовало бы также знать, что в сообщениях о Корее, публикуемых на страницах печати братских Партий, все больше стараются не связывать достижения нашей страны с именем Ким Ир Сена. Почему так поступают? Да, потому, что несколько похвальных слов, сказанных в адрес нашей Партии, немедленно используется как оружие для подавления критических замечаний отдельных товарищей и как политический капитал, чтобы заглушить голос против культа личности.
      С помощью власти, которая сосредоточена в руках подхалимов и тов. Ким Ир Сена, в стране создана атмосфера страха и голого подчинения, в условиях которой ныне живут коммунисты и весь народ. Во что все это обошлось, Вы, сами хорошо знаете. В настоящее время в Пхеньяне даже кадровые работники избегают между собой встречи, так как боятся.
      Тов. Ким Ир Сен! Надо же понять, что крайне несправедливо, когда пытаются методом давления сохранить произвол и беззакония. Если так, Вы, думаете, то это — большая ошибка. Метод давления и насилий в партийной работе несовместим с коммунистическими принципами, выработанными в международном рабочем движении. Вы, также знаете, что история развивается в соответствии с объективными законами общественного развития.
      Как показывают исторические опыты, несправедливость, в том числе, беззаконие могут с помощью власти приобретать окраску справедливости на определенное время. Но пройдет некоторое время, и история вынесет все эти несправедливости на осуждение общественного мнения. Часть товарищей, боровшихся в годы японского господства в самой Корее, ныне занята расследованием дела об убийстве одного товарища, который после освобождения Кореи сразу был Председателем партийного комитета провинции Канвон. Его труп был обнаружен вблизи Пхеньяна под снегом весной следующего года. Известно, что он выступил на одном собрании против переоценки революционной деятельности тов. Ким Ир Сена, а после собрания был убит. Нужно выявить до конца организатора и убийцу этого товарища. Мы также знаем, что сейчас ищут тех товарищей, которые в свое время без вести пропали.
      Методом террора расправляются эксплуататорские классы. Сколько человек, которые выступили против Ким Ир Сена в свое время, осталось в живых? Тов. Пак Ир У тоже хотели убрать с пути, но к счастью, с помощью зарубежных друзей он спасен. Этот факт не для кого не составляет тайну. В ходе нынешней внутрипартийной борьбы также применялись недозволенные бессовестные методы борьбы и создавали всевозможные наговоры против тех, кто выступил с критикой культа личности. Все мы знаем, что члены семьи тов. Юн Гон Хыма, Сэ Хви, Ли Пхир Гю, которые ныне находятся в Китае, подвергаются преследованиям. Пора положить конец этому позорному факту. Я лично требую этого. Тов. Ким Чан Хым, находившийся на излечении в Москве, немедленно был вызван в Пхеньян только из-за того, что он имел смелость бросить несколько критических товарищеских замечаний по адресу тов. Ким Ир Сена. До его приезда в Пхеньян, уже успели отобрать автомашину, закрепленную за ним, а с его квартиры сняли телефон. После августовского Пленума по указанию самого тов. Пак Кым Чера из квартир были выселены тов. Цой Чан Ик и Пак Чин Ок.
      Все эти факты показывают насколько беспочвенны обвинения, выдвинутые против тов. Цой Чан Ика, Гон Хыма, Сэ Хви, Пак Чан Ока и Ли Пхир Гю, Эти обвинения касаются их личной жизни, их биографических данных и т.д. Я требую, чтобы положили конец этому позорному факту.
      По собственному опыту знаю, что ваши обвинения ложные. Вы знаете хорошо, что против меня также выдвигаются подобные обвинения. Об этом можно судить из телеграммы, полученной мной из Пхеньяна.
      В период отступления наших войск по заданию Правительства я находился в Северо-Восточном Китае, где с помощью китайских товарищей Выполнял ответственное поручение Партии и Правительства. Когда я вернулся в Пхеньян Вы, главнокомандующий Народной армией и тов. Нам Ир, предлагали мне работать Начальником резведуправления. Сперва я намеревался отказаться от этой работы, но по вашему настоянию дал согласие работать на этой должности. По истечению 3-х месяцев меня направили в качестве члена делегации в Кэсон на переговоры о перемирии в Корее. Когда уезжал в Кэсон, я попросил Вас и Министра национальной обороны организовать ревизию моей деятельности, особенно, в части финансов с тем, чтобы на будущем предотвратить всякие сплетни и разговоры на этот счет. В результате ревизии выяснилось, что никаких грехов нет за мной, о чем Вы сами тогда подтвердили.
      После освобождения меня от обязанностей главного делегата в Военной комиссии по перемирию я также попросил Вас и Начальника Генерального штаба КНА произвести соответствующую ревизию моей деятельности. В результате ревизии было установлено, что никаких недочетов в материальной ценности нет. Все эти факты Вам хорошо известны, и несмотря на все эти очевидные факты, как объяснить содержание шифрованной телеграммы, в которой предлагается выехать мне в Пхеньян в целях выяснения вопросов, касающихся прошлой моей деятельности в области финансов. Я это объясняю не иначе как попытку отомстить мне за то, что на 3-ем съезде я определенно выразил свое отношение к вопросу культа личности Ким Ир Сена в нашей Партии.
      У меня возникло определенное подозрение, что Вы выработали против меня план политического и физического уничтожения, так как я один из тех, кто больше других знает факты нарушения нормы партийной жизни, секретные данные в отношениях нашей Партии и Правительства с братскими партиям и Правительствами и слабые стороны подхалимов, примазавшихся к власти.
      Правда, не знаю под чьим руководством вынашивался такой зловещий план по отношению меня, но одно ясно, что подобный план — нельзя рассматривать не иначе как действия труса и беспринципного политикана.
      Неужели Вам приятно сколачивать вокруг себя всевозможных политиканов и карьеристов, которые еще вчера говорили только на японском языке и кричали на всех перекрестках «Да здравствует император Японии!» Этим Вы отталкиваете от себя настоящих честных революционеров.
      Можно в нынешних условиях, когда малейшее критическое выступление против подхалимов воспринимается, как попытка «свергнуть» руководство партии и правительства, нам вместе работать? В подобной обстановке можно питать доверие к руководству Партией?
      Товарищ Ким Ир Сен! Мы вступили на путь революционной борьбы не для того, чтобы нас преследовали и оскорбляли те подхалимы, которые сплотились вокруг Вас. Не для этого мы, рискуя жизнью, боролись против иноземных колонизаторов. Вам следует об этом подумать. Далее. Мы не для того участвовали в революции под руководством ККП37 и боролись в подполье, чтобы занять высокие посты и обеспечить личное благополучие.
      Когда мы дрались на передовых линиях фронта и в тылу врага, то не знали, увидим ли свою родину освобожденной при нашей жизни. Но мы твердо знали, что стоим на правильном пути, освещенном коммунистической идеей, поэтому для нас смерть не была страшна.
      Я хорошо знал, почему т. Ким Чан Ман, которого, Вы по-своему очень любите, ныне занимает пост заместителя Председателя ЦК. В своей деятельности он всячески пытается умалить роль тех товарищей которые боролись в Китае и вернулись из Яньани. Их революционное прошлое растопталось. Тов. Ким Чан Ман упорно проповедовал теорию о том, что только партизанская борьба Ким Ир Сена и деятельность «Общества по возрождению отечества»38 составляет историю партизанской борьбы корейского народа. Мы не относимся к таким, с позволения сказать, политическим деятелям. Мы можем с гордостью сказать, что не жалея своей собственной жизни, боролись с врагами нашей родины в то время, когда Вы находились в Хабаровске.
      Я знаю, что это письмо Вам не понравится. Вместе с тем отдаю отчет в том, что настоящее письмо заставит Вас выдумать против меня и моих родственников всевозможные ложные обвинения.
      Однако никакие трудности и препятствия не заставят меня отказаться от революционной правды и я готов продолжить свою борьбу во имя торжества справедливости.
      Если в Корее власть была бы антинародной, то без малейшего колебания организовал бы подпольную борьбу.
      Однако мы твердо знаем, что, несмотря на грубые ошибки и недостатки в партийной жизни, наша страна под руководством Партии идет по пути строительства социализма. Именно поэтому со своей стороны всячески буду помогать Вам в этой борьбе.
      Я думаю, что партийность коммуниста определяется не его беспрекословным подчинением неправильному однобокому решению руководства. А наоборот, подлинная партийность коммуниста предполагает непримиримую его борьбу с недостатками в интересах истины и класса пролетариата. Другими словами, коммунист, вооруженный марксистско-ленинским мировоззрением — диалектическим материализмом, обязан настойчиво бороться за устранение недостатков и ошибок, идущих вразрез с истиной, с тем, чтобы укрепить партийные ряды и поднять авторитет Партии. Именно коммунист, поступающий таким образом, может себя считать настоящим членом Партии, у которого крепка партийность.
      В произведениях классиков марксизма-ленинизма нигде не сказано, чтобы коммунист беспрекословно подчинился тем руководителям, действия которых нарушают принципы марксистско-ленинской истины. Ни в одной братской Партии не требуют того, чтобы коммунист безусловно склонил свою голову перед теми руководителями, политика которых явно нарушает марксистско-ленинские принципы.
      Я хорошо знаю с какой целью Вы отзываете меня из Москвы Вы хотите заставить меня написать «саморазоблачительное» письмо, в котором бы я оклеветал себя и моих товарищей за принадлежность к группировке, выдуманной Вами. Вы хотите подвергнуть меня домашнему аресту, а затем путем угроз и запугивания хотите вывести меня из равновесия. И когда для меня сама жизнь будет ничтожной, Вы сфабрикуете против меня всевозможные материалы. Я хорошо знаю, что Вы и ваши подчиненные в таком деле опытные люди.
      Сейчас Вы от тов. Ко Бон Ги, который подвергнут домашнему аресту, требуете подобных материалов. Я знаю, что Вы хотите также использовать меня в качестве одного свидетеля, подтверждающего правильность ваших выдуманных материалов.
      Никогда я не стану таким лжесвидетелем. За такое мое действие, Вы, будете квалифицировать меня, как коммуниста, не подчиняющегося решениям ЦК Партии, и нарушителя партийной дисциплины. И на основе этого, Вы, будете наказывать меня. Формально я действительно не подчиняюсь той партийной дисциплине, установленной насильственно Вами, а на самом деле, Вы, совершаете незаконные действия, несправедливо квалифицируя честных коммунистов как антипартийных элементов, и не заслуживая наказания их.
