Пастухов А. М. Восстание тонхаков и начало японо-китайской интервенции в Корею

   (0 отзывов)

Saygo

Восстание тонхаков 1894 г. ознаменовало конец периода скрытой борьбы империалистических держав за сферы влияния в Корее и их переход к открытым военным столкновениям, что в результате привело к аннексии Кореи Японией в 1910 г.

Тонхаки

В 1860 г. незаконнорожденный сын небогатого дворянина из провинции Кёнсан Чхве Джеу (1824-1864) объявил о создании собственного вероучения, которое было призвано заменить все существующие в Корее религии и вытеснить быстро распространяющееся в стране Западное Учение (сохак), т.е. католичество. Свое учение Чхве Джеу нарек тонхак, т.е. Восточное Учение. У новоявленного пророка нашлись сторонники, община стала быстро увеличиваться в численности. Но ее деятельностью заинтересовались агенты корейского правительства – некоторые положения доктрины Чхве Джеу показались им заимствованными у католиков, гонения на которых в 1860-х проводило корейское правительство. Возникло подозрение, что Чхве Джеу – тайный проповедник католицизма. В 1864 г. Чхве Джеу был арестован и казнен по обвинению в распространении христианства в Корее.

249158_original.jpg

Следующим патриархом учения стал Чхве Сихён (1827-1898). При нем вероучение расширило сферу своего влияния, помимо крестьян в общину стали вступать мелкие дворяне и чунъины1. Проповедь равенства между людьми позволяла вероучению набирать популярность Наибольшее количество верующих проживало в провинциях Чолла и Чхунчхон, а также на севере провинции Кёнсан. Сформировались основные районы распространения учения – т.н. «северные» (Чхунчхон) и «южные» (Чолла) «приходы» (чоп). Установилась иерархия вероучения.

Однако обвинения с Чхве Джеу так и не были сняты и тонхак не получил официального признания. В определенный момент лидеры сектантов почувствовали потребность в легализации своей деятельности и весной 1893 г. направили государю Коджону (1863-1907) петицию с просьбой снять обвинения с основателя вероучения и разрешить его свободную проповедь и исповедание по всей Корее.

Подача петиции совпала с усилением крестьянских волнений в Корее, вызванных усилением и без того невыносимого налогового гнета и несколькими неурожайными годами подряд.

Поддержать петицию собрались многотысячные толпы крестьян, в провинции Чхунчхон был создан укрепленный лагерь, в котором Чхве Сихён принимал ходоков и формировал вооруженные отряды на случай попыток правительственных войск арестовать лидеров учения. Однако в удовлетворении прошения было отказано. Тогда сектанты пообещали вооруженным путем добиться исполнения своих требований и искоренить пользовавшееся в 1870-1890-х годах покровительством правительства христианство. Начались антииностранные выступления, выразившиеся в нападениях на миссионеров и торговцев. Иностранные дипломаты потребовали от корейского правительства обеспечить порядок в стране. Китай, Германия и Англия направили в Корею свои военные корабли. Однако в 1893 г. удалось решить дело миром – напуганный отправкой в провинцию Чхунчхон карательного отряда правительственных войск, Чхве Сихён уговорил своих сторонников разойтись и отказаться от насильственных действий.

Однако корейские власти не сделали никаких выводов из произошедшего. После преодоления кризиса весны 1893 г. произвол чиновников на местах стал даже более разнузданным. Взятки вымогались по всякому поводу, налоговые недоимки собирались беспощадно, правосудие практически исчезло.

8.02.1894 в уезде Кобу провинции Чолла началось выступление крестьян против местных властей, возглавленное сторонником учения тонхак Чон Бонджуном (1854-1895). Восстание распространилось по окрестным уездам – крестьяне изгоняли местных чиновников, жгли архивы, захватывали оружие и продовольствие. Восставшими были выдвинуты антииностранные и антикоррупционные лозунги, призывавшие изгнать из страны всех иностранцев (в первую очередь, японцев), наказать продажных чиновников и укрепить власть государя Коджона, в котором повстанцы видели гаранта сохранения правопорядка в стране. На личном стяге Чон Бонджуна было начертано «Служу государству, воюю за благо народа».

Стремительно развивающиеся события в провинции Чолла вызвали беспокойство центральной администрации. Однако вместо того, чтобы разобраться в причинах волнений и принять адекватные меры по умиротворению населения, на подавление разрастающегося восстания было решено бросить войска.

Корейская армия по состоянию на 1894 г.

Вплоть до 1876 г. корейская армия пребывала в средневековом состоянии. В общих чертах это выражалось в делении войск на столичные и провинциальные, всеобщей воинской повинности непривилегированного населения от 16 до 60 лет, тесно переплетавшейся с государственными общественными работами, архаичной административной и тактической организации, отсутствии современного военного образования и офицерского корпуса, отсталым вооружением.

249446_original.jpg250078_original.jpg

Отсутствие внешней опасности в течение более 200 лет привело к деградации военного дела, расцвету коррупции среди военного чиновничества, превращению института воинской повинности в аппарат колоссального обогащения правящей верхушки страны – взятки вымогались даже не за освобождение от воинской повинности, а просто за правильное взимание налогов на содержание войск и правильную разверстку общественных работ, которыми зачастую заменялась действительная служба в армии. Множество крестьян ежегодно сгонялось на принудительные работы по военным повесткам, и в сознании народа служба в армии перестала ассоциироваться с защитой родины с оружием в руках. Представители привилегированных классов пренебрегали службой в армии, вся тяжесть службы ложилась на плечи простого народа. Офицерство из потомственных военных чиновников также не горело желанием служить, видя в своих должностях лишь источник безбедного существования.

