Sign in to follow this  
Followers 0

Пастухов А. М. Восстание тонхаков и начало японо-китайской интервенции в Корею

   (0 reviews)

Saygo

Восстание тонхаков 1894 г. ознаменовало конец периода скрытой борьбы империалистических держав за сферы влияния в Корее и их переход к открытым военным столкновениям, что в результате привело к аннексии Кореи Японией в 1910 г.

Тонхаки

В 1860 г. незаконнорожденный сын небогатого дворянина из провинции Кёнсан Чхве Джеу (1824-1864) объявил о создании собственного вероучения, которое было призвано заменить все существующие в Корее религии и вытеснить быстро распространяющееся в стране Западное Учение (сохак), т.е. католичество. Свое учение Чхве Джеу нарек тонхак, т.е. Восточное Учение. У новоявленного пророка нашлись сторонники, община стала быстро увеличиваться в численности. Но ее деятельностью заинтересовались агенты корейского правительства – некоторые положения доктрины Чхве Джеу показались им заимствованными у католиков, гонения на которых в 1860-х проводило корейское правительство. Возникло подозрение, что Чхве Джеу – тайный проповедник католицизма. В 1864 г. Чхве Джеу был арестован и казнен по обвинению в распространении христианства в Корее.

249158_original.jpg

Следующим патриархом учения стал Чхве Сихён (1827-1898). При нем вероучение расширило сферу своего влияния, помимо крестьян в общину стали вступать мелкие дворяне и чунъины1. Проповедь равенства между людьми позволяла вероучению набирать популярность Наибольшее количество верующих проживало в провинциях Чолла и Чхунчхон, а также на севере провинции Кёнсан. Сформировались основные районы распространения учения – т.н. «северные» (Чхунчхон) и «южные» (Чолла) «приходы» (чоп). Установилась иерархия вероучения.

Однако обвинения с Чхве Джеу так и не были сняты и тонхак не получил официального признания. В определенный момент лидеры сектантов почувствовали потребность в легализации своей деятельности и весной 1893 г. направили государю Коджону (1863-1907) петицию с просьбой снять обвинения с основателя вероучения и разрешить его свободную проповедь и исповедание по всей Корее.

Подача петиции совпала с усилением крестьянских волнений в Корее, вызванных усилением и без того невыносимого налогового гнета и несколькими неурожайными годами подряд.

Поддержать петицию собрались многотысячные толпы крестьян, в провинции Чхунчхон был создан укрепленный лагерь, в котором Чхве Сихён принимал ходоков и формировал вооруженные отряды на случай попыток правительственных войск арестовать лидеров учения. Однако в удовлетворении прошения было отказано. Тогда сектанты пообещали вооруженным путем добиться исполнения своих требований и искоренить пользовавшееся в 1870-1890-х годах покровительством правительства христианство. Начались антииностранные выступления, выразившиеся в нападениях на миссионеров и торговцев. Иностранные дипломаты потребовали от корейского правительства обеспечить порядок в стране. Китай, Германия и Англия направили в Корею свои военные корабли. Однако в 1893 г. удалось решить дело миром – напуганный отправкой в провинцию Чхунчхон карательного отряда правительственных войск, Чхве Сихён уговорил своих сторонников разойтись и отказаться от насильственных действий.

Однако корейские власти не сделали никаких выводов из произошедшего. После преодоления кризиса весны 1893 г. произвол чиновников на местах стал даже более разнузданным. Взятки вымогались по всякому поводу, налоговые недоимки собирались беспощадно, правосудие практически исчезло.

8.02.1894 в уезде Кобу провинции Чолла началось выступление крестьян против местных властей, возглавленное сторонником учения тонхак Чон Бонджуном (1854-1895). Восстание распространилось по окрестным уездам – крестьяне изгоняли местных чиновников, жгли архивы, захватывали оружие и продовольствие. Восставшими были выдвинуты антииностранные и антикоррупционные лозунги, призывавшие изгнать из страны всех иностранцев (в первую очередь, японцев), наказать продажных чиновников и укрепить власть государя Коджона, в котором повстанцы видели гаранта сохранения правопорядка в стране. На личном стяге Чон Бонджуна было начертано «Служу государству, воюю за благо народа».

Стремительно развивающиеся события в провинции Чолла вызвали беспокойство центральной администрации. Однако вместо того, чтобы разобраться в причинах волнений и принять адекватные меры по умиротворению населения, на подавление разрастающегося восстания было решено бросить войска.

Корейская армия по состоянию на 1894 г.

Вплоть до 1876 г. корейская армия пребывала в средневековом состоянии. В общих чертах это выражалось в делении войск на столичные и провинциальные, всеобщей воинской повинности непривилегированного населения от 16 до 60 лет, тесно переплетавшейся с государственными общественными работами, архаичной административной и тактической организации, отсутствии современного военного образования и офицерского корпуса, отсталым вооружением.

249446_original.jpg250078_original.jpg

Отсутствие внешней опасности в течение более 200 лет привело к деградации военного дела, расцвету коррупции среди военного чиновничества, превращению института воинской повинности в аппарат колоссального обогащения правящей верхушки страны – взятки вымогались даже не за освобождение от воинской повинности, а просто за правильное взимание налогов на содержание войск и правильную разверстку общественных работ, которыми зачастую заменялась действительная служба в армии. Множество крестьян ежегодно сгонялось на принудительные работы по военным повесткам, и в сознании народа служба в армии перестала ассоциироваться с защитой родины с оружием в руках. Представители привилегированных классов пренебрегали службой в армии, вся тяжесть службы ложилась на плечи простого народа. Офицерство из потомственных военных чиновников также не горело желанием служить, видя в своих должностях лишь источник безбедного существования.

После подписания в 1876 г. Канхваского «договора о дружбе» с Японией, навязанного Корее силой японского оружия, а также военных мятежей 1882 и 1884 гг. корейское правительство осознало необходимость реформ в военной сфере. Первоначально корейцы обратились за помощью к стране-сюзерену – цинскому Китаю. Однако сильное политическое влияние Японии привело к параллельному приглашению японского инструктора Рёдзо Хоримото. Лишь с заключением 17.04.1885 соглашения в Тяньцзине соперничающие империи договорились о том, что ни Китай, ни Япония не будут посылать своих инструкторов в корейскую армию, чтобы не создавать излишних поводов для конфликтов.

В период с 1884 по 1888 год корейцы сформировали ряд новых органов управления войсками, копирующими цинские. В целом, это был шаг назад – были восстановлены т.н. «5 армейских управлений» (о гунъён) в рамках Военного ведомства(пёнджо), которое ведало комплектованием вооруженных сил, их вооружением, обмундированием, учетом военнообязанных и т.п.

В рамках Военного ведомства существовали многочисленные военные управления – Кымвиён, несшее охрану королевского дворца, Тхонвиён, ведавшее, помимо прочего, и береговой обороной, Чхонъоён, Чанвиён2, выполнявшей роль королевской гвардии, Кённичхон, ведавшее обороной северной резиденции короля, Ховичхон, ведавшее королевскими телохранителями, Хуллёнвон, занимавшееся обучением войск и изготовлением новых видов вооружения, Кунджикчхон, Ёнхоён, отвечавшее за охрану короля, Кигигук, ведавшее изготовлением нового оружия, починкой старого вооружения, кораблей и укреплений, Сонджонгванчхон, ведавшее финансовой частью, наказаниями, военной музыкой, охраной короля и доставкой донесений, Оёнчхон, и т.д.

Запутанные отношения между управлениями, их взаимное дублирование, нечеткое разделение зон ответственности вели к крайне неэффективному управлению войсками, которые все более и более сокращались в численности – при общей списочной численности военнообязанных в 2-3 миллиона человек (1885) на действительной службе в столичных войсках состояло от 3 до 7 тысяч человек. Кроме того, в распоряжении губернаторов находилось от 300 до 800 конных и пеших солдат провинциальных войск, которые, в случае необходимости, подкреплялись срочно призванным на военную службу местным населением, практически не имевшим даже начальной военной подготовки. Служба тыла и военная медицина отсутствовали. Транспортировка армейских грузов при почти полном отсутствии в Корее гужевых дорог производилась за счет мобилизации торговцев вразнос (побусан), учитывавшихся особым отделом Военного ведомства. Флота в современном смысле слова не было совсем – лишь в 1880-х годах начали закупаться мелкие паровые суда, предназначенные, в первую очередь, для транспортировки риса, собранного в южных провинциях в счет налога, в Сеул и на север страны. В случае необходимости эти суда должны были выполнять воинские перевозки.

Вооружение войск было крайне архаичным. В конце 1880-х основными типами стрелкового оружия столичных войск были винтовки Пибоди, Ремингтона и Маузера с носимым боекомплектом в 80 патронов, артиллерийских орудий – 7,5 см. стальные полевые орудия Круппа обр. 1883 г. с клиновым затвором.

Кроме того, на вооружении войск стояло около 20 митральез Гатлинга. В провинциях войска, в лучшем случае, имели некоторое количество винтовок Ремингтона или Пибоди, но основная часть солдат была вооружена холодным и древковым оружием, фитильными ружьями и архаичными дульнозарядными орудиями хоныйпхо и еще более архаичными казнозарядными орудиями пульланги пхо, восходящими своей конструкцией к европейским веглерам XV в.!

Для обучения столичных солдат были приглашены американские инструкторы, как представители «нейтральной» державы, провозглашавшей принцип помощи всем малым странам в Тихоокеанском регионе. В соответствии с корейско-американским соглашением от 1887 г. в марте 1888 г. в Корею прибыло «три американских офицера, генерал Дай, полковник Кемпбелл и генерального штаба майор Ли», приступившие к обучению войск. Кроме того, в непосредственной близости от королевского дворца в Сеуле был создан электрифицированный арсенал, в котором изготавливали стволы к винтовкам Ремингтона, гильзы для винтовочных патронов, вели ремонт неисправного оружия, в т.ч. артиллерийских орудий. Арсеналом также управлял американский инженер.

Выбор инструкторов оказался неудачен – генерал Дай был стар и почти всю свою жизнь прослужил полицмейстером в одном из американских городов (возможно, в Нью-Йорке), полковник Кемпбелл, несмотря на опыт службы за границей, также был стар и не отличался инициативой, а майор Ли, умный и энергичный человек, не обладал необходимым весом и связями для того, чтобы преломить корейский подход к организации процесса обучения.

250154_original.jpg

250622_original.jpg

251703_original.jpg

Первоначально было запланировано обучить 220 человек по американским уставам, чтобы использовать их в качестве унтер-офицеров для формирования образцовой бригады из 5000 человек. Кроме того, было решено создать кадетский корпус на 60 человек для обеспечения армии собственными кадровыми офицерами. Но корейские военные чиновники, не желавшие терять свои устоявшиеся источники дохода, всячески срывали процесс обучения, не выдавали вовремя денежные средства, всячески дискредитировали американских инструкторов. По свидетельству подполковника русского Генштаба Вебеля, находившегося в Корее в 1889 г., за 17 месяцев пребывания в Корее инструкторы крайне мало преуспели в обучении корейских солдат. Основные достижения американцев – обучение корейцев простейшим строевым эволюциям, стрельба из личного стрелкового оружия, а также, до некоторой степени, обучение артиллеристов – преимущественно стрельбе с открытых позиций.

Подготовка унтер-офицеров и офицеров практически провалилась – замещение должностей в корейской армии происходило за счет перевода командиров из других формирований старого образца в новые формирования. Войска были плохо обмундированы, отличались скверной дисциплиной, выправка оставляла желать лучшего. По замечанию полковника русского Генштаба Карнеева, наблюдавшего корейские столичные войска в феврале 1896 г., «войско не было в хороших руках».

Отправка карательной экспедиции против повстанцев

3.05.1894 командир Чанвиён чоннёнгван3 Хон Гехун был назначен пёнса4 провинции Чолла, но уже 6.05.1894 решение было отменено – Хон Гехуну предписывалось срочно принять командование над карательной экспедицией в составе 5 рот гвардии с артиллерией и немедленно выдвинуться в район восстания. Сановники Нэмубу5 запросили у государя Коджона санкции на предельно жестокое подавление восстания: «Считаем, [что надо] подавлять и покорять, давить и убивать в тех землях, какова будет [высочайшая воля]?». Разрешение было дано.

252898_original.jpg

251986_original.jpg

250875_original.jpg

251031_original.jpg

7.05.1894 Хон Гехун отобрал 5 рот из состава Чанвиён и начал погрузку войск и снаряжения в Инчхоне на корейские грузовые корабли «Ханъян»6 и «Чханнён»7. Туда же подошел цинский броненосец береговой обороны «Пинъюань» под командованием дусы8 Ли Хэ (1852-1930), приданный корейским правительственным войскам по решению цинского представителя в Корее Юань Шикая. Маленькие корейские пароходы не могли вместить всех солдат, их вооружение и снаряжение, поэтому Ли Хэ должен был помочь в переброске карательного отряда к месту назначения и, при необходимости, прикрыть высадку войск огнем своей артиллерии.

8.05.1894 рота под командованием Вон Серока с артиллерией (2 х75 мм. пушки Круппа и 2 митральезы Гатлинга), имуществом и снаряжением была погружена на «Чханнён», рота И Хаксына погрузилась на «Ханъян», остальные 3 роты под командованием И Духвана, О Гонъёна и О Вонъёна вместе со свитой Хон Гехуна поднялись на борт «Пинъюань». Вместо громоздкого провианта с целью экономии времени и сил Хон Гехуну были выданы деньги – из расчета по 100 мун9 на каждый день похода на 1 солдата.

Погрузка заняла всю первую половину дня. В промежуток от 15 до 17 часов отряд из трех кораблей вышел из Инчхона и ровно через сутки, около 17 часов 9.05.1894 бросил якорь в бухте Кунсан. Высадка была отложена до следующего дня.

Сражение у Пэксан

Тем временем на суше положение ухудшилось. 8.05.1894 отряд провинциальных войск численностью около 3000 человек, включая приданных им побусанов10 под командованием правого ёнгвана11 гарнизона провинции Чолла И Гёнхо (? – 1894) вступил в бой с повстанческой армией Чон Бонджуна, с начала восстания располагавшейся лагерем у горы Пэксан. В рядах повстанческой армии находилось более 8000 человек, вооруженных пиками и фитильными ружьями. Во время пребывания в лагере повстанцы пытались наладить в своих рядах обучение военному делу. Учитывая, что провинциальные правительственные войска практически не проходили обучения и не имели современного вооружения, можно считать, что необходимого для победы качественного превосходства над повстанцами они не имели и находились в меньшинстве. Гора Пэксан высотой всего в 47,7 м. располагалась в северной части уезда Кобу, командуя над довольно обширной равниной. С севера подступы к горе были защищены реками Тонджинган и Мангёнган, у самой горы располагалось казенное зернохранилище. На горе была установлена палатка, где располагалось командование повстанцев – главнокомандующий Чон Бонджун, и его помощники – Ким Гэнам (1853-1894), Ким Докмён (1845-1895), Сон Хваджун (1861-1895) и другие крестьянские вожаки. Считая себя сильнее, И Гёнхо совершил непростительную ошибку – он решился на блокирование повстанцев в их лагере, распылив свои силы. В 4 км. к востоку от горы Пэксан расположился отряд из 300 солдат провинциальных войск, в 4 км. к западу от горы встали лагерем более 1000 солдат из Чолла под командованием чунгуна12 Ким Дальгвана, с юга равнину замкнуло расположение 1000 побусанов под командованием чхогвана13 Ю Ёнхо. Таким образом, И Гёнхо распылил свои силы, позволив Чон Бонджуну разбить их поодиночке. Ранним утром повстанцы атаковали противника, умело воспользовавшись своим численным преимуществом и фактором внезапности – каждая позиция правительственных войск была взята в клещи. Застигнутые врасплох каратели почти не оказали сопротивления и в панике бежали в сторону Чонджу.

В суматохе погиб И Гёнхо, еще несколько десятков человек были убиты и ранены. Потери повстанцев были самыми незначительными. Одержав победу над правительственными войсками, Чон Бонджун совершил быстрый рейд в сторону уезда Пуан, где захватил арсенал и зернохранилище, довооружив своих людей и обеспечив их продовольствием, после чего повстанцы встали лагерем у горы Тогёсан в уезде Кобу. Сражение у горы Пэксан было самым крупным по количеству участников с обеих сторон на первом этапе восстания. Победа у Пэксан укрепила позиции крестьянской армии, одновременно деморализовав правительственные провинциальные войска.

Сражение у Хвантхохён

9.05.1894 остатки (ок. 1600 человек) разбитых у горы Пэксан провинциальных войск выступили из Чонджу под командованием И Коняна (? – 1894) навстречу повстанцам, рассчитывая успеть подавить восстание до прибытия правительственных войск. Всем официальным лицам было предписано арестовывать сторонников Восточного Учения немедленно при обнаружении таковых.

Скорее всего, И Коняном двигали чувство ревности к столичным войскам, стремление оправдаться за поражение провинциальных войск у горы Пэксан, и желание получить награду за разгром мятежников. Значительная часть отряда И Коняна состояла из побусанов. Вечером 10.05.1894 И Конян прибыл к Хвантхохён, где, по его сведениям, находился лагерь повстанцев. В ночь с 10.05.1894 на 11.05.1894, не дожидаясь войск Хон Гехуна, он приказал обстрелять предполагаемое расположение противника. Солдаты открыли пальбу из ружей, повстанцы не отвечали. Оказалось, что Чон Бонджун заранее узнал о подходе правительственных войск и приказал выстроить из соломы и камыша ложный лагерь, расположив своих людей в засаде. Ободренный молчанием противника, И Конян приказал атаковать. Когда солдаты ворвались в расположение противника, их боевой порыв сменило замешательство – среди шалашей и палаток никого не было. В это время повстанцы нанесли удар из засады. Не успевшие перестроиться и перезарядить ружья, солдаты бежали в панике, избиваемые со всех сторон. И Конян пал в битве, более 750 человек из его отряда были убиты и ранены. В руки победителей попало значительное количество оружия и продовольствия. Воспользовавшись удобным моментом, повстанцы дошли до города Чонып и захватили там арсенал и зернохранилище, очередной раз пополнив свои запасы, после чего вновь отошли на территорию уезда Кобу, к деревне Самгори. Сражение при Хвантхохён стало самым кровопролитным сражением первого этапа восстания и поставило правительственные силы в Чолла и Чхунчхон на грань катастрофы. Ожидалось, что после взятия Чонджу повстанцы пойдут на Сеул. Вся надежда была теперь только на прибытие столичных войск Хон Гехуна.

Усиление обороны Чонджу

10.05.1894 столичные войска Хон Гехуна высадились в бухте Кунсан и двинулись маршем на Чонджу. Вместе с корейцами следовали 17 цинских военных моряков, которые должны были помочь Хон Гехуну в обустройстве позиций у Чонджу, а также обучить его артиллеристов стрельбе из 4-х 5-ствольных скорострельных 37 мм. пушек Гочкиса, которые были сняты с броненосца и переданы карателям по приказу Ли Хэ. Для охраны Кунсана были оставлены 100 солдат.

Однако Хон Гехун не стал рисковать и вступать в бой с воодушевленными своими победами тонхаками прямо с марша – 11.05.1894 он вошел с войсками в Чонджу и, после совещания с камса14 Ким Мунхёном (1858 – ?) приступил к укреплению города. Затем в Чонджу прибыл цинский дусы Ли Хэ, покинувший свой броненосец, чтобы освидетельствовать оборонительные рубежи и дать советы по их усовершенствованию. Таким образом, еще до официального обращения Кореи к цинскому Китаю за помощью в подавлении восстания цинские военные моряки уже приняли участие в военных действиях в качестве инструкторов и советников.

Маневренная война

12.05.1894 отряд тонхаков снова вошел в Кобу и разграбил его, перебив всех тех, кто не разделял взгляды повстанцев15. Это известие заставило Хон Гехуна срочно выступить из Чонджу, чтобы перехватить повстанцев и предотвратить разорение других городов. Защищать центр провинции остались немногочисленные солдаты провинциальных войск, уже дважды разбитых мятежниками при горе Пэксан и у Хвантхохён. Но это не помогло – 13.05.1894 печальная участь постигла жителей города Муджан. Кроме того, население, запуганное как притеснениями официальных лиц, так и жестокостью мятежников, бежало в горы при одном слухе о приближении вооруженных отрядов.

Люди боялись, что их заберут в носильщики, и скрывались в пустынных местах. Началась бесплодная погоня Хон Гехуна за основными силами повстанцев – пользуясь численным превосходством, Чон Бонджун легко мог направить карателей по ложному следу, одновременно нанося удары в тех местах, где его отряды никто не ожидал.

Вождь крестьянской армии показал себя мастером маневренной войны, навязав правительственным войскам свои правила игры. Разорив Муджан, тонхаки направились на Ёнгван, и, миновав этот городок, остановились в Хампхёне. Через некоторое время повстанцы ушли из Хампхёна и прибыли в Наджу. Тяжелые дорожные условия изматывали преследующих повстанцев солдат, обремененных артиллерией16, отсутствие населения в городах и селах делало бесполезными выдаваемые ежедневно для закупки провианта 100 мун. Голодные и не понимающие, за что они должны жестоко карать страдающее от произвола властей население, солдаты начали дезертировать17. Об этом Хон Гехун сообщил в Сеул, где 16.05.1894 были спешно подготовлены к погрузке на пароход 500 солдат управления Тхонвиён18 и 2 роты солдат Чанвиён с еще одним 75 мм. орудием Круппа и 1000 снарядов.

Лишь 19.05.1894 поредевший отряд Хон Гехуна прибыл в Муджан, отставая от повстанцев на 6 дней. По разным сведениям в этот момент под его началом находилось от 470 до 3000 солдат и побусанов. Надежность армии была под вопросом.

20.05.1894 каратели выступили из Муджан и двинулись по следам повстанцев, заночевав вечером в Ёнгване. Наутро 21.05.1894 Хон Гехун выступил в Ёнгван и, пройдя этот город, достиг Хампхёна, где повстанцы побывали 15-16.05.1894. В это время повстанцы уже покинули Наджу и достигли Чансон.

Часть повстанческого войска укрепилась на берегу реки Хваннёнчхон у деревни Вольпхён. Войска Чон Бонджуна выступали под желтыми знаменами, имели на вооружении много фитильных ружей, захваченных у правительственных войск, а также холодного оружия. Однако они серьезно уступали солдатам Хон Гехуна в отношении огневой мощи и выучки. Лишь моральная подавленность карателей и их измотанность длительным тяжелым маршем позволяла Чон Бонджуну надеяться на победу в столкновении.

Тем временем, с большим опозданием в правительстве начинают осознавать бесперспективность исключительно силовых действий по подавлению восстания – 22.05.1894 камса Чонджу Ким Мухён получает предписание изыскать способы к умиротворению народа и выяснить причины восстания! Одновременно измученный трудными маршами Хон Гехун, не надеясь на успешное завершение операции, 23.05.1894 посылает депешу в Сеул, сообщая, что «без помощи иностранных войск не обойтись». Обсуждение этой новости и консультации с цинским представителем в Корее Юань Шикаем19 заняло у Коджона около недели. В результате в Тяньцзинь была направлена телеграмма Ли Хунчжану с просьбой о помощи.

Сражение у Чансон

Между тем Хон Гехун остановился в Хампхён и начал приводить войска в порядок. В то же самое время он приказал И Хаксыну отобрать 300 наиболее сильных солдат, снабдить их конями, взять 1 орудие Круппа и 1 картечницу Гатлинга и продолжить преследование тонхаков. И Хаксын энергично взялся за исполнение приказания и 25.05.1894 у р. Хваннёнчхон обнаружил лагерь тонхаков. По определению правительственных офицеров, в лагере у Вольпхён насчитывалось не менее 3000 мятежников.

251524_original.jpg

252374_original.jpg

249855_original.jpg252614_original.jpg

253165_original.jpg

27.05.1894 около 13 часов хорошо обученные столичные солдаты открыли огонь по повстанцам из орудий и под прикрытием артиллерийского огня перешли реку. Однако численное превосходство повстанцев позволило Чон Бонджуну выдержать первый натиск карателей и произвести контратаку с холодным оружием. Даже картечница Гатлинга не смогла остановить наступательный порыв крестьянской армии – солдаты были смяты и бежали, бросив артиллерию на позиции. И Хаксын до конца пытался переломить ход боя, но был убит. Вместе с ним погибли 4 младших командира и несколько десятков солдат20.

Однако и тонхаки понесли огромные потери – современное оружие карателей прорывало в рядах атакующих зияющие бреши. Лишь превосходство морального духа повстанцев позволило им решить исход битвы в короткой рукопашной схватке. Остатки войск были полностью деморализованы и не могли продолжить преследование противника. В руки повстанцев попало большое количество современного оружия – несколько десятков винтовок Маузера, полевое орудие Круппа и картечница Гатлинга с значительным количеством боеприпасов21.

Это сыграло с Чон Бонджуном злую шутку – руководство повстанцев переоценило свои силы. Не опасаясь остатков отряда Хон Гехуна, тонхаки через перевал Норён и города Чонып и Вансон двинулись на Чонджу.

Бои за Чонджу

28.05.1894 повстанцы подошли к городу. Узнав об этом, камса Ким Мунхён бежал из города в Сеул, деморализовав тем самым немногочисленный гарнизон. Присутствие духа сохранил только местный судья, который вывез из города королевский архив и портреты предков королевской семьи, и спрятал все это в горной крепости Вибон.

31.05.1894 повстанцы взяли Чонджу. Данные источников несколько разнятся относительно обстоятельств падения провинциального центра – по одним данным гарнизон города оказал незначительное сопротивление и после короткой перестрелки бежал. По другим – отряд повстанцев смешался с прибывающими на ярмарку в Чонджу торговцами и носильщиками и быстро захватил ворота города, стреляя в воздух из ружей. Испуганный гарнизон бежал, даже не попытавшись оказать сопротивление. Вошедшие в город тонхаки немедленно уничтожили телеграфное отделение и заняли оборонительные позиции на стенах, приготовившись к отражению возможного нападения правительственных войск. По подсчетам современных историков, войско Чон Бонджуна насчитывало в этот момент от 3 до 6 тысяч человек. Авторы «Кабо саги» сообщают, что в эти дни «пугающее могущество мятежников достигло пика своего величия».

Тем временем Хон Гехун привел в порядок свои войска, к нему подошли подкрепления, в т.ч. 500 солдат, переброшенных из Пхёньяна, и общая численность его отряда достигла примерно 1500 человек с артиллерией.

1.06.1894 каратели подошли к Чонджу, но атаковать город не решились – памятуя фанатичность тонхаков и учитывая их численное превосходство, Хон Гехун решил действовать наверняка. К тому же он, возможно, опасался, что повстанцы смогут использовать захваченную артиллерию – это уравнивало огневую мощь обеих армий и давало повстанцам серьезное преимущество в боевом духе и численности. Поэтому Хон Гехун занял позиции на горах Тагасан (119 м. над уровнем моря) и Вансан (182 м. над уровнем моря) к западу и югу от города соответственно. Свой командный пункт Хон Гехун устроил в беседке Хванхактэ на горе Вансан.

Весь день 2.06.1894 солдаты строили укрепления и батареи, а затем начали обстрел Чонджу с командующих над городом высот. Запертые в городе тонхаки, не знакомые с основами современного военного искусства, предписывающего обязательно занимать командующие над местностью высоты, оказались в ловушке. С одной стороны, они не могли подавить артиллерию карателей из-за отсутствия в своих рядах обученных стрельбе из современных орудий артиллеристов, с другой стороны, находиться под продолжительным обстрелом в городе было чрезвычайно опасно. После военного совета Чон Бонджун решил атаковать карателей и навязать им рукопашный бой – только так повстанцы могли нивелировать техническое превосходство правительственных войск. По словам корейского феодального историка Мэчхона, тонхаки вышли из города через северные ворота и, обойдя город с востока, атаковали позиции карателей в южном секторе обороны у беседки Хванхактэ. Только массированный огонь из картечниц позволил солдатам отразить нападение. Первым же залпом было убито более 30 лучших бойцов, облаченных в латы и шедших с мечами впереди повстанческих отрядов. Потеряв более 100 человек убитыми и раненными, тонхаки отступили в крепость. Этот частный успех воодушевил воинство Хон Гехуна. По данным современных южнокорейских историков, первый бой карателей с тонхаками за Чонджу произошел 4.06.1894, в то время как северокорейские историки указывали 3.06.1894.

Для повстанческой армии сложилось критическое положение – уничтожение артиллерийских позиций противника на горе Вансан стало жизненно необходимым условием для успешной обороны крепости. Тем временем солдаты правительственных войск по приказу Хон Гехуна не прекращали бомбардировку города. В первую очередь от этого страдали жилые постройки. Каратели не решались идти на штурм – численное превосходство тонхаков сводило на нет техническое преимущество правительственных войск при начале уличных боев. Хон Гехун принял единственное правильное решение в этой непростой ситуации – тревожить противника постоянными обстрелами и вынуждать совершать лобовые атаки на укрепленные позиции правительственных войск.

6.06.1894 Чон Бонджун решился на повторную атаку позиций Хон Гехуна. На этот раз из города вышло более 5000 человек. По плану Чон Бонджуна, повстанцы должны были форсировать реку Чонджучхон и быстро преодолеть простреливаемое пространство, подойти на дистанцию выстрела из фитильного ружья и открыть залповый огонь по карателям, после чего перейти в рукопашную схватку. Около 14:00 тонхаки, вышедшие под большими знаменами желтого цвета двумя колоннами из северных и западных ворот города, начали атаку позиций правительственных войск. Первоначально атака развивалась довольно успешно и повстанцы сумели выбить карателей с позиций на горе Тагасан и части позиций на горе Вансан, но командный пункт у Хванхактэ и батареи удержались. Картечницы Гатлинга наносили атакующим в полный рост повстанцам ужасающие потери. Среди павших военачальников тонхаков были Ким Сунмён, И Богён, Сон Пхангиль, выполнявший роль начальника штаба восставших, и другие. Сам Чон Бонджун был ранен в ногу и голову.

Огонь карателей выкосил передние ряды повстанцев, пали их знаменосцы. Раненный Ким Сунмён был схвачен и тут же обезглавлен солдатами Хон Гехуна, его голову подвесили на захваченное у тонхаков желтое знамя. Деморализованные огромными потерями тонхаки, увидав это зрелище, дрогнули и, преследуемые правительственными войсками, бежали в город, где заперли ворота и стойко отбивали все попытки солдат взять город штурмом. На поле боя остались лежать тела более 500 повстанцев, еще столько же попали в руки карателей и были обезглавлены на виду защитников Чонджу.

Переговоры и перемирие

Сложилась патовая ситуация – обе стороны оказались неспособными нанести противнику решительное поражение. Однако резервы правительственных войск оказались на пределе, а количество сторонников тонхаков не уменьшалось. В связи с этим между повстанцами и правительством начались переговоры о заключении перемирия. Согласно «Кабо саги», о переговорах просили руководители повстанцев не позднее 7.06.1894, и Хон Гехун, испытывая жалость к простому народу, подвергшемуся насилиям с обеих сторон, принял решение заключить перемирие22.