      В такой обстановке лучше быть заклейменным, чем быть подлым человеком, идущим против правды истины.
      У меня есть дети и родственники, на головы которых также обрушатся преследования только из-за того, что они дети и родственники «антипартийного фракционера». Я лично не потерплю этого.
      Как революционер, я выбрал путь трудностей и препятствий в интересах торжества истины. Как революционер моя совесть не позволяет стать меня на путь подхалимства и угодничества. Но я твердо знаю, что история осветит с правильных позиций нынешнюю внутрипартийную борьбу в нашей Партии. Со своей стороны, если это возможно, приложу усилия, чтобы написать правдивую книгу о борьбе корейских революционеров.
      Буду стремиться также к тому, чтобы опубликовать книгу или статью, в которых попытаюсь правдиво рассказать историю антияпонского движения корейского народа. Я понимаю, что подобные статьи сейчас трудно напечатать, но твердо верю, что настанет время и эти статьи увидят свет.
      Я жил и боролся, чтобы истина восторжествовала. Буду жить таким же путем, В силу указанных причин я не могу быть преданным Вам «революционером» и поэтому не имею возможность сейчас вернуться на родину. Для меня родная земля, во имя которой я боролся, рискуя своей жизнью, очень дорога. На этой земле живут и ждут меня мои старые родители, братья и товарищи, на этой земле я родился и вырос, она для меня бесконечно дорога.
      Но в условиях, когда не допускается правда и истина в жизни, я вынужден отказаться временно от возвращения на родину. Я считаю необходимым сказать, что все эти отрицательные явления в нашей жизни являются типичным проявлением культа личности в нашей Партии.
      На основе вышеизложенного я прошу Центральный Комитет Партии рассмотреть следующую мою просьбу:
      1. Позаботиться о том, чтобы я мог проживать на территориях СССР или Китая и перевести мою партийную принадлежность в КПСС или в КПК. Номер моего партийного билета 00010. Как Вам известно, я вступил в ряды Коммунистической партии Китая до освобождения Кореи. Документы о моей партийности находятся в отделе партучета ЦК.
      2. Прошу принять мое заверение в том, что в целом, и впредь буду бороться за интересы народа и Партии. Однако это не значит, что я не буду бороться против отдельных личностей, которые находятся ныне на ответственных постах и с которыми у меня различные взгляды по принципиальным вопросам партийной политики.
      Если Вы не изменили ранее принятого решения в отношении меня, то прошу меня направить на учебу в Высшую партийную школу при ЦК КПСС, предварительно, освободив меня, от обязанностей посла.
      Надеюсь, что из указанных просьб, Вы удовлетворите хоть одну просьбу в организационном порядке.
      Если, Вы, откажитесь удовлетворить мою просьбу в организационном порядке, то я вынужден буду сам решить эти вопросы собственными усилиями. Прежде всего, напишу соответствующие заявления на имя тов. К. Е. Ворошилова и Н. С. Хрущёва. Кроме того, попытаюсь вступить в переговоры с представителями братских стран.
      Решение вопросов всецело зависит от той принципиальной позиции, которую Вы займете. И не исключаю возможности того, что Вы официально попросите Советское Правительство сопроводить меня до границы, или Вы попытаетесь создать для меня материальное затруднение и другие препятствия. Но заранее скажу, что по-вашему не получится. Вам не удастся физически уничтожить меня.
      Я лично не хотел бы, чтобы из-за меня возникли недоразумения между нашими странами. Но, если Вы продолжите свои преследования в отношении меня, то я попытаюсь вынести на обсуждение общественного мнения ваши несправедливые действия, идущие вразрез с истиной. Я представляю, что это все вызовет временное бурление в нашей Партии, но в перспективе мы сумеем ликвидировать диктаторство в Партии, обеспечим внутрипартийную демократию и коллективное руководство и спасем многих честных товарищей от систематической травли.
      Я вновь повторяю, что хотел бы, чтобы все эти вопросы решались внутрипартийным порядком. Недавно в Москве пребывал в составе Парламентской делегации39 Заведующий промышленно-транспортным отделом ЦК [ТПК] т. Ко Хим Ман, который собрал сотрудников Посольства, чтобы рассказать о результатах августовского пленума ЦК. В своем заявлении он сказал, что Юн Гон Хым, будучи Министром торговли, расхитил огромное количество свиней и коров. При этом он сказал, что для Юн Гон Хыма говядина и свинина стали невкусными, поэтому он переключился на кур. В самом его заявлении можно обнаружить вопиющие противоречия. Как же так: человек, который преимущественно ел куриное мясо, вдруг расхитил сотни голов скота в целях употребления в качестве пищи.
      Со своей стороны могу сказать следующее: когда я был на 3-м съезде Партии, Юн Гон Хым дважды приглашал меня на обед. И надо заметить, что он меня, как гостя, угостил только рыбой. Нигде не видел ни говядину, ни свинину.
      Группа подхалимов сейчас фабрикует всевозможные небылицы лишь бы оклеветать честных людей. Сейчас вытащили на божий свет его прошлую деятельность. Все мы хорошо знаем, а это он сам не скрывал, что Юн Гон Хым, когда ему было 20 лет, учился в училище гражданского воздушного флота в Японии. Этот факт выдают, как служение японскому империализму. А Между тем мы знаем, с какой целью он поступал в это училище. Цель его заключалась в том, чтобы на японском самолете сбросить бомбу на здание Японского генерального губернатора и выбросить агитационное листовки. Когда его заговор раскрылся, то его бросили в тюрьму, где он находился в течение ряда лет. После выхода из тюрьмы он уехал в Китай, где и вступил в ряды КПК.
      В отношении Ли Пхир Гю, Сэ Хви и других также фабрикуются мнимые дела в целях клеветы и оскорблений личностей.
      Если говорите правду, то почему, Вы о себе умалчиваете. Ведь до недавней поры в Вашем распоряжении без всякой надобности находились автомашины “ЗИС-110”, “бронированный ЗИС”, “ЗИМ” “Победа”, “Самая лучшая американская комфортабельная легковая машина” и два Виллиса, Кроме того, как Премьер-министр, Вы, расходовали неограниченно государственные деньги, тогда как по закону для Вас установлена твердая ставка.
      На государственные деньги для своих родственников Вы построили в родном селе — Мангенде — огромный европейский дом. Мало того, Вы сделали могилу своей матери, как императорскую. На все это была расходована огромная сумма государственных денег.
      Вам следовало бы прислушаться к голосу народа, который поговаривает, что на эти деньги можно построить школу, больницу и другие культурно-бытовые учреждения.
      Я лично требую восстановления в Партии всех тех товарищей, исключенных из Партии после августовского Пленума ЦК, за то, что они выступили против культа личности. Требую того, чтобы восстановили их в тех должностях, в которых пребывали они до исключения. Пора прекратить всякую пропаганду клеветы и оскорбления против исключенных из Партии товарищей.
      И наконец, я настоятельно требую удаления из руководства Партией ярых подхалимов и угодников — Пак Кым Мера, Ким Чан Мана, Пак Ден Ай, Нам Ира, Хан Сан Ду и других. И наконец, я требую предания суду Пан Хак Се40, который незаконно арестовал тысячи людей и тем самым нарушил священный долг коммуниста.
      Жду срочного ответа на мое письмо»41.
      Какие же выводы напрашиваются после анализа содержания письма «корейского Раскольникова» в адрес «корейского Сталина»?
      Во-первых, отчетливо прослеживается, что Ли Сан Чо не считал Ким Ир Сена «антинародным элементом», а лишь руководителем, окружившим себя «недостойными» людьми — подхалимами и карьеристами, в том числе и с «сомнительным» прошлым. В случае их удаления от управления государством и замены «достойными», к которым, наверняка, он относил и себя, ситуация могла существенно измениться в лучшую сторону.
      Во-вторых, Ли Сан Чо считал, что Ким Ир Сен, будучи выходцем из социальных низов, образно говоря, попав «из грязи в князи», не смог избежать увлечения материальным обогащением, что выразилось в строительстве лично для себя и для своих родственников роскошных по корейским меркам резиденций, приобретении дорогих автомашин и т.п. При этом, намекал Ли Сан Чо, потраченные денежные средства наверняка можно было направить на улучшение жизни простых тружеников, как должно быть в государстве «социальной справедливости».
      В-третьих, Ли Сан Чо пытался апеллировать к личной порядочности Ким Ир Сена и призывал его прекратить шельмование своих политических оппонентов, в том числе их дискредитацию как людей, морально нечистоплотных, злоупотреблявших служебным положением и совершавших другие недостойные поступки.
      В-четвертых, ярко выраженное стремление автора изобразить себя политиком с высокими личными достоинствами и деловыми способностями, который, в случае исправления Ким Ир Сеном названных недостатков и «преступных деяний», всегда может быть полезным в любом качестве.
      И, наконец, Ким Ир Сен должен был прислушаться не только к нему, Ли Сан Чо, но и к представителям СССР и КНР, которые имели более значимый опыт социалистического строительства.
      Сложно сказать, была ли это наивность, либо тонкая игра функционера, уловившего политическую конъюнктуру и ощущавшего за своей спиной поддержку мощных политических сил, в том числе и внешних. В любом случае, в тех реалиях Ли Сан Чо как действующий политик был обречен. Конечно, это не был Фёдор Раскольников, в письме которого выражение недовольства политикой Сталина и созданным им режимом было еще более сильным и бескомпромиссным. Хотя нельзя исключать того обстоятельства, что это письмо могли отредактировать и сделать более мягким по тону или сам Ли Сан Чо или кто-либо из ответственных лиц в Москве, не желавших усиления конфронтации с вышедшим из-под контроля Ким Ир Сеном.
      Можно сделать скидки на особенности корейского политического менталитета, а также на китайскую традицию, отраженную в классической литературе, с которой наверняка был знаком корейский посол. В отдельных сюжетах там описывалось, как к императору мог обратиться кто-нибудь из порядочных подданных, раскрыть ему глаза на творящиеся вокруг безобразия, быть за это наказанным, но потом, при прозрении владыки, оказаться возвращенным в качестве фаворита, призванного исправить выявленные им ранее недостатки42.