После подписания в 1876 г. Канхваского «договора о дружбе» с Японией, навязанного Корее силой японского оружия, а также военных мятежей 1882 и 1884 гг. корейское правительство осознало необходимость реформ в военной сфере. Первоначально корейцы обратились за помощью к стране-сюзерену – цинскому Китаю. Однако сильное политическое влияние Японии привело к параллельному приглашению японского инструктора Рёдзо Хоримото. Лишь с заключением 17.04.1885 соглашения в Тяньцзине соперничающие империи договорились о том, что ни Китай, ни Япония не будут посылать своих инструкторов в корейскую армию, чтобы не создавать излишних поводов для конфликтов.

В период с 1884 по 1888 год корейцы сформировали ряд новых органов управления войсками, копирующими цинские. В целом, это был шаг назад – были восстановлены т.н. «5 армейских управлений» (о гунъён) в рамках Военного ведомства(пёнджо), которое ведало комплектованием вооруженных сил, их вооружением, обмундированием, учетом военнообязанных и т.п.

В рамках Военного ведомства существовали многочисленные военные управления – Кымвиён, несшее охрану королевского дворца, Тхонвиён, ведавшее, помимо прочего, и береговой обороной, Чхонъоён, Чанвиён2, выполнявшей роль королевской гвардии, Кённичхон, ведавшее обороной северной резиденции короля, Ховичхон, ведавшее королевскими телохранителями, Хуллёнвон, занимавшееся обучением войск и изготовлением новых видов вооружения, Кунджикчхон, Ёнхоён, отвечавшее за охрану короля, Кигигук, ведавшее изготовлением нового оружия, починкой старого вооружения, кораблей и укреплений, Сонджонгванчхон, ведавшее финансовой частью, наказаниями, военной музыкой, охраной короля и доставкой донесений, Оёнчхон, и т.д.

Запутанные отношения между управлениями, их взаимное дублирование, нечеткое разделение зон ответственности вели к крайне неэффективному управлению войсками, которые все более и более сокращались в численности – при общей списочной численности военнообязанных в 2-3 миллиона человек (1885) на действительной службе в столичных войсках состояло от 3 до 7 тысяч человек. Кроме того, в распоряжении губернаторов находилось от 300 до 800 конных и пеших солдат провинциальных войск, которые, в случае необходимости, подкреплялись срочно призванным на военную службу местным населением, практически не имевшим даже начальной военной подготовки. Служба тыла и военная медицина отсутствовали. Транспортировка армейских грузов при почти полном отсутствии в Корее гужевых дорог производилась за счет мобилизации торговцев вразнос (побусан), учитывавшихся особым отделом Военного ведомства. Флота в современном смысле слова не было совсем – лишь в 1880-х годах начали закупаться мелкие паровые суда, предназначенные, в первую очередь, для транспортировки риса, собранного в южных провинциях в счет налога, в Сеул и на север страны. В случае необходимости эти суда должны были выполнять воинские перевозки.

Вооружение войск было крайне архаичным. В конце 1880-х основными типами стрелкового оружия столичных войск были винтовки Пибоди, Ремингтона и Маузера с носимым боекомплектом в 80 патронов, артиллерийских орудий – 7,5 см. стальные полевые орудия Круппа обр. 1883 г. с клиновым затвором.

Кроме того, на вооружении войск стояло около 20 митральез Гатлинга. В провинциях войска, в лучшем случае, имели некоторое количество винтовок Ремингтона или Пибоди, но основная часть солдат была вооружена холодным и древковым оружием, фитильными ружьями и архаичными дульнозарядными орудиями хоныйпхо и еще более архаичными казнозарядными орудиями пульланги пхо, восходящими своей конструкцией к европейским веглерам XV в.!

Для обучения столичных солдат были приглашены американские инструкторы, как представители «нейтральной» державы, провозглашавшей принцип помощи всем малым странам в Тихоокеанском регионе. В соответствии с корейско-американским соглашением от 1887 г. в марте 1888 г. в Корею прибыло «три американских офицера, генерал Дай, полковник Кемпбелл и генерального штаба майор Ли», приступившие к обучению войск. Кроме того, в непосредственной близости от королевского дворца в Сеуле был создан электрифицированный арсенал, в котором изготавливали стволы к винтовкам Ремингтона, гильзы для винтовочных патронов, вели ремонт неисправного оружия, в т.ч. артиллерийских орудий. Арсеналом также управлял американский инженер.

Выбор инструкторов оказался неудачен – генерал Дай был стар и почти всю свою жизнь прослужил полицмейстером в одном из американских городов (возможно, в Нью-Йорке), полковник Кемпбелл, несмотря на опыт службы за границей, также был стар и не отличался инициативой, а майор Ли, умный и энергичный человек, не обладал необходимым весом и связями для того, чтобы преломить корейский подход к организации процесса обучения.