Однако, по всей видимости, причины начала переговоров были иными – бессилие корейского правительства и невозможность развить достигнутый на поле боя успех. Для переговоров из Сеула прибыл крупный чиновник Ом Сеён (1831-1899). К этому времени (9.06.1894) в Асане уже высадился авангард цинского полуторатысячного экспедиционного корпуса под командованием генералов Е Чжичао и Не Шичэна. Этот факт был использован Ом Сеёном для оказания давления на повстанцев – в королевском воззвании, зачитанном повстанцам, указывалось, что в ближайшее время ожидается большое столкновение между цинскими и японскими войсками, уже прибывшими в страну. В результате было достигнуто соглашение о прекращении огня. Условия, выдвинутые повстанцами, были приняты правительством, со своей стороны тонхаки обязывались распустить армию и покинуть Чонджу. По данному поводу был издан королевский указ. Тонхаки покинули город.

11.06.1894 около 9 часов утра войска Хон Гехуна вошли в Чонджу. Город был сильно опустошен – позднее освидетельствовавший его цинский бригадный генерал Не Шичэн записал в своем дневнике, что лично роздал 900 пострадавшим семьям 1806 серебряных юаней на восстановление сгоревших в ходе боев жилищ, при этом отметил, что значительная часть разрушений приходится на юго-западную часть города, в которой происходили бои с карателями. Значительная часть населения разбежалась. Разрушениям в ходе боев за город подверглись также старый дворец Кёнгиджон, где хранились портреты основателя корейской королевской династии Ли Сонгё (1335-1408) и других монархов, здания казарм и правительственных учреждений. Каратели захватили в городе все утраченные ими в боях современные артиллерийские орудия, а также 24 пушки старого образца, более 1000 ружей и копий, большое количество боеприпасов и разных предметов вооружения – сабель, топоров, шлемов, панцирей, луков и стрел. Тут же были предприняты меры по усилению охраны города и восстановлению гражданского управления.

Но нормализация положения продвигалась медленно – даже в начале июля 1894 г. Не Шичэн видел в Чонджу разрушенные и покинутые жителями дома, хотя чиновники уже вернулись в присутственные места. В середине июня 1894 г. столичным войскам Хон Гехуна было предписано покинуть город и вернуться к месту постоянного расквартирования. 29.06.1894 из управления Чанвиён поступило донесение на высочайшее имя о том, что чхотхоса Хон Гехун вернулся из экспедиции во главе вверенных ему войск. И в тот же день государь Коджон вызвал Хон Гехуна на аудиенцию с докладом о ходе военных действий. Миссия Хон Гехуна в Хонаме была завершена.

С чисто военной точки зрения экспедиция Хон Гехуна является примером маневренной войны в условиях горной местности. Сложные условия театра военных действий, недостаток продовольствия, отсутствие поддержки со стороны значительной части местного населения, недостаточная квалификация корейского офицерства привели к фактическому провалу военных целей экспедиции – подавлять и карать, арестовывать и убивать повстанцев. Малочисленная и малобоеспособная армия23 не позволила корейскому правительству окончательно разгромить повстанцев. Государь Коджон был вынужден сначала просить сюзерена – цинский Китай – о военной помощи, а затем вступить в переговоры с лидерами повстанцев.

Начало японо-китайской военной интервенции в Корее

1.06.1894 цинское правительство отреагировало на просьбу Коджона и приняло решение оказать военную помощь Корее, для чего отозвало из инспекционной поездки по Маньчжурии бригадного генерала Не Шичэна. 3.06.1894 в Сеуле прошли консультации между цинским и японским послами относительно переброски войск в Корею. 7.06.1894 цинский посол в Японии известил министра иностранных дел Японии Муцу Мунэмицу (1844-1897) об отправке в Корею цинского экспедиционного корпуса. Уже 9.06.1894 авангард цинских войск в составе 800 человек Лутайских охранных войск под командованием Не Шичэна прибыл в Корею.

В соответствии с условиями Тяньцзинского договора 1885 г. при вводе цинских войск в Корею Япония автоматически получала право на ввод своих войск. И в тот же день, 9.06.1894, японцы ввели отряд военных моряков в Сеул, а уже 11.06.1894 в Инчхоне началась ускоренная высадка значительного японского десанта.

Напуганное действиями могущественных соседей, корейское правительство поспешило 21.06.1894 объявить о полном подавлении восстания и просило отвести войска. Во избежание эскалации конфликта Цины также были готовы удовольствоваться этим объяснением, прекратили наращивание своих сил и уже планировали вывести свой экспедиционный корпус. Но японская сторона, сославшись на то, что с отправленными по морю войсками уже нет связи, отказалась приостановить переброску войск, и заявила, что высаживаемые войска останутся в Корее пока сохраняется ситуация, при которой жизни японских подданных, находящихся в Корее, может угрожать опасность.

В результате немногочисленные (ок. 1500 человек с 8 орудиями) цинские войска сосредоточились в районе уездного центра Асан в провинции Чхунчхон, готовясь преградить путь повстанцам, если они продолжат поход на Сеул, а свыше 10 тысяч японских солдат с многочисленной артиллерией заняли Инчхон, Ёнсан и все ключевые пункты в Сеуле, фактически взяв под контроль корейское правительство и нейтрализовав немногочисленные корейские правительственные войска сеульского гарнизона.

Попытки Ли Хунчжана путем переговоров добиться отвода как японских, так и цинских войск провалились – ощущая свое превосходство в результате более быстрого стратегического развертывания своих войск в Корее, японцы отказались вывести войска и предложили установить совместный протекторат над Кореей, взаимно контролируя проведение корейским правительством модернизации страны по образцу реформ Мэйдзи. Естественно, что для империи Цин такое предложение оказалось неприемлемым. 23.07.1894 японские войска штурмом взяли дворец и захватили в плен корейского государя Коджона. Сформированное из прояпонски настроенных чиновников марионеточное правительство Ким Хонджипа (1842-1896) тут же заключило антикитайский союз с Японией, а поставленный во главе правительства отец государя Коджона Ли Хаын (1820-1898), также известный под своим титулом Тэвонгун, «просил» японского посла Отори Кэйсукэ (1833-1911) изгнать из страны цинские войска. Начало войны между Японией и Китаем стало неизбежным. По оценкам Не Шичэна, в последней декаде июля 1894 г. в Корее находилось уже около 30 тысяч японских солдат против 3 тысяч (с учетом переброшенных в 20-х числах июля 1894 г. подкреплений) цинских военных.

Разведывательная деятельность японцев в Корее

Скорость, с которой японцы смогли подготовить переброску значительного количества войск в Корею, наводит на мысль, что японское командование готовилось заранее к этой высадке и лишь ждало удобного момента. Г. Д. Тягай писала о миссии заместителя начальника Генерального штаба Японии генерал-лейтенанта Каваками Сороку (1848-1899) с 9.04.1894 по 27.05.1894, по результатам которой «было решено использовать тонхаков». Однако Токутоми Сохё указывает, что Каваками посетил Корею и Китай, где пробыл 90 дней, начиная с 16 апреля в 1893, а не в 1894 году, по делам, связанным с закупкой материалов для военной промышленности24. Относительно места пребывания Каваками Сороку весной 1894 г. у Токутоми Сохё говорится, что с апреля по июнь 1894 г. Каваками находился в Фукусиме. Другой японский эмиссар в Корее – Идзити Косукэ (1854-1917) – был направлен в Корею 20.05.189425. В его служебном задании говорилось, что лейтенанту Идзити предписано «выяснить положение [в Корее] в момент внутреннего мятежа».

Еще с начала XVII в. в Пусане действовало постоянное представительство цусимского даймё. Скорее всего, за 200 с лишним лет, несмотря на все препоны, чинимые корейской стороной, сложились определенные устойчивые связи японских резидентов с представителями местных торговых кругов.

Поэтому свои мероприятия в Корее Идзити осуществлял при помощи консула Японии в Пусане Мурота Ёсифуми (1847-1938), а также «случайно находившегося в Пусане» полковника Ватанабэ Ёсисиге (1858-1937), одновременно сносясь с временным послом в Корее Сугимура Фукаси (1848-1906). Это свидетельствует о заблаговременной подготовке японской дипломатией и военным командованием конкретных действий по вмешательству во внутренние дела Кореи. Скорее всего, непосредственные контакты с тонхаками предпринимались именно лейтенантом Идзити.

После заключения перемирия между тонхаками и правительством Кореи делегация японского шовинистического общества «Гэнъёся»26 во главе с Утида Рёхэем (1873-1937) и Ёсикура Осэем (1868 – ?) 14.06.1894 посетила ставку тонхаков в Сунчхоне, однако успехом этот визит не увенчался. Корейские повстанцы, несмотря на активно муссировавшиеся в международной прессе слухи, не являлись креатурой японских милитаристских кругов и на сотрудничество с японцами не шли ни по официальной, ни, тем более, по неофициальной линиям.

Тем не менее, несмотря на неудачные контакты с представителями тонхаков, повстанческое движение в Корее объективно играло на руку милитаристским кругам Японии и, волей или неволей, сыграло огромную роль в начале японо-китайской войны и нового этапа в развитии дальневосточной политики империалистических держав.

Так провал военной экспедиции Хон Гехуна привел к новой, полной драматизма странице истории Кореи, послужив началу масштабной интервенции японских войск, радикально изменившей карту Дальнего Востока в течение всего 15 лет.

Примечания

1. Среднее сословие в феодальной Корее, образованное из незаконнорожденных детей дворян, не имевших права на дворянство. Как правило, работали учителями, медиками, переводчиками, мелкими администраторами и т.п.

2. Чанвиён – Управление по обучению войск, основанное в 1888 г. Насчитывало 349 лиц начальствующего состава и чиновников, 2250 солдат и 1960 человек обслуживающего персонала.

3. Высокий чин в т.н. «новых войсках» в период с 1883 по 1894 гг.

4. Военный чиновник 2 ранга 2 класса, ведавший вооруженными силами в подведомственном районе; военный губернатор провинции.

5. Название корейского министерства внутренних дел с 1885 по 1894 гг.

6. Бывший китайский пароход «Ханьян», 1893 г. постройки, в октябре 1893 г. продан корейскому правительству.

7. Бывший немецкий пароход «Signal» 1878 г. постройки, водоизмещение 476/514 тонн. Продан 8.12.1892 корейскому правительству.

8. Дусы – офицерский чин 4-го ранга 2 класса в цинском Китае.

9. Корейская литая медная монета с квадратным отверстием. 1000 медных мун равнялись 1 ян.

10. Корейские бродячие купцы гильдии побусан, делившиеся на пусан, носивших в «козах»-чиге за спиной крупногабаритные и относительно дешевые товары, и посан, носивших в узлах из ткани более дорогие товары. В 1866 г. было учреждено управление Побучхон, главой которого стал назначенный правительством член королевской семьи И Джэмён (1845-1912). В 1883 г. было учреждено управление Хесангонгук, в которое вошло управление Побучхон. Оба управления были приписаны к военному ведомству. В 1885 г. Хесангонгук было переименовано в Саннигук, при этом пусаны стали относиться к «левой дивизии», а посаны – к «правой дивизии». В 1894 г. правительство мобилизовало более 1000 побусанов для содействия провинциальным войскам в подавлении восстания тонхаков в качестве носильщиков, проводников и разведчиков.

11. Высокий военный чин в старой корейской армии.

12. Военный чин 2 класса 2 ранга.

13. Военный чин 2 класса 9 ранга, сотник.

14. Гражданская должность 2 класса 2 ранга, соответствует губернатору.

15. В «Кабо саги» название города не указано – сказано «в этом городе». Судя по предыдущему упоминанию города Кобу, именно жители этого города подверглись расправе со стороны повстанцев. О жестокостях повстанцев и маскирующихся под них бандитов упоминают и другие источники – например, миссионер У. Джанкин.

16. В настоящее время мы не имеем точных данных относительно типа артиллерийских орудий, находившихся при отряде Хон Гехуна, однако вполне возможно, что это были не специальные горные орудия, разбиравшиеся для транспортировки на части весом около 100 кг. каждая, а полевые орудия, которые крайне тяжело перемещать по неподготовленным для движения гужевого транспорта дорогам, которые составляли основную часть дорожной сети старой Кореи.

17. По данным современных южнокорейских исследователей, к моменту подхода отряда к Чонджу в его составе оставалось только 470 человек.

18. Столичное управление старой корейской армии, учрежденное в апреле 1888 г. и представлявшее собой базу для развертывания центральной дивизии. Состояло из тылового и правого батальонов, а также батальона береговой охраны. В ходе реформ 1894 г., инспирированных японскими интервентами, управление Тхонвиён было упразднено.

19. Консультации проводились для создания видимости того, что войска цинского Китая прибудут в Корею «на законных основаниях» – по просьбе корейского правительства.

20. Данные источников разнятся – по другим данным, 4 младших командира были ранены, а про убитых солдат не говорится вообще, упоминается только о брошенной на поле боя артиллерии. Однако, скорее всего, правительственные войска понесли существенные потери.

21. В отношении трофеев повстанцев единодушны все источники и современные исследователи.

22. Безусловно, в данном случае имеет место преувеличение – заключение перемирия было одинаково желательно как для повстанцев, так и для правительственных войск.

23. Японские войска продемонстрировали в Корее гораздо большую боеспособность, нежели столичные корейские войска, обучавшиеся американскими инструкторами, а японские офицеры – гораздо больший профессионализм. Так, действовавший против повстанцев вместе с корейскими правительственными войсками в ноябре 1894 г. лейтенант 19 резервного отдельного пехотного батальона Минами Косиро, командуя всего 200 японскими и корейскими солдатами, разгромил пятикратно превосходящие силы повстанцев в бою у Сесонсан 8.11.1894, нанеся им огромные потери убитыми и раненными.

24. Возможно, закупка материалов для военной промышленности являлась официальной ширмой для разведывательной деятельности миссии в составе генерала Каваками Сороку и лейтенантов Идзити Косукэ и Тамура Хироси.

25. Идзити Косукэ (в японских документах встречается также написание Итидзи, однако в международной исторической литературе он известен именно как Идзити) – японский разведчик, первое известное его задание – это посещение Кореи, Китая и России весной 1893 г. в составе свиты генерала Каваками Сороку.

26. Японское националистическое общество, созданное в 1881 г. в Фукуока. В поисках союзников для расширения японской колониальной экспансии на материке пыталось контактировать с представителями корейской и китайской оппозиции, в т.ч. с членами тайных обществ. После оккупации Японии американскими войсками было ликвидировано в 1946 г.

Список основной использованной литературы

Забровская Л.В. «Политика Цинской империи в Корее 1876-1910 гг.», М., 1987.

Ли Ги Бэк «История Кореи: новая трактовка», М., 2000.

«Очерки по истории освободительной борьбы корейского народа», М., 1953.

Пак Б.Б. «Российская дипломатия и Корея», М., 2004.

Пак Б.Д. «Россия и Корея», М., 2004, издание 2-е, дополненное.

Тягай Г.Д. «Крестьянское восстание в Корее 1893-1895 гг.», М., 1953.

Тягай Г.Д. «Народное движение в Корее во второй половине XIX века», М., 1958.

Фань Вэнь-лань «Новая история Китая», М., 1955.

«Кабо саги» (Исторические записки года кабо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Коджон силлок 31 нён» (Хроника правления государя Коджона, 31-й год), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Не Шичэн «Дунчжэн жицзи» (Дневник карательного похода на Восток) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 1-18 (на кит. яз.)

Не Шичэн«Дунъю цзи чэн» (Записки о путешествии на Восток с измерениями расстояний), Пекин, 2007 (на кит. яз.)

«Побусан сарё ёкхэ» (Материалы по истории побусанов с переводом и комментариями), Интернет-публикация, режим доступа: (на кор. яз.)

Токутоми Сохё «Рикугун тайсё Каваками Сороку» (Генерал армии Каваками Сороку), Токио, 1943 (на яп. яз.)

Фан Боцянь «Фан-гуаньдай чжу Хань жицзи бин тяочэнь фан Во шии» (Дневник капитана Фана во время пребывания в Корее и докладная записка с соображениями по обороне от Японии) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 91-95 (на кит. яз.)

«Ханминджок чонджэнса чхоннон» (Очерки истории войн корейского народа), Сеул, 1988 (на кор. яз.)

Хван Хён«Мэчхон ярок» (Неофициальные записки из Источника под дикой сливой), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Хван Хён«Оха кимун» (Записки об услышанном под утуном), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Цай Эркан«Чжун-Дун чжаньцзи бэньмо» (Записки о японо-китайской войне с начала и до конца) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 166-217 (на кит. яз.)

Чжао Эрсюнь «Цин ши гао» (Черновой очерк истории династии Цин), Пе-кин, 1927 (на кит. яз.)

Яо Сигуан «Дунфан бинши цзилюэ» (Краткий очерк военных событий на Востоке) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 1-108 (на кит. яз.)

«Янхо чонги» (Телеграммы из Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Янхо чхотхоса тыннок» (Переписка чхотхоса Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Junkin William M.“The Tong Hak” // “Korean Repository II”, February 1895, p. 56-61.