      По некоторым свидетельствам, осенью 1957 г. Мао Цзэдун и Пэн Дэхуай принесли Ким Ир Сену личные извинения за «сентябрьский инцидент» 1956 года. Ни Хрущёв, ни Микоян ничего подобного не сделали, поскольку изначально не ставили вопроса об освобождении северокорейского вождя от власти. Косвенным подтверждением смены советскими лидерами гнева на милость является приглашение в 1958 г. Ким Ир Сена с визитом в СССР, который он совершил в статусе главы партийно-правительственной делегации КНДР.
      Для Ли Сан Чо не оставалось другого выхода как оставить занимаемый пост и просить политического убежища. Официальное вступление в должность нового посла КНДР в СССР Ли Син Пхаля произошло 14 октября 1956 года. Примерно в то же время Ли Сан Чо написал еще одно письмо, теперь уже в адрес ЦК КПСС — гораздо большее по объему, чем личное послание Ким Ир Сену, и существенно более радикальное по характеру обвинений в отношении северокорейского режима. Оно не вызвало на Старой площади сколько-нибудь заметного отклика. Спустя много лет, его реферат опубликовал в своей книге японский профессор Н. Симотомаи43.
      Ли Сан Чо, видимо, еще какое-то время пользовался определенной свободой действий. В частности, его направили на стажировку в Высшую партийную школу при ЦК КПСС, он имел возможность выступать с критическими высказываниями о режиме Ким Ир Сена в некоторых московских вузах. Однако после возмущенной реакции по этому поводу Ким Ир Сена и Нам Ира, руководство СССР лишило Ли Сан Чо возможности публичных выступлений. В этом состоял определенный компромисс между Москвой и Пхеньяном.
      На пленуме ЦК ТПК в октябре 1957 г. Ли Сан Чо заочно был исключен из партии44.
      Опального северокорейского политика, которому было чуть за сорок, отправили на постоянное жительство в Минск. Там он занимался научной работой по истории средневековой Японии, а также преподавательской деятельностью, но это была уже его другая жизнь, сильно отличавшаяся от предыдущей.
      Сложно сказать, насколько северокорейский оппозиционер, проживая в столице советской Белоруссии, мирился с реалиями хрущевских и, особенно, брежневских времен, но негативное отношение к политической системе, сложившейся на родине, он сохранил до конца своих дней.
      Политический режим, который Ли Сан Чо так резко критиковал, оказался жизнеспособным и после ухода Ким Ир Сена с политической арены. КНДР и сегодня продолжает олицетворять практику строительства «реального социализма», а также социалистические идеалы, в верности которым, в формате концепции «чучхе-сонгун», его наследники по-прежнему клянутся.
      Победи в 1956 г. политики, разделявшие взгляды Ли Сан Чо (на наш взгляд, в той исторической ситуации это было невозможно в принципе), в КНДР мог установиться режим северовьетнамского или китайского типа. В своем развитии Северная Корея наверняка испытала бы сходные с этими государствами проблемы, но могла иметь перспективы плавного перехода в конце 1970 — середине 1980-х гг. к рыночной экономике, с сохранением на своем фасаде элементов «социалистической» политической системы. Однако история не знает сослагательного наклонения.
      Примечания
      1. На XX съезде КПСС Ли Сан Чо присутствовал в качестве члена северокорейской партийной делегации, которую возглавлял заместитель главы партии Цой Ен Ген. Ким Ир Сен в его работе участия не принимал. Чтобы сгладить возможное негативное впечатление от этого шага, Ким Ир Сен в сентябре 1956 г. также не поехал в Пекин для участия в работе VIII съезда КПК. Северокорейскую делегацию, видимо, для соблюдения принципа «равноудаленности» между Москвой и Пекином, возглавлял Цой Ен Ген.
      2. Горбачёв-фонд. Россия и межкорейские отношения. Итоговый доклад по проекту «Российско-корейские отношения в архитектонике СВА и АТР» на 2002 год (при поддержке Корейского Фонда), февраль 2003 г. gorby.ru/activity/conference/show_70/view_13117.
      3. ЛАНЬКОВ А.Н. Август, 1956 год. Кризис в Северной Корее. М. 2009, с. 107.
      4. Л.И. Брежнев в 1952 г. был избран кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК КПСС, но после смерти И.В. Сталина был оттуда выведен и стал занимать более скромные должности. На XX съезде КПСС его возвратили в состав высшего руководства в прежнем статусе.
      5. Правда. 26.IV. 1956. Составители доклада Горбачёв-фонда, видимо, не знали о существовании отчета главы делегации КПСС, отличного от его официальной речи, считали этот факт «показательным», явно подразумевая, что уже тогда Брежнев не разделял отрицательного отношения к «культу личности».
      6. По информации А.Н. Ланькова, негласно встретиться с Брежневым во время съезда удалось оппозиционно настроенному заместителю главы правительства Пак Ы Ванну. ЛАНЬКОВ А.Н. Ук. соч., с. 116, 123.
      7. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 212-219.
      8. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 232.
      9. Правда. 5, 8.VI.1956; Известия. 8.VI.1956.
      10. Правда. 7.VI.1956.
      11. Cold War History Project, issue 16 (Woodrow Wilson Center: Washington D.C.: Fall 2007/Winter 2008), p. 477.
      12. Об этом косвенно свидетельствует последняя фраза его отчета: «Учитывая, что руководство ТПК заражено духом самовосхваления и приукрашивания действительности... считал бы необходимым обратить на это внимание т. Ким Ир Сена во время его пребывания в Москве». ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 219.
      13. Правительственная делегация КНДР находилась в Москве с 6 по 13 июля 1956 г., затем она посетила, по пути в Монголию, Свердловск. Встреча в Кремле с Н.С. Хрущёвым, в ходе которой тот высказал Ким Ир Сену критические замечания, сейчас з северокорейской пропаганде представляется как «первый бой ревизионизму!». См., например: rutube.ru/video/efe0dOaef415aa7de4dcd694435f59fa.
      14. Правда. 8.VI.1956.
      15. Известия. 8.VII.1956; Правда. 13.VII. 1956.
      16. ЛАНЬКОВ А.Н. Ук. соч., с. 124, 146, 151.
      17. PERSON J. «We Need Help from Outside»: The North Korean Opposition Movement of 1956. The Cold war international history project. Working paper series. Wash. 2006, №52, p. 51—61.
      18. ЛАНЬКОВ A.H. Ук. соч., с. 178-196.
      19. PERSON J. Op. cit., p. 68-69.
      20. Его текст (переведенный с копии, хранящейся в РГАНИ) был опубликован на английском языке в Вашингтоне Центром В. Вильсона (PERSON J. Op. cit., р. 51—61). В настоящей статье цитируется по копии, хранящейся в ГА РФ.
      21. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 159-160.
      22. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 222.
      23. Правда. 24.VII.1956; Известия. 24.VII.1956.
      24. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 156.
      25. Там же, л. 157.
      26. Там же, л. 158.
      27. Президиум ЦК КПСС. 1954—1964. Черновые протокольные записи заседаний. Т. 1. М. 2004, с. 166-167.
      28. gorby.ru/activity/conference/show_70/view_13117.
      29. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 717, л. 1-4.
      30. Там же, д. 721, л. 69-98, 161-181, 182-202, 203-210, 244-247.
      31. PERSON J. Op. cit., р. 61-68.
      32. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 718, л. 24-45.
      33. В мемуарах К.Н. Брутенца содержится другая версия, изложенная со слов члена делегации КПСС Б.Н. Пономарёва, которая не соответствует составленным им же в Пхеньяне стенограммам, отправленным в ЦК КПСС. См.: БРУТЕНЦ К.Н. На Старой площади. М. 1997, с. 98. Другую, противоречивую, версию изложил еще один член делегации КПСС. См.: МУХИТДИНОВ Н.А. Река времени. М. 1995, с. 341-348.
      34. По некоторым сведениям, Ли Сан Чо написал первый вариант своего письма еще летом 1956 г., однако не спешил его передавать адресату, видимо, на что-то надеясь.
      35. Огонек. 1987, № 26.
      36. В деле отсутствует.
      37. Корейская коммунистическая партия.
      38. Общество возрождения Отечества. Было образовано в 1936 г. на территории Китая как некое подобие единого фронта находившихся там корейских коммунистов и националистов. См.: SCALAPINO R, CHONG SEK LEE. Communism in Korea. Pt. 1. Berkley. 1973, p. 218-219.
      39. Парламентская делегация КНДР находилась в СССР с 15 сентября по 15 октября 1956 года.
      40. Глава службы безопасности КНДР, затем — министр внутренних дел, формально относился к «советской» фракции.
      41. ГА РФ, ф. Р-5446, оп. 98с, д. 721, л. 3—13. Этот же текст, в качестве приложения к отчету Б.Н. Верещагина о встрече с заведующим консульским отделом посольства КНДР в Москве 19 октября 1956 г., содержится в материалах Архива внешней политики РФ. См.: АВП РФ, ф. 0102, оп. 12, п. 68, д. 4. Публикация данного экземпляра была невозможна из-за запрета руководства архива. В ГАРФ такого ограничения не установлено.
      42. Характерный пример такого рода — судьба жившего в XVI в. китайского чиновника Хай Жуя. В период правления императора Цзяцина этот честный и порядочный человек решил сообщить «сыну Неба» о злоупотреблениях, которые творились от его имени. За это Хай Жуй был наказан, но впоследствии реабилитирован и объявлен примером для подражания. Лавры такого рода не давали покоя не одному поколению чиновников в Поднебесной. Заместитель мэра Пекина У Хань написал историческую пьесу «Разжалование Хай Жуя», за которую в годы «культурной революции» подвергся жестоким гонениям.
      43. СИМОТОМАИ Н. Ук. соч., с. 245—259. Надо иметь в виду, что письмо, вначале написанное по-корейски, было переведено в ЦК КПСС на русский язык, затем на японский, а потом (сокращенный вариант) переводчиком книги Н. Симотомаи снова на русский.
      44. Там же, с. 269—270.
    • Ерохин В. Н. Эдмунд Гриндел
      Автор: Saygo
      Ерохин В. Н. Эдмунд Гриндел // Вопросы истории. - 2010. - № 10. - С. 42-57.