250154_original.jpg

250622_original.jpg

251703_original.jpg

Первоначально было запланировано обучить 220 человек по американским уставам, чтобы использовать их в качестве унтер-офицеров для формирования образцовой бригады из 5000 человек. Кроме того, было решено создать кадетский корпус на 60 человек для обеспечения армии собственными кадровыми офицерами. Но корейские военные чиновники, не желавшие терять свои устоявшиеся источники дохода, всячески срывали процесс обучения, не выдавали вовремя денежные средства, всячески дискредитировали американских инструкторов. По свидетельству подполковника русского Генштаба Вебеля, находившегося в Корее в 1889 г., за 17 месяцев пребывания в Корее инструкторы крайне мало преуспели в обучении корейских солдат. Основные достижения американцев – обучение корейцев простейшим строевым эволюциям, стрельба из личного стрелкового оружия, а также, до некоторой степени, обучение артиллеристов – преимущественно стрельбе с открытых позиций.

Подготовка унтер-офицеров и офицеров практически провалилась – замещение должностей в корейской армии происходило за счет перевода командиров из других формирований старого образца в новые формирования. Войска были плохо обмундированы, отличались скверной дисциплиной, выправка оставляла желать лучшего. По замечанию полковника русского Генштаба Карнеева, наблюдавшего корейские столичные войска в феврале 1896 г., «войско не было в хороших руках».

Отправка карательной экспедиции против повстанцев

3.05.1894 командир Чанвиён чоннёнгван3 Хон Гехун был назначен пёнса4 провинции Чолла, но уже 6.05.1894 решение было отменено – Хон Гехуну предписывалось срочно принять командование над карательной экспедицией в составе 5 рот гвардии с артиллерией и немедленно выдвинуться в район восстания. Сановники Нэмубу5 запросили у государя Коджона санкции на предельно жестокое подавление восстания: «Считаем, [что надо] подавлять и покорять, давить и убивать в тех землях, какова будет [высочайшая воля]?». Разрешение было дано.

252898_original.jpg

251986_original.jpg

250875_original.jpg

251031_original.jpg

7.05.1894 Хон Гехун отобрал 5 рот из состава Чанвиён и начал погрузку войск и снаряжения в Инчхоне на корейские грузовые корабли «Ханъян»6 и «Чханнён»7. Туда же подошел цинский броненосец береговой обороны «Пинъюань» под командованием дусы8 Ли Хэ (1852-1930), приданный корейским правительственным войскам по решению цинского представителя в Корее Юань Шикая. Маленькие корейские пароходы не могли вместить всех солдат, их вооружение и снаряжение, поэтому Ли Хэ должен был помочь в переброске карательного отряда к месту назначения и, при необходимости, прикрыть высадку войск огнем своей артиллерии.

8.05.1894 рота под командованием Вон Серока с артиллерией (2 х75 мм. пушки Круппа и 2 митральезы Гатлинга), имуществом и снаряжением была погружена на «Чханнён», рота И Хаксына погрузилась на «Ханъян», остальные 3 роты под командованием И Духвана, О Гонъёна и О Вонъёна вместе со свитой Хон Гехуна поднялись на борт «Пинъюань». Вместо громоздкого провианта с целью экономии времени и сил Хон Гехуну были выданы деньги – из расчета по 100 мун9 на каждый день похода на 1 солдата.

Погрузка заняла всю первую половину дня. В промежуток от 15 до 17 часов отряд из трех кораблей вышел из Инчхона и ровно через сутки, около 17 часов 9.05.1894 бросил якорь в бухте Кунсан. Высадка была отложена до следующего дня.

Сражение у Пэксан

Тем временем на суше положение ухудшилось. 8.05.1894 отряд провинциальных войск численностью около 3000 человек, включая приданных им побусанов10 под командованием правого ёнгвана11 гарнизона провинции Чолла И Гёнхо (? – 1894) вступил в бой с повстанческой армией Чон Бонджуна, с начала восстания располагавшейся лагерем у горы Пэксан. В рядах повстанческой армии находилось более 8000 человек, вооруженных пиками и фитильными ружьями. Во время пребывания в лагере повстанцы пытались наладить в своих рядах обучение военному делу. Учитывая, что провинциальные правительственные войска практически не проходили обучения и не имели современного вооружения, можно считать, что необходимого для победы качественного превосходства над повстанцами они не имели и находились в меньшинстве. Гора Пэксан высотой всего в 47,7 м. располагалась в северной части уезда Кобу, командуя над довольно обширной равниной. С севера подступы к горе были защищены реками Тонджинган и Мангёнган, у самой горы располагалось казенное зернохранилище. На горе была установлена палатка, где располагалось командование повстанцев – главнокомандующий Чон Бонджун, и его помощники – Ким Гэнам (1853-1894), Ким Докмён (1845-1895), Сон Хваджун (1861-1895) и другие крестьянские вожаки. Считая себя сильнее, И Гёнхо совершил непростительную ошибку – он решился на блокирование повстанцев в их лагере, распылив свои силы. В 4 км. к востоку от горы Пэксан расположился отряд из 300 солдат провинциальных войск, в 4 км. к западу от горы встали лагерем более 1000 солдат из Чолла под командованием чунгуна12 Ким Дальгвана, с юга равнину замкнуло расположение 1000 побусанов под командованием чхогвана13 Ю Ёнхо. Таким образом, И Гёнхо распылил свои силы, позволив Чон Бонджуну разбить их поодиночке. Ранним утром повстанцы атаковали противника, умело воспользовавшись своим численным преимуществом и фактором внезапности – каждая позиция правительственных войск была взята в клещи. Застигнутые врасплох каратели почти не оказали сопротивления и в панике бежали в сторону Чонджу.