Okazaki Hisahiko“Mutsu Munemitsu and his age”, 2010.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 21-45.
      На фоне политических и религиозных коллизий в Священной Римской империи и Европе первой половины XVII в. характеризуются личность и политика императора Фердинанда II Габсбурга. Авторы подчеркивают как воинствующий католицизм этого императора и тенденции к утверждению абсолютистского правления, так и прагматизм и влияние на его действия со стороны окружения императора. Главными чертами политики Фердинанда II являлись стремление подавить Реформацию и укрепить позиции династии Габсбургов. Но тем самым император способствовал созданию коалиций против него как в самой Империи, так и в целом в Европе.
      «Борец за правое дело» во имя «славы Господней»1 — так называл себя император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург (1619—1637), которого часто считали главным виновником Тридцатилетней войны (1618—1648). «Как только срок войны пришел, Фердинанд на трон взошел»2, — писал о нем немецкий поэт конца XIX — начала XX в. Макс Барак (1832—1901). В действительности же правление этого императора началось на год позже — уже после начала Тридцатилетней войны. Такая неточность, допущенная Бараком, не была случайной. Уже на протяжении пяти столетий имя императора Священной Римской империи Фердинанда II (1619—1637)3 упоминается в связи с ужасающими событиями этой войны, на время которой пришлись все восемнадцать лет его правления.
      Кроме того, Фердинанд вошел в историю как ревностный католик и непримиримый противник протестантизма. В юридическом отношении его власть как императора и как наследника земельных владений Габсбургов имела существенные различия. Если, унаследовав трон эрцгерцога, Фердинанд имел относительно широкие полномочия, то, надев в 1619 г. на голову императорскую корону, он встал во главе политического образования, не являвшегося государством. Это был, скорее, союз многоконфессиональных имперских чинов (Reichsstände), представлявших собой отдельную систему государств, которая отличалась от европейской системы. Их относительная независимость от императора была регламентирована в имперской конституции (Reichsverfassung), которая не существовала в форме единой грамоты, а формировалась из нескольких общепринятых нормативных документов общеимперского уровня. Многочисленность имперских чинов, их контрастность в политическом, территориальном и конфессиональном плане усложняли управление в Империи.
      Нельзя не заметить, что Фердинанд жил в сложный период в истории Австрии и Империи в целом. Это была эпоха конфессионализации, сопровождавшаяся контрреформационными процессами, проводимыми католической церковью против реформационных учений. Все процессы осложнялись конституционным кризисом, постигшим Империю в конце XVI — первой половине XVII в., в разрастании которого Фердинанду было суждено сыграть злополучную роль. Основы этого кризиса были сформированы еще до его рождения и основывались на подрыве Аугсбургского религиозного мира 1555 г., заключенного между католиками и протестантами. Проявления внутрикризисных явлений в Империи наблюдались в усилении противоречий религиозных партий, относительном ослаблении влияния рейхстага, образовании политических и военных союзов.
      Отдельные аспекты политики и биографии Фердинанда II в той или иной степени встречаются в исторических сочинениях на европейских языках, причем упоминание об императоре часто происходит в работах, посвященных династии Габсбургов и Тридцатилетней войне. Помимо этого, существует несколько сугубо биографических сочинений, первые из которых были написаны еще в XVII веке. Их авторы — придворный историограф Ф. К. Кевенхюллер4 (1588—1650) и духовный отец императора В. Ламормайни5 (1570—1648) — входили в ближнее окружение Фердинанда и были участниками многих событий его личной и политической жизни. Неудивительно, что их работы, хоть и представляют важный источниковый материал, не могут считаться полностью объективными. Особый научный интерес к личности Фердинанда был проявлен только во второй половине XIX в., спустя более двухсот лет после смерти императора. Подлинной классикой исторической науки стал многотомный труд австрийского историка Ф. Э. Хуртера6. В этой работе положительная оценка роли
      Фердинанда для Империи была в некоторой степени преувеличена. Труд Хуртера, как и монографии его современников И.П. Зильберта и Т. Ф. Унклера7, основывался на большом количестве источников конца XVI — первой половины XVII столетия. Последующее внимание к биографии Фердинанда ограничивалось в основном изданием небольших пассажей справочного характера. Среди наиболее видных авторов этого жанра можно назвать немецкоязычных историков К. Вурцбаха, Ф. Штиве, К. Эдера и X. Хантша8. С 50-х гг. XX столетия одной из наиболее излюбленных тем исследователей стал дискуссионный вопрос о стремлении Фердинанда к абсолютизму. В работах Г. Штурмбергера, X. Хаана, И. Францла и А. Вандружки9 основной уклон делался в сторону возможностей Фердинанда по укреплению власти Габсбургов внутри Империи. Наравне с этими трудами довольно интересным является переведенный на русский язык небольшой очерк немецкого историка Д. Альбрехта10, написанный в рамках коллективной монографии об императорах Священной Римской империи. В последнее время среди биографических работ о Фердинанде важное место занимают труды американского исследователя Р. Бирли11, в монографиях которого рассматривается контрреформационная политика Фердинанда. Особого внимания заслуживает статья немецкого историка К. Кампманна12, показывающего императора в качестве одной из «сторон» Тридцатилетней войны. В отличие от западноевропейских авторов в отечественной научной литературе не существует современных фундаментальных работ, полностью посвященных личности Фердинанда II.
      Известность и политическое влияние Фердинанда в немалой степени способствовали тому, что, подобно многим монархам своего времени, он постоянно становился предметом интереса не только историков, но и представителей искусства. В разные годы современниками Фердинанда было написано несколько его портретов. Одними из наиболее известных произведений стали картины швейцарского художника Й. Хайнца Старшего, фламандского мастера Ю. Сустерманса, и австрийского мастера Г. Пахманна. Эти работы были написаны, когда Фердинанду было соответственно 26, 46 и 57 лет. На картинах современников Фердинанд представлен человеком среднего или, скорее, невысокого роста, слегка отличающегося полнотой. Он носил небольшие усы и тонкую бородку. Почти всегда зачесанные назад короткие темные волосы открывали высокий лоб. Особо четко живописцы подчеркивали его нависшие веки и тяжелый взгляд. Кроме того, согласно портретам, Фердинанда отличали большой, слегка сгорбленный нос, и несколько выступающая вперед нижняя челюсть. Такие черты лица были типичны для рода Габсбургов, что, по всей вероятности, могло быть следствием кровосмесительных браков, часто происходивших между представителями этого могущественного дома.
      Фердинанд родился 9 июля 1578 г. в австрийском городе Граце. Его отцом был эрцгерцог Внутренней Австрии Карл II Франц (1540— 1590), матерью — Мария (1551 — 1608), дочь баварского герцога Альбрехта V (1528—1579). В современном понимании это был кровосмесительный брак, что по тем временам было явлением достаточно час­тым. В данном случае мать Фердинанда одновременно приходилась племянницей его отцу. Кроме того, оба родителя находились в тесном родстве с императором Фердинандом I (1558—1564)13, который приходился мальчику одновременно и дедом по отцу и прадедом по матери. Среди ближайших предков Фердинанда были также императоры Максимилиан II (1564—1576)14, приходившийся ему дядей, и Рудольф II (1576—1612)15 — его двоюродный брат.
      Детство Фердинанда пришлось как раз на то время, когда религия играла одну из основополагающих ролей в воспитании и становлении личности. Значительное влияние на ребенка оказывали родители. По замечанию американского исследователя Б. Кёртиса, католическое благочестие характеризовало всю династию австрийских Габсбургов, что стало характерно и для юного Фердинанда16. Его отец значительную часть времени уделял политике. К концу жизни он стал нетерпим к сторонникам Реформации17. Мать имела строгое католическое воспитание. Помимо родителей, очень важная роль в становлении характера Фердинанда принадлежала иезуитам, отличавшимся особой строгостью и беспрекословным подчинением иерархической лестнице. Руководствуясь известным девизом — «К вящей славе Божьей» (Ad majorem Dei gloriam) — представители ордена распространили свое влияние во многих княжеских дворах Европы.
      В первые пять лет жизни наставниками мальчика в разные годы были люди, следовавшие канонам католического благочестия. Среди них — воспитатели Якоб Адам Аттемс, Бальтазар Шраттенбах, Ганс Видманнс, Андреас Бакес и Иоганн Вагенринг. Всех их отличало стремление научить юного отпрыска поведению в соответствии с правилами иезуитов. Кроме Фердинанда, под сильным влиянием иезуитов находился его кузен Максимилиан Баварский (1573—1651)18. Но в отличие от кузена, влияние ордена на Фердинанда было несколько сильнее. В процессе взросления он буквально впитал мысль о послушании, которая на протяжении всей жизни поддерживалась окружавшими его священнослужителями. Помимо воспитания влияние ордена распространялось и на образование юного эрцгерцога.
      1590 г. был ознаменован печальным событием. Умер отец Фердинанда эрцгерцог Карл II Франц. Фердинанду на тот момент исполнилось лишь двенадцать лет. Основным наставником Фердинанда стал его дядя герцог Баварский Вильгельм V (1548—1597), прозванный Благочестивым. Мать юного наследника Мария также желала принимать деятельное участие и в дальнейшем воспитании сына и в политических делах. Судя по ее переписке с баварским герцогом, она опасалась, что после смерти мужа ее влияние на сына может уменьшиться19. К этому времени Фердинанд находился в Граце, в котором проживало много протестантов. Это несколько беспокоило мать мальчика, которая желала оградить сына от всякого, пусть даже косвенного, влияния Реформации20. Поэтому образование Фердинанд продолжил в Ингольштадтском университете, находившемся под патронажем иезуитов. В основную программу обучения входили философия, математика, а также имперское право21. Эти дисциплины дополнялись религией, риторикой, диалектикой, историей, политикой и этикой. Кроме того, еще с детства Фердинанд обучался итальянскому языку и латыни22, а также французскому и испанскому языкам, на которых говорил довольно редко23.
      В это время в Ингольштадте учились кузены Фердинанда из династии баварских Виттельсбахов — Фердинанд (1577—1650), ставший впоследствии курфюрстом и архиепископом Кёльнским, его брат Филипп (1576—1598) и упомянутый ранее Максимилиан Баварский. По мнению немецкого историка Ф. Штиве, отношения Фердинанда со своими кузенами были доверительными, но не более того24.
      Во время обучения в Ингольштадте сознание юного эрцгерцога было уже отчасти сформировано. Казалось, что юный наследник австрийских земель уже мог стать полноценным правителем. Однако ни сам Фердинанд, ни австрийские дворяне не были готовы к этому. Протестантское дворянство уже тогда предвкушало сложности, которые могли бы возникнуть при восхождении юного эрцгерцога на престол. Это напряжение чувствовал и сам Фердинанд. В одном из писем императору Рудольфу II он жаловался на то, что австрийские дворяне были крайне недовольны тем, что их эрцгерцог слишком долгое время находился в Ингольштадте под властью иезуитов25. Сложно сказать, насколько велико было их недовольство. Фактом остается лишь то, что до достижения совершеннолетия он еще не мог лично заниматься политическими делами, поэтому на некоторое время функции управителя были передами двум регентам — кузенам Фердинанда. Период регентского правления продлился шесть лет. Первым должность регента занял известный сторонник контрреформации эрцгерцог Эрнст Австрийский (1553—1595). Ему на смену пришел претендент на польскую корону эрцгерцог Максимилиан III Австрийский (1558—1618), который, как и его предшественник, разделял неприязнь к протестантам.
      Во время регентского правления Фердинанд не проявлял слишком активных амбиций будущего правителя. Лишь в 1596 г., когда юному эрцгерцогу исполнилось восемнадцать лет, он стал править самостоятельно. В первые годы у власти он следовал советам матери и наставников, мнение которых было высшим критерием для юного эрцгерцога. С детства приученный к строгому распорядку дня, Фердинанд был верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Он никогда не спал более семи часов в сутки, был довольно любезен в общении с окружающими. При случае он не гнушался беседовать даже с крестьянами26. Немецкий историк Хуртер ссылался на оценку Фердинанда одним из современников, который находил, что взгляд, походка и все поведение Фердинанда вызывало расположение людей27. По сравнению с другими монархами эпохи, некоторую сдержанность Фердинанд проявлял лишь по отношению к женскому полу. Из развлечений он отдавал предпочтение чтению, а также музыке и охоте28. Известный немецкий историк Г. Манн характеризовал молодого Фердинанда как жизнерадостного и бодрого человека, примерного сына и семьянина, добросовестного правителя, добродушного, в случае если его благочестивый долг не заставлял его быть жестоким29.
      Среди первых заметных предприятий Фердинанда стоит отметить поездку в один из крупнейших паломнических центров в Италии — Лорето. Вдохновившись этим путешествием, в разговоре с матерью Феринанд дал обещание, что он скорее потеряет все богатство на земле, чем когда-либо позволит причинить ущерб религии. Подобная показательная набожность вызывала усмешку у населения преимущественно протестантского Граца30. Австрийские протестанты ждали от Фердинанда подтверждения их религиозных прав31, но тогда они еще не знали, с каким человеком им предстоит иметь дело в ближайшем будущем и насколько далеко может зайти фанатичная приверженность католицизму.
      Поначалу неприязнь Фердинанда к протестантам проявлялась скорее в форме нежелания компромисса. Уже тогда у него появился девиз, в котором молодой эрцгерцог характеризовал себя, как «Борец за правое дело», который «заслуживает корону» (“legitime certantibus corona”). Но каково было восприятие этого «правого дела» со стороны самого Фердинанда, показало его дальнейшее правление. Первые агрессивные шаги в навязывании католического вероисповедания стали проявляться со стороны эрцгерцога в конце XVI — начале XVII столетия. С одной стороны, это выражалось в требовании исповедовать только католицизм, с другой, сопровождалось изгнанием несогласных дворян-протестантов. В письменных обращениях к чиновникам Фердинанд настаивал на том, чтобы на должности градоначальников, городских судей и советников назначались только чиновники католического вероисповедания32. В одном из писем к управляющему Крайны Фердинанд требовал наложить штраф на проповедников за то, что во время свадьбы они чрезмерно играли на инструментах, что нарушало моральные нормы33. В этих мерах проявлялся недостаток политической гибкости Фердинанда. Единственным положительным результатом такой политики стало относительное укрепление единоличной власть эрцгерцога в Австрии. Однако и это достижение утрачивало свое значение вследствие нерешительности и чрезмерной зависимости Фердинанда от иезуитского окружения.
      На фоне антипротестантской политики в первые годы правления вокруг юноши начал складываться круг единомышленников, занявших впоследствии важные места в его окружении. Это были амбициозные люди, имевшие интерес к службе и продвижению по карьерной лестнице. В 1595 г. среди них появился Карл Харрах (1570—1628), аналитические способности которого привлекли внимание молодого эрцгерцога. Впоследствии этот человек будет играть одну из важнейших ролей в политике Фердинанда. Спустя два года, Фердинанд сблизился с бывшим студентом Тюбингенского университета Гансом Ульрихом Эггенбергом (1568—1634). Несмотря на свое протестантское прошлое, перешедший в католицизм Эггенберг с легкостью завоевал доверие матери эрцгерцога, а затем и самого Фердинанда. Но самое значительное знакомство состоялось в 1598 году. Именно тогда в Грац приехал член ордена иезуитов по имени Вильгельм Ламормайни, ставший впоследствии одним из главных участников контрреформационного движения в Европе. Набожный, яростный приверженец иезуитского ордена34, в начале 10-х гг. XVII в. он получил должность профессора философии и теологии в университете Граца, а позднее занял и пост ректора. Будучи старше Фердинанда всего на восемь лет, Ламормайни завоевал расположение семьи юного эрцгерцога. По мнению Р. Бирли, именно в этот период между Ламормайни и Фердинандом зародилась тесная дружба35. Умный и властный иезуит тонко чувствовал слабые стороны и умел с выгодой для себя использовать религиозность и нерешительность эрцгерцога.
      Помимо первого опыта в политике, одной из важнейших тем для Фердинанда стал вопрос о браке. Но, следуя традициям и нравам эпохи, разделить политику и брачные узы для столь известного семейства, как Габсбурги, было практически невозможно. В 1600 г. Фердинанд сочетался браком со своей кузиной Марией Анной (1574— 1616), дочерью отрекшегося от престола баварского герцога Вильгельма V. Фердинанд, также как и его отец, вступил в брак с девушкой, с которой являлся относительно близким кровным родственником. Однако, несмотря на это, брак был благословлен, в том числе, епископом Оломоуцким Францем Дитрихштейном (1570—1636), ставшим позднее одним из сторонников Фердинанда. Главное значение этого союза состояло в укреплении династических отношений между австрийскими Габсбургами и Баварским герцогством. За первые пять лет семейной жизни у пары родились девочка и два мальчика, которые умерли в детском возрасте. Лишь в 1608 г. у Фердинанда появился главный наследник — сын Фердинанд (1608—1657). Рожденным позднее дочерям Марии Анне (1610—1665), Сесилии Ренате (1611 — 1644) и сыну Леопольду Вильгельму (1614—1662) в дальнейшем отводилась своя роль в укреплении династических связей Габсбургов с княжескими дворами Европы. Однако год рождения главного наследника был омрачен смертью матери Фердинанда Марии, к которой он был очень привязан. К этому времени, эрцгерцог уже всецело был поглощен политическими событиями не только в своих наследственных землях, но и в Империи в целом.
      В начале 10-х годов XVII в. начался новый этап его политической карьеры. В это время одним из актуальных вопросов имперской политической элиты было противостояние императора Священной Римской империи Рудольфа II (1576—1612) и стремящегося занять его место Маттиаса (1612—1619)36. К 1612 г. тридцатишестилетнее правление Рудольфа II закончилось, и его место занял Маттиас, который, как и Рудольф, приходился Фердинанду двоюродным братом. Фердинанд поддержал его. Одной из причин этого было отсутствие у Маттиаса детей. В данной ситуации Фердинанду выпал шанс стать наследником своего кузена, претендовать на корону Чехии и Венгрии, а впоследствии и на императорский трон. Но в вопросе наследования Фердинанд был не единственным претендентом. Помимо австрийской, за корону императора боролись представители испанской ветви Габсбургов, где первым кандидатом был кузен Фердинанда испанский король Филипп III (1598—1621)37, за которым была замужем недавно скончавшаяся сестра Фердинанда — Маргарита (1584—1611). На протяжении почти пяти лет вопрос наследования остался одной из основных тем переговоров Фердинанда с Мадридом. В июле 1617 г. между сторонами было заключено соглашение, известное как «договор Оньяте», так как значительный вклад в достижение компромисса между Фердинандом и Филиппом внес испанский дипломат и государственный деятель граф Иниго Оньяте (1566—1644). По условиям договора, испанская сторона отказывалась в пользу Фердинанда от притязаний на наследование чешских и венгерских земель. В обмен Фердинанд соглашался на передачу Испании некоторых важных стратегических территорий в Северной Италии и Эльзасе38. Официально в договоре говорилось лишь о снятии кандидатуры одного претендента в пользу другого.
      На фоне этих династических переговоров с испанской стороной Фердинанд стал участником нового военного конфликта, напрямую затрагивавшего его интересы в качестве эрцгерцога. Не считая неудачной военной кампании против турок 1601 г., это было первое серьезное предприятие молодого правителя. Местом конфликта стали земли, принадлежавшие Венецианской республике. Эта война, длившаяся с 1615 г. по 1617 г., получила название Ускокской (ускоки — морские разбойники). Поводом для противостояния с Венецией послужило то, что в первой половине XVII в. на территории, подконтрольной австрийским Габсбургам, проживали ускоки — преимущественно этнические славяне, переселившиеся из регионов Османской империи. Промышлявшие пиратством, они нередко совершали грабительские набеги на венецианскую Далмацию и другие регионы. Желая ослабить влияние венецианцев в Адриатическом море, Фердинанд отказался воспрепятствовать этому. Такое поведение вызвало возмущение среди венецианской политической элиты, и республика была вынуждена ввести войска в подконтрольную австрийским Габсбургам область Фриуль. Вскоре на помощь Венеции прибыли войска из Нидерландов. Не имея достаточных финансовых и военных ресурсов для ведения войны, Фердинанд обратился за помощью к правившему тогда императору Маттиасу. Фердинанд подчеркивал, что венецианские войска угрожают не только его личным владениям, но и интересам всего рода Габсбургов. Это мнение не нашло должного отклика у императора. Маттиас, также как и испанцы, не был заинтересован отстаивать личные интересы Фердинанда в этом регионе, поэтому выделил ему лишь небольшие военные части. Фердинанд попытался попросить помощи у подконтрольных ему австрийских дворян, что также не имело должного эффекта. Никто из них не желал жертвовать своими людскими и материальными ресурсами исключительно во имя интересов эрцгерцога без существенной выгоды для себя. Успеха Фердинанд смог добиться лишь обратившись к человеку, на которого он возлагал самые большие надежды. Это был представитель чешской дворянской фамилии — Альбрехт Валленштейн, для которого эта военная кампания стала, по сути, первой, где он мог проявить себя на службе у Фердинанда. Собрав за свой счет небольшую армию, в мае 1617 г. Валленштейн направился в Италию39. Военные действия Валленштейна против венецианцев были в целом успешными. Но, несмотря на это, результат войны с Венецией стал поражением для Фердинанда. Согласно мирному договору, заключенному в сентябре 1617 г. в Мадриде, Фердинанд должен был воспрепятствовать разграблению венецианских земель со стороны ускоков. Договор укреплял влияние Венеции в Адриатическом море40. Причина такого исхода войны крылась не только в отсутствии денег и новых союзников, но и в том, что со второй половины 1617 г. главный интерес Фердинанда был уже далек от итальянских земель.
      Теперь основное его внимание было приковано к восточным регионам Священной Римской империи, где местные сословия жили в предвкушении новой борьбы за чешскую корону. В этой борьбе место Фердинанда было определено не только в качестве основного кандидата на чешский трон, но и в качестве соперника антиимперским политическим силам как в Чехии, так и в Империи. Подписание договора Оньяте в 1617 г. не на шутку насторожило протестантские сословия Чехии. По логике вещей именно они должны были принять основное участие в избрании короля, на деле же этот вопрос был решен в Мадриде, несмотря на то, что испанский король лишь снял свою кандидатуру в качестве претендента на корону. Настораживало чешских протестантов также наличие у Фердинанда репутации контрреформатора. Кроме этого, у него появился новый соперник, вероятность поддержки которого чехами была весьма велика. Им стал курфюрст Саксонский Иоганн Георг (1591 — 1656) из династии Веттинов, представлявший одно из крупнейших лютеранских княжеств Империи. Ощутимая политическая поддержка Саксонии была предложена со стороны одного из лидеров чешских протестантов Иоахима Андреаса Шлика (1569—1621). Но, опасаясь осложнения отношений с Габсбургами, Иоганн Георг Саксонский все же отверг эту идею. Одновременно Фердинанду была оказана поддержка со стороны Высочайшего канцлера Чехии Зденека Попела Лобковица (1568—1628) — ярого католика и известного сторонника Габсбургов. Летом 1617 г. Фердинанд был избран чешским королем. В следующем году он завладел и венгерской короной, что еще больше укрепило в нем надежду на императорский трон.
      Территории, перешедшие под контроль Фердинанда, имели свою специфику. В первой половине XVII в. значительная часть чешских дворян исповедовала протестантизм. Одним из важных документов, подтверждающих их права, стала «грамота его величества», выданная императором Рудольфом II в июле 1609 г. (Majestätsbrief). Этот документ гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Кроме того, эта грамота противодействовала попыткам чешских королей узурпировать свою власть41. Фердинанд откровенно пренебрег этим документом и интересами чешских протестантов. В Чехии была начата рекатолизация. Это грубо нарушало политическое равновесие в Чехии, что стало одной из главных ошибок правления Фердинанда. В итоге 23 мая 1618 г. чешские протестанты под предводительством графа Генриха Маттиаса Турна (1567—1640) выплеснули свое недовольство, выбросив имперских наместников из окна Пражского града. Это событие положило начало Тридцатилетней войне (1618—1648), ставшей для Фердинанда войной за имперскую конституцию42.
      Сразу после майских событий в Чехии политическое положение Фердинанда стало крайне сложным. Власть в чешских землях постепенно перешла к восставшим. Ситуация усугубилась тем, что в марте 1619 г. умер император Маттиас, и помимо усмирения чешских протестантов Фердинанд вступил в борьбу за императорскую корону. На этом этапе он нуждался не только в надежных политических союзниках, но также в умных и ловких сторонниках, способных поддержать его в столь сложный момент. Одним из таких людей стал рожденный протестантом, но перешедший в католицизм43, граф Максимилиан Трауттмансдорфф (1584—1650), дипломатический талант и дальновидность которого сыграли свою роль в политике Фердинанда. В задачу Трауттмансдорффа входило сопровождение эрцгерцога на сложнейших переговорных процессах. В июле-августе 1619 г. во Франкфурт-на-Майне съехались представители курии курфюрстов Империи. Встреча произошла по инициативе архиепископа и курфюрста Майнцского — известного сторонника Контрреформации и приверженца Габсбургов Иоганна Швайкхарда Кронберга (1553—1626). Это имперское собрание носило статус «выборного дня» (Wahltag), на котором должны были пройти выборы императора. В качестве короля Чехии и Венгрии для Фердинанда это было первым собранием общеимперского уровня. На нем он имел голос курфюрста. По итогам встречи, в первую очередь при поддержке католических курфюрстов Майнца, Трира и Кёльна, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи.
      Несмотря на этот успех, его политическое положение не было стабильным. Немного ранее, 31 июля 1619 г., чешские протестанты издали акты о конфедерации. Эти документы закрепляли права протестантского дворянства Чехии на выбор короля и усиление полномочий чешских сословий44, которые в августе 1619 г. лишили Фердинанда чешской короны, выбрав на его место своего лидера — протестантского курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596— 1632), известного под именем «Зимний король». Это грозило Фердинанду возможной потерей власти в Чехии и создавало прецедент по искоренению католического влияния в отдельных частях Империи. Ситуация была сложной. Фердинанд отдавал себе отчет в том, что у него не было достаточных военных и финансовых возможностей противостоять чешским протестантам лишь собственными силами. Следуя советам Ламормайни, император счел нужным заручиться поддержкой католических князей и, в первую очередь, самого могущественного из них — герцога Баварского Максимилиана, являвшегося к тому моменту одним из самых влиятельных князей Империи. Надо признать, что Фердинанд не всегда доверял своему кузену. В памяти императора еще слишком свежи были воспоминания о споре за контроль над епископством Пассау, несколько осложнившим родственные отношения между австрийскими Габсбургами и баварскими Виттельсбахами45. Беспокоило Фердинанда и то, что еще ранее со стороны Максимилиана проявлялись попытки противостоять лидерству Габсбургов среди католиков Империи. По инициативе Баварии в 1609 г. была создана Католическая лига. Ее создание стало ответом католиков Империи на созданную годом ранее Евангелическую унию, где лидирующую роль играл курфюрст Пфальцский Фридрих V. Для Фердинанда было очевидно, что Католическая лига представляла реальную военную силу, и явное лидерство в этой организации было в руках у Максимилиана. Это давало Максимилиану некоторую самостоятельность по отношению к императору, если бы личные интересы баварца пошли вразрез с интересами Фердинанда. Но на данный момент не это беспокоило Фердинанда. Первостепенное значение в его мыслях занимала возможность не конкурировать, а заручиться поддержкой своего кузена. Причем главной мотивацией для Фердинанда просить помощи у Баварии были финансовые проблемы. Как отметил немецкий историк М. Ланциннер, Фердинанду было хорошо известно, что «у его баварского кузена сундуки были всегда наполнены деньгами»46.
      Таким образом, получив титул императора, Фердинанд направился в Вену. На этом пути он сделал продолжительную остановку, в столице Баварии Мюнхене, где в сопровождении Трауттмансдорффа начал переговоры с Максимилианом. По их итогам, 8 октября 1619 г. между императором и герцогом был заключен Мюнхенский договор, согласно которому Католическая лига выставляла войска для поддержки Фердинанда. Фактически, эти силы находились под руководством Максимилиана. За неимением денег, Фердинанд соглашался предоставить баварцу ряд верхнеавстрийских территорий под залог и только частично компенсировать военные расходы. Кроме того, со стороны Фердинанда Максимилиану был обещан титул курфюрста, ранее принадлежавший мятежному Фридриху V Пфальцскому. С позиции имперской конституции, фактическое объявление Фридриха Пфальцского курфюрстом было вне закона, но самовольное предложение о передаче титула было неправомерным со стороны Фердинанда, потому как для принятия подобных решений император должен был сначала провести надлежащий правовой процесс, чего не произошло. В свое оправдание Фердинанд ссылался на право принятия «важного решения, касающегося Империи». Но и для этого ему было необходимо впоследствии получить одобрение коллегии курфюрстов, которые могли его высказать лишь на рейхстаге или совещании курфюрстов47.
      Во время мюнхенских переговоров до императора доходили тревожные вести из родных ему австрийских земель. Осенью 1619 г. поддержанная чешскими войсками армия князя Трансильванского Габора Бетлена (1580—1629) подошла к Вене. Однако, опасаясь удара с тыла, Габор был вынужден отступить. Беспокоили Фердинанда и восставшие чешские протестанты. В такой ситуации Фердинанд проводил политику не только военного подавления восставших, но и стремился использовать возможные противоречия между протестантами в пределах Империи. Явным успехом на этом пути стала его поддержка со стороны курфюрста Саксонского Иоганна Георга. Личной мотивацией лютеранского курфюрста поддержать Фердинанда стала скорее зависть и неприязнь к кальвинистскому курфюрсту Фридриху Пфальцскому, выбранному королем Чехии. Фердинанд, со своей стороны, был не менее прагматичен, чем Иоганн Георг. Император не собирался отводить саксонскому курфюрсту значительную роль в своей политике. Поняв это, а также боясь потерять доверие протестантских князей, Иоганн Георг стал постепенно смягчать проимператорскую политику. Как раз в это время чешское восстание достигло своей кульминации. 8 ноября 1620 г. императорская армия и войска Католической лиги разгромили протестантов в битве у Белой Горы, недалеко от Праги. После этого поражения Фридрих Пфальцский был вынужден бежать. Соотношение сил в Чехии изменилось в пользу Фердинанда. Победа в сражении фактически означала и победу Фердинанда над Евангелической унией, силы которой были серьезно подорваны. Таким образом, императору удалось покончить с одним из крупных военно-политических союзов.
      С начала 20-х гг. XVII в. в Чехии снова была проведена рекатолизация, которая, на этот раз, сопровождалась казнями и массовыми изгнаниями протестантских дворян. Число изгнанных достигло 150 тысяч48. Взамен протестантских священнослужителей на службу привлекались католические священники. Несмотря на религиозность, самым главным для Фердинанда была возможность отобрать земли и имущество у изгнанных и бежавших дворян-протестантов. Благодаря этому Фёрдинанд мог в должной степени поощрить за службу людей из своего окружения. Самым ярким примером нажившихся на имуществе чешских протестантов стал Валленштейн. Существенные изменения претерпевала и система управления в Чехии. Влияние чешских сословий все больше уступало место единоличной власти Габсбургов.
      На фоне чешских событий в окружении императора укреплялись позиции некоторых единомышленников и сподвижников, многие из которых стали его доверенными лицами. В 1619 г. новым иезуитским наставником Фердинанда стал Мартин Беканус, пришедший на смену Бартоломею Виллери, прослужившему возле него более двадцати лет49. В этот период Фердинанд обратил внимание на одного талантливого администратора — князя Карла I Лихтенштейна (1569—1627)50. В юности он проходил курс обучения в Женевском университете — одном из крупнейших протестантских учебных заведений того времени. Более того, в конце 90-х гг. XVII столетия он прослыл виднейшим представителем протестантского дворянства в Моравии. Но протестантское прошлое Карла Лихтенштейна не мешало Фердинанду приблизить к себе этого человека. Однако их отношения нельзя было назвать дружескими. Они были, скорее, партнерскими. За помощь в подавлении восставших, в 1622 г. Карл Лихтенштейн был назначен штатгальтером и вице-королем Чехии. Кроме него внимание Фердинанда также было обращено на дипломатический талант графа Братислава Фюрстенберга (1584—1631), также успешно проявившего себя в подавлении восстания. Среди советников императора некоторое влияние приобрели Герхард Квестенберг (1586—1646), удостоившийся позднее звания кавалера ордена Золотого Руна, и упомянутые ранее Кевенхюллер и Карл Харрах. При покровительстве Фердинанда сын Харраха Адалберт (1598—1667) получил сан архиепископа в Чехии. Опираясь на политический опыт этих людей, император был готов решать новые серьезные задачи не только во внутренней, но и во внешней политике.
      В отношениях с иностранными государствами особое внимание Фердинанда было приковано к поиску союзников для усмирения протестантских чинов. В этом вопросе его особый интерес вызывала Испания, войска которой могли поддержать интересы австрийских Габсбургов. В качестве представителя Фердинанда в Испании некоторое время важную роль играл Вратислав Фюрстенберг, но и в окружении императора находились сторонники происпанской политики. Одним из самых заметных представителей этого направления стал удостоившийся графского титула испанский дворянин Бальтазар Маррадас (1560—1638), деятельность которого способствовала поддержанию отношений Фердинанда с Мадридом. Согласно одному из посланий Кевенхюллера Эггенбергу, испанский король очень желал выступить посредником Фердинанда в вопросе о передаче курфюрстского титула Пфальца51. Со своей стороны, Фердинанд соглашался на участии испанцев в подавлении восставших в Пфальце. Такая позиция императора провоцировала привлечение в Империю военных сил чужого государства, новому распространению очага войны уже в германских землях Империи и, конечно, усугубляла внутриимперский кризис. В итоге весной 1621 г. императорские и испанские войска вступили в Верхний Пфальц.
      Главными противниками Фердинанда на этом направлении были протестантские князья — граф Петер Эрнст Мансфельд (1580—1626), маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский (1573—1638) и герцог Кристиан Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1599—1626). В итоге противостояния скоординированные действия армии императора, Католической лиги и Испании привели к разгрому протестантских сил к концу 1622 года. Как раз в этот период были урегулированы отношения с Трансильванией, что позволило Фердинанду сосредоточиться на внутриимперских проблемах.
      На фоне активной военной политики мысли Фердинанда постоянно занимали вопросы финансов. Пожалуй, это была единственная сфера деятельности, где он и его иезуитское окружение могли проявлять определенную гибкость в конфессиональных вопросах. По мере расширения военных действий, император стал испытывать все большую нужду в новых финансовых вливаниях. Именно в конце 10-х — начале 20-х годов XVII столетия в окружении императора стали появляться купцы и ростовщики. Среди финансовых партнеров Фердинанда важное место занимал Якоб Бассеви (1580—1634), верно служивший еще императорам Рудольфу и Маттиасу. Фердинанд всячески покровительствовал ему, и в начале 20-х гг. XVII в. Бассеви даже получил дворянский титул52. Кроме того, к числу видных кредиторов Фердинанда относился голландец Ганс де Витте (1583—1630), исповедовавший кальвинизм53. Примечательно, что, будучи ярым противником кальвинизма, Фердинанд не отказывался от финансовых сделок с голландцем. В поисках денег Фердинанд даже решился на коммерческую сделку, сулившую ему большие выгоды. В январе 1622 г. он подписал договор о «монетном консорциуме», в котором кроме чешского штатгальтера Карла Лихтенштейна и Валленштейна приняли участие Витте и Бассеви. По условиям соглашения, его участники получали от Фердинанда монопольное право на скупку серебра и чеканку монеты не только в Чехии и Моравии, но также в Нижней Австрии. В обмен Фердинанду было обещано 6 млн флоринов в год. Но, несмотря на положительные прогнозы, эта сделка не принесла прибыли Фердинанду и вызвала всеобщую критику, потому что участники консорциума сознательно уменьшали количество серебра в отчеканенных ими монетах. Это вело к убыткам, что заставило Фердинанда не продлевать договор54. В остальном главные сложности императора в сфере финансов были связаны с порчей монет в разных частях Империи. Неоценимую помощь в этой сфере ему оказал советник по финансовым вопросам Винсент Мушинген (?—1628) и аббат из Кремсмюнстера Антон Вольфрат (1582—1639).
      В 1623 г. наступил новый период внутриимперской политики Фердинанда. В самом начале года в Регенсбурге открылось собрание князей (Fürstentag), которое стало первым для Фердинанда после его избрания императором. Главным событием этого мероприятия явилось выполнение данного ранее обязательства Фердинанда передать своему кузену Максимилиану Баварскому право на Пфальцское курфюршество. Позднее между кузенами было заключено соглашение, согласно которому баварский курфюрст обязался в среднем выдать 12 млн гульденов для ведения военной кампании55. Среди наиболее видных княжеств, выступивших против этого решения, были Бранденбург, Саксония, а также Гессен-Кассель, которые безуспешно ссылались на имперское право56. По мнению немецкого исследователя Й. Арндта, результат Регенсбургского собрания ознаал «конституционный конфликт» в Империи57, что, по сути дела, вело к войне за имперскую конституцию58.
      Вскоре перед Фердинандом возникла новая серьезная проблема. В 1623 г. в войну против императора вступил датский король Кристиан IV (1588—1648)59. Спасти положение удалось благодаря поддержке Валленштейна, который за свой счет выставил армию. Как раз в этот период при Фердинанде стал укрепляться круг сторонников Валленштейна. Среди них видное место занимал тайный советник Фердинанда Герхард Квестенберг (1586—1646). Особой благосклонностью к Валленштейну отличался и Ганс Ульрих Эггенберг, видевший в нем и его армии средство для укрепления власти императора, в том числе перед католическими чинами Империи и, в особенности, перед Баварским герцогством. Одновременно в противовес сторонникам Валленштейна в начале 20-х гг. XVII в. при Фердинанде выделялись и его противники. Одним из них был знаток имперского права, известный своей алчностью вице-канцлер Империи и тайный советник императора Петер Генрих Штралендорф (1580—1637), который в отличие от Эггенберга не только был противником Валленштейна, но также выступал за сближение с Максимилианом Баварским. Фердинанд и его новый исповедник Ламормайни видели в Валленштейне не союзника, а средство по решению сложных военных и финансовых вопросов. С момента вовлечения Валленштейна в войну против датчан произошло некоторое укрепление позиций Фердинанда, в том числе и по отношению к Максимилиану Баварскому. Теперь армия Фердинанда находилась под командованием Валленштейна, в то время как армия Католической Лиги под командованием Иоганна Тилли (1559—1632) фактически подчинялась Максимилиану. Но даже при таком раскладе Фердинанд по-прежнему чувствовал прстоянное напряжение со стороны кузена. Это проявилось на следующем совещании курфюрстов в Мюльхаузене в октябре-ноябре 1627 г., когда со стороны князей выражались опасения относительно слишком усилившейся власти Валленштейна и, по сути, самого Фердинанда. Несмотря на ощутимую поддержку Фердинанда со стороны курфюрста Майнцского Георга Фридриха Грайффенклау (1573—1629), всем было понятно, что император не является единым предводителем католической партии в Империи. Наравне о Фердинандом рассматривалась и кандидатура его кузена Максимилиан, на стороне которого находился архиепископ Кёльнский Фердинанд Баварский. Но даже, несмотря на такое соотношение сил, военное противостояние между императором и баварским герцогом было маловероятно. Согласно протоколам переговоров участников Католической лиги, сам герцог Баварский надеялся на военную помощь Фердинанда60. Кроме этого, Максимилиан и Фердинанд были нужны друг другу, потому что их объединяли и некоторые внешнеполитические интересы. В одном из писем баварского герцога к императору видно, что и тот и другой были заинтересованы в поддержании напряжения между Испанией и Нидерландами, возможное примирение между которыми могло привести к тому, что, освободившись от Испании, нидерландские войска выступят на стороне протестантов в Империи61. А противостояние протестантам по-прежнему оставалось главной задачей императора и его баварского кузена.
      Особое беспокойство Фердинанда вызывал, на тот момент, саксонский курфюрст Иоганн Георг. Фердинанд не желал допустить, чтобы столь могущественное, по имперским меркам курфюршество как Саксония, оказало поддержку датскому королю. Опасения Фердинанда были не безосновательны. Иоганн Георг, хоть и не разделял кальвинистских взглядов Фридриха Пфальцского, был не доволен лишением того статуса курфюрста. В этом Иоганн Георг видел возможный прецедент в отношении других протестантских чинов Империи. Но, с другой стороны, в 1635 г. курфюрст получил от императора два маркграфства в Лаузице и мог надеяться на получение Магдебурга. Таким образом, император мог рассчитывать на лояльность саксонского курфюрста62.
      Не меньшие опасения у императора вызывал курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1595—1640) из династии Гогенцоллернов. Несмотря на нейтралитет Бранденбурга в военных действиях, во время датского периода войны войска Кристиана IV вступили на подконтрольную курфюрсту территорию. Фердинанд также стремился использовать Бранденбург для военных маневров своей армии в войне с датчанами. Это удалось императору после переговоров, успех в которых был достигнут благодаря одному из ближайших советников бранденбургского курфюрста — графа Адама Шварценберга (1583— 1641), склонившего курфюрста проявить большую уступчивость по отношению к Фердинанду. Нахождение императорских войск на территории Бранденбурга гарантировало неучастие Георга Вильгельма в Гаагском союзе против Фердинанда, созданном в конце 1625 г. под предводительством Дании, Англии и Нидерландов. Этим во многом определялось поведение бранденбургского курфюрста63.
      Кроме Саксонии и Бранденбурга у Фердинанда были сложные отношения с Гессен-Касселем — одним из крупнейших протестантских княжеств Империи. Исповедовавший кальвинизм ландграф Гессен-Кассельский Мориц (1572—1632) из Гессенской династии был одним из самых могущественных чинов, выступивших против Габсбургов во время датского периода войны. Однако слабым местом в антигабсбургской политике Морица стали сословия ландграфства, которые с трудом могли нести тяготы войны. Со своей стороны Фердинанд стремился договориться с сословиями и обострить внутренний конфликт в ландграфстве, чтобы лишить Морица поддержки. Эта затея удалась. В 1627 г. Мориц был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Вильгельма V (1602—1637). Главным рычагом давления на Гессен-Кассель со стороны Фердинанда был давний спор ландграфства с другим представителем Гессенской династии — ландграфом Гессен-Дармштадским Людвигом V (1577—1626) — за так называемое Марбургское наследство. Первоначально, ландграф Гессен-Дармштадский придерживался нейтралитета в военных действиях. Лишь в надежде получить поддержку Фердинанда в вопросе о спорных территориях вокруг города Марбург, Людвиг V согласился выступить на стороне императора. Надежды Гессен-Дармштадского ландграфа оправдались. Фердинанд передал ему права правления Марбургом и близлежащими территориями. Приемник Людвига V ландграф Георг II (1605—1661) также продолжил прогабсбургскую политику, надеясь использовать поддержку Фердинанда в закреплении спорных территорий.
      Несмотря на то, что усмирение протестантских чинов занимало значительную долю внимания императора, в середине 20-х гг. XVII столетия до Фердинанда стали доходить тревожные новости из его наследственных владений в Австрии, где контрреформационная политика вызывала раздражение среди населения. Еще в 1619 г. австрийские протестанты под руководством Георга Эразмуса Тшернембла (1567—1626) заключили союз с восставшими чешскими сословиями. После подавления волнений в Австрии летом 1620 г., в марте следующего года император одобрил назначение в Верхней Австрии баварского штатгальтера Адама Херберсторфа (1585—1629), заслужившего славу противника протестантизма. Основными его методами было насильственное изгнание протестантских священнослужителей и их замена католическими. Такая политика вызывала справедливое недовольство австрийских протестантов, в том числе среди крестьян. Кульминацией противостояния стали вооруженные потасовки в местечке Франкенбург в 1625 году. В ответ, по приказу Херберсторфа, несколько человек были казнены без должного следствия. Это событие вошло в историю под название «Франкенбургская игра в кости» (Frankenburger Würfelspiel) и стало катализатором новой крестьянской войны в Верхней Австрии, начавшейся весной 1626 года. Однако уже зимой того же года основные очаги сопротивления восставших были подавлены.
      Радость Фердинанда по этому поводу была дополнена новостями с севера Империи о том, что успешные наступательные действия Валленштейна и Тилли против датчан привели к поражению войск датского короля в сражениях при Дессау и Лутгере в 1626 г., что фактически означало поражение Дании в войне. В дополнение к этому, укрепив свое влияние на побережье Балтийского моря, Фердинанд поддержал идею создания императорского флота, что было относительно новым и смелым предприятием.