      Одним из деятелей постреформационного периода истории Англии, занимающим заметное место в религиозно-политической истории этого времени, был Эдмунд Гриндел (Edmund Grindal) (1519 - 1583) - епископ Лондонский (1559 - 1570), архиепископ Йоркский (1570 - 1576), архиепископ Кентерберийский (1576 - 1583). Изучению деятельности Гриндела наибольшее внимание уделил английский церковный историк Дж. Страйп (1643 - 1737)1. Гринделу также посвящена статья в "Словаре национальной биографии"2. Важный вклад в понимание личности и деятельности Гриндела внес исследователь истории английского пуританизма П. Колинсон - автор его современной биографии3.


      Гриндел родился в Хесингхэме в приходе Сент-Биз графства Камберленд в семье фермера-арендатора Уильяма Гриндела, возможно, на 2 - 3 года раньше обычно указываемой даты (до 1538 г. даты рождения в приходских книгах в Англии не указывались). Как недавно установили историки-краеведы Джон и Мэри Тодд, Гриндел появился на свет в одном из больших каменных домов в деревне - Кросс Хилл Хаузе, сохранившемся до настоящего времени. Тодд утверждают также, что они нашли свидетельства о рождении Гриндела в 1517 г., претендуя при этом на то, что они разрешили спор о дате его рождения4. Во всяком случае, на этом доме теперь установлена мемориальная доска с датами жизни Гриндела, определенными как 1517 - 1583 года.
      Фамилия Гриндел была широко распространена в этой местности. Отец Гриндела до конца жизни остался бедным фермером. Графство Камберленд Гриндел впоследствии описывал как "невежественное в религии и угнетаемое алчными землевладельцами"5. Любопытно, что из этого же поселения происходил Эдвин Сэндис, еще один прелат англиканской церкви, епископ Лондонский и архиепископ Йоркский времени правления королевы Елизаветы I (1558 - 1603), так что Гриндел и Сэндис были знакомы с детства. Это позволяет говорить о существовании значительных возможностей вертикальной мобильности в англиканской церковной администрации, открывшихся во время Реформации и в постреформационный период. Эдdby Сэндис двигался по церковно-административной лестнице буквально вслед за Гринделом, став после него епископом Лондонским и архиепископом Йоркским. С 1576 г. в течение 7 лет обе церковные провинции в Англии, Йоркскую и Кентерберийскую, возглавляли эти два выходца из далекого от политических центров страны прихода Сент-Биз в северном графстве Камберленд, что было удивительным стечением обстоятельств в истории церкви Англии.
      Точно не известно, где именно Гриндел начал получать образование, так как о школе в Сент-Биз нет никаких упоминаний, но в этом отношении важны сведения, сообщаемые известным протестантским писателем Джоном Фоксом (1517 - 1587) в его труде "Деяния и памятники английской церкви": после кратковременной реставрации католицизма при Марии Тюдор в 1555 г. в Кентербери был сожжен протестантский мученик Джон Блэнд, который был школьным учителем Эдвина Сэндиса. Блэнд мог, предположительно, быть также школьным учителем и у Гриндела, в связи с чем у обоих будущих епископов, хотя они родились в удаленном сельском районе страны, могла возникнуть ранняя предрасположенность к протестантизму6.
      В раннем возрасте Гриндел поступил в Кембриджский университет и обучался в Модлин (Magdalene) Колледже, Крайстс Колледже, колледже Пембрук Холл Кембриджского университета. Причиной этих переходов из колледжа в колледж, по мнению английского историка XVIII в. Дж. Страйпа, были материальные трудности бедного студента. Тем не менее, Гриндел быстро достиг академических успехов и в 1538 г. в Пембрук Холле получил степень бакалавра искусств и был избран членом совета колледжа. Здесь же в 1541 г. получил степень магистра искусств. В 1544 г. Гриндел был посвящен в диаконы. В жизни Кембриджского университета с 1535 г. после выхода Англии из сферы церковной власти Рима в результате действий короля Генриха VIII (1509 - 1547) начался протестантский период. В университете были отменены ученые степени по каноническому праву и его преподавание, но до окончания правления Генриха VIII утверждение протестантизма в университете, видимо, ощутимо не продвинулось. Обращает на себя внимание мнение об университете приехавшего в Англию в 1549 г. реформатора Страсбурга Мартина Буцера (1491 - 1551). Ему казалось, что большинство преподавателей старшего возраста в университете - или "самые отъявленные паписты", или "распутные эпикурейцы". Коллинсон полагает, что именно Буцер оказал наибольшее влияние на Гриндела в формировании его богословских взглядов и понимании им роли и функций пастора и пасторского служения7.
      После вступления на королевский престол в Англии в 1547 г. Эдуарда VI (1547 - 1553) начался новый этап в истории Реформации в Англии, характеризовавшийся ее углублением под влиянием расширившихся контактов с религиозными реформаторами с европейского континента, что повлияло и на дальнейшее формирование религиозных взглядов Гриндела. Английские протестанты активно воспринимали идеи континентальных религиозных реформаторов. Одним из важнейших спорных вопросов среди протестантских богословов в ходе Реформации были дискуссии о том, что происходит во время причащения (евхаристии). Протестанты отвергли католическое понимание евхаристии, согласно которому в ней происходит сверхъестественное превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Христа (транссубстанциация), но не пришли к единому для всех направлений в протестантизме мнению о том, как следует трактовать евхаристию. Гриндел признавался, что в вопросе о евхаристии около 1547 г. на него повлияла работа Генриха Буллингера "De Origine Erroris". Ранее Гриндел придерживался лютеранского взгляда на евхаристию, согласно которому в ней мистическим образом присутствует Христос. Лютеранский подход отвергал католический взгляд на евхаристию, но при этом Лютер считал необходимым сохранить его понимание как таинства - он утверждал, что Христос все же присутствует в евхаристии в освящаемых хлебе и вине, и употреблял для описания этого процесса понятие консубстанциация. Согласно лютеранской трактовке, то, каким образом Христос присутствует в хлебе и вине, которые используются в евхаристии, просто выше человеческого разумения. Лютер резко возражал предложенному Ульрихом Цвингли пониманию евхаристии лишь как воспоминания о Тайной Вечере, поскольку в этом случае, по мнению Лютера, таинство евхаристии подвергалось недопустимой символической рационализации и лишалось мистического содержания8.
      В понимании евхаристии Гриндел в итоге воспринял точку зрения, выработанную женевским реформатором Жаном Кальвином (1509 - 1564), Мартином Буцером и преемником Ульриха Цвингли в Цюрихе, его зятем Генрихом Буллингером (1505 - 1575) в достигнутом этими богословами соглашении Consensus Tigurinus 1549 года. Согласно последнему, по христианскому символу веры, Христос находится на небесах по правую руку от Бога-Отца и физически не присутствует в используемых в евхаристии хлебе и вине, но физическая удаленность Христа не препятствует тому, что Он духовно укрепляет участвующих в евхаристии: так ведь и Солнце, находясь далеко от Земли, согревает теплом тела людей. Такое понимание природы евхаристии Гриндел сохранил до конца жизни. К этой позиции пришел также архиепископ Кентерберийский начального периода английской Реформации Томас Кранмер (1533 - 1553) и другие английские протестанты, что впоследствии повлияло на доктрину англиканской церкви, обретшую свое выражение в ее символе веры - 39 статьях, принятых на церковной конвокации (высшем органе церкви Англии) в 1563 г. и утвержденных парламентом в 1571 году9.
      Толкованию евхаристии посвящена единственная работа Гриндела в области полемического богословия, на которую он публично ссылался - "Плодотворный диалог между обычаем и истиной, объявляющий эти слова Христа - вот Тело Мое". Литературное наследие Гриндела состоит преимущественно из переписки, проповедей, епископальных инструкций для проведения визитаций с целью исправления недостатков в епархиальном управлении. Гриндел также участвовал в переписке с европейскими религиозными реформаторами, которую английские протестанты, стремившиеся к дальнейшим реформам в церкви, вели во второй половине XVI века. Эта переписка опубликована в "Цюрихских письмах"10.
      К концу 1540-х годов относятся новые академические успехи Гриндела и начало его продвижения на административные посты. В 1548 - 1549 гг. он занимал должность инспектора (proctor) в Кембриджском университете, в 1549 г. получил степень бакалавра богословия, был назначен на этот год университетским проповедником, а также стал президентом (заместителем главы - vice-master) колледжа Пембрук Холл, который возглавлял протестантский деятель Николас Ридли (1500 - 1555), епископ Рочестерский. Уже в это время была замечена способность Гриндела и к успешным публичным выступлениям, и к административно-практической деятельности. Летом 1549 г. по распоряжению короля Эдуарда VI проводилась визитация Кембриджского университета, целью которой была проверка религиозных взглядов преподавателей и организация полемики с теми из них, которые еще придерживались католических взглядов. Визитацию Кембриджа проводил Николас Ридли, который выбрал Гриндела для участия в полемике на стороне протестантов, с чем он успешно справился, попав в поле зрения сторонников дальнейшей протестантизации церкви Англии. Ридли впоследствии стал часто привлекать Гриндела к подобного рода диспутам, которые проводились также в домах знати и государственных деятелей - протестантская группировка нуждалась в покровителях и распространяла протестантские идеи в этой среде, приобретая влиятельных сторонников. Такие диспуты на рубеже 1540 - 1550-х гг. происходили и в доме Уильяма Сесиля, лорда Берли (Burghley) (1520 - 1598), впоследствии много сделавшего для утверждения протестантизма в Англии в правление королевы Елизаветы, которая назначила его на должность государственного и личного секретаря (с 1558 г.), лорда-казначея, главы Суда по опеке (с 1572 года). Сесиль играл важнейшую политическую роль, будучи координатором заседаний главного властного органа при королеве - Тайного совета. Он стал политическим покровителем Гриндела, разглядев в нем способного церковного деятеля. В тюдоровской Англии покровительство влиятельных лиц было необходимым условием для продвижения на церковные должности, начиная с приходского священника, и на службе в государственном аппарате.