В суматохе погиб И Гёнхо, еще несколько десятков человек были убиты и ранены. Потери повстанцев были самыми незначительными. Одержав победу над правительственными войсками, Чон Бонджун совершил быстрый рейд в сторону уезда Пуан, где захватил арсенал и зернохранилище, довооружив своих людей и обеспечив их продовольствием, после чего повстанцы встали лагерем у горы Тогёсан в уезде Кобу. Сражение у горы Пэксан было самым крупным по количеству участников с обеих сторон на первом этапе восстания. Победа у Пэксан укрепила позиции крестьянской армии, одновременно деморализовав правительственные провинциальные войска.

Сражение у Хвантхохён

9.05.1894 остатки (ок. 1600 человек) разбитых у горы Пэксан провинциальных войск выступили из Чонджу под командованием И Коняна (? – 1894) навстречу повстанцам, рассчитывая успеть подавить восстание до прибытия правительственных войск. Всем официальным лицам было предписано арестовывать сторонников Восточного Учения немедленно при обнаружении таковых.

Скорее всего, И Коняном двигали чувство ревности к столичным войскам, стремление оправдаться за поражение провинциальных войск у горы Пэксан, и желание получить награду за разгром мятежников. Значительная часть отряда И Коняна состояла из побусанов. Вечером 10.05.1894 И Конян прибыл к Хвантхохён, где, по его сведениям, находился лагерь повстанцев. В ночь с 10.05.1894 на 11.05.1894, не дожидаясь войск Хон Гехуна, он приказал обстрелять предполагаемое расположение противника. Солдаты открыли пальбу из ружей, повстанцы не отвечали. Оказалось, что Чон Бонджун заранее узнал о подходе правительственных войск и приказал выстроить из соломы и камыша ложный лагерь, расположив своих людей в засаде. Ободренный молчанием противника, И Конян приказал атаковать. Когда солдаты ворвались в расположение противника, их боевой порыв сменило замешательство – среди шалашей и палаток никого не было. В это время повстанцы нанесли удар из засады. Не успевшие перестроиться и перезарядить ружья, солдаты бежали в панике, избиваемые со всех сторон. И Конян пал в битве, более 750 человек из его отряда были убиты и ранены. В руки победителей попало значительное количество оружия и продовольствия. Воспользовавшись удобным моментом, повстанцы дошли до города Чонып и захватили там арсенал и зернохранилище, очередной раз пополнив свои запасы, после чего вновь отошли на территорию уезда Кобу, к деревне Самгори. Сражение при Хвантхохён стало самым кровопролитным сражением первого этапа восстания и поставило правительственные силы в Чолла и Чхунчхон на грань катастрофы. Ожидалось, что после взятия Чонджу повстанцы пойдут на Сеул. Вся надежда была теперь только на прибытие столичных войск Хон Гехуна.

Усиление обороны Чонджу

10.05.1894 столичные войска Хон Гехуна высадились в бухте Кунсан и двинулись маршем на Чонджу. Вместе с корейцами следовали 17 цинских военных моряков, которые должны были помочь Хон Гехуну в обустройстве позиций у Чонджу, а также обучить его артиллеристов стрельбе из 4-х 5-ствольных скорострельных 37 мм. пушек Гочкиса, которые были сняты с броненосца и переданы карателям по приказу Ли Хэ. Для охраны Кунсана были оставлены 100 солдат.

Однако Хон Гехун не стал рисковать и вступать в бой с воодушевленными своими победами тонхаками прямо с марша – 11.05.1894 он вошел с войсками в Чонджу и, после совещания с камса14 Ким Мунхёном (1858 – ?) приступил к укреплению города. Затем в Чонджу прибыл цинский дусы Ли Хэ, покинувший свой броненосец, чтобы освидетельствовать оборонительные рубежи и дать советы по их усовершенствованию. Таким образом, еще до официального обращения Кореи к цинскому Китаю за помощью в подавлении восстания цинские военные моряки уже приняли участие в военных действиях в качестве инструкторов и советников.

Маневренная война

12.05.1894 отряд тонхаков снова вошел в Кобу и разграбил его, перебив всех тех, кто не разделял взгляды повстанцев15. Это известие заставило Хон Гехуна срочно выступить из Чонджу, чтобы перехватить повстанцев и предотвратить разорение других городов. Защищать центр провинции остались немногочисленные солдаты провинциальных войск, уже дважды разбитых мятежниками при горе Пэксан и у Хвантхохён. Но это не помогло – 13.05.1894 печальная участь постигла жителей города Муджан. Кроме того, население, запуганное как притеснениями официальных лиц, так и жестокостью мятежников, бежало в горы при одном слухе о приближении вооруженных отрядов.

Люди боялись, что их заберут в носильщики, и скрывались в пустынных местах. Началась бесплодная погоня Хон Гехуна за основными силами повстанцев – пользуясь численным превосходством, Чон Бонджун легко мог направить карателей по ложному следу, одновременно нанося удары в тех местах, где его отряды никто не ожидал.

Вождь крестьянской армии показал себя мастером маневренной войны, навязав правительственным войскам свои правила игры. Разорив Муджан, тонхаки направились на Ёнгван, и, миновав этот городок, остановились в Хампхёне. Через некоторое время повстанцы ушли из Хампхёна и прибыли в Наджу. Тяжелые дорожные условия изматывали преследующих повстанцев солдат, обремененных артиллерией16, отсутствие населения в городах и селах делало бесполезными выдаваемые ежедневно для закупки провианта 100 мун. Голодные и не понимающие, за что они должны жестоко карать страдающее от произвола властей население, солдаты начали дезертировать17. Об этом Хон Гехун сообщил в Сеул, где 16.05.1894 были спешно подготовлены к погрузке на пароход 500 солдат управления Тхонвиён18 и 2 роты солдат Чанвиён с еще одним 75 мм. орудием Круппа и 1000 снарядов.