      После усмирения датского короля могущество Фердинанда в Империи было настолько велико, что он решился нанести новый удар в борьбе с имперскими чинами. Он принял решение за поддержку датчан в 1628 г. лишить братьев Адольфа Фридриха I (1588—1658) и Иоганна Альбрехта II (1590—1636) титула герцогов Мекленбургских и передать герцогства Валленштейну, перед которым император был в неоплатном долгу. Со стороны Фердинанда это являлось показательной демонстрацией силы. Но по-настоящему смелый шаг император сделал весной 1629 г. — 6 марта без одобрения рейхстага Фердинанд издал печально известный эдикт о реституции64, ставший «ошеломляющим ударом» по протестантизму в Империи65. Согласно этому документу, восстанавливались права католической церкви на имущество, захваченное протестантами66. Эдикт представлял собой толкование Аугсбургского религиозного мира 1555 г. с позиции католической стороны и по сути означал новое распределение сил в Империи в духе контрреформации. Эдикт вызвал опасения у католических чинов Империи, с осторожностью относившихся к усилению власти Фердинанда, достигшего в это период высшей точки своего могущества67. Логичным завершением этой победы внутри Империи стало заключение мирного договора Фердинанда с королем Кристианом IV Датским в Любеке в мае 1629 г., по которому Дания официально выходила из войны.
      Наслаждаясь победой, Фердинанд стал участником нового общеевропейского военного конфликта, разраставшегося недалеко от южных границ Империи. Этот конфликт получил название войны за Мантуанское наследство (1628—1631). В декабре 1627 г. умер герцог Мантуи Винченцо II (1594—1627) — последний представитель прямой линии знаменитой княжеской династии Гонзага. В следующем году между представителями боковых ветвей рода Гонзага разгорелся спор за герцогство. В этом первоначально локальном конфликте одну из главных ролей стало играть враждебное Габсбургам Французское королевство. Поддержав в качестве наследника на герцогство кандидатуру Карла де Невера (1580—1637), Франция — противник Габсбургов — стремилась усилить свое влияние в Северной Италии. Такое развитие событий не устраивало ни Испанию, ни самого Фердинанда, видевших в этом прямую угрозу своему влиянию в Италии. Вдобавок ко всему, к этому времени Фердинанд во второй раз женился, на этот раз на Элеоноре Мантуанской (1598—1665), дочери бывшего герцога Мантуи Венченцо Гонзаги (1562—1612). Само бракосочетание состоялось еще в 1622 г., спустя восемь лет после смерти первой жены императора. Несмотря на то, что 44-летний Фердинанд был очарован красотой девушки, которая была моложе его на двадцать лет, высока была вероятность, что этот брак был связан с дальновидными планами императора претендовать на часть Мантуанского наследства.
      К моменту начала войны, в противовес Франции, Фердинанд и Испания оказали поддержку другому кандидату на наследство — 65-летнему герцогу Гвасталле Ферранте (1563—1630). Фердинанд понимал, что ему необходимо было заручиться поддержкой имперских князей. Именно этого он намеревался добиться на собрании курфюрстов, проходившем в Регенсбурге с июля по ноябрь 1630 года. Среди влиятельных советников Фердинанда значительную роль на этом мероприятии играли Трауттмансдорфф и Маррадас. Во время собрания 7 ноября 1630 г. Фердинанд даже короновал свою вторую супругу Элеонору Мантуанскую. По оценке Б. Штолльберг-Рилингер, этим жестом он намеревался подчеркнуть значимость своей династии и значение войны за Мантуанское наследство68. Это решение Фердинанд принял вопреки опасениям его духовника Ламормайни, скептически относившегося к Мантуанской кампании. Ведь поддерживая испанского короля в этой войне, Фердинанд рисковал вызвать на себя критику имперских чинов, в том числе и католических, которые не желали воевать за интересы ни австрийских, ни, тем более, испанских Габсбургов.
      Другой важной задачей императора в Регенсбурге было получить согласие курфюрстов поддержать кандидатуру его сына (будущего императора Фердинанда III) в качестве римского короля. В ходе дискуссий император был вынужден выслушать критику курфюрстов, которая касалась недовольства главнокомандующим армии Валленштейном. Столкнувшись с оппозицией, в том числе католических князей, Фердинанд был вынужден уступить. Императору не удалось ни склонить курфюрстов к поддержке кандидатуры своего сына, ни получить поддержку в Мантуанской войне. Было принято решение об отстранении от должности главнокомандующего армией императора Валленштейна и значительном сокращении самой армии. Это было очередной ошибкой и, одновременно, политическим поражением Фердинанда. Решение, принятое в Регенсбурге, было выгодно, прежде всего, новому противнику Фердинанда, войска которого в тот момент вступили на землю Империи.
      Этим противником стал шведский король Густав II Адольф (1611— 1632), который, прикрываясь лозунгами протестантской солидарности по отношению к имперским князьям, высадился в Померании незадолго до начала Регенсбургского совещания. С этого времени началась новая, шведская, фаза Тридцатилетней войны (1630—1635). Заняв Померанию и Мекленбург, шведы очень скоро начали представлять серьезную угрозу политическому влиянию Фердинанда на севере Империи. Вдобавок к этому в начале следующего, 1631 г., императора постигло новое разочарование. На этот раз печальные вести были получены из Лейпцига. По инициативе саксонского курфюрста Иоганна Георга, в феврале 1631 г. там открылся конвент, в котором приняли участие видные протестантские князья. По итогам встречи большинство ее участников подписали манифест, одним из пунктов которого были требования к Фердинанду о возвращении протестантам земель, отобранных по Реституционному эдикту 1629 года. Предполагалось также создание отдельной армии69, которая могла бы выступить как против шведов, так и против императора. По сути, это была попытка создания нового политического союза протестантских чинов в Империи.
      Лейпцигский конвент показал недовольство имперских протестантов как Фердинандом, так и шведским вторжением в имперские земли. Но на радость Фердинанду все усилия саксонского курфюрста в конвенте оказались безрезультатны. В этом помощь Фердинанду оказал его враг — шведский король Густав II Адольф, которому создание Лейпцигского союза также было не выгодно. Очень скоро шведы начали проводить политику создания собственного союза протестантских чинов против императора, где роль Лейпцигского конвента под предводительством Саксонии не играла никакой роли. Несмотря на недоверие протестантских чинов к шведам, эта цель шведского короля была достигнута. Катализатором к этому стало разрушение войсками Тилли протестантского Магдебурга в мае 1631 года. Следствием этого стало укрепление недоверия к Фердинанду со стороны крупных лютеранских курфюршеств — Бранденбурга и Саксонии. Под давлением со стороны шведского короля, они заключили со шведами союз против императора. Среди видных протестантов на сторону шведов перешел ландграф Вильгельм V. Если вспомнить политическое поражение его отца Морица от Фердинанда в 1627 г., то союз со шведами стал своеобразным реваншем со стороны гессен-кассельского ландграфа, рассматриваемый им как возможность отомстить императору.
      На фоне перехода протестантских чинов на сторону шведского короля настоящий удар по своему престижу Фердинанд почувствовал, когда 17 сентября 1631 г. объединенная шведско-саксонская армия нанесла поражение армии Тилли у Брейтенфельда. Но, несмотря на это поражение, так сильно взволновавшее Венский двор, шведы, сами того не осознавая, сыграли и положительную роль для императора. Она заключалась в том, что, разгромив, в том числе и войска Католической лиги, подконтрольной Максимилиану Баварскому, шведский король помог императору избавиться от вооруженных сил одного из влиятельнейших конкурентов Фердинанда. Несмотря на ту угрозу, которая исходила от шведов, спустя более чем десять лет после устранения Евангелисткой унии, Фердинанду фактически удалось значительно ослабить и влияние Католической лиги. Несмотря на то, что эта организация на протяжении долгого времени была союзницей императора, она играла роль военно-политического объединения, где влияние Фердинанда не было абсолютным.
      В это время внимание императора не надолго было обращено в сторону Испании. При посредничестве Кевенхюллера, в феврале 1631 г. в Вене был заключен брак между сыном и наследником императора Фердинандом и испанской инфантой Анной Марией (1606— 1646). Этот союз хоть и укрепил отношения двух ветвей Габсбургов, но, вопреки ожиданиям Фердинанда, не сыграл значительной роли в помощи со стороны испанцев в войне. Оценивая военную обстановку в Империи, Фердинанд имел серьезные причины для опасений. Уже к началу следующего, 1632 г., шведы контролировали значительные территории возле Рейна, во Франконии, Мекленбурге, Померании и Бранденбурге. Но особое беспокойство императора вызывал поход союзной шведам саксонской армии в Чехию, что воспринималось Фердинандом как угроза не столько имперским, сколько своим личным интересам. С другой стороны, перейдя границу Баварского герцогства весной 1632 г., основная армия шведского короля могла без труда достичь и австрийских владений Габсбургов, чего Фердинанд ни в коем случае не мог допустить. В данной ситуации, единственным выходом для него оставалось снова прибегнуть к помощи Валленштейна.
      Новое назначение Валленштейна главнокомандующим скоро дало свои плоды. Оттеснив саксонцев из чешских земель, он спровоцировал шведского короля остановить поход к наследственным владения Фердинанда в Австрии и повернуть на север. В ходе сражения при Лютцене 16 ноября 1632 г. шведский король погиб, что дало Фердинанду новую надежду руками Валленштейна склонить соотношение сил в Империи в свою пользу. Однако радость императора была недолгой. После гибели Густава Адольфа его место занял не менее хитрый и даже более осторожный политический противник Фердинанда канцлер Аксель Оксеншерна (1583—1654). Продолжая начинания Густава Адольфа, он предпринял попытку объединить юго-западные протестантские княжества под руководством Швеции70. В марте 1633 г. в городе Гейльбронн начались сложные переговоры между шведским канцлером и представителями южноимперских протестантских чинов. По итогам встречи, в апреле 1633 г. между Швецией и протестантами франконского, швабского, куррейнского и верхнерейнского имперских округов был заключен Рейльбронский союз. Основными целями союза были восстановление свобод протестантских чинов и установления мира под эгидой Швеции71. Заключившие соглашение князья обязывались выделить солдат и денежные средства для борьбы против Фердинанда. Однако опасность такого объединения для императора не была столь большой, как это могло показаться на первый взгляд. Вступившие в союз со шведами князья не имели политического и военного веса в Империи. Гораздо большее беспокойство у Фердинанда вызывало постепенное осложнение отношений с Валленштейном, самостоятельность которого во внешней политике становилась все более заметной. Выполнив свою задачу по ослаблению шведской и «союзных ей протестантских армий, Валленштейн вызывал особое недовольство со стороны иезуитского окружения Фердинанда и, в особенности, Максимилиана Баварского. Фердинанда раздражало как стремление главнокомандующего к независимым переговорам со шведами, так и слухи о его намерении надеть чешскую корону. Все это выливалось в противостояние между монархом и его военачальником. Особое недовольство Фердинанда вызывало нежелание Валленштейна передать сыну императора Фердинанду III часть полномочий в военном руководстве, а также стремление Валленштейна претендовать на авторитет самого императора72. Подверженный иезуитскому влиянию Фердинанд вскоре решился на отстранение Валленштейна от должности главнокомандующего. Окончательная точка в этом противостоянии была поставлена императором, решившимся на убийство Валленштейна, которое произошло 25 января 1634 г. в Эгере. Устранение главнокомандующего сыграло положительную роль в укреплении верховной власти в Империи, а значит и власти самого Фердинанда. Император лишился талантливого военачальника, но приобрел контроль над военными структурами. Со смертью Валленштейна из жизни императора ушел главный сторонник бывшего главнокомандующего — Эггенберг. В 1634 г. пост главного министра занял граф Трауттмансдорфф.
      В военной сфере на место Валленштейна претендовал старший сын императора — Фердинанд, при участии которого 5—6 сентября 1634 г. объединенные войска императора, Баварии и Испании нанесли крупное поражение шведам и их союзникам при Нёрдлингене. После этого южноимперские земли снова оказались под контролем Фердинанда, который тотчас же воспользовался сложившимся положением и предпринял попытку переманить на свою сторону колеблющихся протестантских союзников Швеции. 30 мая 1635 г. в Праге между императором и Саксонией был подписан мирный договор, к которому впоследствии присоединились многие протестантские княжества. После Реституционного эдикта и Любекского мира с Данией 1629 г. этот договор, названный Пражским миром, стал последним из важнейших документов, подписанных в правление Фердинанда. Согласно этому соглашению, действие Реституционного эдикта откладывалось для подписавших его имперских чинов на 40 лет. Оговаривалась амнистия протестантов, ранее воевавших против императора. Договор предусматривал, что император мог иметь собственную армию, состоящую из военных частей имперских чинов. В целом Пражский мир 1635 г. был ориентирован на раскол протестантского лагеря под предводительством Швеции и должен был способствовать освобождению земель Империи от шведских войск. Договор фактически вел к роспуску Гейльброннского союза, что стало новой политической победой Фердинанда. В дополнение к этому, в 1635 г. распалась Католическая лига, которая не только полностью не контролировалась императором, но и была свидетельством упадка правовых принципов в Империи73. Несмотря на эти победы, добиться вывода шведских войск из Империи императору так и не удалось. Среди князей существовало мнение, что подлинный мир мог быть достигнут только при возврате к старой имперской конституции, определявшей соотношение сил в Империи в конце XVI столетия74.
      Несмотря на то, что Пражский мир несколько выровнял соотношение сил в Империи, в 1635 г. императора ожидала новая опасность. На этот раз неприятное известие пришло от давнего соперника Габсбургов — Франции. Не желая полного ослабления шведских позиций в Империи, французский король Людовик XIII (1610—1643) и кардинал Ришелье (1585—1642) приняли решение о вступлении страны в военные действия против Габсбургов. Помимо французов, возмущение Фердинанда вызвало поведение некогда дружественного ему курфюрста Трирского Филиппа Кристофа Зётерна (1567—1652), чьи личные политические амбиции были выше интересов конфессиональной солидарности. Фердинанда беспокоило то, что с 30-х гг. XVII в. Зётерн был склонен к сепаратным переговорам со Швецией и Францией. Захват шведами крепости Филиппсбург в качестве контрибуции создал прецедент для наступления испанцев, захвативших 26 марта 1635 г. Трир и взявших в плен курфюрста. Теперь Франция оказалась перед выбором: взять на себя защиту Трира означало вступление в войну против Испании, а, значит, и Империи. Объявление войны становилось вопросом времени.
      С головой погруженный в сложные политические проблемы, в последние годы жизни Фердинанд занимался и судьбой своих детей. В 1635 г. старшая дочь императора Мария Анна вышла замуж за своего дядю герцога Баварии Максимилиана, продолжив, таким образом, традицию династических браков. Вскоре были начаты переговоры о браке второй дочери, Сесилии Ренаты, с польским королем Владиславом IV (1632—1648) из шведской династии Ваза. Важнейшим же последним политическим успехом для Фердинанда стало избрание его сына — будущего императора Фердинанда III — римским королем в Регенсбурге 22 декабря 1636 года. Значительная поддержка в этом вопросе была оказана курфюрстом Майнцским Анзельмом Казимиром Вамбольдтом Умбштадтом (1579—1647), в очередной раз доказавшим свою верность Габсбургам.
      К этому времени император чувствовал усталость от бесконечной войны. Его самочувствие постепенно ухудшалось. Еще находясь в Регенсбурге, Фердинанд почувствовал себя хуже, у него поднялась температура. Возвращение домой было не легким. Вскоре, вернувшись в Вену, 15 февраля 1637 г. император умер. Причина его смерти точно не установлена. Согласно Кевенхюллеру, налицо были все признаки водянки75. При вскрытии тела Фердинанда медики обнаружили, что его внутренние органы были в довольно плохом состоянии76, что и стало причиной болезни.
      В зависимости от политических и религиозных пристрастий правление этого монарха по-разному оценивалось современниками. При анализе общеполитической деятельности Фердинанда II заметим, что, слабость его личности и политики проявлялась, в первую очередь, в сильной зависимости от окружения. В силу воспитания и бескомпромиссности этому правителю не было присуще тонкое понимание политической ситуации в Империи, что повлекло за собой массу ошибок. Но, даже принимая это во внимание, стоит подчеркнуть, что чрезмерно резкие, а порой и безумные политические шаги императора по отношению к имперским чинам были ни чем иным, как проявлением политической смелости Фердинанда.
      Несмотря на строгую приверженность католическому вероисповеданию, Фердинанд не судил своих приближенных, исходя из конфессиональной принадлежности по рождению. Если посмотреть на ближайших сподвижников Фердинанда, становится понятным, что некоторые из них были рождены протестантами и лишь впоследствии перешли в католицизм, что не воспринималось Фердинандом с негативной позиции. Принадлежность к конфессии имела для императора второстепенное значение и в сфере финансов, где Фердинанд порой пользовался услугами партнеров некатолического вероисповедания.
      Кроме иностранных держав, основными субъектами политических отношений Фердинанда были имперские чины, как католические, так и протестантские. Будучи глубоко верующим человеком, император оставался сторонником политики агрессивного католицизма. Особо сложные отношения у него сложились с протестантскими чинами в Австрии и Чехии, курфюрстами Пфальца, Саксонии и Бранденбурга. Среди остальных не меньшее беспокойство императора вызывали герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессен-Кассельские. Контрреформационная политика Фердинанда сопровождалось неправомерным лишением и передачей высоких титулов, привлечением иностранных войск в пределы Империи, а также реституционной политикой. Все это часто выходило за рамки основного закона Империи, следствием чего стало обострение конституционного кризиса.
      Помимо борьбы с протестантами, Фердинанд нередко сталкивался с проблемами внутри самого католического лагеря в Империи. Ближайший союзник и кузен Фердинанда — Максимилиан Баварский — не желал чрезмерного укрепления власти императора. Даже несмотря на передачу Баварии прав на Пфальцское курфюршество и династические связи, попытки императора игнорировать положения конституции вызывали опасения Максимилиана.
      На первый взгляд, большинство крупных военных кампаний Фердинанда в качестве эрцгерцога, а затем и императора, не принесли желаемого результата. За неимением должной поддержки Фердинанду гак и не удалось отстоять свои интересы в северной Италии. Не дождался он и конца Тридцатилетней войны. Не увенчались успехом попытки добиться вывода шведских и французских войск с территории Империи.
      Но эти неудачи частично возмещались победой партии императора в чешско-пфальцском (1618—1623) и датском (1625—1629) периодах Тридцатилетней войны. Даже в конце шведского периода (1630— 1635) в результате победы под Нёрдлингеном и подписания Пражского мира императору удалось добиться частичного ослабления шведского влияния в Империи. Параллельно правление Фердинанда II было ознаменовано уничтожением двух крупных военно-политических союзов в Империи — Евангелической унии и Католической лиги.
      Во многом благодаря Валленштейну в правление Фердинанда была предпринята попытка создания армии и флота, которые могли бы действовать только в интересах императора. Говорить же о стремлениях Фердинанда к абсолютизму в рамках Империи было бы не совсем правомерным, поскольку политическая структура Империи, не являвшейся государством, вряд ли могла бы соответствовать каким-либо серьезным абсолютистским настроениям.
      Фердинанд II умер 15 февраля 1637 г. в Вене и был похоронен через шесть дней в Граце в мавзолее.
      Примечания
      1. Здесь использованы часть девиза Фердинанда II (лат.) — «legitime certantibus corona» («Борец за правое дело заслуживает корону»), а также часть девиза ордена иезуитов — «Omnia ad maiorem Dei gloriam». («Во имя славы Божьей»), влияние которого на политику императора было очевидным.
      2. BARACK М. Die deutschen Kaiser. Stuttgart. 1888, S. 24: Текст оригинала: «Der Krieg schon seinen Anfang nahm, Als Ferdinand zum Throne kam». В действительности вступление Фердинанда на трон императора Священной Римской империи датируется 1619, а не 1618 г., в котором началась Тридцатилетняя война.
      3. Фердинанд II (1578—1637) — император Священной Римской империи в 1619— 1637 гг.
      4. KHEVENHULLER F.C. Annales Ferdinandei Oder Wahrhaffte Beschreibung Kaysers Ferdinandi Des Andern... Thaten-Leipzig. 1721 — 1726.
      5. LAMORMAINI W. Ferdinand II, Romanorum Imperatoris, Virtutes. Viena. 1638.
      6. HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands II und seiner Eltern. Wien. 1850—1864.
      7. SILBERT J.P. Ferdinand der Zweite, römischer Kaiser, und seine Zeit. Wien. 1836; HUNKLER T.F. Histoire de Ferdinand II, empereur d’Autriche. Limoges. 1845.
      8. WURZBACH C. Habsburg, Ferdinand II. In: Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. B. 6. Wien. 1860, S. 184—188; STIEVE F. Ferdinand II. In: Allgemeine Deutsche Biographie. B. 6. Leipzig. 1877, S. 644—664; EDER K. Ferdinand II. In: Neue Deutsche Biographie. B. 5. Berlin. 1961. S. 83—85; HANTSCH H. Kaiser Ferdinand II. In: Gestalter der Geschichte Österreichs. Innsbruck-Wien-München. 1962, S. 157-170.
      9. STURMBERGER H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Absolutismus. München. 1957; HAAN H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Reichsabsolutismus. In: Historische Zeitschrift. B. 207. München. 1968, S. 297—345; FRANZL J. Ferdinand II. Kaiser im Zwiespalt der Zeit. Graz-Wien-Köln. 1978; WANDRUSZKA A. Zum «Absolutismus» Ferdinand II. In: Mitteilungen des Oberösterreichischen Landesarchivs. B. 14. 1984, S. 261-268.
      10. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. В кн.: Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 148—169.
      11. BIRELEY R. Religion and politics in the age of the counterreformation. Emperor Ferdinand II, William Lamormaini, S.J. and the formation of imperial policy. Charlottesville. 1981; BIRELEY R. Ferdinand II, Counter-Reformation Emperor, 1578— 1637. New York. 2014.
      12. KAMPMANN C. The Emperor. In: The Ashgate Research Companion to the Thirty Years’ War. London. 2014, p. 39—53.
      13. Фердинанд I (1503—1564) — император Священной Римской империи в 1558—1564 гг.
      14. Максимилиан II (1527—1576) — император Священной Римской империи в 1564— 1576 гг.
      15. Рудольф II (1552—1612) — император Священной Римской империи в 1576—1612 гг.
      16. CURTIS В. The Habsburgs. The History of a Dynasty. L.-N.Y. 2013, p. 131.
      17. KRAWARIK H. Exul Austriacus. Konfessionelle Migrationen aus Österreich in der Frühen Neuzeit. Wien. 2010, S. 46.
      18. BIRELEY R. The Jesuits and the Thirty Years War. Kings, Courts, and Confessors. Cambridge. 2003, p. 9.
      19. Эрцгерцогиня Мария — герцогу Вильгельму Баварскому. Грац 23 сентября 1590 г. In: LOSERTH J. Akten und Korrespondenzen zur Geschichte der Gegenreformation in Innenösterreich unter Ferdinand II. Erster Teil. Die Zeiten der Regentschaft und die Auflösung des protestantischen Schul- und Kirchenministeriums in Innenösterreich. 1590-1600. Wien. 1906, S. 5.
      20. Эрцгерцогиня Мария — императору Рудольфу II. Грац 10 сентября 1590 г. Ibid., S. 4.
      21. HURTER F. Op. cit., В. 3, S. 201-202.
      22. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      23. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 577.
      24. STIEVE F. Op. cit., S. 645.
      25. Эрцгерцог Фердинанд — императору Рудольфу И. Инсбрук 24 октября 1592 г. Ibid., S. 65.
      26. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 575, 586.
      27. Ibid., S. 574.
      28. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      29. MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzählt von Golo Mann. Frankfurt am Main. 1971, S. 60.
      30. Ibid., S. 60.
      31. Совет, как с помощью католической религии эрцгерцог Фердинанд мог провести преобразование. Начало марта 1595 г. В кн. LOSERTH J. Op. cit., S. 140—149.
      32. См. например: Эрцгерцог Фердинанд — градоначальнику, судье и советнику Леобенскому. Грац 12 декабря 1595 г. Ibid., S. 174.
      33. Эрцгерцог Фердинанд — Никласу Бонгомо, администратору Крайны. Грац 14 октября 1596 г. Ibid., S. 208.
      34. BIRELEY R. Lamormaini. In: Neue Deutsche Biographie. B. 13. Berlin. 1982, S. 453.
      35. Ibid., S. 452.
      36. Маттиас (1557—1619) — император Священной Римской империи в 1612—1619 гг.
      37. Филипп III (1578—1621) — король Испании в 1598—1621 гг.
      38. WILSON Р.Н. The Thirty Years War. Europe’s Tragedy. London. 2009, p. 259.
      39. DUTHEL H. Söldner gesetzlos und gefürchtet. Die Hunde des Krieges. 2013, S. 299.
      40. ZWIEDINECK-SÜDENHORST H. von. Venedig als Weltmacht und Weltstadt. Nachdruck des Originals 1899. Paderborn. 2012, S. 166.
      41. SCHORN-SCHÜTTE L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500— 1648. München. 2010, S. 136.
      42. KOTULLA M. Deutsche Verfassungsgeschichte. Vom Alten Reich bis Weimar (1495— 1934). Berlin-Heidelberg. 2008, S. 81.
      43. Die Diarien und Tagzettel des Kardinals Ernst Adalbert von Harrach (1598—1667). Wien-Köln-Weimar. 2010, S. 222.
      44. KOTULLA M. Op. cit., S. 82.
      45. STIEVE F. Op. cit., S. 646.
      46. LANZINNER M. Maximilian I. von Bayern. Ein deutscher Fürst und der Krieg. In: Der Dreissigjährige Krieg. Facetten einer folgenreichen Epoche. Regensburg. 2010, S. 86.
      47. KOTULLA M. Op. cit., S. 83.
      48. Ibid., S. 83.
      49. STIEVE F. Op. cit., S. 663.
      50. BIRELEY R. Ferdinand II..., p. 144.
      51. Кевенхюллер — Эггенбергу. 9 января 1623 г. In: Briefe und Akten zur Geschichte des Dreissigjährigen Kriegs. Die Politik Maximilians I. von Baiem und seiner Verbündeten. 1618-1651. T. 2. В. 1. 1623, 1624. Bearbeitet von W. Goetz. Leipzig. 1907, S. 22-23.
      52. JÜTTE D. The Age of Secrecy. Jews, Christians, and the Economy of Secrets, 1400— 1800. Göttingen. 2015, p. 171.
      53. WHALEY J. Germany and the Holy Roman Empire. Vol. I. Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493-1648. Oxford. 2012, p. 579.
      54. NORTH M. Weine Geschichte des Geldes. Vom Mittelalter bis heute. München. 2009, S. 102-103.
      55. Соглашение между Фердинандом II и Максимилианом Баварским по поводу военных расходов. 28 апреля 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 137—144.
      56. KOTULLA M. Op. cit., S. 84.
      57. ARNDT J. Herrschaftskontrolle durch Öffentlichkeit. Die publizistische Darstellung politischer Konflikte im Heiligen Römischen Reich 1648—1750. Göttingen. 2013, S. 42.
      58. FUNKA. Op. cit., S. 108.
      59. Годы жизни 1577—1648.
      60. Переговоры участников Католической Лиги в Регенсбурге. 26 января 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 49.
      61. Максимилиан Баварский — Фердинанду. 12 апреля 1623 г. Ibid., S. 123—124.
      62. ПРОКОПЬЕВ А.Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585—1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб. 2011, с. 608—609.
      63. См. подробнее: БЕЛЯЕВ М.П. Бранденбург в огне Тридцатилетней войны. В кн.: Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618—1648) в событиях и коллективной памяти Европы. М. 2015, с. 116—127.
      64. Abtruck. Einer Käyseriichen Declaration So Ihre Käyseri: May: wegen dess Geistlichen Vorbehalts / beym Religions Frieden / vnnd daher rührenden restitution, der Geistlichen Gueterherauss kommen lassen / auch nachzutrucken anbefohlen. Zu Rostock Bey Johan Hallervord Buchhändlemzu finden. Im Jahr Christi. 1629.
      65. GAGLIARDO J.G. Germany under the Old Regime 1600—790. New York. 2013, p. 54.
      66. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600—1715. München. 1991, S. 212.
      67. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      68. STOLLBERG-RILINGER B. Des Kaisers alte Kleider. Verfassungsgeschichte und Symbolsprache des Alten Reiches. München. 2008, S. 190.
      69. STARBÄCK C.G., BÄCKSTRÖM P.O. Berättelser ur svenska historien. B. 4. Gustaf II Adolf. Stockholm. 1885, S. 317-318.
      70. PRESS V. Op. cit., S. 224.
      71. Ibidem.
      72. BASSET R. For God and Kaiser. The Imperial Austrian Army 1619—1918. New Haven. 2015, P. 31.
      73. KAMPMANN C. Op. cit., S. 40-41.
      74. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      75. Этот довод приводит Хуртер в своем исследовании. См.: HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands И..., В. 4, S. 565.
      76. Ibidem.
    • Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское
      By Saygo
      Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 82-100.
      В публикации на основе анализа русских летописей, переписки великого князя московского Василия Васильевича II с протом (греч. — настоятель монастыря и глава всего Афона) и старцами Святой Горы Афон; посланий князя к Константинопольскому патриарху и византийскому императору с привлечением материалов духовного завещания Марка, митрополита Эфесского; обращения трех восточных патриархов против подчинения православной церкви Риму, а также записок непосредственных участников Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. (инока Фомы, Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца) и других хорошо известных специалистам источников, автор ставит вопрос об актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви, оказавших решающее влияние на процессы централизации русского государства.
      Одним из центральных событий церковно-политической истории и международной жизни средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 годов. Участие в соборе представителей Русской православной церкви было первым присутствием Руси Московской на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между православной и римско-католической церквями. Однако так называемое «объединение церквей» продлилось недолго. Уже вскоре после того, как великий князь московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси, а также во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима для Руси Московской, сила которой, благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.
      В историографии осмыслению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438— 1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования об истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли видные специалисты по истории русской церкви: Н. С. Тихонравов, И. Н. Остроумов, Е. Е. Голубинский, Макарий (Булгаков), А. В. Карташёв и другие1.
      Следующий этап научного исследования Ферраро-Флорентийского собора и его итогов связан с комплексом работ советских и зарубежных специалистов XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение2. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории Русской православной церкви, начиная с 1950-х — 1970-х и особенно с середины 1980-х гг. привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований3.
      Опираясь на достижения прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов, связанных с ходом самого Фёрраро-Флорентийского собора, его документальными источниками и литературным наследием; сутью богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу Веры об исхождении св. Духа не только от Бога отца, но «... и от Сына»); историческими персоналиями и участниками (Марк Ефесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные Н. А. Казаковой, Н. И. Прокофьевым, Н. В. Синицыной, Б. Н. Флорей и другими4. В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается5, но отдельные нюансы внешнеполитического курса великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены.
      В настоящее время интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора продолжает расти не только среди ученых, но и в богословских кругах.
      Документальной основой данного исследования стали свидетельства Московского летописного свода конца XV в., Новгородской первой летописи, Софийской второй летописи, Никоновской летописи6; материалы Русской исторической библиотеки, где опубликованы памятники древнерусского канонического права7; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв.8; записки непосредственных участников собора: Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца9, а также хорошо известное специалистам «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого — тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 годов10.
      Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных с вопросом об унии с католической церковью, утвержденной в 1439 г. на Флорентийском соборе и тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война11. Дело в том, что к концу XIV в. внутри Московского княжества в процессе вызревания предпосылок для объединения Руси образовалось несколько удельных княжеств, принадлежавших сыновьям Дмитрия Донского. Крупнейшими из них были Галицкое и Звенигородское, которые получил сын Дмитрия Донского Юрий12. Отношения между великим князем Василием I (1389—1425) и его дядей, князем Юрием, были крайне напряженными. Проблема усугублялась тем, что роль Москвы, как столицы Руси окончательно еще не была решена. В борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Рязанским, Суздальско-Нижегородским) Москве еще предстояло доказать свое лидерство. Процесс централизации государства шел сложно.
      После смерти великого князя Василия I (1389—1425) его преемником стал 10-летний сын Василий II Васильевич (1425—1462). Возведение малолетнего князя на престол впервые состоялось в Москве, а не во Владимире, который с этого времени утратил право столичного города, хотя в титуле великих князей все еще именовался прежде Москвы. Неожиданно права на великокняжеский престол предъявил младший сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, владевший Звенигородским и Галицким княжествами. Юрий Звенигородский мог стать великим князем, если у Василия I не будет сыновей, так как в духовной Дмитрия Донского именно он упоминался в качестве наследника в случае смерти старшего сына. Однако Василий II наследовал стол по духовной Василия I. Началось ожесточенное противостояние сторон. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более двадцати лет вплоть до 1453 года. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь13.
      В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а уже 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя московского Василия II: во время богомолья в Троицко-Сергиевой лавре при активном участии монастырских властей он был захвачен сторонниками Юрьевичей и также ослеплен, получив прозвище Темный. После того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия Васильевича II, он вернул себе московский трон, одержав в начале 1450-х гг. победу над своими врагами (Шемяка в 1446 г. бежал в Новгород, где и был отравлен в 1453 году). В дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441—1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443, Нижний Новгород — 1451 и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Суздальско-Нижегородского княжества, Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.
      Противникам великого князя поначалу активно помогала и церковь, в частности, рязанский епископ Иона (1448—1461). За это Дмитрий Шемяка «повеле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же так и сотвори». В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Шемяке. И лишь после его изгнания из Москвы высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом в 1448 г. по воле великого князя, став верным помощником и союзником Василия II в государственных делах. Его посвятил в митрополиты не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало началом автокефалии русской церкви от константинопольского патриархата.
      Однако в целом отношения церкви и светских властей были полны противоречий и конфликтов. Внутри церкви в XIV—XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Еще при Василии I великокняжеская власть предпринимала попытки ослабить церковь и ограничить увеличившееся к тому времени церковное землевладение. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, поскольку сама Византия, вследствие расширения агрессии турок-осман и военных успехов турецкого султана Баязида, находилась в весьма затруднительном положении. Ситуацию усугубила смерть митрополита Киприана (1406 г.), на смену которому в 1410 г. на Русь из Византии был прислан очередной митрополит — грек Фотий. В результате уже в 1413 г. между великим князем и митрополитом возник открытый конфликт. Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака — племянника митрополита Киприана, который возглавлял киевскую митрополию до 1419 года.
      При малолетнем князе Василии II митрополит Фотий занял одно из ведущих мест в московском правительстве. После смерти Фотия (1 июля 1431 г.) в условиях продолжавшейся династической войны и политической нестабильности с избранием нового митрополита правительство Василия II не спешило. Подобная медлительность, по мнению историка Н. С. Борисова, объяснялась весьма просто: «в условиях острой межкняжеской борьбы и государственной разрухи и Василий II и Юрий Звенигородский предпочитали видеть церковь обезглавленной, опасаясь, как бы новый митрополит не принял сторону соперника»14. Замешательством воспользовался литовский князь Свидригайло, который послал в 1432 г. в Константинополь ставиться митрополитом смоленского епископа Герасима. В следующем году Герасим возвратился из Константинополя митрополитом. Московский кандидат на митрополию — Рязанский епископ Иона — был отправлен в Константинополь на поставление лишь спустя четыре года, в конце 1435 — начале 1436 г., когда положение Василия II несколько упрочилось в Москве и произошла насильственная смерть Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г. по подозрению в политической измене. Однако ко времени прибытия Ионы в Константинополь патриарх Иосиф II (1416—1439) уже поставил на Русь грека — митрополита Исидора (1436—1441), с которым византийская церковь связывала далеко идущие внешнеполитические и конфессиональные планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важно сохранить в орбите своего влияния богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — должен был содействовать реализации этой задачи.
      Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385—1390 гг, в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Образование он получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261—1282)15. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказался в пользу заключения унии между церквями16. Умер он 27 апреля 1463 г. в Риме.
      Римский католицизм в течение XIV в. не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., а затем и на II Лионском соборе в 1274 году17.
      Однако на деле никакого сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как и не получила никакой помощи от Запада Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви. Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409 г.) после столетнего перерыва (с 1311 г.) положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Констанцский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем18. Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент времени были Византия и Русь.
      Осенью 1436 г., по возвращении из Базеля, константинопольский патриарх Иосиф II рукоположил Исидора в митрополиты русской церкви («Киевские и всея Руси»), рассчитывая на то, что Исидор будет активно добиваться унии католической и православной церквей и тем самым способствовать борьбе Византии и Рима против турецкой агрессии. В пути на Русь через г. Львов его сопровождали прибывший ранее в Константинополь рязанский епископ Иона, императорский посол Николай Гуделис, преданный митрополиту монах Григорий и греки-родственники нового митрополита. Второго апреля 1437 г. все они благополучно прибыли в Москву. Вот как сообщает об этом Новгородская первая летопись: «Тоя же весны прииде из Царяграда на Москву от Патриарха Иосифа митрополит Исидор Гречин на Митрополью»19. Московский князь Василий Васильевич вынужден был принять нового митрополита по ходатайству византийского императора: «Но за царского посла моление и за Святейшего Патриарха благословение, а за оного сокрушение и многое покорение и челобитие, едва приахом его. Приахом его, яко отца и учителя, с многою честию и благим усердием, по прежнему, якоже и онех предних Святейших Митрополитов наших Русскых, мнящее, яко да и сей един от них есть»20.
      Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А. А. Зимина, докончание Василия II с великим князем тверским Борисом Александровичем (1425—1461), заключенное в 1437 году21. По прибытии на Русь новый митрополит, не пробыв в Москве и полгода, стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам П. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфоа»22. Московский князь отпустил его с условием, что тот не допустит никаких изменений в православной вере: «о, Сидоре, дръзновенно дьеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынь же, аще и останешися мысли своея, но буди вьдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствьньишее прежьнее благое съединение ныныынее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»23.
      8 сентября 1437 г. русское посольство выехало из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях — и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, «прозвищем» Карл, а также греки митрополичьей свиты. Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочёк по р. Мете в Великий Новгород и Псков, далее — через территорию Дерптского епископства и г. Юрьев (современный г. Тарту) в «Володимеръ град» (г. Вольмар) к Риге, затем — к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли24.
      По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Сохранившиеся документы показывают, что в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь московский, но и великий князь тверской, проводивший политику «тверского регионализма»25. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче» со­общает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как весьма активное, а отношение к унии отрицательное, что, по мнению Я. С. Лурье, «подтверждает стремление Твери к национально-русскому объединению»26. Сохранился и текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда и провоза багажа по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г., для возвращения на Русь, косвенно указывающий на заинтересованность Рима в контактах с великим князем тверским27. Из Твери делегация направилась в Великий Новгород, где митрополит пробыл «целых семь недель». За пределами русской земли, когда митрополит со своей свитой приблизился к г. Юрьеву «живущии же в нем людие православна и вси священници съ честными кресты изыдоша срьсти его, Латыни же и Нъмци скрыжь Лятскы изнесоша протьиву ему, почьсти его ради. Онъ же преступив тяшкую свою клятву, ею же клятся о благочестии великодръжавному си государю Василью Васильевичи) всея Руси»28.
      При выборе митрополитом дальнейшего маршрута предпочтение было отдано не сухопутному пути через Литву и Пруссию, а водному маршруту вдоль южного побережья Балтийского моря в Любек, тесно связанный торговыми операциями с городами Северо-Запада Руси (Новгород, Псков) и хорошо известный русским купцам и дипломатам. При этом, часть людей с лошадьми Исидор отправил по сухопутной дороге, получив охранную грамоту для проезда через Курляндию, Жмудь, Пруссию, Померанию. Как отмечала Н. А. Казакова, описание пути митрополичьего обоза было первым в русской письменности описанием сухопутного маршрута из Ливонии в Германию через прибалтийские земли29.
      К XV в. Византия ослабела. Ее владения составляли весьма небольшую территорию, включавшую помимо Константинополя Пелопонес, где под управлением младших представителей императорской фамилии Палеологов находился Морейский деспотат, а за его пределами — лишь незначительные владения во Фракии. В этих условиях византийский император Иоанн VIII Палеолог обратился к Западу с предложением созвать очередной собор и послал посольство в Рим к папе Евгению IV (1431—1447). Уния Византии с Римом должна была стать ценой, за которую Византийский император надеялся получить военную помощь Запада для спасения страны от турок-османов, фактически уже находившихся на подступах к столице Византии. Местом проведения собора был избран г. Феррара на северо-востоке Италии, расположенный на р. По, недалеко от Адриатического побережья. Созванный в Ферраре собор был фактически параллельным Базельскому.
      Восточная церковь на соборе была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк, афонские монахи из монастырей Великая лавра, св. Павла и Ватопед (монахи Моисей и Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в богословских прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др.
      Открытие собора в Ферраре состоялось 9 апреля 1438 г. в храме св. Георгия Победоносца. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец: первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион... Первое заседание собора было 8 октября в городе Ферраре во Фряжской земле. На соборе присутствовали римский папа Евгений, и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский, и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»30. При этом Константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни. Во время работы собора 10 июня 1439 г. он скончался. Таким образом, византийская делегация лишилась своего духовного лидера. Но прежде, в августе 1438 г., в Феррару прибыл со своей свитой митрополит Исидор, проведя в дороге почти год.
      Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии31. Другие — личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (то есть вероятно, Галичины. — Е. М.)»32.
      В Ферраре до 10 января 1439 г. прошло 15 заседаний, а затем члены собора переехали во Флоренцию из-за угрозы эпидемии чумы и якобы возникших финансовых трудностей. Но если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»33. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начаша к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»34. Миниатюры Лицевого летописного свода запечатлели заседания униатского собора. Когда папа предложил подписать унию, митрополит Исидор активно поддержал его желание, но католический вариант трактовки встретил резкие возражения со стороны святителя Марка Эфесского. Некоторые греческие представители и вовсе пытались покинуть собор. Началось финансовое давление на делегацию и откровенный подкуп. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и, в конце концов, вовсе прекратил финансирование, так что греки вынуждены были терпеть крайнюю нужду и даже голод. В свою очередь, Византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»35.