      В 1549 г. по приглашению архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера в Англию приехал и занял кафедру богословия в Кембриджском университете Мартин Буцер. Он прожил в Англии менее двух лет до своей смерти в 1551 году. Несмотря на краткость личных контактов и погруженность Буцера в ученые занятия, его подходы к организации управления церковью и епископскому служению, отношениям церковной и светской власти воспринял Гриндел и те деятели англиканской церкви, кто стремился к дальнейшей Реформации в Англии и большему сближению с европейскими реформированными церквами. От Буцера Гриндел воспринял идеи о том, что епископ должен проводить ежегодные визитации, управлять делами епархии не автократично, а при помощи и совете со стороны наиболее достойных священников. Под контролем епископа, согласно Буцеру, должны назначаться суперинтенданты, которые следили бы за несколькими близлежащими приходами, что было способно улучшить управление епархиальными делами. Священники должны были быть обязательно способны к самостоятельному составлению проповедей и выступлению с ними в приличествующих тому или иному поводу случаях. Эти принципы сторонники дальнейших церковных реформ в Англии пытались утвердить в новом сборнике церковного права "Reformatio Legum Ecclesiasticarum", который не был принят в англиканской церкви из-за ранней смерти короля Эдуарда VI (1547 - 1553) и нежелания чрезмерного укрепления церкви. От Буцера Гриндел воспринял и понимание взаимоотношений протестантской церкви со светской властью: священники и должностные лица в церкви должны подчиняться законным властям, но все земные властители должны поступать в соответствии со всеподчиняющей волей Христа, и представители светской власти не должны были требовать от духовных лиц того, что противоречило воле Бога. Многое во взглядах Буцера было сходно с последующим пуританизмом: большое место, отводимое учению о предопределении, стремление повысить роль священника в общине, понимание Реформации как продолжающегося процесса непрестанного духовного наставления, нетерпимость к прегрешениям морального характера. Но Буцер, в отличие от последующих пуритан, не проявлял такой степени неприятия церемониальных остатков католицизма и внешнего сходства системы управления с католической церковью в англиканской церкви. Обращение слишком большого внимания на церковные церемонии в том случае, если они существуют уже в другом контексте, в понимании Буцера, было узким буквализмом, "еврейским легализмом" в соблюдении предписаний Библии. Сам Буцер не возражал против отмены в англиканской церкви церемоний и облачений, имеющих внешнее сходство с католицизмом, но, в сущности, не считал эти проблемы самыми важными11. Влияние взглядов Буцера сказалось также в том, что Гриндел в своей последующей церковно-административной деятельности бывал мягким по отношению к пуританам, если видел, что они в том или ином случае испытывают искренние сомнения в доктринальных богословских вопросах, но был решительным противником пуритан тогда, когда они пытались подорвать единство церкви и церковную дисциплину12.
      В 1550 г., когда Николас Ридли стал епископом Лондонским, он сделал Гриндела одним из своих капелланов, пожаловал ему бенефиций в виде назначения на должность регента церковного хора в соборе Св. Павла. С декабря 1551 г. Гриндел стал также одним из королевских капелланов, в июне 1552 г. получил лицензию на проповедническую деятельность в Кентерберийской провинции (Англия в церковно-административном отношении делилась на северную Йоркскую и южную Кентерберийскую церковные провинции), а также пребенду в Вестминстере (июль 1552 г.). С Гринделом как одним из королевских капелланов консультировались при подготовке составлявшегося символа веры англиканской церкви, 42 статей. Этот первоначальный символ веры протестантской церкви Англии был принят в 1552 г. и был преемственным по содержанию с 39 статьями.
      Коллинсон называет церковную политику времени правления Эдуарда VI "уникальной амальгамой реформы и коррупции" и отмечает, что первые лица в государстве при режиме протектората, существовавшем при малолетнем короле, активно стремились поживиться имуществом церкви, чем отличались и первый протектор, дядя короля герцог Сомерсет (1500 - 1552), и еще в большей степени вытеснивший его с должности протектора королевства Джон Дадли, граф Уорик, герцог Нортумберленд (1505 - 1553), который был отцом графа Лестера, покровителя пуритан во второй половине XVI века13. Гриндела в этой обстановке намечали в епископы создававшейся герцогом Нортумберлендом епархии в Ньюкасле, которую он хотел выделить из Даремской епархии, при этом урезав имущество обеих епархий. Планы Нортумберленда по грабежу церкви не встречали поддержки реформаторов, а протектор, в свою очередь, был недоволен этим. Накануне смерти Эдуарда VI светскими властями предполагалось, что Николас Ридли будет переведен в Даремскую епархию, а Гриндел заменит его и станет епископом Лондонским. В правление Эдуарда VI епископы стали назначаться лишь письмами Тайного совета без консультаций с церковными органами. Вопрос о назначении Гриндела в Лондонскую епархию был решен в королевском совете 11 июня 1553 г., но смерть короля Эдуарда VI 6 июля того же года отсрочила назначение Гриндела в Лондон на 6 лет из-за реставрации католицизма в Англии по вступлении на престол Марии Тюдор.
      Гриндел вскоре после этого выехал в эмиграцию на континент в компании известных впоследствии религиозных деятелей - Ричарда Кокса, будущего епископа Элийского, и Томаса Сэмпсона, которого относят к числу первых пуритан, появившихся в 1560-х годах. Поначалу активных преследований по религиозным мотивам в Англии не происходило, и отъезд Гриндела не был бегством. Он успел подать в отставку с должности регента хора собора Св. Павла и сдал пребенду в Вестминстере в апреле-мае 1554 г., а в августе этого года уже был в Страсбурге. Во время пребывания на континенте Гриндел много внимания уделял изучению немецкого языка, вникал в особенности европейского протестантизма, и впоследствии консультировал Уильяма Сесиля относительно личностей и политической географии германских государств. Страсбург привлекал Гриндела тем, что это был город Мартина Буцера. Во время пребывания в эмиграции Гриндел совершал поездки по германским землям, и побывал в английских эмигрантских общинах, созданных в Вассельхайме, Шпайере, Франкфурте, стремясь ослабить накал развернувшихся среди эмигрантов-англичан споров о возможности дальнейших реформ в доктрине и обрядности для сближения с европейскими реформированными церквами. Известно также, что во время эмиграции Гриндел выступил с инициативой сбора материалов о мучениках за протестантскую веру в Англии. Эту идею реализовал Джон Фокс, создавший книгу "Деяния и памятники английской церкви", по оценкам, вторую по значению для протестантизма в Англии после Библии, начав работать над ней, в сущности, как секретарь у Гриндела14.
      После смерти Марии Тюдор и вступления на престол Елизаветы I Гриндел быстро собрался на родину и вернулся в Лондон 15 января 1559 г., в день коронации Елизаветы, как и уезжал, в компании Эдвина Сэндиса. Репутация Гриндела как серьезного и грамотного сторонника протестантской партии за время эмиграции вполне утвердилась, и по возвращении его назначили в комиссию по пересмотру церковных служб. Он выступал на диспутах, проводившихся с тем, чтобы заставить умолкнуть католиков, после принятия парламентских актов о королевском верховенстве в церкви в апреле 1559 г., которые утвердили возвращение Англии к протестантизму15.
      В июле 1559 г. Гриндел работал в королевской визитационной комиссии по искоренению в церкви остатков католицизма - распятий, алтарей, церковной утвари. 20 июля он был избран главой колледжа Пембрук Холл после того, как прежний глава колледжа отказался принести клятву о признании королевского верховенства в церкви и согласиться с возвращением Англии к протестантизму. В церквах Лондона реформа культа была быстрой и радикальной - были убраны распятия, алтари, кое-где также и органы, но в соборе Св. Павла орган сохранился благодаря поддержке королевы Елизаветы и придворных. 30 мая 1559 г. был смещен епископ Лондонский Эдмунд Боннер, не отказавшийся от католических убеждений. Власти в это время столкнулись с трудностями в заполнении вакансий епископов, и 26 июля 1559 г. Гринделу было предложено стать епископом Лондонским. Для занятия церковно-административных должностей ему не хватало правовой подготовки - он специально не изучал право, и в последующем в делах управления в более сложных случаях опирался на советы профессиональных юристов, что тоже характеризовало его как осмотрительного и вдумчивого администратора. Бывшие эмигранты времен правления Марии, к которым власти обращались с предложениями занять церковные должности, с сомнениями относились к утверждавшемуся церковному строю с монархом во главе, поскольку английский вариант проведения Реформации отклонялся от континентальных образцов. Но в целом среди бывших эмигрантов возобладало мнение, что предложения об их назначении на церковные должности следует принимать, чтобы церковь не оказалась в руках тех, кто, по их понятиям, вообще не собирался проводить дальнейшие реформы. В декабре 1559 г. Гриндел был посвящен в епископа Лондонского. До 1562 г. он был также главой колледжа Пембрук Холл, но затем ушел в отставку, так как времени на исполнение этих обязанностей не хватало - за три года Гриндел даже не переступил порог колледжа.
      В апреле 1564 г. Гринделу была присуждена степень доктора богословия. За время служения епископом Лондонским до 1570 г. он возвел в сан двадцать одного бывшего религиозного эмигранта времен Марии Тюдор, что составляло 10% всех лиц, возведенных им в сан. Гриндела обвиняли в том, что он возвел в духовный сан нескольких известных нонконформистов начального периода в развитии пуританского движения - Джорджа Гау, Роберта Кроули, Персиваля Уиберна, Ричарда Фитса, а также Джона Филда - одного из создателей пресвитерианской организации, действовавшей в 1570 - 1580-е гг., которого Коллинсон называет за присущий ему радикализм и склонность к нелегальным методам деятельности фигурой, подобной "Ленину в английском пуританизме"16.
      Наряду с исполнением обычных функций главы епархии, епископ Лондонский курировал духовное руководство англичанами за границей - правительственными агентами и солдатами, контролировал капелланов в объединениях торговцев и придворных капелланов. Гриндел также исполнял обязанности суперинтенданта, надзирая за появившимися в Англии с конца 1540-х гг. иностранными протестантскими церквами - французской, голландской, итальянской и испанской. В конце 1560-х гг. в Англии жили около 400 европейских протестантов-эмигрантов, большинство из которых были голландцами. Лишь меньшинство из них удовлетворялось учением и строем англиканской церкви, а остальным разрешили создать свои общины в Лондоне, Норидже, Колчестере, Кентербери и Сэндвиче17.