Лишь 19.05.1894 поредевший отряд Хон Гехуна прибыл в Муджан, отставая от повстанцев на 6 дней. По разным сведениям в этот момент под его началом находилось от 470 до 3000 солдат и побусанов. Надежность армии была под вопросом.

20.05.1894 каратели выступили из Муджан и двинулись по следам повстанцев, заночевав вечером в Ёнгване. Наутро 21.05.1894 Хон Гехун выступил в Ёнгван и, пройдя этот город, достиг Хампхёна, где повстанцы побывали 15-16.05.1894. В это время повстанцы уже покинули Наджу и достигли Чансон.

Часть повстанческого войска укрепилась на берегу реки Хваннёнчхон у деревни Вольпхён. Войска Чон Бонджуна выступали под желтыми знаменами, имели на вооружении много фитильных ружей, захваченных у правительственных войск, а также холодного оружия. Однако они серьезно уступали солдатам Хон Гехуна в отношении огневой мощи и выучки. Лишь моральная подавленность карателей и их измотанность длительным тяжелым маршем позволяла Чон Бонджуну надеяться на победу в столкновении.

Тем временем, с большим опозданием в правительстве начинают осознавать бесперспективность исключительно силовых действий по подавлению восстания – 22.05.1894 камса Чонджу Ким Мухён получает предписание изыскать способы к умиротворению народа и выяснить причины восстания! Одновременно измученный трудными маршами Хон Гехун, не надеясь на успешное завершение операции, 23.05.1894 посылает депешу в Сеул, сообщая, что «без помощи иностранных войск не обойтись». Обсуждение этой новости и консультации с цинским представителем в Корее Юань Шикаем19 заняло у Коджона около недели. В результате в Тяньцзинь была направлена телеграмма Ли Хунчжану с просьбой о помощи.

Сражение у Чансон

Между тем Хон Гехун остановился в Хампхён и начал приводить войска в порядок. В то же самое время он приказал И Хаксыну отобрать 300 наиболее сильных солдат, снабдить их конями, взять 1 орудие Круппа и 1 картечницу Гатлинга и продолжить преследование тонхаков. И Хаксын энергично взялся за исполнение приказания и 25.05.1894 у р. Хваннёнчхон обнаружил лагерь тонхаков. По определению правительственных офицеров, в лагере у Вольпхён насчитывалось не менее 3000 мятежников.

251524_original.jpg

252374_original.jpg

249855_original.jpg252614_original.jpg

253165_original.jpg

27.05.1894 около 13 часов хорошо обученные столичные солдаты открыли огонь по повстанцам из орудий и под прикрытием артиллерийского огня перешли реку. Однако численное превосходство повстанцев позволило Чон Бонджуну выдержать первый натиск карателей и произвести контратаку с холодным оружием. Даже картечница Гатлинга не смогла остановить наступательный порыв крестьянской армии – солдаты были смяты и бежали, бросив артиллерию на позиции. И Хаксын до конца пытался переломить ход боя, но был убит. Вместе с ним погибли 4 младших командира и несколько десятков солдат20.

Однако и тонхаки понесли огромные потери – современное оружие карателей прорывало в рядах атакующих зияющие бреши. Лишь превосходство морального духа повстанцев позволило им решить исход битвы в короткой рукопашной схватке. Остатки войск были полностью деморализованы и не могли продолжить преследование противника. В руки повстанцев попало большое количество современного оружия – несколько десятков винтовок Маузера, полевое орудие Круппа и картечница Гатлинга с значительным количеством боеприпасов21.

Это сыграло с Чон Бонджуном злую шутку – руководство повстанцев переоценило свои силы. Не опасаясь остатков отряда Хон Гехуна, тонхаки через перевал Норён и города Чонып и Вансон двинулись на Чонджу.

Бои за Чонджу

28.05.1894 повстанцы подошли к городу. Узнав об этом, камса Ким Мунхён бежал из города в Сеул, деморализовав тем самым немногочисленный гарнизон. Присутствие духа сохранил только местный судья, который вывез из города королевский архив и портреты предков королевской семьи, и спрятал все это в горной крепости Вибон.

31.05.1894 повстанцы взяли Чонджу. Данные источников несколько разнятся относительно обстоятельств падения провинциального центра – по одним данным гарнизон города оказал незначительное сопротивление и после короткой перестрелки бежал. По другим – отряд повстанцев смешался с прибывающими на ярмарку в Чонджу торговцами и носильщиками и быстро захватил ворота города, стреляя в воздух из ружей. Испуганный гарнизон бежал, даже не попытавшись оказать сопротивление. Вошедшие в город тонхаки немедленно уничтожили телеграфное отделение и заняли оборонительные позиции на стенах, приготовившись к отражению возможного нападения правительственных войск. По подсчетам современных историков, войско Чон Бонджуна насчитывало в этот момент от 3 до 6 тысяч человек. Авторы «Кабо саги» сообщают, что в эти дни «пугающее могущество мятежников достигло пика своего величия».