      Булла Laetentur Caeli, итоговый документ Флорентийского собора
      Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его...»36 Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности. 5 июля 1439 г. были, наконец, подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»37. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую». Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую».
      Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали унию и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»38.
      Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г в кафедральном соборе Флоренции Санта Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита — кардинала Исидора — сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Ефесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Исхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и Неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк39.
      Несмотря на то, что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа Веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414—1418) о примате Вселенского Собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликса V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения... А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»40.
      В 1452 г. была предпринята попытка реанимировать итоги Ферраро-Флорентийского собора. Византийский император Константин XI из-за угроз нового турецкого султана Мехмеда II (1451—1481) утвердил Флорентийскую унию и все ее условия, но Константинополь это не спасло. 29 мая 1453 г. после почти месячной осады город был взят турками и Византийская империя окончательно пала. Таким образом, уверения в том, что «уния поднимет христианский дух», сокрушит турок и спасет Византию, оказались ложными. С этого момента наибольший дипломатический интерес для папства стала представлять Русь, где папская политика не возымела успеха.
      В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию, Загреб, Будин («город столичный Венгерского королевства»), Краков, Львов, Вильну, Вязьму, Можайск и другие города в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправил окружное послание, в котором призвал православных принять унию, написав о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Пребыв на русские земли в 1441 г. Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович — внук Ольгерда и зять Василия I — дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.
      Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.
      19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединити православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубите бесчисленное стадо овечее православных христьян»41. Так великий князь московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять42. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии. Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед»43 из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру в Новый Городец и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов.
      Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию. Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное, с точки зрения защиты православия, право порвать с патриархом — вероотступником. В итоге великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.
      Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 году. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания константинопольского патриарха Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., Б. Н. Флоря44 . В послании, давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции... зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»45.
      В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Отправка подобной грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — отмечал великий князь афонскому проту46.
      В 1449 г. вместо умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии как Иоанн. В 1451 г. Константин изгнал с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Однако письмо отправлено не было, так как Константинополь в 1453 г. был взят турками и константинопольский патриархат потерял независимость. Однако вскоре Константинополю пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону. В 1453 г. на патриарший престол взошел новый патриарх — Геннадий Схоларий. Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, рассчитывая на благосклонность патриарха Геннадия в связи с постановлением Ионы.
      Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. Так, из-за благоприятных обстоятельств русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от константинопольского патриархата. После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439) митрополиты всея Руси перестали утверждаться константинопольским патриархом. В 1458 г. в Киеве была образована киевская митрополия, а с 1461 г. митрополиты, имевшие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Реакцией на указанные события в русской книжной традиции стало активное развитие полемической антилатинской литературы, затронувшее и канонические памятники. В Кормчих книгах значительно увеличилось число антикатолических текстов.
      В 70-е гг. XV в. было ясно, что Запад в лице римских пап, хоть и сменил политическую и дипломатическую тактику в отношении Руси, но цели ставил прежние: ослабить русские земли, подчинить их своему влиянию, втянуть русских князей в невыгодные для них военные предприятия и союзы. Относительно времени проведения Ферраро-Флорентийского собора можно говорить скорее о дипломатической подготовке папского Рима и европейских государств к созданию антиосманской лиги с целью втянуть Русь и другие страны в эту международную авантюру и о посреднической роли русской дипломатии, но обойти вниманием такой важный с точки зрения внешней политики сюжет невозможно47.
      В середине XV в. при Мехмеде II, получившем прозвище Фатих (Завоеватель), мощь Османской империи достигла своей кульминации. В 1453 г., окончательно уничтожив Византийскую империю, государство османов стало представлять серьезную опасность для стран и народов Малой Азии, Кавказа, Центральной и Восточной Европы. Уже в 1389 г., после захвата турками Сербии, для многих европейских и ближневосточных стран степень опасности стала еще более очевидной. Понимали это и в Ватикане. В поисках выхода из тяжелого положения, уже в ходе Ферраро-Флорентийского собора, римско-католическая церковь попыталась вовлечь Русь в формируемый Римом антиосманский союз. Попытки эти предпринимались и в отношении других стран. Особое внимание римских пап, сначала Каликста III, затем Пия II (1458—1464), привлекали Трапезундская империя, Грузия и Малая (Киликийская) Армения как страны, которые после распада Византийской империи создавали на Ближнем Востоке основу жизнедеятельности православия, а также мусульманское государство белобаранных туркмен Ак-Коюнлу. Перспектива разгрома Османской империи совместными усилиями стран Европы и Ближнего Востока представлялась многим западноевропейским политикам и современникам событий реально возможным выходом из кризиса. В то же время политический и военный альянс европейских и ближневосточных государств для совместной борьбы с Турцией в Европе был особенно желательным для стран Балканского полуострова, испытавшим на себе всю тяжесть турецкого ига. Однако на деле ни одно из западноевропейских государств не проявило реальной заинтересованности в борьбе с Турцией. Даже Венеция, понесшая наибольший материальный ущерб, встала на путь соглашений с Османской империей. Единственным, кто был серьезно заинтересован в решении турецкого вопроса, являлся римский папа, которому и принадлежала сама идея создания антиосманской коалиции. Потеряв былую власть в Европе, римские папы старались выйти из кризисного положения и добиться внушительной политической победы, связанной с осуществлением идеи отвоевания у турок Константинополя48. В случае объединения западноевропейцев в борьбе с Турцией под руководством папы были бы решены одновременно две ключевые задачи: с одной стороны, восстановилась бы власть папы над разбежавшейся паствой, а с другой — при завоевании так называемого «византийского или Константинопольского наследства» расширились бы границы духовной империи католицизма, что представляло предмет особой заботы римских пап, добивавшихся унии с представителями восточно-христианских стран. Не случайно, послы Ватикана были направлены и в Грузию, и к персидскому государю Узун-Гассану, и в Московскую Русь, где при активном участии Рима при посредничестве кардинала Виссариона решался вопрос о сватовстве Софьи Палеолог — племянницы последнего византийского императора Константина — и русского царя Ивана Васильевича III, в лице которого искали союзника для создания антитурецкого фронта.
      Однако воплотить в действительность свои далеко идущие планы Ватикан в лице пап так и не сумел. Проект антиосманской лиги, где ставка римской курии делалась на крепнувшую Москву и, в частности, предполагалось, что в случае ее объединения с Польшей и Великим княжеством Литовским могла возникнуть такая сила, которая, нанеся концентрированный удар по Османской империи, была бы в состоянии обеспечить безопасность для западноевропейских государств, оказался несостоятельным49. Борьба с Турцией не отвечала политическим и экономическим интересам Руси того времени. Москва преследовала собственные интересы: укрепление государственности, безопасность внешних границ, особенно южных, развитие экономики и территориальное расширение за счет устранения уделов и присоединения новых территорий.
      Отголоски унии с новой силой зазвучали в России вновь уже в XVI столетии (Брест-Литовский церковный собор 1596 г. объявил о заключении религиозной унии между Римско-католической церковью и несколькими западно-русскими православными епархиями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, входившего на тот момент в состав Речи Посполитой. По сути Брест-Литовская уния была возвратом к Ферраро-Флорентийской унии)50.
      Примечания
      1. ТИХОНРАВОВ Н.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. В кн.: ТИХОНРАВОВ Н.С. Соч. Т. 1. М. 1898; ОСТРОУМОВ И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М. 1847; ГОЛУБИНСКИЙ Е.Е. История русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900; КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М. 1993; МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М. 1995 и др.
      2. Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. 11 томов (22 книги). Рим. 1940—1977.
      3. ГАВРИЛОВ М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. Нью-Йорк. 1955; РАММ Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.-Л. 1959; ЧЕРЕПНИН Л.В. Образование русского централизованного государства XIV—XV вв. М. 1960; ЕГО ЖЕ. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии. — Средние века. Вып. 25 (1964); МОЩИНСКАЯ Н.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436—1440 гг. — Вопросы русской литературы. Ученые Записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 389. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437—1440 гг. — Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 363. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в. Автореф. дисс... канд. филол. наук. М. 1972; АЛПАТОВ М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII—XVII вв. М. 1973; ГЛУШАКОВА Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива. — Вопросы истории. 1974, № 6, с. 128—132; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л. 1987; МЕЙЕНДОРФ Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи. — Византийский временник. М. 1991, № 52; УДАЛЬЦОВА 3.B. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. В кн.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991. М. 1991, с. 106— 132; ЛОМИЗЕ Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века. В кн.: Россия и православный Восток. М. 1996 идр.
      4. КАЗАКОВА Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—XVI вв. Л. 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; СИНИЦЫНА Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV—XVI вв.). М. 1998, с. 58—132; Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М. 1996; РАНСИМЕН С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб. 2006; ФЛОРЯ Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М. 2007; ЗАНЕМОНЕЦ А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб. 2008, с. 32—37; ВЕЛИЧКО А.М. История византийских императоров в пяти томах. Т. V. М. 2010, с. 401—422; см. также: ПА- ПДДАКИС А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071 — 1453 гг. Кн. 4. М. 2010; СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. СПб. 2010; АКИШИН С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии. — Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Екатеринбург. 2013; МАКАРИЙ, архим. Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики. — Международная жизнь. 2013, декабрь, с. 114— 164; 2014, январь, с. 36—56 и др.
      5. НОВИКОВА О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла. В кн.: Очерки феодальной России. № 14. М.-СПб. 2010; Ферраро-Флорентийский собор. В кн.: Культура Возрождения. Энциклопедия. Т. II. М. 2011, кн. 2, кол. 1722— 1726; ДАНИЛОВ А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV—XIX вв. СПб. 2013.
      6. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 235—261; Софийская вторая летопись. ПСРЛ. М. 2001, с. 74—102; Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. XII. М. 2000, с. 23, 25-38, 40-43.
      7. Русская историческая библиотека. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908.
      8. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950.
      9. Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе). Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Музейное собрание, № 939. Сб. сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8об.—23.
      10. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; См. также: ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      11. ЗИМИН А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М. 1991, с. 70-71, 75.
      12. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950 (ДДГ): № 8 (ок. 1375). Духовная грамота Дмитрия Ивановича, с. 24; № 12 (1389, апреля 13 — мая 16). Духовная грамота (вторая) великого князя Дмитрия Ивановича, с. 33.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. История России: Монголы и Русь. Т. 3. Тверь. 1997.
      14. БОРИСОВ Н.С. Русская Церковь в политической борьбе XIV—XV веков. 1986, с. 142-143.
      15. АКИШИН С.Ю. Ук. соч., с. 79; МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147.
      16. ПИРЛИНГ П. Россия и папский престол. М. 2012, с. 55—56.
      17. МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147-148.
      18. ПИРЛИНГ П. Ук., соч., с. 58.
      19. Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112.
      20. Русская историческая библиотека (РИБ). Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. СПб. 1908, стб. 530—531.
      21. ЗИМИН А.А. Ук. соч., с. 86; ДДГ, с. 105.
      22. ПИРЛИНГ П. Ук. соч., с. 66.
      23. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253. •
      24. Книга хожений..., с. 137—151.
      25. КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247—1485). Тверь. 1994.
      26. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      27. GOTTLOB Dr. Aus den Rechnungsbuchem Eugens IV zur Geschichte des Florentinums Historisches Jahrbuch. V. XIV/1. München. 1893, S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор). В кн.: Российское государство в XIV—XVII вв. СПб. 2002; ПОПОВ А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI—XV вв.). М. 1875.
      28. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253.
      29. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 25-26.
      30. Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. Подробнее см.: Книга хожений..., с. 322.
      31. КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Минск. 2007, с. 369.
      32. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской Церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900, с. 442.
      33. КИРИЛЛИН В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора. Древнерусская литература: тема Запада в XIII—XV вв. и повествовательное творчество. М. 2002, с. 131.
      34. ПАВЛОВ А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб. 1878, приложение, с. 200.
      35. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской Церкви. Кн. 3. М. 1995, с. 352.
      36. Там же, с. 354, 356.
      37. КАЗАКОВА Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор». Труды Отдела древне-русской литературы (ТОДРЛ). Т. 25. М-Л. 1970, с. 68.
      38. СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Ук. соч., с. 285.
      39. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 64.
      40. Там же, с. 257—358.
      41. Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. VI. М. 2001, стб. 102.
      42. Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 80.
      43. Московский летописный свод... ПСРЛ. Т. XXV, с. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась бесславно. Осенью 1452 г. он прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь: в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки организовать крестовый поход с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458—1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 года.
      44. ФЛОРЯ Б.Н. Ук. соч., с. 387-408.
      45. Там же, с. 387—408.
      46. Подробнее см.: Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху. ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.), л. 7—17об.; Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору. Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-ая четверть XVI в.), л. 443—445; Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу. Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.), л. 244—250; Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу. Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).
      47. МАГИЛИНА И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Волгоград. 2009; ЕЕ ЖЕ. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения. — Известия Самарского научного центра РАН. 2009, № 2, с. 18—23; ЕЕ ЖЕ. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII вв. Волгоград. 2012.
      48. История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М. 1992, с. 581.
      49. О миссии представителя римского папы Лудовика да Болонья в Грузии 1459 г., направленного туда с предложением образовать союз восточных государств и примкнуть к антиосманской коалиции стран Западной Европы для совместной борьбы с Турцией. Подробнее см.: ПАЙЧАДЗЕ. Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Тбилиси. 1984; КОНТАРИНИ АМВРОСИЙ. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году. Библиотека иностранных писателей о России. Отд. 1. Т. 1. СПб. 1836, с. 5—130; Барбаро и Контарини о России. Л. 1971. Подробнее см.: ПИРЛИНГ. П. Ук. соч.; ЗОНОВА Т.В. Дипломатия Ватикана в контексте эволюции европейской политической системы. М. 2000.
      50. ГОРЯНОВ, архиепископ Курганский и Шадринский. Брестская уния 1596 года как церковно-политический плод унионального богословия. К 400-летию окончания Смутного времени в России. — Родная Ладога. № 1, 2013, с. 167—191.
    • Крадин Н. Н. Становление и эволюция ранней государственности на Дальнем Востоке
      By Saygo
      Крадин Н. Н. Становление и эволюция ранней государственности на Дальнем Востоке // Вопросы истории. - 2015. - № 10. - С. 3-16.
      Проблема становления государственности является одним из постоянно обсуждаемых вопросов в исторической науке. Существует огромное количество книг, сборников и журнальных статей, написанных по данной теме. Длительные дебаты последних нескольких десятилетий привели исследователей к выводу о том, что становление государства следует понимать как сложное многофакторное явление, обусловленное как внутренними (экология, система хозяйства, рост народонаселения, технологические инновации, идеология), так и внешними (война, внешнее давление, торговля, диффузия) факторами1. Ни один из выделенных исследователями факторов не может считаться универсальным. В настоящее время большинство историков, антропологов и археологов признают, что возникновение государственности является сложным многовариантным процессом, зависящим от большого числа разнообразных переменных2.
      При этом сущность становления государственности отражается в двух дополняющих друг друга подходах. Согласно интегративной (функциональной) версии, государство возникает вследствие организационных нужд, с которыми трайбалистская и вождеская организации власти не могут справиться. При этом раннегосударственная власть имеет не насильственный, а консенсуальный характер. По мнению сторонников конфликтной версии, государственность — это средство стабилизации стратифицированного общества и предотвращения конфликтов в борьбе между различными группами за ключевые ресурсы жизнеобеспечения. Эта версия объясняет происхождение государства, исходя из отношений эксплуатации, классовой борьбы, войны и межэтнического доминирования. Справедливые аргументы есть в обоих подходах. Государство формируется одновременно и как носитель общеполезных функций, и как выразитель социального конфликта. Более того, данная амбивалентность справедлива и для современного государства. Возможно, в определенных случаях эти противоречия имеют тенденцию к углублению3.
      Судя по всему, генеральная линия происхождения государства проходила через монополизацию правящими группами ключевых административных должностей. Поскольку государственность (в форме особого аппарата управления), классовая структура и частная собственность формируются в процессе длительной эволюции, многие исследователи пришли к выводу о целесообразности отмечать некоторые промежуточные фазы между доиерархическими безгосударственными обществами и сложившимися доиндустриальными государствами (цивилизациями). В отечественной и зарубежной науке существует мнение о необходимости выделения трех этапов политогенеза в доиндустриальных обществах:
      1.   Предгосударственное общество, в котором большинство населения уже отстранено от управления обществом («дофеодальное общество», «предклассовое общество», «вождество», «аналоги государства» и др.);
      2.   Раннее государство с зачатками аппарата власти, но не знающее частной собственности («раннеклассовое общество», «раннефеодальное», «архаическое», «варварское» или «сословное» государство и пр.);
      3.   Сложившееся доиндустриальное государство, знакомое с частной собственностью («традиционное государство», «зрелое государство», «аграрное государство», «сословно-классовое общество», «доиндустриальное государство» и т.д.)4.
      С начала 1990-х гг. и особенно в новом миллениуме однолинейные теории происхождения государства стали подвергаться критике5. Постепенно получили распространение билинейные и многолинейные теории. Стало популярным выделение двух полюсов (стратегий) эволюции, которые могут быть зафиксированы в разных обществах. Первая (иерархическая или сетевая) основана на вертикали власти и централизации. Для нее характерны концентрация богатства у элиты, контроль элиты за престижной торговлей и ремеслом, наличие культов вождей, их предков, отражение статусов и иерархии в погребальной обрядности, идеологической системе и архитектуре. Для второй (гетерархической или корпоративной) модели характерны большее распределение богатства и власти, сегментарная социальная организация. Архитектура подчеркивает стандартизированный образ жизни. Гетерархическую стратегию не следует рассматривать как более эгалитарную. Гетерархия не является менее сложной, чем иерархия. Примером этого могут служить греческие полисы и более поздние торговые города-государства, которые обладали высокоразвитой внутренней организацией и культурой6.
      Конкретная вариативность политических систем может быть многообразной, и все чаще и чаще исследователи отказываются от жестких типологических схем, которые получили распространение в XX веке. По этой причине на первое место выходят кросс-культурные исследования становления государства и альтернативных ему структурно не менее сложных форм политической организации7. В настоящей статье рассматривается специфика политогенеза на территории российского Дальнего Востока, а также в смежных зонах Северо-Восточного Китая (Манчжурии и отчасти Внутренней Монголии). Эти территории, как и Корея, и Япония, не входили в число первоначальных очагов происхождения государственности. Все возникшие в этом ареале государственные образования относятся к так называвмым «вторичным» ранним государствам, то есть образовавшимся по соседству и под определенным влиянием уже сложившихся цивилизационных центров (в данном случае, Китая).
      В середине I тыс. н.э. на территории Приморья, Приамурья и в смежных зонах Манчжурии проживали мохэ, которые традиционно относятся к тунгусо-маньчжурским народам. Известно семь крупных мохэских объединений (судя по всему вождеств). Самыми известными из них были сумо мохэ, жившие на крайнем юго-западе мохэских земель, и хэйшуй мохэ — на северо-востоке, в долинах нижнего течения Сунгари, Уссури и Амура. По данным летописей, мохэ сеяли пшеницу и просо, землю пахали на лошадях, занимались разведением свиней, выращиванием лошадей8. У мохэ была развитая социальная стратификация. Источники сообщают, что богатые люди имели по несколько сотен свиней, известны категории неполноправных социальных групп9. В летописях сообщается, что «каждый город и селение имеют своего старейшину, независимого от других»10. По археологическим данным, мохэские поселения в Приморье можно разделить на несколько групп.
      Каждое из крупных объединений мохэ возглавлялось вождем и занимало достаточно большую территорию. Помимо них известны мохэские подразделения (кит. бу — традиционно этот термин переводится как «племя»), которых было гораздо больше. Власть вождя передавалась по наследству. Скорее всего, бу могли соответствовать вождествам, а булэй — сложным вождествам. Самым крупным и могущественным из них было объединение хэйшуй мохэ. В обеих версиях Танской истории сообщается, что они со временем разделились на 16 «поколений»11. Совершенно очевидно, что хэйшуй мохэ представляли собой уже сложное вождество или конфедерацию вождеств.
      В начале VII в. сумо мохэ подверглись сильному давлению со стороны династии Тан. Это стимулировало процессы внутренней консолидации и привело к созданию у сумо мохэ в середине VII в. крупного объединения с централизованной властью, названного в тюркских эпитафиях «боклийским каганатом». В 698 г. вождь сумо мохэ Да Цзожун провозгласил создание государства (первоначально оно называлось Чжэнь, а с 713 г. — Бохай). Территория Бохая включала восточную Маньчжурию, часть Северной Кореи и юго-западные территории Приморья. Бохайские правители в VIII—IX вв. стремились расширить территорию страны за счет присоединения, главным образом, восточных и северных территорий. Истинным расцветом Бохая было правление вана Да Циньмао (737—793), который за свой вклад в развитие образования и культуры в стране получил посмертное имя «Просвещенный». В годы его правления была сформирована система государственных институтов. В годы царствования Да Жэньсю (818—830 гг.) были частично покорены хэйшуй мохэ, и территория государства достигла максимального размера.
      В государстве Бохай имелось пять столиц. Страна делилось на 15 областей (фу) и 62 округа (чжоу). Идея пяти столиц была заимствована, по всей видимости, у империи Тан. Однако существование в Бохае пяти столичных городов также было вызвано реальными требованиями управления страной. Большинство ранних государств не имели хорошо интегрированной экономической и политической инфраструктуры. Поскольку административный контроль центральной власти был минимален, правитель раннего государства был вынужден постоянно объезжать свои владения, чтобы лично контролировать регионы и подтверждать легитимность своего царствования. Эта система сравнима с хорошо известным у восточных славян институтом «полюдья» — широко распространенным в мировой истории явлением12.
      В целом, Бохайское королевство являлось классическим «ранним государством», для которого характерно отсутствие частной собственности на средства производства и сложившегося бюрократического аппарата. Поскольку ранним государствам не хватало монополии на применение законного насилия, чтобы противостоять сепаратизму, персона сакрализованного правителя являлась фигурой консолидирующей и объединяющей общество. Царь выступал «посредником» между божествами и подданными, обеспечивал, благодаря своим сакральным способностям, стабильность и процветание обществу, объединял посредством дарений социальные коммуникации в единую сеть. По мере развития раннее Бохайское государство должно было трансформироваться в «зрелое» традиционное государство, для которого характерно известное развитие частной собственности и наличие государственного аппарата. С появлением эффективной системы власти отпадала необходимость в сакральных функциях «священного царя».
      Это отражается в изменениях, произошедших в социальной структуре Бохайского государства. Первоначально социальная структура выглядела следующим образом: ван (король) и его родственники, шесть знатных кланов, вожди и старейшины, простые общинники. В период наивысшего расцвета социальная структура Бохая состояла из двух основных классов: бюрократическо-управленческой элиты, разбитой на восемь рангов, в которую входили королевская семья, крупная аристократия и служилая знать, и непосредственных производителей — крестьян, объединенных в общины (буцюй), а также различных неполноправных категорий (нубэй).
      Аппарат управления Бохая копировал бюрократическую модель империи Тан и включал три управления (шэн), шесть министерств (люсы), а также другие ведомства. Министерства подразделялись на левые и правые. Чиновники делились на 8 рангов. Они носили одежду разного цвета с верительными знаками отличия13. Для ведения делопроизводства бохайцы заимствовали китайскую письменность. В стране были созданы школы для обучения детей знати грамоте. Среди элиты определенное распространение получил буддизм. Бохай имел дипломатические отношения с соседними странами — империей Тан, государством Силла, кочевыми империями. Каждый обмен посольствами сопровождался обменом товарами престижного потребления. Особенный интерес вызывали контакты с Японией. Всего за время существования Бохая было отправлено 35 бохайских посольств в Страну восходящего солнца. Из Японии за это время прибыло 13 дипломатических миссий14.
      Раньше считалось, что вся территория современного Приморья и значительная часть Хабаровского края входили в состав Бохайского государства. В настоящее время можно более или менее уверенно утверждать, что в состав Бохая входила только южная и частично западная части Приморского края15. Здесь располагались две административные единицы Бохайского государства. Южная часть Приморья входила в состав округа Яньчжоу области Лунъюаньфу. Центром ее было Краскинское городище. Долина р. Раздольной (Суйфун) входила в состав области Шуайбинь. Многие ученые считают, что центром этой области было городище Дачэнцзы, расположенное неподалеку от пересечения р. Суйфун российско-китайской границы. Территория к северу от оз. Ханка, долина р. Партизанская (Сучан) и восточная часть Приморья не входили в состав государства Бохай.
      В государстве была развита внутренняя торговля. В заключительной части 219 главы «Новой истории династии Тан» («Синь тан игу») повествуется о том, что в Бохае существовала хозяйственная специализация между регионами: «Ценятся зайцы гор Тайбайшань, морская капуста из области Наньхай, соевый соус из Чжачэна, олени из области Фуюй, свиньи из области Моцзе, лошади из области Шуайбинь, ткани из Сяньчжоу, шелковая вата из Вочжоу, шелковые ткани из Лунчжоу, железо из города Вэйчэн, рис из Лучэна, караси из озера Мэйто»16. Связи Приморья с центральными районами Бохая и Китаем подтверждаются также находками китайских зеркал и украшений, фарфоровой и глазурованной посуды. По археологическим данным прослеживается обмен продуктами питания между континентальными и прибрежными районами Приморья17.
      На территории Приморья известно несколько десятков археологических памятников государства Бохай — городища, поселения, храмы и могильники. Наиболее изученным из них является Краскинское городище. Памятник расположен на самом юге Приморского края — на правом берегу устья р. Цукановка (Яньчихэ), примерно в 400 м от берега залива Посьета. Форма городища напоминает подкову, ориентированную выпуклой стороной на север. Имеется трое ворот. От южных ворот к северу проложена улица, которая делит город на две части. Магнитометрические исследования показывают наличие следов кварталов, улочек между ними, отдельных усадьб18. Городище являлось городом Янь — центром одноименного округа и портом, откуда начиналась дорога в Японию.
      На протяжении уже многих лет здесь ведутся интенсивные изыскания19, которые выявили различные строительные конструкции — каменные стены, ограждавшие буддийский храмовый комплекс, прямоугольную платформу храма, печи для обжига черепицы, каменный фундамент башни, выложенный из камня колодец и т.д. Город являлся крупным центром сосредоточения ремесел — гончарного производства, металлургии, изготовления черепицы, строительного дела и др. Здесь найдено много предметов престижного потребления и свидетельств развитой внешней и внутренней торговли (фарфор, глазурованная керамика, украшения), а также раскопаны жилища с канами — лежанками, отапливаемыми горячим воздухом. Культурный слой на памятнике превышает два метра. Здесь выделено пять строительных горизонтов, связанных с различными этапами жизнедеятельности. Город существовал в течение нескольких столетий — с VIII до первой половины X века. Верхняя хронологическая граница может быть датирована киданьским сосудом, попавшим в колодец.
      Скорее всего, этот сосуд оказался на дне колодца в период завоевания Бохая киданями (919—926 гг.) или сразу после этого. На бохайских землях было создано марионеточное государство Дундань (Восточная Кидань). Во главе государства был поставлен старший сын Абаоцзий Туюй. У монголоязычных кочевников был распространен обычай, по которому старшие сыновья получали свою долю и отделялись от родителей, а домашнее хозяйство наследовал младший из сыновей. Бохайцы были обложены данью, но практически сразу же восстали. Восстание было подавлено, но через некоторое время начались новые волнения. Чтобы ликвидировать очаг недовольства, кидани использовали традиционную для доиндустриальных государств стратегию — в течение 930—940-х гг. они насильственно переселили почти полмиллиона бохайцев, в том числе из Шуайбиня, на свои земли в долины рек Шара-Мурэн и Ляохэ. Часть бохайцев была позднее депортирована в центральную Монголию для строительства города Чжэнчжоу (совр. городище Чинтолгой Балгас).
      Учитывая, что только ограниченная часть Приморья входила в состав Бохая (крайний юг, Суйфунская долина и Приханкайская низменность), думается, киданьская депортация не затронула других районов края. Можно допустить, что часть территории Приморья впоследствии могла входить в состав одного из полузависимых от киданей вассальных владений (Динъань, Северо-Западный Бохай), выплачивавшего определенную дань киданьскому императору. Очищенное пространство с течением времени всегда чем-то заполняется, и постепенно опустевшие территории были заселены чжурчжэньским населением.
      Киданьская империя Ляо (907—1125 гг.), как впоследствии и государство чжурчжэней имела более сложную структуру, чем раннее государство Бохай. В случае с киданями и чжурчжэнями это были империи, которые создавались в процессе завоевания номадами (кидани) или охотничье-земледельческими народами (чжурчжэни) более высокоразвитых соседей-земледельцев (китайцев). Поскольку вновь созданные общества имели сложносоставной характер (в литературе данное явления нередко называют «суперстратификацией») и занимали большую территорию, то их можно называть «варварскими империями». Основной формой эксплуатации в «варварских империях» были данничество и налогообложение подчиненного земледельческого и городского населения. Так происходило наложение предклассовых или максимум раннеклассовых институтов воинственных северян на типичное восточнодеспотическое общество завоеванных оседлых жителей.
      В империи Ляо скотоводы-кочевники кидани составляли всего пятую часть населения (750 тыс. человек). Кроме них в состав империи входили земледельцы-китайцы — более половины населения (2400 тыс. чел.), бохайцы (450 тыс. чел.), некиданьские (так называемые «варварские») скотоводческие и охотничьи (200 тыс. чел.) народы. Общая численность населения державы составляла 3 млн 800 тыс. человек20.
      Социальная структура империи Ляо имела сложносоставной характер. Высший уровень социальной пирамиды империи занимали император и его родственники (род Елюй), а также представители рода Сяо, из которого выходили императрицы. Следующую ступень иерархии занимали представители знатных киданьских родов и кланов, племенные вождей, предводители разных рангов. Кидани были разделены на племена, которые являлись основными административно-политическими единицами северной части страны. Каждое племя имело свою определенную территорию кочевания, свою организацию управления, возглавлявшуюся традиционным вождем (илицзинем). Положение простых номадов (кит. шужэнь), по всей видимости, оставалось примерно таким же, как и до создания империи.
      На протяжении многих лет киданьская держава была основана, главным образом, на внешней эксплуатации соседних государств. Данничество и вымогаемые у китайских государств «подарки» приносили Ляо огромную прибыть. Так, например, после подписания мирного договора в 1005 г. Сунская династия согласилась выплачивать Ляо ежегодно 100 тыс. монет серебром и 200 тыс. кусков шелка. После новой военной кампании 1042 г. выплаты были увеличены до 200 тыс. монет и 300 тыс. кусков шелка21. Длительное время эти доходы составляли основу бюджета престижной экономики империи.
      По мере включения в состав империи значительных земледельческих территорий появлялась потребность создания более сложного управленческого механизма. Традиционные догосударственные институты управления конфедерации «восьми племен» киданей не были приспособлены для управления сложной экономикой земледельческой цивилизации с многочисленными городами. Это привело к созданию уже в 947 г. дуальной системы администрации, разделенной на северную и южную части. Северная администрация считалась по рангу выше Южной, хотя, как по численности аппарата, так и по квалификации бюрократии, уступала последней.
      Северная администрация возглавлялась «северным канцлером», который, как правило, назначался из представителей кланов Елюй и Сяо. В его компетенцию входил контроль за киданями — титульным этносом многонационального государства. Южная администрация структурно копировала бюрократическую систему империи Тан и состояла из чиновников-китайцев. Однако все высшие должности были в руках завоевателей киданей. Территория южной части страны была разделена на округа (дао), префектуры (фу), области (чжоу), уезды (сянь). На каждом уровне иерархии существовал свой управленческий аппарат. Кроме центральных, региональных и местных органов власти имелась администрация пяти столиц империи22.
      Статус, доходы, а также частные состояния китайцев-чиновников были намного выше, чем у простых китайцев. Существование китайских ремесленников и крестьян-общинников было, по всей видимости, несколько более стесненным из-за этнического угнетения. Внизу социальной лестницы находились различные категории зависимого населения и рабы. Зависимые категории подчинялись как отдельным лицам (буцюй), так и государству. В последнем случае они были приписаны к императорским дворцам, ставкам (ордо) киданей. В рабы попадали военнопленные, должники, лица, совершившие тяжкие (чаще всего антигосударственные) преступления23.
      Этноним чжурчжэни появился с X века. Так стали называть происходившие от хэйшуй мохэ племена и вождества, расселившиеся по территории Северной Маньчжурии, Приморья и Приамурья на опустевших после киданьского завоевания бохайских землях. Кидани подразделяли чжурчжэней на «мирных», которые расселялись на подконтрольных империи Ляо землях и на «диких», проживавших к востоку и северо-востоку от Сунгари. Чжурчжэни зависели от киданей и платили им дань пушниной, драгоценностями, лекарственными растениями, лошадьми и т.д. Особенно ценились охотничьи соколы (хайдунцины), за которыми по требованию киданей чжурчжэни регулярно совершали походы в земли Уго (кит. «пять владений»). Последние, предположительно, обитали в низовьях Сунгари, Уссури и прилегающей к ним долине Амура24.
      Во второй половине XI в. началась консолидация чжурчжэней под предводительством рода Ваньянь. В 1112 г. вождь чжурчжэней Агуда отказался танцевать на официальном приеме у киданьского императора. Это стало причиной конфликта и начала войны. В 1115 г. Агуда провозгласил создание Золотой империи чжурчжэней (по-китайски — Цзинь) и принял титул императора25. За десять лет чжурчжэни полностью разбили киданей и захватили всю их территорию. По иронии судьбы остатки киданей оказались в самом западном городе Чжэньчжоу (городище Чинтолгой-балгас), куда они прежде ссылали бохайцев. В 1130 г. они покинули и его, направившись в Среднюю Азию, где создали империю каракиданей (кит. Западное Ляо).
      Агуда принял инвеституру в соответствии с китайской традицией. Чтобы легитимизировать свое правление, он послал по наущению своего советника бохайца Ян Пу письмо киданьскому императору. В этом послании предлагалось узаконить статус Агуды в качестве императора, установить дипломатические отношения, выплачивать дань чжурчжэням и уступить две пограничные провинции26. Миссия в конечном счете провалилась из-за резкого тона ответного письма. Однако вызывает интерес стремление Агуды узаконить свое положение посредством механизмов, используемых в китайской политической традиции.
      После завоевания территории Ляо чжурчжэни взялись за подчинение Китая. Постепенно им удалось завоевать практически весь Северный Китай, а империя Южная Сун была вынуждена платить им ежегодно огромные суммы. Только в 1127 г. чжурчжэни получили от Сун 1 млн лянов золотом, 10 млн слитков серебра, 10 млн кусков шелка и 10 млн кусков других тканей. Впрочем, экономический «центр» дальневосточной мир-системы находился на юге и полученное серебро скоро возвращалось назад. Чжурчжэням приходилось рассчитываться им за покупаемые в Сун товары27.
      Чжурчжэни многое унаследовали у своих предшественников. Включив в свой состав бохайское население, захватив территории Ляо и Северной Сун, они получили огромные материальные и человеческие ресурсы. Это дало им возможность быстро создать сильное государство с развитой экономикой. Уже через четыре года после провозглашения государственности чжурчжэни создали собственную письменность (в 1119 г. так называемое большое письмо и в 1138 г. — малое). В государстве получили развитие различные науки, медицина, литература, изобразительное и декоративно-прикладное искусство, скульптура и архитектура28.
      Государство чжурчжэней Цзинь (1115—1234 гг.), как и киданьская империя Ляо, состояло из завоевателей чжурчжэней, эксплуатируемых крестьян и горожан-китайцев. В период расцвета чжурчжэньская империя занимала всю Маньчжурию, южную часть Дальнего Востока России, часть Северной Кореи и большую часть территории Северного Китая. Численность населения Цзинь в начале XIII в. составляла более 53 млн чел., из которых чжурчжэней было около 10%, тогда как китайцев — не менее 8329. Подобно бохайцам и киданям у чжурчжэней было пять столиц. Страна делилась на 19 губерний, которые возглавлялись генерал-губернаторами. Губернии, в свою очередь, состояли из областей, округов и уездов.
      Для управления завоеванными территориями чжурчжэни воспользовались созданной киданями дуальной системой. Со временем при дворе развернулась борьба между сторонниками «военной» и «административной» партий. Тайцзун (1123—1135) опасался сепаратистских настроений «милитаристов» и склонился ко второму варианту30. За период 1133—1134 гг. дуальная система управления была преобразована в единый общегосударственный бюрократический аппарат. В новом государственном устройстве много было заимствовано от китайской традиционной бюрократической системы, но в нее вошло и немало элементов управления чжурчжэньским обществом. Основу госаппарата составляли шесть министерств: общественных работ, юстиции, финансов, церемоний, чинов и военных дел. Все высшие должности в правительстве были заняты чжурчжэнями. Однако большинство чиновников всех министерств и ведомств были китайцами31.
      Чжурчжэни старались ограничивать процент госслужащих-китайцев в высших органах власти. И хотя их удельный вес постоянно увеличивался, он никогда не достигал половины32. Заимствованная из Китая система экзаменов была преобразована таким образом, чтобы фильтрация китайцев была жестче. Чжурчжэням было гораздо проще добиться степени «цзиньши», чем китайцам. Кроме того, чжурчжэни могли получить должность по наследству или по протекции. Из числа китайцев более льготные условия создавались для бывших подданных Ляо — «северян» (ханьэр), чем для «южан» (наньжэнь) сунцев33. При этом почти весь XII в. в разных частях государства продолжали сосуществовать разные письменные языки (китайский, киданьский и чжурчжэньский). Только в 1191—1192 гг. была сделана попытка упразднить киданьское письмо34.
      В результате сложных аккультурационных процессов сложилась многонациональная социальная структура чжурчжэньской империи. Во главе находился император и его многочисленные родственники. Они были крупнейшими владельцами собственности и занимали большинство главных постов в государственном аппарате. Далее располагалась чжурчжэньская аристократия. Ее представители обладали значительным богатством, служили главной опорой государства. Еще ниже находились племенные вожди и, наконец, простые чжурчжэни, которые занимались земледелием, скотоводством, охотой и ремеслом. Из представителей других народов в империи высокое общественное положение имели китайские чиновники и крупные землевладельцы, хотя их влияние было ограничено верховной властью. Положение свободных китайских ремесленников, торговцев и крестьян было намного хуже. На их плечи легли основные тяготы государственных налогов и повинностей. Но еще тяжелее было положение казенных и частных рабов, вынужденных трудиться на своих хозяев. Для дополнительного поддержания порядка на завоеванных землях была создана система военных поселений — мэнъань и моукэ35.
      На крайнем северо-востоке Цзиньской империи находились губернии Хэлань (пограничная с Кореей и крайним югом Приморья), Хулигай (на северо-востоке Маньчжурии) и Сюйпинь (в южной и центральной частях Приморья и на востоке Маньчжурии). Ее центром было разрушенное в настоящий момент Южно-Уссурийское городище. Кроме этого, на территории Приморья была расположена губерния Елань (долина р. Партизанская [Сучан] и прилегающая прибрежная область) с центром в Николаевском городище. Центром еще одного административного подразделения в верховьях Уссури было, по всей видимости, Чугуевское городище, а локальным центром прибрежных районов юго-восточного Приморья, возможно, являлось Новонежинское городище.
      На левом берегу р. Раздольная (Суйфун) в черте современного города Уссурийска еще в XIX в. были найдены погребальные комплексы, воздвигнутые в честь представителей чжурчжэньской элиты. В. Е. Ларичеву удалось установить, что здесь был погребен чжурчжэньский князь Эсыкуй (Дигунай, Ваньянь Чжун). Его биография раскрывает некоторые неизвестные страницы истории Приморья. Ваньянь Чжун был одним из сподвижников первого чжурчжэньского императора Агуды, участвовал в походах против Ляо, а после смерти своего брата, предводителя еланьских чжурчжэней, взял в свои руки бразды правления Юго-Восточным Приморьем. В 1124 г. Ваньянь Чжун перенес ставку из Елани в Сюйпинь. Это было обусловлено тем, что земли Елани были не очень плодородны. Скорее всего, после переселения на новом месте был построен город, который и стал административным центром чжурчжэньской губернии Сюйпинь. Здесь он и прожил до своей смерти в 1137 году. Позднее, в 1171 г., чжурчжэньский император повелел номинально объединить Еланьский и Сюйпиньский мэнъани, оставив общее название Елань36.
      В начале XIII в. над чжурчжэньским государством нависла внешняя угроза. В 1206 г. в монгольских степях была создана держава Чингис-хана. Через четыре года монголы начали войну против Цзинь. Война имела затяжной характер и продолжалась почти четверть века (до 1233—1234 гг.). Монголы разорили множество городов, вырезали их население, увели в плен многих искусных мастеров. В 1215 г. командующий цзиньскими войсками в Ляодуне Пусянь Ваньну провозгласил создание государства Великое Чжэнь. После нескольких военных поражений от лояльных империй чжурчжэней и восставших киданей он решил перевести свою армию и народ в отдаленные восточные губернии чжурчжэньской империи. Здесь было провозглашено создание государства Восточное Ся (кит. Дун Ся). Новое государственное образование занимало территорию трех губерний Золотой империи: Хэлань, Сюйпинь и Хулигай (восточная Маньчжурия, крайний север Корейского полуострова, большая часть Приморского края)37. В этот период на территорию нового государства было переселено большое количество населения, построены многочисленные города с мощными укреплениями.
      Нет оснований сомневаться, что за основу государственно-административного устройства Восточного Ся была взята цзиньская модель. Однако необходимо иметь ввиду, что новое государственное образование обладало рядом специфических характеристик: 1) меньшие, отнюдь не имперские размеры; 2) разрыв экономической инфраструктуры и определенный шаг назад к натурализации экономики; 3) «стрессовый» характер власти (из-за опасения перед монгольским нашествием), который должен был выразиться в: а) усилении личной власти правителя (Пусянь Ваньну) и его местных администраторов; б) сведении и без того не очень большого на Востоке частного сектора до минимума; в) необходимости милитаризации экономики (фортификационное строительство, черная и цветная металлургия и пр.) и общества (военно-иерархическая система военных поселений мэнъань — моукэ).
      К этому времени на правом берегу Суйфуна, в трех километрах к югу от современного Уссурийска была построена неприступная крепость — город Кайюань, столица государства Восточное Ся. Городище было расположено на высокой сопке, окружено мощными оборонительными сооружениями, имело систему дополнительных внутренних укреплений. На этом месте найдены и исследованы остатки многочисленных дворцовых и храмовых зданий, многолюдные кварталы жилищ простых людей, богатый бытовой и хозяйственный инвентарь, украшения, предметы вооружения38.
      Горные приморские городища времени чжурчжэньских государств Цзинь и Восточное Ся по своим конструктивным особенностям значительно отличались от равнинных городищ. Как правило, для их возведения избирался большой распадок, в котором имелся водный источник. По гребню возводился вал, так что распадок оказывался защищенным от нападения. Самым известным горным городищем такого типа является знаменитая Шайгинская крепость в Партизанском районе Приморского края. Она была открыта выдающимся дальневосточным археологом Э. В. Шавкуновым и длительное время исследовалась под его руководством39.
      На территории городища раскопано много мастерских, в которых занимались плавкой и кузнечно-слесарной обработкой черных и цветных металлов. Крепость была разбита на кварталы. Существует мнение, что в одной его части жили металлурги, а в остальных — ремесленники-оружейники, ювелиры, кожевники. Внутренним валом был отгорожен «запретный город» для наместника и его администрации. На высокий статус Шайгинского городища в политической иерархии Восточного Ся указывают находки серебряной пайцзы — верительного знака должностного лица и печати чжичжуна — крупного чжурчжэньского чиновника40.
      Примером небольшого военного поселения может служить Ананьевское городище, которое расположено примерно в 10 км от р. Суйфун в Надеждинском районе Приморья. Площадь городища более 10,5 га. Здесь раскопано более 100 жилищ с канами, различных хозяйственных и других объектов. Размеры памятника, отсутствие административных и дворцовых зданий, а также важное стратегическое положение позволяют предположить, что на этом месте могло быть размещено чжурчжэньское военное поселение — моукэ41.
      Стратегическим планам Пусяня Ваньну не суждено было реализоваться. Государство просуществовало всего 18 лет. В 1233 г. монгольские войска вторглись на территорию Приморья и дошли до Сюйпиня и Кайюаня. «Все восточные земли были усмирены» — сообщает «История династии Юань»42. Сам Пусянь Ваньну был пленен. Через два года по указанию хагана Угэдэя на этой территории было учреждено темничество Кайюань.
      Подводя итоги, следует отметить, что для всех рассмотренных дальневосточных государств было характерно не только заимствование тех или иных компонентов средневековой китайской политической культуры, но и влияние первичных и вторичных центров политогенеза на периферийные по отношению к ним. Влияние имело стимулирующий характер, ускоряло процессы экономического и культурного подъема, политической и этнической консолидации предгосударственных обществ. Так, можно выявить древнекорейское влияние на процессы политогенеза в Японии. В становлении бохайской государственности определенную роль сыграло когурёское наследие. Многие принципы организации политической системы киданей были традиционны для кочевых народов. Большое влияние на них оказала «тюркская» модель. Не случайно еще в конце VII в. некоторые вожди пытались создать киданьский каганат по примеру тюркской степной империи. В свою очередь, сами кидани оказали существенное влияние на процессы политогенеза у чжурчжэней, а чжурчжэни — на процессы политогенеза у монголов. Это выражалось в международном признании, заимствовании предгосударственными обществами титулатуры, концепции верховной власти, элементов административного устройства, моделей политического поведения и пр.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РНФ № 14-18-01165 «Города средневековых империй Дальнего Востока».
      1. CARNEIRO R.L. A Theory of the Origin of the State. — Science. Vol. 169, No 3947; RENFREW C. The Emergence of Civilization: the Cyclades and Aegean in the third millenium B.C. L. 1972; SERVICE E. Origins of the State and Civilization. New York. 1975; ХАЗАНОВ A.M. Классообразование: факторы и механизмы. В кн.: Исследования по общей этнографии. М. 1979; HAAS J. The Evolution of the Prehistoric State. New York. 1982; ШНИРЕЛЬМАН B.A. Производственные предпосылки разложения первобытного общества. В кн.: История первобытного общества. Эпоха классообразования. М. 1988; ПАВЛЕНКО Ю.Е. Раннеклассовые общества. Киев. 1989; KOPOTAEB A.B. Некоторые экономические предпосылки классообразования и политогенеза. В кн.: Архаическое общество: Узловые проблемы социологии развития. Ч. 1. М. 1991; CLAESSEN H.J.M. Structural Change: Evolution and Evolutionism in Cultural Anthropology. Leiden. 2000; ТУРЧИН П.В. Историческая динамика. На пути к теоретической истории. М. 2007; КАРНЕЙРО Р. Теория ограничения: разъяснение, расширение и новая формулировка. В кн.: Политическая антропология традиционных и современных обществ. Владивосток. 2012.
      2. PEREGRINE Р., EMBER С., EMBER М. Modeling State Origins Using Cross-Cultural Data. — Cross-Cultural Research. Vol. 41, 2007, No. 1, p. 84.
      3. FRIED M. The Evolution of Political Society. New York. 1967; SERVICE E. Op. cit.; The Early State. The Hague. 1978; The Study of the State. The Hague. 1981; HAAS J. Op. cit.; Pathways to Power: New Perspectives on the Emergence of Social Inequality. New York. 2010.
      4. SERVICE E. Op. cit.; ВАСИЛЬЕВ Л.С. Проблемы генезиса китайского государства. М. 1983; JOHNSON A.W., EARLE Т. The Evolution of Human Society: From Foraging Group to Agrarian State. Stanford (Cal.). 1987; ПАВЛЕНКО Ю.Е. Раннеклассовые общества. Киев. 1989; ИЛЮШЕЧКИН В.П. Эксплуатация и собственность в сословно-классовых обществах. М. 1990; ГРИНИН Л.Е. Государство и исторический процесс. Кн. 1—3. М. 2007.
      5. YOFFEE N. Myth of the Archaic State: Evolution of the Earliest Cities, States, and Civilizations. Cambridge. 2005; PAUKETAT T. Chiefdoms and Others Archaeological Delusions. New York. 2007.
      6. БЕРЕЗКИН Ю.Е. Вождества и акефальные сложные общества: данные археологии и этнографические параллели. В кн.: Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. М. 1995; CRUMLEY С. Heterarchy and the Analysis of Complex Societies. — Heterarchy and the Analysis of Complex Societies. Washington. 1995; BLANTON R.E., FIENMAN G.M., KOWALEWSKI S.A., PEREGRINE P.N. A Dual-Process Theory for the Evolution of Mesoamerican Civilization. — Current Anthropology. Vol. 37. 1996, No 1, p. 1—14, 73—86; БОНДАРЕНКО Д.М., KOPOTAEB A.B. Политогенез, «гомологические ряды» и нелинейные модели социальной эволюции. — Общественные науки и современность. 1999, № 5, с. 128—138; БЕРЕНТ М. Безгосударственный полис. Раннее государство и древнегреческое общество. В кн.: Альтернативные пути к цивилизации. М. 2000; FEINMAN G. Mesoamerican Political Complexity: The Corporate-Network Dimension. In: From leaders to rulers. New York. 2001; БОНДАРЕНКО Д.М. Гомоархия как принцип построения социально-политической организации. В кн.: Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград. 2006; CHAPMAN Р. Alternative States. Шт: Evaluating Multiple Narratives: Beyond Nationalist, Colonialist, Imperialist Archaeologies. New York. 2008.
      7. TRIGGER B. Understanding Early Civilizations: A Comparative Study. Cambridge. 2003; The Comparative Archaeology of Complex Societies. Cambridge. 2012.
      8. БИЧУРИН Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 2. М. 1950, с. 70, 92.
      9. ШАВКУНОВ Э.В. Государство Бохай и памятники его культуры в Приморье. Л. 1968, с. 35, 37.
      10. БИЧУРИН Н.Я. Ук. соч., с. 69; RECKEL J. Bohai. Geschichte und Kultur eines mandschurisch-koreanischen Konigreiches der Tang-Zeit. Wiesbaden. 1995, S. 18.
      11. RECKEL J. Op. cit., S. 22-23.
      12. Полюдье: Всемирно-историческое явление. M. 2009.
      13. RECKEL J. Op. cit., S. 63-65.
      14. Государство Бохай и племена Дальнего Востока России. М. 1994.
      15. ГЕЛЬМАН Е.И. Взаимодействие центра и периферии в Бохае. В кн.: Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Владивосток. 2005.
      16. RECKEL J. Op. cit., S. 65-66.
      17. ГЕЛЬМАН Е.И. Центр и периферия в Северо-Восточной части государства Бохай. — Россия и АТР. 2006, № 3. с. 39—47.
      18. БЕССОНОВА Е.А. Применение магниторазведки для решения археологических задач в береговой зоне залива Петра Великого (Японское море): Автореф. канд. дисс. Владивосток. 2008.
      19. ИВЛИЕВ А.Л., БОЛДИН В.И. Исследования Краскинского городища и археологическое изучение Бохая в Приморье. — Россия и АТР. 2006, № 3. с. 5—18; Бохай: история и археология (в ознаменование 30-летия с начала раскопок на Краскинском городище). Владивосток. 2010; ГЕЛЬМАН Е.И., АСТАШЕНКОВА Е.В., ПИСКАРЕВА Я.Е., БОЛДИН В.И. Археологические исследования российско-корейской экспедиции на Краскинском городище в 2010 году. Сеул. 2011; ГЕЛЬМАН Е.И., АСТАШЕНКОВА Е.В., ИВЛИЕВ А.Л., БОЛДИН В.И. Археологические исследования российско-корейской экспедиции на Краскинском городище в 2009 году. Т. 1—2. Сеул. 2011.
      20. WITTFOGEL К.А., FENG CHLA-SHENG. History of Chinese Society. Liao (907- 1125). Philadelphia. 1949, p. 58.
      21. E ЛУНЛИ. История государства киданей (Цидань го чжи). М. 1979, с. 63, 69, 148.
      22. WITTFOGEL К.А., FENG CHLA-SHENG. Op. cit., p. 434-450.
      23. КЫЧАНОВ Е.И. О ранней государственности у киданей. В кн.: Центральная Азия и соседние территории в средние века. Новосибирск. 1990, с. 10—24; ЕГО ЖЕ. История приграничных с Китаем древних и средневековых государств (от гуннов до маньчжуров). СПб. 2010; ПИКОВ Г.Г. Киданьское государство Ляо как кочевая империя. В кн.: Кочевая альтернатива социальной эволюции. М. 2002; ДАНЬШИН А.В. Государство и право киданьской империи Великое Ляо. Кемерово. 2006.
      24. О ранних этапах истории чжурчжэней см.: КЫЧАНОВ Е.И. Чжурчжэни в XI в. Материалы по истории Сибири. Древняя Сибирь. Вып. 2. Сибирский археологический сборник. Новосибирск. 1966; ВОРОБЬЁВ М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь (X в. — 1234 г.). М. 1975; FRANKE Н. Chinese Texts on the Jurchen (I): A Translation of the Jurchen Monograph in the San-ch’ao pei-meng hi-pien. — Zentralasiatiche Studien. 1975, vol. 9, p. 119—186; ЛАРИЧЕВ B.E. Краткий очерк истории чжурчжэней до образования Золотой Империи. В кн.: История Золотой империи. Новосибирск. 1998, с. 34—87.
      25. Существует мнение, что хронология чжурчжэньского политогенеза отражена в цзиньской и ляоской летописях неточно, и более надежными являются сунские источники. Также дискуссионен вопрос о первоначальном названии государства. GARCIA C.D. Horsemen from the Edge of Empire: The Rise of the Jurchen Coalition. Unpublished PhD Thesis. Seattle, University of Washington. 2012, p. 171, note 260.
      26. FRANKE H. Op. cit., p. 158-165.
      27. THEILE D. Der Adschkuss eines Vertrages: Diplomatic zwischen Sung und Chin Dinastie 1117—1123. Wiesbaden. 1971, S. 113—115; ГОНЧАРОВ C.H. Китайская средневековая дипломатия: отношения между империями Цзинь и Сун 1127—1142. М. 1986, с. 25.
      28. ВОРОБЬЁВ М.В. Ук. соч.; ЕГО ЖЕ. Культура чжурчжэней и государства Цзинь (X в. - 1234 г.). М. 1982; ШАВКУНОВ Э.В. Культура чжурчжэней-удигэ XII— XIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. М. 1990.
      29. FRANKE Н. Nordchina am Voradend der mongolischen Eroberungen: Wirtschaft und Gesellschaft unter der Chin-Dynastie (1115—1234). Orladen. 1978, S. 12, 14.
      30. TAO JING-SHEN. The Jurchen in the Twelfth-Century China. A Study in Sinicization. Seattle-L. 1976.
      31. ВОРОБЬЁВ М.В. Ук. соч., с. 150-178.
      32. Там же, с. 171—173.
      33. TAO JING-SHEN. Op. cit., р. 55-57.
      34. WITTFOGEL К.А., FENG CHIA-SHENG. Op. cit., р. 252-253.
      35. ВОРОБЬЁВ М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь, с. 130—142.
      36. ЛАРИЧЕВ В.Е. Тайна каменной черепахи. Новосибирск. 1966; ЕГО ЖЕ. Навершие памятника князю Золотой империи. Материалы по истории Сибири. Древняя Сибирь. Вып. 4. Бронзовый и железный век Сибири. Новосибирск. 1974; АРТЕМЬЕВА Н.Г., ИВЛИЕВ А.Л. Печать Еланьского мэнъаня. — Вестник ДВО РАН. 2000, №2, с. 109-114.
      37. ИВЛИЕВ А.Л. Изучение истории государства Восточное Ся в КНР. Новые материалы по археологии Дальнего Востока России и смежных территорий (Доклады V сессии Научного проблемного совета археологов Дальнего Востока). Владивосток. 1993; ЕГО ЖЕ. Письменные источники об истории Приморья середины I начала II тысячелетия н.э. В кн.: Приморье в древности и средневековье. Уссурийск. 1996.
      38. АРТЕМЬЕВА Н.Г., ИВЛИЕВ А.Л. Ук. соч.; АРТЕМЬЕВА Н.Г. Итоги исследований Краснояровского городища Приморской археологической экспедицией. В кн.: Актуальные проблемы археологии Сибири и Дальнего Востока. Уссурийск. 2011.
      39. ШАВКУНОВ Э.В. Культура чжурчжэней-удигэ ХII-ХIII вв. и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока. В кн.: Средневековые древности Приморья. Вып. 3. Владивосток. 2015.
      40. ИВЛИЕВ А.Л. О печати чжичжуна и статусе Шайгинского городища. — Вестник ДВО РАН. 2006, № 2, с. 109-113.
      41. ХОРЕЕВ В.А. Ананьевское городище. Владивосток. 2012.
      42. Цит. по: МЕЛИХОВ Г.В. Установление власти монгольских феодалов в Северо-Восточном Китае. В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. М. 1977, с. 76.
    • Вяткин В. В. Иван Иванович Мелиссино
      By Saygo
      Вяткин В. В. Иван Иванович Мелиссино // Вопросы истории. - 2015. - № 4. - 26-40.
      В истории Московского университета множество блистательных имен. Особое место среди них занимает первый директор этого учебного заведения Иван Иванович Мелиссино (1718—1795).
      Рожденный при Петре Великом, он умер при Екатерине Великой. Россия в то время преображалась. Способствовал ее преображению и сам Мелиссино.
      Он принадлежал к знатному греческому православному роду. Его отец, будучи врачом, приехал в Россию при Петре I из Венеции, когда страна, встав на путь модернизации, нуждалась в грамотных кадрах, и ученый грек пришелся ко двору. Врач Мелиссино навсегда остался в нашей стране.
      Иван Иванович родился в Риге, присоединенной к России в ходе Северной войны. Учился в привилегированном учебном заведении — Сухопутном кадетском корпусе, пробыв там с 1732 по 1740 год. Будущий писатель А. П. Сумароков стал его однокашником. Выпускники корпуса нацеливались не только на военную, но и на гражданскую службу: в любом случае — на то, чтобы занять видное положение в обществе и государстве. Оттого особо ценились общеобразовательные предметы. Помимо прочего, преподавались рисование, риторика, танцы, этика, геральдика, французский, немецкий языки, латынь. При корпусе имелась богатая библиотека и маленькая картинная галерея. Объектом популяризации было и театральное искусство, интерес к которому в то время последовательно рос. В корпусе ставилась цель — с помощью гуманитарного образования формировать гармонично развитую личность.
      Мелиссино имел исключительные познания в классических языках, французский и немецкий знал настолько хорошо, что мог свободно переводить тексты на русский язык и обратно. Он скрупулезно занимался наукой, признавшись позже в своем «усердии» «к столь полезному делу»1.
      В 1745 г. Мелиссино включили в комиссию для ревизии знаменитого петровского музея — Кунсткамеры и библиотеки Академии наук. А в следующем году он вернулся в родную для него Прибалтику, поступив на службу чиновником в канцелярию ревельского генерал-губернатора П. Гольштейн-Бека, известного, в частности, тем, что он являлся крестником Петра I. Довольно многое напоминало Мелиссино о великом монархе. Духом своим он был «птенцом гнезда Петрова».