      В религиозных взглядах Гриндела исследователи не находят каких-либо серьезных расхождений с женевским кальвинизмом. Он интересовался идеями европейской Реформации, внутренней жизнью эмигрантских кальвинистских общин в Англии с большим рвением, чем это было необходимо для обычного церковного администратора, следящего за порядком. Но в начале 1570-х гг. у Гриндела испортились отношения с Женевой, так как преемник Кальвина в Женеве Теодор Беза (1519 - 1605) осуждал действия епископов в Англии по установлению единообразия в церковных порядках. Гринделу же претили травля инакомыслящих в кальвинистской среде, которая напоминала "охоту на ведьм", и взаимные интриги. По словам Коллинсона, Гриндела можно назвать "кальвинистом с человеческим лицом"18.
      4 июня 1561 г. произошло событие, взволновавшее религиозное воображение современников - в собор Св. Павла ударила молния. Внутри собора ничего не сгорело, кроме стола для причастия. Это случилось в канун католического праздника Тела Христова. Протестанты истолковали происшествие как требование свыше дальнейших реформ в церкви. Гриндел внес большой вклад в организацию восстановительных работ и потратил из своих личных средств около 1100 фунтов. Светские лица не проявляли заметного рвения в ответ на призывы к пожертвованиям на эти цели, так что средства были собраны главным образом духовными лицами. Из зафиксированных впоследствии личных вкладов епископов на церковные дела больше (около 1200 фунтов) потратил только архиепископ Кентерберийский Уильям Лод, но с поправкой на инфляцию из-за обесценения фунта стерлингов к 1630-м годам ценность вклада Лода меньше19.
      Во время Великого поста 1566 г. началось настоящее наступление церковных властей на пуритан. 26 марта архиепископ Кентерберийский Паркер и епископ Лондонский Гриндел собрали в Ламбетском дворце 98 лондонских священников и потребовали от них подписи под опубликованными год назад статьями относительно ношения предписанных облачений, вышедшими теперь под названием "Объявления" (Advertisements). Паркеру трудно было дать этим статьям другое, более впечатляющее название, так как королева-глава церкви их не подписала, но требовала исполнения. Подписаться под этими требованиями в Лондоне отказались 37 священников, которые были отстранены от своих обязанностей до тех пор, пока не станут конформистами. Наступление на пуритан в это время развернулось и в других епархиях. Три воскресенья подряд в Лондоне в апреле 1566 г. происходили заметные волнения. Острота ситуации усугублялась тем, что близилась Пасха. В приходах, куда власти назначили других духовных лиц вместо священников-нонконформистов, отстраненных от служения, происходили демонстрации протеста20. И церковные власти, и пуритане пытались апеллировать к мнению европейских религиозных реформаторов и обращались с письмами к Генриху Буллингеру в Цюрих и Теодору Безе в Женеву.
      Во время спора об облачениях Гриндел без энтузиазма повиновался распоряжениям королевы и архиепископа Паркера об установлении единообразия. При этом по распоряжению Гриндела английские религиозные общины за рубежом в протестантских странах в том, что касалось облачений священников, должны были соответствовать местным обычаям, то есть могли отклоняться от английского образца21.
      И все же при сдержанном отношении Гриндела к королевским требованиям о единообразии облачений в церкви, он сразу проявил непримиримость к возникшему в 1567 г. сепаратизму, сторонники которого под влиянием спора об облачениях сделали вывод о непоправимой испорченности англиканской церкви и невозможности ее реформирования. Сепаратисты второй половины XVI в. рассматриваются историками как идейные предшественники индепендентов XVII века. Участие в сепаратистских сборищах в Лондоне по инициативе Гриндела неуклонно каралось тюремным заключением. Часть лондонских сепаратистов он выслал в Шотландию, где их идеи осудил радикальный протестант Джон Нокс (1514 - 1572). В итоге перед отъездом Гриндела из Лондона в 1570 г. сепаратизм был в упадке, замолчали противники традиционных облачений среди священников, так что административные результаты его деятельности в целом были вполне удовлетворительными22.
      Гриндел также сразу же заметил потенциально подрывное содержание для англиканской церкви планов о ее пресвитерианском переустройстве, выдвинутых в 1570 г. в Кембриджском университете Томасом Картрайтом. Он предупредил об этом занимавшего пост канцлера университета Уильяма Сесиля, потребовав самого жесткого административного обращения с Картрайтом и его сторонниками, вплоть до удаления из университета. По словам Гриндела, "они берут бенефиции в англиканской церкви, а потом утверждают, что это не церковь". Впоследствии, став одним из идейных лидеров пресвитериан, Картрайт стал проповедовать негативное отношение к ученым степеням, предположительно, еще и потому, что его вытеснили из университета и не дали стать доктором богословия. Английские пресвитериане стали выдвигать планы переустройства церкви Англии по женевскому образцу, в соответствии с которым церковь управлялась должностными лицами четырех степеней - пасторами (священниками), докторами (лицами с богословским образованием, которые совершенствовали профессиональные качества священников в общине), диаконами (занимавшимися благотворительностью в общине) и старостами (выбиравшимися из числа достойных светских лиц в общине и получавших дисциплинарные функции). Как видно, епископам и монарху как главе церкви Англии в этой системе места не находилось. Церковь Англии пресвитериане считали недостаточно реформированной, а их планы были прямой атакой на существовавший в стране церковно-политический строй. Гриндел намекал, что в деятельности пресвитериан ему не нравятся и человеческие качества идейного предводителя пресвитериан Картрайта, заявляя, что это "беспокойный человек, полный странностей". Цюрихский реформатор Генрих Буллингер, оценивая начальный этап развития пуританского движения и высказываясь конкретно об одном из первых лидеров пуритан Томасе Сэмпсоне, тоже заявлял, что ему определенно не нравится такой тип "чрезмерно активных, беспокойных людей". Гриндел же проявлял определенные симпатии к умеренным пуританам, придерживаясь при этом мнения, что во второстепенных вопросах церковной доктрины и обрядности следует подчиняться воле монарха как главы церкви Англии настолько, насколько монарх не отходит от фундаментальных протестантских позиций23.
      После пребывания во главе Лондонской епархии следующий этап административной деятельности Гриндела связан с Йоркской церковной провинцией. После смерти в 1568 г. архиепископа Йоркского Томаса Янга она была вакантной. В 1569 г. на севере Англии на территории Йоркской церковной провинции произошло восстание, заметную роль в котором сыграла католическая пропаганда, и в ходе преодоления его последствий у властей возникла мысль о необходимости усиления протестантской пропаганды на севере - держать епархию вакантной стало политически нежелательным. В апреле 1570 г. Гриндел стал архиепископом Йоркским и охотно направился на север страны, намереваясь внести вклад в искоренение католицизма.
      Население в северных районах Англии медленно воспринимало протестантизм и дольше по сравнению с югом страны сохраняло традиционный характер религиозности - здесь жила большая часть тех, кто среди англичан сохранял приверженность католицизму. Гриндел разработал практические меры, призванные решить проблему. По епархиальным распоряжениям, принятым Гринделом в 1571 г., в каждое воскресенье и церковный праздник перед вечерней молитвой духовенство должно было заниматься с детьми, слугами, в целом с прихожанами изучением Десяти заповедей, статей веры, молитв, катехизиса. Усилия прилагались также к тому, чтобы более тщательно реформировать всю обрядность и церковную дисциплину - после законодательного утверждения протестантизма парламентским решением 1559 г. церковным властям еще в течение нескольких десятилетий приходилось внедрять в сознание прихожан установки реформированной религии. Только в 1580-х гг., по оценке ряда исследователей, Англия стала в заметной степени превращаться в протестантскую страну, поскольку к этому времени убежденные протестанты доминировали при дворе, в парламенте, контролировали церковь. Судьи, юристы, мировые судьи не были еще исключительно протестантами, но во многих частях страны протестанты определяли ситуацию в графствах. Многие приходы находились в состоянии внутреннего конфликта между активными протестантами, упорно стремившимися реформировать нравы окружающих, и враждебными им группировками, которые иногда складывались на основе не только религиозных, но и материальных интересов - в них часто входили держатели местных пивных, не желавшие сокращения числа посетителей в своих заведениях24.
      С конца 1572 г. Гриндел вошел также в Совет Севера - административный орган, созданный для управления делами региона, который с этого года возглавил Генри Гастингс, третий граф Хантингтон, человек с репутацией пуританина в религиозных взглядах. Так что Гриндел в борьбе с искоренением влияния католицизма в северных графствах имел с этого времени полную поддержку светской власти. При Гринделе в Йоркской церковной провинции усилился контроль над уровнем профессиональной квалификации назначаемых в приходы священников. Известно, что он в 9 случаях отказал в назначении в приход лицам по причине некомпетентности и несоответствия требованиям, предъявлявшихся к уровню грамотности священника. Такие факты были неординарным явлением в деятельности церковной администрации времен правления Елизаветы, поскольку действия епископа могли в этом случае стать предметом разбирательства в светских судах по иску патрона, выдвигавшего кандидатуру священника. В Йоркской церковной провинции таких отказов патронам не было ни при предшественнике Гриндела, Томасе Янге, ни впоследствии, при сменившем его Эдвине Сэндисе. В улучшении профессиональных качеств приходских священников Гриндел основную ставку сделал не на уже служивших священников, так как изменить их было трудно, а на привлечение новых образованных священников. Ему удалось привлечь для служения в провинции более 40 человек. Он прилагал целенаправленные усилия по увеличению численности в северной Йоркской провинции священников, способных к самостоятельному составлению проповеди, особенно стремясь к тому, чтобы они появились в городах, наиболее важных приходах. Значительную часть проблем современного ему общества Гриндел объяснял необразованностью народа, и рассматривал церковные проповеди, развитие образования как средство борьбы с бедностью, притеснениями лендлордов, проявлениями беззакония в общественной жизни. Но во время пребывания Гриндела в должности архиепископа Йоркского практически не было преследований нонконформистов-пуритан в северной церковной провинции - для Гриндела главной целью было укоренение протестантизма, а не преследование тех, кто мог содействовать этому с большим рвением, что действительно характеризовало пуритан. Впоследствии пуритане вспоминали время, когда Гриндел был архиепископом, как благоприятное для их действий25.