Тем временем Хон Гехун привел в порядок свои войска, к нему подошли подкрепления, в т.ч. 500 солдат, переброшенных из Пхёньяна, и общая численность его отряда достигла примерно 1500 человек с артиллерией.

1.06.1894 каратели подошли к Чонджу, но атаковать город не решились – памятуя фанатичность тонхаков и учитывая их численное превосходство, Хон Гехун решил действовать наверняка. К тому же он, возможно, опасался, что повстанцы смогут использовать захваченную артиллерию – это уравнивало огневую мощь обеих армий и давало повстанцам серьезное преимущество в боевом духе и численности. Поэтому Хон Гехун занял позиции на горах Тагасан (119 м. над уровнем моря) и Вансан (182 м. над уровнем моря) к западу и югу от города соответственно. Свой командный пункт Хон Гехун устроил в беседке Хванхактэ на горе Вансан.

Весь день 2.06.1894 солдаты строили укрепления и батареи, а затем начали обстрел Чонджу с командующих над городом высот. Запертые в городе тонхаки, не знакомые с основами современного военного искусства, предписывающего обязательно занимать командующие над местностью высоты, оказались в ловушке. С одной стороны, они не могли подавить артиллерию карателей из-за отсутствия в своих рядах обученных стрельбе из современных орудий артиллеристов, с другой стороны, находиться под продолжительным обстрелом в городе было чрезвычайно опасно. После военного совета Чон Бонджун решил атаковать карателей и навязать им рукопашный бой – только так повстанцы могли нивелировать техническое превосходство правительственных войск. По словам корейского феодального историка Мэчхона, тонхаки вышли из города через северные ворота и, обойдя город с востока, атаковали позиции карателей в южном секторе обороны у беседки Хванхактэ. Только массированный огонь из картечниц позволил солдатам отразить нападение. Первым же залпом было убито более 30 лучших бойцов, облаченных в латы и шедших с мечами впереди повстанческих отрядов. Потеряв более 100 человек убитыми и раненными, тонхаки отступили в крепость. Этот частный успех воодушевил воинство Хон Гехуна. По данным современных южнокорейских историков, первый бой карателей с тонхаками за Чонджу произошел 4.06.1894, в то время как северокорейские историки указывали 3.06.1894.

Для повстанческой армии сложилось критическое положение – уничтожение артиллерийских позиций противника на горе Вансан стало жизненно необходимым условием для успешной обороны крепости. Тем временем солдаты правительственных войск по приказу Хон Гехуна не прекращали бомбардировку города. В первую очередь от этого страдали жилые постройки. Каратели не решались идти на штурм – численное превосходство тонхаков сводило на нет техническое преимущество правительственных войск при начале уличных боев. Хон Гехун принял единственное правильное решение в этой непростой ситуации – тревожить противника постоянными обстрелами и вынуждать совершать лобовые атаки на укрепленные позиции правительственных войск.

6.06.1894 Чон Бонджун решился на повторную атаку позиций Хон Гехуна. На этот раз из города вышло более 5000 человек. По плану Чон Бонджуна, повстанцы должны были форсировать реку Чонджучхон и быстро преодолеть простреливаемое пространство, подойти на дистанцию выстрела из фитильного ружья и открыть залповый огонь по карателям, после чего перейти в рукопашную схватку. Около 14:00 тонхаки, вышедшие под большими знаменами желтого цвета двумя колоннами из северных и западных ворот города, начали атаку позиций правительственных войск. Первоначально атака развивалась довольно успешно и повстанцы сумели выбить карателей с позиций на горе Тагасан и части позиций на горе Вансан, но командный пункт у Хванхактэ и батареи удержались. Картечницы Гатлинга наносили атакующим в полный рост повстанцам ужасающие потери. Среди павших военачальников тонхаков были Ким Сунмён, И Богён, Сон Пхангиль, выполнявший роль начальника штаба восставших, и другие. Сам Чон Бонджун был ранен в ногу и голову.

Огонь карателей выкосил передние ряды повстанцев, пали их знаменосцы. Раненный Ким Сунмён был схвачен и тут же обезглавлен солдатами Хон Гехуна, его голову подвесили на захваченное у тонхаков желтое знамя. Деморализованные огромными потерями тонхаки, увидав это зрелище, дрогнули и, преследуемые правительственными войсками, бежали в город, где заперли ворота и стойко отбивали все попытки солдат взять город штурмом. На поле боя остались лежать тела более 500 повстанцев, еще столько же попали в руки карателей и были обезглавлены на виду защитников Чонджу.

Переговоры и перемирие

Сложилась патовая ситуация – обе стороны оказались неспособными нанести противнику решительное поражение. Однако резервы правительственных войск оказались на пределе, а количество сторонников тонхаков не уменьшалось. В связи с этим между повстанцами и правительством начались переговоры о заключении перемирия. Согласно «Кабо саги», о переговорах просили руководители повстанцев не позднее 7.06.1894, и Хон Гехун, испытывая жалость к простому народу, подвергшемуся насилиям с обеих сторон, принял решение заключить перемирие22.

Однако, по всей видимости, причины начала переговоров были иными – бессилие корейского правительства и невозможность развить достигнутый на поле боя успех. Для переговоров из Сеула прибыл крупный чиновник Ом Сеён (1831-1899). К этому времени (9.06.1894) в Асане уже высадился авангард цинского полуторатысячного экспедиционного корпуса под командованием генералов Е Чжичао и Не Шичэна. Этот факт был использован Ом Сеёном для оказания давления на повстанцев – в королевском воззвании, зачитанном повстанцам, указывалось, что в ближайшее время ожидается большое столкновение между цинскими и японскими войсками, уже прибывшими в страну. В результате было достигнуто соглашение о прекращении огня. Условия, выдвинутые повстанцами, были приняты правительством, со своей стороны тонхаки обязывались распустить армию и покинуть Чонджу. По данному поводу был издан королевский указ. Тонхаки покинули город.