      Есть любопытное свидетельство о Ревеле тех лет. Побывав в нем в конце царствования Анны Иоанновны, итальянец Ф. Альгаротти утверждал: «Не позавидую тем, кто решится поискать в кафетериях Ревеля, как в Лондоне, газеты или политические листки»2. Для просветителя Мелиссино открывался непочатый край работы.
      Замеченный основателем Московского университета И. И. Шуваловым3, представленный им на балу императрице Елизавете Петровне, в 1757 г. Мелиссино стал директором недавно открытого университета, оставаясь на этом посту до 1763 года.
      Продолжая дело М. В. Ломоносова и И. И. Шувалова, Мелиссино закладывал основы университетской жизни, порой идя непроторенными путями. Отцы-основатели университета являли впечатляющую образованность. Шувалова уже в ранние годы «всегда видели с книгой в руке»4.
      Считая себя ответственным за все стороны университетской жизни, Мелиссино усердно вникал в учебные программы, находя время и на контроль за домашней подготовкой подопечных. «Под покровительством вашим получил я просвещение»5, — благодарил директора один из университетских выпускников. Учившийся при нем в университете И. Ф. Тимковский 6 писал о директоре: «Он был добр и любил науки. В собраниях, раздавая шпаги, дипломы, награды... свое приветствие заключал всегда латинскою сентенцией: Qui proficit in litteris et deficit in moribus, plus deficit quant profici (Кто богатеет в науках и скудеет в нравственности, тот больше скудеет, чем богатеет)...»7.
      Другой питомец университета писатель Д. И. Фонвизин тоже был очарован добротой Мелиссино: «Он и супруга его (Прасковья Владимировна. — В. В.)8 имели смотрение за нами, как за детьми своими...»9. По инициативе директора неимущие учащиеся получали бесплатные учебники. Заботился он и о здоровье студентов, их бытовых условиях: организовывал диетическое питание, сам подыскивал медиков, пекся об устройстве лазарета. То был гуманизм в действии, подлинно отеческое отношение к подопечным.
      Летом 1757 г. и зимой 1759—1760 гг. директор представлял в Санкт-Петербурге Шувалову лучшую университетскую молодежь, удостаивавшуюся позже «высочайших» наград.
      Заботился Мелиссино и о религиозном аспекте формирования личности, хотя здесь могут быть разные точки зрения. Известно, что он «особо следил за религиозно-нравственным воспитанием... учащихся»10, помня о роли православия в жизни страны. В июне 1757 г., обратившись в Московскую синодальную контору, он посетовал, что «университет... собственной церкви, как для слушания всем ученикам, так и для истолкования Катехизиса, не имеет...»11. Он просил отдать университету «на время» здания двух близлежащих церквей, находившихся в бедственном состоянии и снабдить храмы «нужнейшими вещами», приложив соответствующий реестр. Дело пошло туго. В повторном обращении, посланном в июле, он подчеркнул, что «в церквях университету крайняя настоит надобность»12. «Можно исправляться старою» утварью, — снизил он уровень притязаний, — «только бы при оных церквях... были определены» клирики, кому обещал жалованье и «неоскудное довольство» от университета13. Остается невыясненным, чем дело тогда закончилось. Можно лишь догадываться, что духовная бюрократия, являясь частью госаппарата, успешно похоронила ходатайство о церкви, как не раз поступала с другими инициативами и начинаниями.
      Планов у Ивана Ивановича было множество. В конце 1750-х гг. подвижник Просвещения предложил открыть в Казани две гимназии: для дворян и разночинцев по типу тех гимназий, что действовали при Московском университете. В 1758 г. Сенат распорядился осуществить предложение Мелиссино. Тем не менее, главное его внимание он по-прежнему уделял Московскому университету.
      Однако по воле императрицы Екатерины II, с университетом пришлось на время расстаться: его призвали на другую службу. Возвращение состоялось в 1771 г., чему он был несказанно рад. На этот раз Мелиссино стал куратором14. Перед этим назначением он написал императрице: «Прискорбно чувствительной душе быть бесполезным членом в роде смертных»15. Сказывалась его деятельная его натура.
      Вступив в должность куратора, он поспешил создать при университете Благородный пансион, который расположился на Тверской улице. При пансионе существовали больничные покои. Под большой залой был устроен театр16. Университет воспринимался им не только как образовательное учреждение, но и как культурный центр. Разностороннее развитие учащихся он видел насущной задачей, претворяя в жизнь лучшее из того, что застал в Сухопутном корпусе.
      К вопросу об университетской церкви, которой по-прежнему не было, пришлось вернуться еще раз. В 1784 г. к делу подключили весьма влиятельного человека — митрополита Платона (Левшина), занимавшего московскую архиерейскую кафедру. Но тот отказался от каких-либо действий до утверждения университетских штатов.
      Из-за возникшей волокиты отношение Ивана Ивановича к духовенству, очевидно, ухудшилось. В этом плане Мелиссино не был исключением. Известно о неприязни к духовенству со стороны его великих современников — М. В. Ломоносова и В. Н. Татищева17. В 1757 г. Синод сделал доклад о так называемых «пасквилях» Ломоно­сова18, пытаясь лишить ученого права на свободомыслие.
      Между тем, в 1787 г. секретарем при кураторе стал А. А. Прокопович-Антонский — выпускник духовной академии. В 1790 г. он сообщил Левшину, что «конфирмованный» план строений университета предполагает наличие храма. Однако проволочки продолжались. Левшин запросил мнение Московской духовной консистории, и лишь в апреле 1791 г., спустя 34 года после начала ходатайств, университетская церковь, названная Татьянинской, была открыта.
      Трудности, возникшие в этом деле, парадоксальным образом работали на основополагающий принцип светского образования: университетам требуются не церкви, а условия для научных изысканий. Религиозное обучение — отдельная стезя. Между тем, университетская церковь действует и ныне, противореча убеждениям Ломоносова, чье имя носит МГУ.
      Университету Мелиссино посветил около тридцати лет своей жизни, имея к нему «чистейшую и усердную любовь и привязанность»19, о чем не уставал повторять. В 1786 г. он признался Шувалову, что университетское служение составляет всю его «отраду, утеху и удовольствие». На другом месте он себя не мыслил. «Молю Создателя, чтобы Он... осчастливил мое намерение»20 — служить просвещению юношества, — говорил он. Искренность Мелиссино не ставится под сомнение. Наряду с Ломоносовым и Шуваловым, имя его навсегда вписано в университетскую историю.
      10 июня 1763 г. Мелиссино стал обер-прокурором Святейшего Правительствующего Синода, пробыв в этой должности свыше пяти лет21. Он получил чин действительного статского советника и удостоился оклада в 2000 руб. в год. Так подчеркнули растущий вес главного церковного чиновника, каким являлся синодальный обер-прокурор. В июле 1764 г. Мелиссино был включен в Комиссию о церковных имениях, приближавшую их секуляризацию. Екатерина II вела активную церковную политику, и просвещенные помощники ей были крайне нужны. К тому же Мелиссино был хорошо осведомлен о ситуации в стране, знал о конфликтах, вызываемых явным несовершенством церковной жизни. Ненависть народа к духовенству выплескивалась наружу — «дошла до ярости»22, — заявлял он в начале своего прокурорства. И действительно, в канун секуляризации церковных имений восстания церковных крестьян стали массовыми.
      Назначенный обер-прокурором накануне манифеста о секуляризации, он отличался антиклерикализмом, решительно выступал за намеченную секуляризацию, являясь европейски образованным человеком. Религиозная вера не мешала его передовым взглядам, что может вызвать определенное удивление.
      Предначертания Петра I, в эпоху которого он и родился, Мелиссино никогда не забывал, называя великого монарха достойным вечной памяти23. Именно такой обер-прокурор и требовался императрице, объявившей себя продолжательницей петровских начинаний. Часто обращаясь к Мелиссино с распоряжениями и рескриптами, она возлагала на него большие надежды, которые он обыкновенно оправдывал.
      Одной из первых его забот стала синодальная канцелярия. Обер-прокурор стремился навести порядок в высшем церковном управлении, которое было частью управления государственного. Очень скоро синодальный обер-секретарь и экзекутор получили его первый приказ. Экзекутор был нацелен «...над канцелярскими служителями строжайше смотреть, дабы оные в должности своей поступали исправно»24. Он дал распоряжение: «До указного часа из канцелярии не отлучаться»25. Свои требования к канцеляристам велел исполнять в «скорейшем времени». Из этих требований была составлена специальная ведомость. Альгаротти заметил: «...в этой деспотической империи (России. — В. В.) подлежит описи каждая мелочь»26.
      Но Мелиссино можно понять. Укрепление канцелярий было характерно для всей страны, где развивалось бюрократическое начало, привнесенное в государственную жизнь Петром I, с тем чтобы в дальнейшем Николай I заявил: «Россией правят столоначальники». Страна следовала петровским курсом, чему не противились даже монархи.
      Переезд Синода из Москвы в Санкт-Петербург в 1763 г. потребовал дополнительного внимания Мелиссино к канцеляристам, кои услышали от него: «...нигде в проезде медление не чинить... чтобы добропорядочно ехали и нигде от команды не отлучались... никому никаких обид и непристойных поступков не чинили». Надзор за ними он поручил секретарям Синода, обязав их в случае вины подчиненных «штрафовать без послабления... брать под караул, и, прибыв в Санкт-Петербург, репортовать о том» ему27. Распоряжения были даны и в отношении извозчиков, которым предстояло перевозить синодальные дела и казну. Мелиссино назначил сопровождающих, а о подготовке к переезду сообщил императрице28, давая пример личной ответственности и прилежного исполнения долга.
      При всех строгостях распоряжений и присущей ему принципиальности гуманист Мелиссино хранил способность к компромиссу и снисходительности к подчиненным. Так, например, синодальный чиновник экзекутор Алексей Веревкин попросил об отлучке при переезде в деревню своей жены (речь шла о небольшом отклонении от маршрута). Мелиссино согласился, при том, что именно экзекутору требовалось сопровождать при переезде документы и казну.
      Внимание к канцелярии не ослабло и после перемещения на берега Невы, что было в духе той эпохи. Синодальных секретарей он тоже предупредил о возможности штрафов за неисполнительность. А прокурору Санкт-Петербургской синодальной конторы внушил, что «непременно... очень требовать будет», чтобы тот действовал по императорским указам, «Духовному регламенту» и прочим государственным узаконениям. Он ратовал за четкую констатацию обязанностей чиновников, следуя принципу «регулярности», ценимому в ту эпоху.
      Но этого было мало. И в 1763 г., думая о рационализации делопроизводственной части, Мелиссино выразил надежду на отсутствие излишней переписки между Санкт-Петербургской конторой и Синодом. Секретарю же Синода, ради недопущения волокитства, велел представить реестры подлежащих рассмотрению дел. Напомнил он о себе и прокурору Московской конторы: «Сколько, каких окончено будет дел, пришлите ко мне экстракты»29. И здесь заметно уже противостояние бюрократизму, подтверждающее мысль: деятельность незаурядного человека трудно вместить в определенную схему.
      Тем временем приближалась секуляризация церковных имений, и в Московской конторе услышали требование Мелиссино прислать сведения о доходах архиерейских домов и монастырей, чем был продолжен труд его предместника обер-прокурора А. С. Козловского, также собиравшего сведения о доходах, и обеспечена преемственность в работе обер-прокуратуры, нацеленной на порядок и законность в церковной сфере.
      В число сотрудников Мелиссино входил Г. А. Потёмкин, служивший при Синоде с 1763 по 1769 г. и считавшийся претендентом на обер-прокурорский пост. Он происходил из так называемой благочестивой семьи: некоторые его родственники избрали монашескую стезю. Духовные наклонности Потемкина также были очевидны. Он являлся автором любопытного произведения — «Канона вопиющия во грехах души ко Спасителю Господу». Не забывал Потёмкин и о благотворительности. Успенскому собору Московского кремля им была пожертвована золотая чаша30 и полпуда золота31, он потрудился и над украшением гробниц похороненных в соборе митрополитов Петра, Алексия, Ионы и Филиппа32. Перед Православной церковью у Потёмкина было множество заслуг. Не случайно архиереи называли его «усерднейшим сыном»33 церкви, «ревностным поборником за веру», «ревнителем православия»34. А епископ Воронежский Тихон (Малинин) заявлял о «величайших благодеяниях» Потёмкина35.
      В указе императрицы о занятиях Потёмкина в духовном ведомстве говорилось: чтобы искал «всего того, что он к пользе своей за потребное найдет, навыкал быть искусным и способным к сему месту... ежели впредь, смотря на его успехи, мы за благо усмотрим его определить к действительному по сему месту упражнению»36. Успехи Потёмкина облегчали труд обер-прокурора, у которого было обилие синодальных дел. Но с решением вопроса об указанной секуляризации миссия Потёмкина в Синоде завершилась, что означало для Мелиссино потерю ценного сотрудника.
      Вскоре после своего воцарения Екатерина II занялась проблемой церковного раскола, запретив уже в 1762 г. притеснения староверов. Императрице помог Мелиссино, подготовив в 1763 г. специальный трактат «Мысли о раскольниках и средствах обращения их». «Для общественного спокойствия и истинного блага империи» предлагался компромисс со староверами, приемлющими священство, — принять их предложения «с некоторыми... оговорками и условиями». Впервые, спустя сто лет после богослужебной реформы патриарха Никона, чиновник разумно заговорил о расколе, показав свою мудрость. Но прежде были интенсивные занятия по истории церкви. Выяснилось, насколько сложна проблема, как трагично церковное разделение. Мелиссино многое правильно понял, нашел главные причины трагедии. «Источник всего этого зла — невежество, — утверждал он в трактате... наше духовенство коснело в... невежестве; а оно — мать гордости, особенно в сановитых особах...»37.
      За редким исключением, духовенство оставалось таким и при Екатерине II. Антиклерикализм Мелиссино получил в трактате дальнейшее подтверждение: «...вместо того чтобы проповедовать народу, учить его и наставлять на ум или истину приличествующим тому и истинно христианским путем, пропитанное невежеством и пользуясь слишком большой властью, вместо того чтобы относиться снисходительно, исполнилось гордыней», духовенство «вооружилось ненавистью и гневом и хотело возвратить на путь истинный своих бедных заблудших овец не пастырским посохом, но угрозами и пытками, и, свирепствуя над народом, за отсутствием света ходившем во тьме, заставляло его идти на ссылку и даже на смерть. Таким образом, это духовенство, вместо того чтобы обращать... утверждало (укореняло) его (народ. — В.В.) в заблуждении. Его безмерная строгость, подвергавшая народ унижению, бесчестью, потере имущества, жен, детей, а часто и жизни, вызвала... сопротивление со стороны заблудших... по­давала народу законный повод к недоверию и упорству».
      Автор трактата предстает реалистом: «ревнителей старины» считает не группировкой, а частью российского народа. Наряду с невежеством и гордыней духовенства, корень зла видит в его чрезмерных полномочиях, ведущих к вопиющей несправедливости. Контроль светской власти над церковью находит целесообразным, а укрепление синодальной обер-прокуратуры объявляет насущной задачей, вытекающей из интересов страны.
      Для врачевания раскола Мелиссино предложил конструктивные меры, сделав ставку на староверов, приемлющих священство: «...позволить им те обряды, которые не противны православию, равно как и старые книги». Революционно настроенный, он выступил за право староверов строить свои храмы, за то, чтобы им дали священников, служащих по старым обрядам. Но, учтя позицию иерархов, Мелиссино применил оговорку: священники те, принадлежа к официальной церкви, должны представлять своим епископам доклады о поведении «ревнителей старины». В этом сказалась гибкость его как политика.
      Обер-прокурор предложил и временное освобождение от подушной подати тех, кто присоединится к официальному православию. Все это предполагалось при условии, что староверы дадут подписку «быть верными подданными». При установлении такого порядка вещей, верил Мелиссино, раскол постепенно исцелится, «взаимные обвинения прекратятся, равно как и ненависть, и вместо раздражения повсюду распространится тихое спокойствие...»38. Но «тихое спокойствие» скорее относится к идеалам.
      Как бы там ни было, появился проект, приближавший так называемое единоверие. Заслугу обер-прокурора трудно переоценить. Однако ее приписывают митрополиту Платону (Левшину), который «первый произвел сильное влияние на осуществление этой мысли в действительности...»39. И все-таки мысль принадлежала Мелиссино, предложившему компромисс вместо запретов и жестокостей, за что ратовало тогдашнее духовенство, которое приходилось сдерживать.
      Трактат чрезвычайно любопытен. Великодушие и гуманизм Мелиссино, что не было сокрыто от современников, имеют в нем разные доказательства: «Сверх упомянутого снисхождения им можно было бы сделать следующее: не называть их более раскольниками...» И действительно, оскорбительное именование староверов стало выходить из официального употребления.
      Трактат Мелиссино стал ценной консультацией Екатерине II, взявшей курс на реализацию ряда положений трактата. Старообрядцы испытали временное облегчение, будучи обязанными во многом оберпрокурору. В 1764 г., руководствуясь предложением Мелиссино, Синод предписал епархиальным архиереям освободить староверов, заключенных в монастырские тюрьмы, ради приобщения к официальной церкви. Духовенству запретили гнать «ревнителей старины». Не прожектерство, а рациональные продуманные меры — штрих к описанию настроя Мелиссино.
      В отличие от большинства архиереев, он видел в старовере живого человека, входил в его мир. Идеи Мелиссино были конкретны и обоснованы. Выдвинутое им предложение было жизненно необходимо. Но ему противостояли иерархи, непримиримо настроенные к староверам. Вопреки духу христианства, в головах у них было одно: запрещать, не пускать, наказывать. Митрополит Филофей (Лещинский) даже предлагал: у «раскольщиков жилища разорить»40. Обстановка была далеко не спокойной. Но, несмотря ни на что, гуманист Мелиссино не молчал, напоминая и о гуманизме императрицы.
      Между тем продолжались синодальные будни. В 1764 г., при рассмотрении дела архимандрита Геннадия, когда встал вопрос о вызове в Синод свидетелей из Ростова, где служил архимандрит, Мелиссино заявил: «...великое бы неправосудие было забирать из Ростова... многое число невинных людей, которым по столь дальнему пути немалое притеснение быть может». По его предложению в Ростов командировали обер-секретаря Синода Михаила Остолопова — изучить дело на месте41. Способность видеть простого человека проявилась и здесь. Можно подумать, что возглавляемая им обер-прокуратура не являлась частью деспотического государства, пренебрегавшего правами людей. Нет сомнений в том, что Мелиссино представлял собой новую генерацию государственных чиновников, воспитанных на идеях Просвещения. Но поприще его было не самым завидным — самодержавно-бюрократический аппарат. Назовем это трагедией Мелиссино, которую он вряд ли сам осознавал.
      Наступил 1767 г. — время созыва екатерининской Уложенной комиссии. Когда Синод, подобно другим государственным структурам, оформлял наказ для своего депутата в комиссию, Мелиссино опять вернулся к проблеме раскола и предложил включить в наказ пункт о старообрядцах: «Для пресечения большего зла... не дозволить ли им публичные церкви иметь?»42. Можно лишь догадываться, какое удивление и протесты вызвала его инициатива в кругах духовенства.
      Вполне очевидно — Мелиссино во многом опережал свое время. И можно вывести его из эпохи, как говорил Л. П. Карсавин43, увидеть в большом временном пространстве. Проект его вновь претендовал оказаться в центре внимания. Мелиссино по-прежнему надеялся, что старые обряды разрешат, с тем, чтобы в храмах господствующей церкви, под наблюдением Синода стало возможно служить «по старине». Но трудно было рассчитывать на успех: просвещенность обер-прокурора столкнулась с обскурантизмом духовенства. Требовалась борьба, ставшая главным содержанием истории синодальной обер-прокуратуры. Собственно говоря, борьба нового со старым была лейтмотивом всей той эпохи.
      Другие его «пункты» к составлению упомянутого наказа также проникнуты известным либерализмом, реформаторским настроением, и вряд ли Синод рассматривал их в официальном порядке. «Хотя, кажется, — рассуждал о предложениях обер-прокурора автор XIX в., — не остались... без некоторой доли влияния при писании Наказа»44.
      «Пункты» имели форму вопросов, напоминая о царе Иване IV, который в 1551 г. вопрошал Стоглавый собор, о чем сведущий обер-прокурор, наверняка, знал. В «Пунктах» четко подчеркивалось: правительство желает одного — решать церковные дела исключительно законным путем. К числу принципиальных законников принадлежал и сам Мелиссино, чем синодалы вполне могли бы удовлетвориться.
      Просвещенный обер-прокурор явил заинтересованность и в другом — очистить церковную жизнь от столь характерных ей суеверий и разглашений слухов о мнимых чудесах (по мнению Мелиссино, их число достигало критической величины). Многочисленные церковные праздники, мешавшие трудовому настрою народа, он считал помехой развитию страны, поставленной Петром I на путь модернизации. Поучение народа он считал более насущным, чем разнообразные обряды. Материальную поддержку талантливых проповедников счел более важным делом, чем содержание сотен монастырей, на которые шли огромные суммы из казны. Заботясь о народе, он ратовал за то, чтобы у духовенства было меньше возможностей вымогать и без того скудные народные средства. «Пункты» подтвердили его компетентность, знание «Священного писания», «Кормчей книги», «Духовного регламента», указов и распоряжений высшей власти. Таковым знатоком он и был на самом деле. Не случайно Екатерина II часто прибегала к его консультациям по церковным вопросам.
      13 сентября 1767 г., в сопровождении представителей высшего духовенства, Мелиссино побывал на заседании Дирекционной подкомиссии. «К удовольствию духовенства»45, да и самого Мелиссино, генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский познакомил гостей с другими подкомиссиями. Наибольший интерес обер-прокурора вызвала подкомиссия по церковным вопросам. Он жаждал оздоровления церкви, установления в ней высокого проповедничества.
      Ни одно событие, значимое для церковной жизни, не должно было обходить его стороной. Когда в 1767 г., по воле Екатерины II, готовился перевод бывшего митрополита Арсения (Мацеевича), уже невольника, в Ревель, под рукой у императрицы был Мелиссино, имевший опыт ревельского служения.
      Раз за разом он выступал с оригинальными ценными предложениями, созвучными нуждам времени. В 1768 г. Мелиссино коснулся судьбы имущества закрытых монастырей (каковых тогда было множество), обратившись 16 января к Синоду: «Как в упраздненных монастырях сверх церквей Божиих имеются кельи, ограды и прочее строение, которое поныне в наличности ли против учиненных от духовных консисторий описей состоит, или что из того и каким случаем выбыло, обстоятельного известия в Святейшем Синоде не имеется. Того ради Святейшему Синоду предлагаю, дабы соблаговолено было... великороссийских епархий к преосвященным архиереям подтвердить указами, чтобы об упомянутом в упраздненных монастырях строении в самоскорейшем времени обстоятельные были присланы в Синод известия с точным и достоверным замечанием, какое именно в упраздненных монастырях церковное и прочее всякое строение, также и церковная утварь, имелись, и из того поныне против описей не употреблено-ль чего куда и почему. А естьли паче чаяния была чему продажа, то по какому указу и каким порядком, и взятые деньги куда именно отосланы или кем удержаны, и с запиской ли в каковой приход и когда, или без записки, и естьли без записки, то для чего?»46.
      Уже 21 января Синод определил «о присылке вышеозначенного известия». Но 3 октября должен был признать, что обстоятельные ведомости присланы только из девяти епархий. Синоду пришлось конкретизировать требования: «1. Сколько в котором монастыре какого строения каменного и деревянного, и оное строение в каком употреблении годно иль негодно, и зачем именно? 2. О церковной утвари и ризницах, сколько оной в каждом монастыре порознь... что надлежит для хранения собрать в ризницы архиерейских домов?.. никуда до указу в расход не употреблять...»47. Дело, инициированное Мелиссино, показало, как мало порядка и ответственности в церковной среде. Усиление прокурорского контроля над ней оправдывалось, принципиальность обер-прокурора оказывалась все более актуальной, вмешательство его в церковную жизнь виделось целесообразным.
      Даже такие мелочи, как пострижение в монашество, порой не обходили его стороной. Получив рапорт из Московской синодальной конторы о необходимости посвящения в монахи трех отставных военных, обер-прокурор Мелиссино доложил о том Екатерине. Дело несколько затянулось. И он информировал контору: «...высочайшего повеления еще не получил»48. Он был заложником тогдашней административной системы, которая ограничивала его возможности.
      Как бы там ни было, работа в синодальном ведомстве не затмевала забот о просвещении молодежи. По предложению Мелиссино, Синод отправил в университеты Оксфорда и Кембриджа группу способнейших семинаристов, которым предстояло изучать на Западе и богословие, и восточные языки, стать европейски образованными людьми, в каких Россия испытывала потребность.
      Видя укрепление обер-прокуратуры, «Синод был вынужден подчиняться ее влиянию и исполнять ее предложения даже в тех случаях, когда Мелиссино затрагивал самые существенные интересы духовного ведомства»49, — согласился с профессором Ф. В. Благовидовым другой дореволюционный автор.
      Именно Мелиссино убедил синодалов в необходимости расчленить Синод на две структуры — Санкт-Петербургскую и Московскую. Но императрица проект не утвердила: всплыло противоречие принципу централизации власти. Однако обер-прокурор не хотел «разделять и властвовать», он хотел иного — приблизить центральную церковную власть к епархиям, чтобы насущные проблемы решались быстрее, хотел большего порядка в церковном управлении. Но, заметил один дореволюционный исследователь, «совершенно искоренить беспорядки Мелиссино не удалось»50 — генезис синодальной системы еще не приблизился к своему логическому завершению.
      Сторонник секуляризации церковных имений, он инициировал ее проведение и в Малороссии, понимая, сколь тяжким злом служит церковное крепостное право, как страдают крестьяне, попав под гнет церковных феодалов. Как раз под влиянием Мелиссино Синод представил Екатерине доклад о важности распространения секуляризации вширь. Но вопрос был решен уже после его отставки.
      Есть пример контактов Мелиссино с местной властью. Так, например, получив от сибирского губернатора Д. И. Чичерина жалобу на митрополита Тобольского Павла (Конюшкевича), Мелиссино настоял на создании комиссии по расследованию злоупотреблений архиерея, чье дело Синод старательно затягивал. Комиссия предложила сместить митрополита с кафедры, что вскоре и было осуществлено51. Жестких репрессивных мер, столь характерных для того века, не потребовались: Конюшкевича поместили в один из монастырей.
      Наряду с гуманным подходом, здесь проявился и патриотизм Мелиссино, думавшего о процветании России благодаря, в том числе, выдвижению лучших кадров. «Возбужденным в своем патриотическом усердии»52 застал его однажды известный западный философ Ф.-М. Гримм. Своего настроя Мелиссино не скрывал, признавшись как-то, что «стараться для Отечества сколь похвально, столь и приятно»53.
      Вывод о неуважении Мелиссино духовенством будет поспешным. Именно к нему обратился в 1768 г. один из лучших архиереев тех лет епископ Могилевский Георгий (Конисский), прося передать императрице разработанный им проект о мерах по обращению униатов в православие54. А ведь с ней контактировали и синодальные иерархи, к которым и мог обратиться епископ. Более того, Мелиссино инициировал отмену телесных наказаний для клира. Вместо них предложил церковные наказания — епитимьи55. Уже одно это должно вызвать благодарные чувства у духовенства к Мелиссино.
      Стоит отметить и некоторые протестантские наклонности обер-прокурора, выражавшиеся в его критическом отношении к постам и обрядам, что обнажилось в упомянутых «пунктах». Порой он выступал весьма категорично: «Но есть ли у народа разум? И пользуется ли он им, в частности, когда дело идет о религии?». Обер-прокурор Мелиссино внушал императрице: фанатизм есть «источник тысячи несчастий и самых ужасных бедствий»56. Он считал религиозный фанатизм препятствием на пути развития страны. Его вдумчивое осторожное отношение к религии подавало пример современным функционерам, выстраивающим государственно-церковные отношения.
      Но идейную позицию Мелиссино, его отношение к православию не проиллюстрируешь одними лишь «пунктами». В 1772 г., будучи куратором университета, он отдал в Синодальную контору на отзыв первую часть «Словаря Академии Российской»57, составленного при его активном участии. Цензоры — архимандрит Феофилакт (Горский) и иеромонах Амвросий (Серебренников)58 — заключили, что в «Словаре» нет «противностей... Церкви»59, ее установлениям и канонам.
      Однако к самым либеральным кругам Мелиссино нельзя причислить. Издатель «Русского архива» П. И. Бартенев называл его «антагонистом масонов60»61. Суждения о его вольнодумстве были преувеличены и исходили от архиереев, недовольных наступлением на их имущественные и иерархические интересы, что наблюдалось в годы пребывания Мелиссино в Синоде. Он был не раз оклеветан, как и ряд других синодальных обер-прокуроров.
      Университетом и Синодом деятельность Мелиссино не исчерпалась. Круг его забот и интересов был масштабен. Вклад его в культуру трудно переоценить. В 1756 г. он основал «Московские ведомости» — одну из старейших русских газет, в 1790 г. — «Политический журнал», издававшийся в Гамбурге. В числе его детищ — «Вольное Российское собрание при Московском университете»62, созданное для обогащения словесности новыми отечественными сочинениями и переводами иностранных текстов. Российским авторам он помогал печататься, опекал их, как, к примеру, И. Ф. Богдановича63.
      Неизменной его визитной карточкой была высокая образованность и разнообразные таланты. Постепенно росла известность его научных трудов. В 1783 г. он был принят в члены Императорской Российской академии, с которой активно сотрудничал, координируя работу ее московских членов. При этом учитывал церковный календарь, не созывая собрания в значимые для церкви дни, как, например, на первой неделе «великого поста»64. Он был одновременно и передовым человеком, и сыном своей эпохи. Понятно, что здесь таилось противоречие, которое ему обыкновенно удавалось разрешить, преодолевая многочисленные, порой мучительные, трудности, связанные с российскими реалиями тех лет.
      Любовь к наукам он совмещал с незаурядной восприимчивостью к красоте, что роднило его с Ломоносовым и другими корифеями XVIII века. Он владел ценной коллекцией западноевропейской живописи, в том числе картинами таких мэтров, как Ж.-Б. Грез. Он интересовался театральным искусством, собираясь открыть новый театр в Москве, что восстанавливало против него духовенство, отрицавшее театр в силу церковных канонов. Но он не уставал пропагандировать прекрасное, расширяя круг своих друзей и единомышленников. В доме Ивана Ивановича часто собирались ученые и писатели.
      Ф.-М. Гримм однажды восхищался: Мелиссино «был так добр, что сделал для меня по-немецки очерк эмблем и надписей...»65. Примерно о том же говорил И. М. Долгорукий66: «...старик почтенный, которого милости я обязан помнить всегда... Осталось одно воспоминание об его покровительстве и снисхождении»67. Е. Р. Дашкова, встретившись в 1780 г. в Брюсселе с соотечественниками, выделила другие достоинства Мелиссино: «По-настоящему я была рада видеть одного лишь старика Мелиссино... всегда любезного в обхождении, с чудесным характером...»68.
      Стоит отметить и его высокие нравственные качества. Не случайно опекунство над Воспитательным домом в Москве доверили именно Меллисино.
      Он был причастен ко многим начинаниям своей эпохи, демонстрируя достоинства российской интеллигенции, пользу мирян в церковном управлении, таланты подвижников Просвещения, их действительный гуманизм и немалый труд на пользу Отечества.
      Это был выдающийся человек. Но тем, кто изучает прошлое, он, к сожалению, мало известен, ведь эпоха Мелиссино далеко еще не исследована, а что до церковной истории, то она пока что — terra incognita.
      23 марта (5 апреля) 1795 г. тайный советник И. И. Мелиссино ушел из жизни, оставив после себя множество значимых дел и начинаний. На его кончину М. Л. Магницкий69 сочинил «Печальную песнь...»70. В память о нем в селе Константиново под Москвой его супруга Прасковья Владимировна поставила Троицкий храм, как бы напомнив, что утверждение высокого и вечного было главным в жизни Мелиссино. Под алтарем этого храма71 он и упокоился.
      Заканчивалось правление Екатерины II — истекало время ее фаворитов. И потому кто-то подумает: он умер своевременно. Как бы там ни было, смерть Мелиссино стала потерей для страны, ведь, сверх всего, он оставил и яркий человеческий след.
      Примечания
      1. И.И. Мелиссино — Е.Р. Дашковой, 19 октября 1783 г. КОСТИН А.А., МАЛЫШЕВ А.А. Московский член Российской академии И.И. Мелиссино (по материалам переписки). В кн.: Российская академия (1783—1841): язык и литература в России на рубеже XVIII—XIX веков. СПб. 2009, с. 73.
      2. АЛЬГАРОТТИ Ф. Русские путешествия: Письма о России. СПб. 2006, с. 50.
      3. 1727-1797.
      4. Екатерина II. Собственноручные записки императрицы. СПб. 2014, с. 97.
      5. Д.И. Фонвизин — И.И. Мелиссино, 8 июля 1784 г. az.lib.ru/f/fonwizin_p_i/text_0030.shtml.
      6. Профессор Императорского Харьковского университета.
      7. ТИМКОВСКИЙ И.Ф. Записки. В кн.: Московский университет в воспоминаниях современников (1755—1917). М. 1989, с. 40.
      8. Урожденная Долгорукова.
      9. ФОНВИЗИН Д.И. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях. Московский университет..., с. 50.
      10. КОСТИН А.А., МАЛЫШЕВ А.А. Ук. соч., с. 70.
      11. Цит. по: РОЗАНОВ Н.П. О Татианинской церкви при Московском университете. Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете (ЧОИДР). 1869, кн. 1, отд. V, с. 31—32.
      12. Там же, с. 32.
      13. Там же.
      14. Первым куратором являлся И.И. Шувалов.
      15. И.И. Мелиссино — Екатерине II. ЧОИДР. 1867, кн. 3, отд. V, с. 107.
      16. Из рапорта П.И. Голенищева-Кутузова московскому генерал-губернатору И.П. Салтыкову, 5 ноября 1800 г. ЧОИДР. 1901, кн. 1, отд. IV, с. 9.
      17. ЛАСКИН НИКОЛАЙ. Взаимоотношения церковной и государственной власти в России в царствование императрицы Екатерины II и Павла I. Курсовое сочинение студента IV курса Петроградской духовной академии. 1917. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 573, оп. 2, ч. 1, ед. хр. 108, л. 17.
      18. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 18, оп. 1, д. 178.
      19. И.И. Мелиссино — И.И. Шувалову, 27 апреля 1786 г. ЧОИДР. 1867, кн. 3, отд. V, с. ПО.
      20. И.И. Мелиссино — И.И. Шувалову, 27 апреля 1786 г. Там же, с. 109.
      21. До 24 октября 1768 года.
      22. Акты, относящиеся к истории раскола в XVIII столетии. Сообщены Е.В. Барсовым. ЧОИДР. 1889, кн. 2, отд. V, с. 12.
      23. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 797, оп. 1, д. 466, л. 15.
      24. Там же, д. 460, л. 8об., 13.
      25. Там же, л. 10об.
      26. АЛЬГАРОТТИ Ф. Ук. соч., с. 89.
      27. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 466, л. 14— 14об.
      28. Там же, д. 467, л. 1.
      29. Там же, д. 460, л. 9—9об., 12об.
      30. Сведения о службе по синодальному управлению князя Г.А. Потёмкина-Таврического. Записки Императорского Одесского общества истории и древностей (ЗИООИД), 1883, т. XIII, отд. II, с. 188.
      31. АЛЕКСАНДРОВ Г. Приношение князя Потёмкина в Успенский собор в Москве. — Русский архив (РА), 1911, № 10, с. 243.
      32. Сведения о службе..., с. 188.
      33. Речь архиепископа Екатеринославского Амвросия (Серебренникова) при отпевании Г.А. Потёмкина, 13 октября 1791 г. ЗИООИД, 1853, т. III, отд. III, с. 564.
      34. Там же, отд. II, с. 560.
      35. Тихон (Малинин), епископ — Г.А. Потёмкину, 16 января 1781 г. РА. 1911, № 8.
      36. Именной указ Екатерины II о занятиях Г.А. Потёмкина в Синоде. РГИА, ф. 796, оп. 44, д. 383, л. 1.
      37. Акты...ЧОИДР. 1889, кн. 2, отд. V, с. 12.
      38. Там же, с. 10—17.
      39. СМИРНОВ П.С. Отзыв на книгу: ЛЫСОГОРСКИЙ Н.В. Московский митрополит Платон Левшин как противораскольнический деятель. — Записки Императорской Академии наук. 1910, т. X, № 2, с. 173.
      40. Обзор столбцов и книг Сибирского приказа (1592—1768 гг.). ЧОИДР. 1900, кн. 3, отд. III, с. 53.
      41. РГИА, ф. 796, оп. 45, д. 324, л. 71.
      42. Святейшему Правительствующему Синоду действительного статского советника и обер-прокурора И.И. Мелиссино предложение. ЧОИДР. 1871, кн. 3, отд. V, с. 115.
      43. КАРСАВИН Л.П. Основы средневековой религиозности в XII—XIII веках. — Записки историко-филологического факультета Петроградского университета. 1915, ч. СХХУ, с. 9.
      44. ПРИЛЕЖАЕВ Е.М. Наказ и пункты депутату от Св. Синода в Екатерининскую комиссию о сочинении проекта нового Уложения. — Христианское чтение. 1876, №9-10, с. 227.^
      45. ФЛОРОВСКИЙ А.В. Состав законодательной Комиссии 1767—1774 гг. — Записки Императорского Новороссийского университета. 1915, вып. X, с. 75.
      46. Предложение Святейшему Синоду обер-прокурора И.И. Мелиссино, 16 января 1768 г. — Сборник Новгородского общества любителей древности. 1911, вып. V, с. 3.
      47. Там же.
      48. РГИА, ф. 797, оп. 1, д. 460, л. 10.
      49. СМИРНОВ С.И. Рецензия на книгу: БЛАГОВИДОВ Ф.В. Обер-прокуроры Св. Синода в XVIII и первой половине XIX столетия. Казань. 1899. — Богословский вестник. 1900, т. III, № 9, с. 155.
      50. ОРНАТСКИЙ АЛЕКСЕЙ. Обер-прокурорская власть в Св. Синоде во времена Екатерины II. Курсовое сочинение студента IV курса Санкт-Петербургской духовной академии. 1913. ОР РНБ, ф. 573, оп. 2, ч. 2, ед. хр. 158, л. 32.
      51. Павел (Конюшкевич), митрополит Тобольский (1758—1768 гг.) Заметки по поводу новых о нем материалов. — Русская старина. 1892, март, с. 697—705.
      52. Ф.-М. Гримм — Екатерине II, 23 апреля 1781 г. Сборник Императорского Русского исторического общества (СИРИО). Т. 33. СПб. 1881, с. 156.
      53. И.И. Мелиссино — Е.Р. Дашковой, 19 октября 1783 г. КОСТИН А.А., МАЛЫШЕВ А.А. Ук. соч., с. 73.
      54. ГОВОРСКИЙ К.А. Взгляд на состояние униатской Церкви в Белоруссии со времени возвращения этой страны к России. — Вестник Юго-Западной и Западной России: историко-литературный журнал. 1864, февраль, т. III, отд. II, с. 93.
      55. РГИА, ф. 796, оп. 48, д. 21, л. 12.
      56. Акты..., с. 10, 12.
      57. Толковый словарь русского языка; издавался в Санкт-Петербурге в 1789—1794 годах.
      58. Оба относились к наиболее образованной части духовенства.
      59. СКВОРЦОВ НИКОЛАЙ, протоиерей. Архив Московской Св. Синода конторы: материалы по Москве и Московской епархии за XVIII век. ЧОИДР. 1914, кн. 4, с. 373.
      60. Хотя надо заметить: в литературе встречаются заявления о принадлежности к масонам и самого Мелиссино. Но это не умаляет авторитетность слов Бартенева. Масоном был П.И. Мелиссино, и можно предполагать путаницу.
      61. Примечание П.И. Бартенева к «Записке о крамоле врагов России». — РА. 1868, № 9, стб. 1331.
      62. Своего рода литературное общество.
      63. 1743/44—1803, русский поэт.
      64. И.И. Мелиссино — И.И. Лепехину, 19 февраля 1784 г. КОСТИН А.А., МАЛЫШЕВ А.А. Ук. соч., с. 75.
      65. Ф.-М. Гримм — Екатерине II, 23 апреля 1781 г. СИРИО. Т. 33. СПб. 1881, с. 156.
      66. 1764—1823, выпускник Московского университета, государственный деятель.
      67. ДОЛГОРУКИЙ И.М. Капище моего сердца. ЧОИДР. 1872, кн. 3, отд. II, с. 38.
      68. Записки Е.Р. Дашковой. Письма сестер Вильмонт из России. М. 1991, с. 140.
      69. 1778—1844, воспитанник Благородного пансиона при Московском университете, выпускник университета, государственный деятель и литератор.
      70. МАГНИЦКИЙ М.Л. Печальна песня на кончину его превосходительства господина тайного советника Императорского Московского университета куратора... И.И. Мелиссино. М. 1795.
      71. Под алтарем Иоанно-Предтеченского придела.
    • Я здесь посвящаю змея Богу Иншушинаку...
      By Неметон
      Наряду с Южной Месопотамией и Египтом в IV тыс до н.э развивается третий очаг цивилизации — Элам, первое упоминание которого, как государства, относится к надписи Эн-Менбарагеси из Киша. Шумеры писали слово elam со знаком nim, что означало «наверху»,т.е «шумерский Элам» - это не равнины Сузианы, а горы, окружавшие ее. Именно сочетание равнинного Элама (Шушуна или Сузианы) и горного (Аншана) имело рещающее значение для его истории и культуры.  Сами эламиты именовали страну Хатамти, т.е «Страна Бога» (от hal-tampt, где hal- страна, а tampt – господин). Данная точка зрения разделяется не всеми исследователями. Родство эламитов с другими народами пока не установлено, но существует предположение о некой общности черт с горцами-луллубеями, обитавшими на северо-восток от Элама у о. Урмия, и т.н народом Su (или субареев) с гор Загроса, участвовавших в разрушении III династии Ура в 2005г до н.э.