      Главный покровитель Гриндела Уильям Сесиль способствовал его дальнейшему административному продвижению, но и сам Гриндел имел в церкви хорошую репутацию. После смерти в августе 1575 г. архиепископа Кентерберийского Мэтью Паркера выдвижение кандидатуры Гриндела для заполнения возникшей вакансии вызвало всеобщее одобрение. Особенно среди епископов, хотя Елизавета I в течение почти полугода не принимала решения о назначении. Считают, что затягивание принятия решения королевой о назначении нового епископа в англиканской церкви обычно мотивировалось еще и тем, что, пока должность оставалась вакантной, доходы от епархии поступали королеве. В определенной мере в назначении Гриндела сыграло роль также и то, что он был холостяком, а Елизавета не любила женатых епископов: светские англичане после начала Реформации обвиняли духовных лиц и особенно епископов в том, что они, получив право заключать браки, чрезмерно заботятся о материальном благополучии своих семей и оставляют меньше средств на благотворительность.
      10 января 1576 г. Гриндел стал архиепископом Кентерберийским, и прибыл с севера страны для занятия должности 19 февраля того же года. С вступлением в должность Гриндел наметил проведение визитации Кентерберийской провинции и выпустил к ней новые распоряжения и статьи, а также обдумывал реформы церковных судов, находившихся в ведении архиепископа Кентерберийского - the Court of Faculties (суд отпущений), the Court of Arches (Арчский суд - суд архиепископа Кентерберийского), the Court of Audience, the Prerogative Court of Canterbury. Суд отпущений особенно активно критиковали пуритане, и Гриндел планировал составить список тех прегрешений, которые не должны были отпускаться только за деньги, формально, без мер духовного воздействия и раскаяния. При Гринделе в тех епархиях, где он служил, происходили заметные изменения в лучшую сторону в образовательном уровне священников26.
      За время пребывания Гриндела в должности архиепископа Кентерберийского произошло важное для дальнейшей религиозной Реформации в Англии событие - появилось английское издание женевской версии Библии. До того, как Гриндел занял эту должность, женевская Библия в Англии не публиковалась. Всего в 1576 - 1583 гг. вышло 18 ее изданий, но неизвестно точно, было ли отсутствие возможности для англичан познакомиться на родном языке с кальвинистскими переводом и комментариями к Библии до этого времени результатом чьего-то запрета. В некоторых английских изданиях женевской Библии пуритане даже публиковали свою версию молитвенника церкви Англии, не включая в него такие не устраивавшие их церемонии, как крещение частными лицами, конфирмация, воцерковление женщин после родов27.
      Гринделу по стечению ряда обстоятельств не удалось много сделать, будучи архиепископом Кентерберийским. С июня 1576 г. все большую тревогу светских и церковных властей в Англии стали вызывать собрания, называвшиеся "пророчества" (prophesyings), в ходе которых священники выступали с проповедями, которые были толкованиями Св. Писания. Это явление церковной жизни в Англии не санкционировалось ни молитвенником, ни королевскими предписаниями по церковным делам, но "пророчества" вызвали интерес и даже увлекли некоторых епископов, которые участвовали в их заседаниях в качестве проповедников, председательствовали на них. Королева Елизавета 12 июня во время пребывания Гриндела при дворе велела ему расследовать ситуацию, складывавшуюся вокруг "пророчеств". Гриндел затребовал информацию с мест от епископов о том, как в этом отношении обстоят дела в их епархиях, и запросил их мнение о "пророчествах". Известны 15 ответов епископов. Восемь из них благожелательно характеризовали это явление, четыре - высказывались о "пророчествах" откровенно враждебно. Благоприятными были отзывы о "пророчествах" из всех тех епархий, в которых они прочно укоренились в 1560 - 1570-е гг., и епископы Купер Линкольнский, Бентам из епархии Ковентри и Личфилд, Кертис Чичестерский и Брэдбридж Эксетерский даже прислали красноречивые письма в защиту "пророчеств". Гриндел и сам считал, что "пророчества" полезны для подготовки священников к выступлениям с проповедями и для религиозного наставления присутствовавших на них мирян. Он только решил уделить специальное внимание тому, чтобы над "пророчествами" был установлен твердый контроль со стороны епископа. На заседаниях "пророчеств", по мнению Гриндела, должны были председательствовать архидиаконы или уполномоченные ими заместители, и на кафедру не должны были допускаться лишенные прихода или приостановленные в исполнении своих обязанностей священники. Он подготовил аргументы в защиту "пророчеств", но они не были восприняты королевой: Елизавета I все же потребовала от него запретить эти собрания, заявив, что в церкви будет достаточно проповедников из расчета 3 - 4 человека на графство. По ее мнению, священнику в церкви следует читать официальный сборник проповедей, которые были наставительными по содержанию, в отличие от проповедей, составленных экспромтом, способных содержать двусмысленные намеки на текущие обстоятельства политической и религиозной жизни. Елизавета считала, что существование "пророчеств" в церкви относится к второстепенной сфере церковной жизни (adiaphora). Гриндел же взялся защищать позицию, согласно которой этот институт является необходимым для существования протестантской церкви и обосновывал свое мнение цитатой из Первого Послания Коринфянам апостола Павла (14:29): "И пророки пусть говорят двое или трое, а прочие пусть рассуждают", - показывая апостольское происхождение практики "пророчеств"28.
      После того как Елизавета высказала пожелание ограничить роль проповедей в церковной жизни и приказала запретить "пророчества", Гриндел уже не мог переносить расхождения во взглядах с королевой. Против архиепископа была к этому времени настроена и часть придворных, так как он был требователен в моральных вопросах, у него было нелегко получить отпущения. В частности, как считают, на судьбу Гриндела в последующее время повлияло то, что он не дал разрешения на вступление во второй брак итальянскому врачу Джулио Боргаруччи, служившему у графа Лестера, вследствие чего итальянец через окружение королевы неблагоприятно влиял на положение Гриндела при дворе. Ходили даже слухи, что Лестер имел виды на Ламбетский дворец, резиденцию архиепископа Кентерберийского. Коллинсон считает, что противодействие Гринделу возникло также в связи с тем, что при дворе были силы, недовольные слишком активным развитием в стране протестантизма, ориентировавшегося на континентальные образцы в устройстве реформированной церкви29.
      У Гриндела стала вызревать идея написания письма королеве, содержание которого оформлялось в течение нескольких месяцев. Это знаменитое письмо датируют декабрем 1576 года. Гриндел в нем решительно возражал недооценке значения проповеди для наставления верующих со стороны королевы и ярко выразил тут протестантское понимание значения проповеди: это средство спасения человека, питающее веру, милосердие, а также и должное подчинение христианским правителям и властям. Там, где не хватает проповеди, нет сознательного подчинения властям. Верность и покорность, в протестантском понимании, являются активными качествами, порождаемыми энергичной проповедью Слова Божьего. Епископы, утверждал Гриндел, внимательно следят за тем, кого можно допустить к проповеди, и обычно выдают соответствующие лицензии только тем, кто получил университетское образование, делая редкие исключения лишь для тех, кто демонстрирует исключительные дарования, знание Писания и способность к публичным выступлениям.
      Кульминацией письма были слова Гриндела о том, что он отказывается выполнить требование королевы о подавлении "пророчеств", так как это расходится с его убеждениями и совестью, и он лучше "оскорбит земное королевское величество, чем небесное величие Бога". Для Коллинсона письмо Гриндела Елизавете является показателем того, что сторонники продолжения реформ в церкви Англии в правление Елизаветы, в том числе и пуритане, действовали преимущественно под влиянием своих религиозных убеждений, поскольку прибегали к совершенно неполитическим, эмоциональным средствам в отстаивании своих идей и планов. Особенно впечатляли современников и последующих историков слова Гриндела, где он писал королеве: "Помните, Мадам, что Вы - смертное существо... Вы сделали много хорошего, но, если не останетесь верной до конца, Вы не можете быть благословлены". Гриндел поднимается тут до пафоса, сравнимого с тем, который вкладывал Мартин Лютер в свои легендарные слова "На том стою и не могу иначе" на Вормсском рейхстаге 1521 года. Коллинсон также сравнивает действия Гриндела в этой ситуации с другими примерами в истории христианства, в частности, с попытками увещевания императора Феодосия в 380 г., предпринятыми Амвросием Медиоланским. В то же время Гриндел признавал в письме, что стал архиепископом Кентерберийским по воле Елизаветы, и выражал готовность оставить эту должность, если на то будет королевская воля30.
      В декабре письмо Гриндела было показано королеве, и, очевидно, произвело впечатление. 27 февраля 1577 г. Уильям Сесиль поблагодарил Гриндела за письмо, но предупредил, чтобы он не появлялся при дворе, возможно, предпринимая в это время попытки реабилитации архиепископа в восприятии королевы. Но 7 мая того же года вышло королевское распоряжение о подавлении и запрещении "пророчеств". В нем утверждалось, что ""пророчества" питали праздность в народе, склонность к схизме в городах, приходах и даже в отдельных семьях, что нарушало общественный порядок, оскорбляло остальных послушных подданных королевы и представляло собой наиболее возмутительный пример своевольного искажения королевского права супрематии в церковных делах". Гриндел был изолирован в Ламбетском дворце. Полномочия архиепископа в повседневном управлении церковными делами стали исполнять генеральные викарии, назначавшиеся из штата юристов на службе архиепископа Кентерберийского. Первоначально предполагалось, что Гриндел приостановлен в исполнении своих полномочий на полгода.
      По истечении этого срока в ноябре 1577 г. Сесиль отправил Гринделу письмо, где советовал ему примириться с королевой. Гриндел ответил, что он и так покорен королеве и никогда не претендовал при высказывании своих взглядов на позицию, подобную мнению о том, что духовная власть выше светской, но не изменил своего мнения в вопросе о "пророчествах". Из-за приостановки в исполнении полномочий у Гриндела появилось больше времени для частной жизни: он увлекался музыкой, оказывал покровительство музыкантам, занимался садоводством, ботаникой, так что даже отправлял ко двору выращенный в его саду виноград, и, как утверждают, адаптировал в Англии новое растение - тамарикс (гребенщик). Некоторое время шли разговоры об отстранении Гриндела от должности, но затем в окружении королевы посчитали, что такое обращение с архиепископом Кентереберийским все же будет неразумным, поскольку придворные, епископы, члены Тайного совета в сложившихся обстоятельствах относились к Гринделу, скорее, с сочувствием, чем с осуждением. В 1580 г. Гринделу были частично возвращены его полномочия - он возвел в сан епископов Винчестерского и Ковентри, руководил визитацией южной церковной провинции. Конвокация 1581 г. представила петицию королеве о восстановлении полномочий Гриндела в полном объеме. Елизавета заупрямилась, но не была слишком настойчива и конвокация. Затем у Гриндела стала усиливаться катаракта на обоих глазах, так что к концу жизни он почти ослеп. В 1582 г. Гриндел отправил письмо королеве, где сожалел, что обидел ее, не имея намерения проявить непокорность. После этого стали появляться признаки, что Гриндел прощен королевой. На новогодние праздники 1582 - 1583 гг. королева отправила ему в подарок чашку.