11.06.1894 около 9 часов утра войска Хон Гехуна вошли в Чонджу. Город был сильно опустошен – позднее освидетельствовавший его цинский бригадный генерал Не Шичэн записал в своем дневнике, что лично роздал 900 пострадавшим семьям 1806 серебряных юаней на восстановление сгоревших в ходе боев жилищ, при этом отметил, что значительная часть разрушений приходится на юго-западную часть города, в которой происходили бои с карателями. Значительная часть населения разбежалась. Разрушениям в ходе боев за город подверглись также старый дворец Кёнгиджон, где хранились портреты основателя корейской королевской династии Ли Сонгё (1335-1408) и других монархов, здания казарм и правительственных учреждений. Каратели захватили в городе все утраченные ими в боях современные артиллерийские орудия, а также 24 пушки старого образца, более 1000 ружей и копий, большое количество боеприпасов и разных предметов вооружения – сабель, топоров, шлемов, панцирей, луков и стрел. Тут же были предприняты меры по усилению охраны города и восстановлению гражданского управления.

Но нормализация положения продвигалась медленно – даже в начале июля 1894 г. Не Шичэн видел в Чонджу разрушенные и покинутые жителями дома, хотя чиновники уже вернулись в присутственные места. В середине июня 1894 г. столичным войскам Хон Гехуна было предписано покинуть город и вернуться к месту постоянного расквартирования. 29.06.1894 из управления Чанвиён поступило донесение на высочайшее имя о том, что чхотхоса Хон Гехун вернулся из экспедиции во главе вверенных ему войск. И в тот же день государь Коджон вызвал Хон Гехуна на аудиенцию с докладом о ходе военных действий. Миссия Хон Гехуна в Хонаме была завершена.

С чисто военной точки зрения экспедиция Хон Гехуна является примером маневренной войны в условиях горной местности. Сложные условия театра военных действий, недостаток продовольствия, отсутствие поддержки со стороны значительной части местного населения, недостаточная квалификация корейского офицерства привели к фактическому провалу военных целей экспедиции – подавлять и карать, арестовывать и убивать повстанцев. Малочисленная и малобоеспособная армия23 не позволила корейскому правительству окончательно разгромить повстанцев. Государь Коджон был вынужден сначала просить сюзерена – цинский Китай – о военной помощи, а затем вступить в переговоры с лидерами повстанцев.

Начало японо-китайской военной интервенции в Корее

1.06.1894 цинское правительство отреагировало на просьбу Коджона и приняло решение оказать военную помощь Корее, для чего отозвало из инспекционной поездки по Маньчжурии бригадного генерала Не Шичэна. 3.06.1894 в Сеуле прошли консультации между цинским и японским послами относительно переброски войск в Корею. 7.06.1894 цинский посол в Японии известил министра иностранных дел Японии Муцу Мунэмицу (1844-1897) об отправке в Корею цинского экспедиционного корпуса. Уже 9.06.1894 авангард цинских войск в составе 800 человек Лутайских охранных войск под командованием Не Шичэна прибыл в Корею.

В соответствии с условиями Тяньцзинского договора 1885 г. при вводе цинских войск в Корею Япония автоматически получала право на ввод своих войск. И в тот же день, 9.06.1894, японцы ввели отряд военных моряков в Сеул, а уже 11.06.1894 в Инчхоне началась ускоренная высадка значительного японского десанта.

Напуганное действиями могущественных соседей, корейское правительство поспешило 21.06.1894 объявить о полном подавлении восстания и просило отвести войска. Во избежание эскалации конфликта Цины также были готовы удовольствоваться этим объяснением, прекратили наращивание своих сил и уже планировали вывести свой экспедиционный корпус. Но японская сторона, сославшись на то, что с отправленными по морю войсками уже нет связи, отказалась приостановить переброску войск, и заявила, что высаживаемые войска останутся в Корее пока сохраняется ситуация, при которой жизни японских подданных, находящихся в Корее, может угрожать опасность.

В результате немногочисленные (ок. 1500 человек с 8 орудиями) цинские войска сосредоточились в районе уездного центра Асан в провинции Чхунчхон, готовясь преградить путь повстанцам, если они продолжат поход на Сеул, а свыше 10 тысяч японских солдат с многочисленной артиллерией заняли Инчхон, Ёнсан и все ключевые пункты в Сеуле, фактически взяв под контроль корейское правительство и нейтрализовав немногочисленные корейские правительственные войска сеульского гарнизона.