      Районы почитания триады богинь в Эламе
      Религия эламитов имела некоторые черты, сближавшие ее с верованиями Месопотамии, в частности, шумеров. Но имелись и существенные отличия. Для религии шумеров был типичен культ богини-матери, известной под разными именами — Нинхургаль, Нингаль, Бау, Нинсун. Во главе эламского пантеона находилась богиня Пиненкир, упомянутая в первом дошедшем эламском документе — договоре между эламским царем Хитой и аккадским царем Нарам-Суэном (Нарамсином), датируемом 2260г до н.э, который начинается словами: «Слушайте, богиня Пиненкир и вы, добрые боги неба».

      Оборотная сторона таблички с договором 2260 г до н.э
      Имя Пиненкир часто встречается в именах собственных, например, дочь царя Элама Шилхак-Иншушинака носила имя Уту-е-хиххи-Пиненкир, т.е «Ее лоно я посвятил Пиненкир» (что, возможно, указывает на ее принадлежность к «храмовым жрицам любви», учитывая, что многие исследователи видят в Пиненкир аналог вавилонской Иштар). По всей видимости она являлась Великой богиней-матерью эламитов.
      На юго-востоке, у Персидского залива, почиталась Киририша, центр культа которой находился в Лияне (Бушире), откуда он распространился на северо-запад. В Сузах, столице Элама, Киририша носила титулы «Мать богов» и «Владычица главного храма», однако, ее культ не слился с культом Пиненкир. Кроме того, в надписи 710 г до н.э правитель Ханни из Аяпире наряду с Кириришей упоминает богиню Парти, которую именует «доброй богиней-матерью».
      Наличие образов двойных и тройных богинь-матерей объясняется федеративным устройством Элама, где каждый член федерации имел свою богиню-мать: Сузы — Пиненкир, прибрежная область — Кириришу, Аншан — Парти. Даже когда во II тыс до н.э Киририша была признана всем Эламом, ее культ сосуществовал с издавно почитаемыми богинями-матерями, которым сооружали святилища и приносили жертвы. Однако, в одном месте более двух богинь-матерей не почитали, за исключением Суз, где в более поздний период истории Элама засвидетельствовано, помимо Пиненкир и Киририши, наличие культа Парти, что можно рассматривать как особую роль Суз в качестве сакрального центра эламитов. В 1878 году при раскопках Ниневии английским археологом О. Россамом был найден цилиндр, описывающий поход в Элам царя Ашшурбанапала в 636 г до н.э против царя Умманалдаси. Ашшурбанипал писал: «...я завоевал Шушан, жилище их богов, место их оракула».
      Троица верховных богов шумеров — Ану, Энлиль, Энки свидетельствует о патриархальной основе общества Южного Двуречья, в то время как первенство эламских богинь-матерей Пиненкир-Киририши и Парти говорит о том, что их пантеон сформировался в эпоху матриархата и оставался неизменым вплоть до II тыс до н.э, когда культ богини-матери уступает место верховному мужскому божеству, однако из ведущей группы пантеона вытеснен не был. Об этом свидетельствуют многочисленные терракотовые статуэтки обнаженной богини, поддерживающей обеими руками груди, возможно, Пинеркир или Киририша.
      Мужское божество, которому Великая богиня уступила место, именовалось Хумпаном. В III тыс до н.э он еще занимал второе положение, но уже с сер. IIтыс до н.э он возглавил пантеон богов, но, в отличие от локальных культов богинь-матерей, Хумпан почитался по всему Эламу. В Сузах он считался супругом Пиненкир, а позднее Киририши, получившей титул Великой супруги. От их брака родился Хутран. В VIIв до н.э в Ассирии он был известен как Удуран. Соперниками Хумпана в борьбе за ведущее положение в пантеоне Элама высступали боги больших городов.
      После превращения Суз из провинциального города III тыс до н.э в столицу Элама во II тыс до н.э изменилось и отношение к богу Суз — Иншушинаку. Его имя связывают с шумерским Nin-susin-ak, т.е «владыка Суз» и относят ко времени, когда Сузы находились под властью шумеров. В договоре 2260 г до н.э он занимал 6-е место среди 37 богов, но спустя тысячу лет уже входил в триаду с Хумпаном и Кириришей, однако на первое место так и выдвинулся. Наивысший титул Иншушинак получил в XIIв до н.э при Шилхак-Иншушинаке, звучавший как «великий господин, владыка верхнего города, благодетель верхнего храма, всеобщий защитник, который дал нам свое имя». В VIII в до н.э Иншушинак почитался как «покровитель богов на небе и на земле» и пользовался среди эламитов наибольшей популярностью. Его культ был тесно связан с культом богини Ишникараб, чье имя в нач. II тыс до н.э по-аккадски звучало как Ишмекараб, т.е «Она услышала молитву». Иншушинак являлся владыкой подземного мира, выносящий приговор, а Ишникараб принимает усопших, являясь его помощницей. Ей посвящена надпись на пожертвованной храму терракотовой рукоятке, покрытой голубой глазурью. Судя по всему, в старовавилонский период культ Иншушинака постепенно вытеснил культ Нергала, шумерского бога потустороннего мира.