      Английские власти консультировались с Гринделом и другими епископами в апреле 1583 г. по поводу проведения в Англии реформы календаря, поскольку в Западной Европе с 1582 г. был введен григорианский календарь, одобренный папой Григорием XIII (1572 - 1585). Епископы церкви Англии с неодобрением отозвались о возможности принятия в стране григорианского календаря, заявив, что следование в этом деле за католиками противопоставит церковь Англии протестантским церквам на континенте, даст повод пуританской пропаганде для обвинений в том, что в церкви еще остались "паписты", которые препятствуют реформам в доктрине и обрядности, перенимают у католиков календарь. Королева Елизавета в итоге приняла решение отказаться от реформы календаря, и она была проведена в Англии только в 1752 году.
      Зрение и общее состояние здоровья Гриндела в первой половине 1583 г. продолжали ухудшаться. Становилось ясно, что он уже не сможет выполнять служебные обязанности, и опять начались приготовления к отправке Гриндела в отставку. При таких обстоятельствах он и умер 6 июля 1583 года.
      "Пророчества" после их запрета королевой Елизаветой в 1577 г. все же сохранились в церкви Англии в виде "лекций в комбинации", практиковавшихся в последующие десятилетия, вплоть до начала гражданской войны. Во время "лекций в комбинации" в одном из приходов, как правило, на территории города, по очереди проповедовали священники из близлежащих приходов в присутствии горожан, включая городскую верхушку. На такие публичные проповеди существовал спрос в обществе. "Лекции в комбинации" были полезным инструментом распространения религиозных знаний в народе и даже могли становиться одним из способов воспитания и социального контроля, стимулировали ученость и совершенствование профессиональных качеств духовных лиц, и даже, как отмечалось, привлекали больше покупателей на городской рынок в дни произнесения проповедей31.
      В европейской истории XVI в. были случаи, когда обострялись взаимоотношения глав светской и духовной власти. Конфликт между королевой Елизаветой и архиепископом Кентерберийским Гринделом примечателен тем, что церковному иерарху удалось отстоять свое мнение и не нанести своими действиями вреда церкви. При этом он уцелел и даже серьезно не пострадал от гнева монарха, что характеризует религиозно-политическую ситуацию в Англии как отличавшуюся относительно большей терпимостью по сравнению с острыми религиозными конфликтами, перераставшими на континенте в столкновения между противоборствовавшими группировками.
      Гриндел, в трактовке современных либеральных исследователей, проявил себя в истории церкви Англии способным администратором, что позволяет признать неосновательными встречавшиеся в английской литературе, церковном и общественном мнении в XVIII-XIX вв. высказывания и оценки, характеризовавшие Гриндела как слабовольного, неспособного к деятельности на церковных должностях человека с пуританскими наклонностями. Англиканские авторы распространяли мнение, что Гриндел был слабым администратором, и его назначение архиепископом Кентерберийским было ошибкой32. Но Коллинсон считает, что такие оценки деятельности Гриндела связаны с его симпатиями к пуританизму, которые не устраивали тех, кто оценивал взгляды Гриндела с точки зрения, характерной для консервативной по характеру группы "высокоцерковников" в церкви Англии, и отмечает, что Гриндела глубоко уважали современники за способности к пасторскому служению, ученость, рассудительность и административные способности. При Гринделе, когда он был архиепископом Кентерберийским, пуританские священники в церкви действительно чувствовали себя свободнее, чем впоследствии при архиепископе Джоне Уитгифте (1583 - 1604), но трудно утверждать, что это было связано именно с его пуританскими симпатиями. В сущности, поскольку механизм церковной администрации в связи с отстранением Гриндела от должности архиепископа Кентерберийского был в определенной мере расстроен, он просто не успел проявить себя в полной мере на данном посту. Английский церковный историк XVII в. Томас Фуллер даже сравнивал Гриндела с ветхозаветным пророком Илией33. Сам жизненный путь Гриндела противоречит его характеристике как слабого человека - он постоянно продвигался вверх в церковной администрации.
      Предвзятая критика, считает Коллинсон, исказила образ Гриндела, в результате чего "реформатор, который глубоко сожалел о том, что пуританизм имеет раскольнические последствия для жизни церкви Англии, преподносится как человек, который мирился с пуританской схизмой и сам был едва ли не пуританином... Гриндел был образцовым деятелем эпохи Реформации в Англии в самый творческий период ее истории, и стремился сочетать опыт реформатских церквей на континенте с традиционными структурами и институтами формировавшейся англиканской церкви, при этом сдерживая спонтанные проявления намерений у радикалов"34. По его мнению, умеренная политика таких епископов, как Гриндел, могла бы предотвратить остроту противостояния различных группировок в церкви Англии в предреволюционные десятилетия XVII в., так что нонконформисты-диссентеры могли бы и не возникнуть как особая религиозная традиция, окончательно ставшая особым институтом после реставрации Стюартов в 1660 году. С другой стороны, если бы не было послаблений пуританам во время архиепископата Гриндела, не была бы такой трудной борьба с пуританами для следующего архиепископа Кентерберийского. Менее терпимым при сохранении религиозной политики Гриндела было бы отношение английских протестантов к католикам в своей стране - английское общество было бы более монолитным в религиозном отношении, но, возможно, "оно стало бы менее творческим". В случае утверждения в стране более радикальной протестантской традиции Англия могла бы в большей степени помогать протестантам на континенте и даже стать лидером протестантской Европы, что могло бы повлиять на ход Тридцатилетней войны (1618 - 1648) или даже на возможность самого возникновения этого религиозно-политического конфликта. Во второй половине XVII в. пуританский богослов Ричард Бакстер (1615 - 1691) предполагал, что такие епископы, как Гриндел, могли предотвратить гражданскую войну в Англии середины XVII в., поскольку Гриндел не "провоцировал отчуждение пуритан от церкви". При отсутствии жесткого давления на пуритан в Англии они не проявляли бы такого интереса к переселению в Северную Америку, так что "пуританской Новой Англии могло и не быть"35. Таким образом, изучение деятельности Гриндела дает информацию к размышлению о возможных вариантах развития религиозно-политической истории Англии второй половины XVI - первых десятилетий XVII века.
      Примечания
      1. STRYPE JOHN. A Brief and True Character and Account of Edmund Grindal. L. 1710; IDEM. The Life and Acts of the Most Reverend Father in God, Edmund Grindal. Oxford. 1821.
      2. Dictionary of National Biography. Vol. XXIII. Grindal. L. 1890, p. 261 - 264.
      3. COLLINSON P. Archbishop Grindal, 1519 - 1583. The Struggle for a Reformed Church. L. 1979.
      4. TODD, JOHN and MARY. Archbishop Grindal's Birthplace: Cross Hill, St. Bees, Cumbria. -Transactions of the Cumberland and Westmorland Antiquarian and Archaeological Society. 1999.
      5. The Remains of Edmund Grindal. Parker Society. 1843, p. 257.
      6. COLLINSON P. Op. cit, p. 25 - 35.
      7. Ibid., p. 40 - 41.
      8. DUGMORE C.W. The Mass and the English Reformers. L. 1959; McLELLAND J.C. The Visible Words of God: An Exposition of the Sacramental Theology of Peter Martyr Vermigli. L. 1957.
      9. COLLINSON P. Op. cit., p. 43 - 44.
      10. The Remains of Edmund Grindal; Zurich Letters 1558 - 1579. Parker Society. 1842; Zurich Letters (Second Series) 1558 - 1602. Parker Society. 1845.
      11. STEPHENS W.P. The Holy Spirit in the Theology of Martin Bucer. Cambridge. 1970; CHRISMAN M.U. Strasburg and the Reform. New Haven. 1967.
      12. COLLINSON P. Op. cit., p. 54 - 55.
      13. Ibid., p. 62 - 65.
      14. Ibid., p. 80.
      15. Ibid., p. 86 - 92.
      16. Ibid., p. 114, 169.
      17. Ibid., p. 125; IDEM. The Elizabethan Puritans and the Foreign Reformed Churches in London. - Proceedings of the Huguenot Society of London. N XX, p. 528 - 555.
      18. COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 127.
      19. Ibid., p. 154 - 160.
      20. HAUGAARD W. Elizabeth and the English Reformation. The Struggle for a Stable Settlement of Religion. Cambridge. 1968, p. 224; COLLINSON P. The Elizabethan Puritan Movement. L. -N.Y. 1982, p. 73 - 77.
      21. COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 170 - 171.
      22. OWEN H.G. A Nursery of Elizabethan Nonconformity, 1567 - 1572. - Journal of Ecclesiastical History. XVII. 1966, p. 65 - 76; COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 179 - 180.
      23. COOLIDGE J.S. The Pauline Renaissance in England: Puritanism and the Bible. Oxford. 1970; MILWARD P. Religious Controversies of the Elizabethan Age. Leeds. 1978; COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 181 - 182.
      24. HAIGH C. English Reformations. Religion, Politics and Society under the Tudors. Oxford. 1993, p. 279; JAMES M.E. Family, Lineage and Civil Society: A Study of Society, Politics and Mentality in the Durham Region, 1500 - 1640. Oxford. 1974, p. 51, 67 - 70, 78 - 79.
      25. COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 212.
      26. Ibid., p. 228 - 231.
      27. Ibid., p. 231.
      28. Ibid., p. 238.
      29. Ibid., p. 256.
      30. Ibid., p. 244.
      31. COLLINSON P. The Religion of Protestants: The Church in English Society, 1559 - 1625. N.Y. 1982, p. 138 - 139.
      32. GWATKIN H.M. Church and State in England to the Death of Queen Anne. L. 1917, p. 255; WELSBY P.A. George Abbot, the Unwanted Bishop. L. 1962, p. 1.
      33. COLLINSON P. Archbishop Grindal, p. 15 - 17.
      34. Ibid., p. 20.
      35. Ibid., p. 283.