      Зиккурат Иншушинака в Дур-Унташ
      В эламских правовых документах свидетели всегда находились под покровительством бога Солнца и Иншушинака, т.е властителей мира живых и мертвых. В договоре 2260 г до н.э бог Сонца Наххунте занимает 5-е место в иерархии богов, опережая Иншушинака, при этом подчеркивается, что «Богу Наххунте любой царь платит преданностью и верностью, а Иншушинаку — покорностью». Имя бога Луны эламитов, обозначаемого по-аккадски Sin (луна), точно не установлено, но предполагается, что его звали Напир и у эламитов он именовался «богом сирот». Кроме того, по всему Эламу почитался вестник богов Симут (Шимут), занимавший в договоре 2260 г до н.э 7-е место после Иншушинака, а его супруга Манзат — 18-е, между «сестрами великой матери-богини» Сияшум, «хранительницы дворцы богов», и Нарунди, богини победы, в честь которой царь Кутик-Иншушинак построил храм в Сузах.
      Ее статуя из известняка высотой 81см, находящаяся в Лувре, изображает богиню, сидящую на троне, украшенному львами. Она держит в руках два загадочных предмета (либо символы божественной власти, либо таблички с надписями). Те же предметы в руках богини на обнаруженной в 1966 году в Персеполе серебрянной вазе-сосуде для возлияний, пожертвованной жрицей по имени Кури-Нахити, изображенной на ее обратной стороне. Ассирийцы именовали Нарунди как сестру «семи злых духов».

      Изваяние богини Нарунди (Лувр)
      Предполагают, что в Сузах с древнейших времен имелся верхний город со священным округом, в котором располагались храмы различных божеств с главным храмом Иншушинака. Из летописи Ашшурбанипала известно, что он ««...Святилища Элама до небытия ...уничтожил, его богов и богинь... пустил по ветру. Шушинака, их бога-прорицателя, жившего в уединении, божественных дел которого никто не видел, богов Шумуду, Лагамару, Партикира, Амман-Кашбар, Удуран, Сапак, божественность которых почитали цари Элама, богов Рагиба, Сунгурсара, Карса, Кирсамас, Шудану, Айпаксина, Билала, Панинтимри, Набирту, Киндакарбу, Силагара, Набса — этих богов и богинь с их сокровищами, их добром, их утварью, вместе с первосвященниками и бухлалу...заполонил в страну Ашшур...»
      В то же время, наиболее значительным поводом совершения ритуальных действий, по всей видимости, был праздник «владычицы верхнего города» (Пиненкир или Киририши), великой богини-матери, происходивший в начале осени при новолунии и знаменовавший собой начало нового года. В священной роще богини особым ритуальным способом «гушум» забивались жертвенные бараны, содержавшиеся в царских загонах и, иногда, доставлявщиеся издалека. Так, шумерский царь Ларсы Гунгунум (1932-1906 гг до н.э) прислал в Сузы жертвенного быка.
      Внутри эламского храма роль стражей выполняли сфинксы, грифоны и др. мифические существа. При разрушении Суз ассирийцами Ашшурбанипала, он «...снес шеду и ламассу, стражей храма, всех, сколько их было, исторг яростных быков, украшение ворот». Особая роль отводилась Ламассу, упомянутая Шилхак-Иншушинаком в XIIв до н.э., в правление которого в Сузах была обнаружена и восстановлена ее разрушенная терракотовая статуя. В Вавилоне и Ассирии Ламассу воспринималась как злой дух, виновный в родительской горячке и смерти новорожденных. В Эламе с культом Ламассу был связан странный ритуал, описанный царем Темптиахаром, согласно которому четыре жрицы должны были провести ночь в опечатанном храме у подножия статуй Ламассу и Кирибату (духов-хранителей) и утром, после представления царя божествам, должны были тут же удалиться. Возможно, как и в Шумере, жрицы проводили ночь с царем перед духами — хранителями. В тоже время, известно, что у шумеров подобные обряды в раннюю эпоху заканчивались смертью жреца и жрицы. Об этом известно по богатым, но безымянным захоронениям Урука. Позднее, подобные ритуалы с участием «вавилонских блудниц»,  описаны Геродотом.
      К специфически эламским можно отнести шествия, возглавляемые жрецами и сановниками (или даже представителями царствующей династии) к священным местам для жертвоприношений, где размещались культовые изображения и алтари, обычно располагавшимися на возвышении (храм в городе, горная гряда). Важной особенностью, характерной для эламского храма, было наличие при нем священной рощи. В Сузах подобные рощи имелись при храме Наххунте, в Дур-Унташе — при храме Киририши.
       О своем восьмом походе царь Ассирии писал: «В их тайные леса, в которые не проникал никто чужой, не вступал в их пределы, мои воины вступили, увидели их тайны, сожгли их огнем».
      К самобытно-эламскому относились исключительные привилегии и почитание, оказываемые вечно женскому началу, уходящее корнями к древнемагическому обряду — почитанию змеи, являвшемуся лейтмотивом всей эламской культуры. 
      Рисунки на керамике IV-IIIтыс до н.э изобилуют изображениями змей. Как символы защиты от зла они изображались на затычках для кувшинов и крышках для различных сосудов.

      Изображение змеи с человеческой головой
      Изображения змей выполняли роль привратников, обвивали властителей на рельефах, изображались на алтарных блюдах, служили рукоятями скипетров и т.д. С древнейших времен в Эламе также находил место мотив змеи на древе жизни. Эламский символ плодородия в виде двух спаривающихся змей проник до самого Египта. Изображение змеи с человеческой головой свидетельствует о такой степени обожествления животного, которая не встречается в Двуречье.
      В Аншане (у Курангана) известно изображение божественной супружеской четы, определяемое по короне с рогами, перед которым приносились жертвы. Мужскому божеству с длинной бородой, очевидно, Хумпану, троном служит сиденье, похожее на катушку из змей. Левой рукой Хумпан держит голову змеи. За ним изображена сидящая богиня (Киририша или Парти). Хумпан держит в правой руке сосуд с «живой водой», заимствованный, также как и мотив божественной коровы с рогами, у шумеров. Подобное изображение известно также в районе Персеполя в Южном Иране, на котором сохранилось изображение двух тронных сидений в виде свернувшихся змей. Данный рельеф создан тысячелетием раньше рельефа из Курангана.

      Изображения нагих жрецов с жертвенной овцой и царя, обвитого змеями
      Резьба по битуму изображает двух нагих жрецов с жертвенной овцой, увенчанных парой змей, образующих странный знак. Ритуальные службы в древнем Шумере также отправлялись нагими жрецами, судя по найденным треножникам, изображавшими именно их.
      На печатке правителя Эшкума (ок. 2300г до н.э) можно различить шесть мужских фигур в вецах в форме древа жизни. Двое из них обнажены, на остальных надеты набедренные повязки в форме змеи. Они попарно держат друг друга за руки и венцы с рогообразными выступами, символизировавшим «древо жизни», аналогичным огромным выступам, типичным исключительно для эламского храма, о которых известно из свидетельства Ашшурбанипала, который"...зиккурат Шушана, который был построен из эмалированных кирпичей,..разрушил, обломал его зубцы, которые были отлиты из блестящей меди»

      Изображение нагих жрецов на печатке царя Эшкума
      Подобная форма ритуальных поз и венцов известна по аналогичным изображениям схватки со львом и аккадским печатям.

      1. Оттиск печати с изображением бога Энки в чертоге Абзу 2. Изображение схватки со львом 3. Рельеф по мотивам сказания о Гильгамеше и Энкиду
      Надпись на каменном изваянии из храма Иншушинака в Сузах, построенном по приказу Кутик-Иншушинака,гласит: «Я, Кутик-Иншушинак, царь страны, посвящаю богу Солнца высеченную статую. Я здесь посвящаю змея Богу Иншушинаку». Возможно, в данном случае речь идет о ритуале приношения клятвы перед богами надземного и подземного мира при интронизации царя Элама, которым стал Кутик-Иншушинак в 2240 г до н.э. Статуя, посвящанная богу Солнца, вероятно, привезена им из Месопотамии в качестве военного трофея. Но какого змея посвятил царь эламитов богу Суз и подземного мира? Рискну предположить, что вряд ли это было ритуальное жертвоприношение змеи, учитывая ее сакральное значение для эламитов. К тому же, как было сказано выше, для этих целей обычно использовались жертвенные овцы или бычки. Вероятно, речь идет о каком-то ритуальном предмете, имевшем значение  для храма божества. На каменном изваянии из храма Иншушинака в Сузах, есть изображение коленопреклоненного царя, подносящего богу задвижку из кедрового дерева и бронзы для ворот его храма. Возможно, что выполненная в форме змеи, она символически защищала врата, ведущие к алтарю владыки подземного мира...