Попытки Ли Хунчжана путем переговоров добиться отвода как японских, так и цинских войск провалились – ощущая свое превосходство в результате более быстрого стратегического развертывания своих войск в Корее, японцы отказались вывести войска и предложили установить совместный протекторат над Кореей, взаимно контролируя проведение корейским правительством модернизации страны по образцу реформ Мэйдзи. Естественно, что для империи Цин такое предложение оказалось неприемлемым. 23.07.1894 японские войска штурмом взяли дворец и захватили в плен корейского государя Коджона. Сформированное из прояпонски настроенных чиновников марионеточное правительство Ким Хонджипа (1842-1896) тут же заключило антикитайский союз с Японией, а поставленный во главе правительства отец государя Коджона Ли Хаын (1820-1898), также известный под своим титулом Тэвонгун, «просил» японского посла Отори Кэйсукэ (1833-1911) изгнать из страны цинские войска. Начало войны между Японией и Китаем стало неизбежным. По оценкам Не Шичэна, в последней декаде июля 1894 г. в Корее находилось уже около 30 тысяч японских солдат против 3 тысяч (с учетом переброшенных в 20-х числах июля 1894 г. подкреплений) цинских военных.

Разведывательная деятельность японцев в Корее

Скорость, с которой японцы смогли подготовить переброску значительного количества войск в Корею, наводит на мысль, что японское командование готовилось заранее к этой высадке и лишь ждало удобного момента. Г. Д. Тягай писала о миссии заместителя начальника Генерального штаба Японии генерал-лейтенанта Каваками Сороку (1848-1899) с 9.04.1894 по 27.05.1894, по результатам которой «было решено использовать тонхаков». Однако Токутоми Сохё указывает, что Каваками посетил Корею и Китай, где пробыл 90 дней, начиная с 16 апреля в 1893, а не в 1894 году, по делам, связанным с закупкой материалов для военной промышленности24. Относительно места пребывания Каваками Сороку весной 1894 г. у Токутоми Сохё говорится, что с апреля по июнь 1894 г. Каваками находился в Фукусиме. Другой японский эмиссар в Корее – Идзити Косукэ (1854-1917) – был направлен в Корею 20.05.189425. В его служебном задании говорилось, что лейтенанту Идзити предписано «выяснить положение [в Корее] в момент внутреннего мятежа».

Еще с начала XVII в. в Пусане действовало постоянное представительство цусимского даймё. Скорее всего, за 200 с лишним лет, несмотря на все препоны, чинимые корейской стороной, сложились определенные устойчивые связи японских резидентов с представителями местных торговых кругов.

Поэтому свои мероприятия в Корее Идзити осуществлял при помощи консула Японии в Пусане Мурота Ёсифуми (1847-1938), а также «случайно находившегося в Пусане» полковника Ватанабэ Ёсисиге (1858-1937), одновременно сносясь с временным послом в Корее Сугимура Фукаси (1848-1906). Это свидетельствует о заблаговременной подготовке японской дипломатией и военным командованием конкретных действий по вмешательству во внутренние дела Кореи. Скорее всего, непосредственные контакты с тонхаками предпринимались именно лейтенантом Идзити.

После заключения перемирия между тонхаками и правительством Кореи делегация японского шовинистического общества «Гэнъёся»26 во главе с Утида Рёхэем (1873-1937) и Ёсикура Осэем (1868 – ?) 14.06.1894 посетила ставку тонхаков в Сунчхоне, однако успехом этот визит не увенчался. Корейские повстанцы, несмотря на активно муссировавшиеся в международной прессе слухи, не являлись креатурой японских милитаристских кругов и на сотрудничество с японцами не шли ни по официальной, ни, тем более, по неофициальной линиям.

Тем не менее, несмотря на неудачные контакты с представителями тонхаков, повстанческое движение в Корее объективно играло на руку милитаристским кругам Японии и, волей или неволей, сыграло огромную роль в начале японо-китайской войны и нового этапа в развитии дальневосточной политики империалистических держав.

Так провал военной экспедиции Хон Гехуна привел к новой, полной драматизма странице истории Кореи, послужив началу масштабной интервенции японских войск, радикально изменившей карту Дальнего Востока в течение всего 15 лет.

Примечания

1. Среднее сословие в феодальной Корее, образованное из незаконнорожденных детей дворян, не имевших права на дворянство. Как правило, работали учителями, медиками, переводчиками, мелкими администраторами и т.п.

2. Чанвиён – Управление по обучению войск, основанное в 1888 г. Насчитывало 349 лиц начальствующего состава и чиновников, 2250 солдат и 1960 человек обслуживающего персонала.

3. Высокий чин в т.н. «новых войсках» в период с 1883 по 1894 гг.

4. Военный чиновник 2 ранга 2 класса, ведавший вооруженными силами в подведомственном районе; военный губернатор провинции.

5. Название корейского министерства внутренних дел с 1885 по 1894 гг.

6. Бывший китайский пароход «Ханьян», 1893 г. постройки, в октябре 1893 г. продан корейскому правительству.

7. Бывший немецкий пароход «Signal» 1878 г. постройки, водоизмещение 476/514 тонн. Продан 8.12.1892 корейскому правительству.

8. Дусы – офицерский чин 4-го ранга 2 класса в цинском Китае.

9. Корейская литая медная монета с квадратным отверстием. 1000 медных мун равнялись 1 ян.

10. Корейские бродячие купцы гильдии побусан, делившиеся на пусан, носивших в «козах»-чиге за спиной крупногабаритные и относительно дешевые товары, и посан, носивших в узлах из ткани более дорогие товары. В 1866 г. было учреждено управление Побучхон, главой которого стал назначенный правительством член королевской семьи И Джэмён (1845-1912). В 1883 г. было учреждено управление Хесангонгук, в которое вошло управление Побучхон. Оба управления были приписаны к военному ведомству. В 1885 г. Хесангонгук было переименовано в Саннигук, при этом пусаны стали относиться к «левой дивизии», а посаны – к «правой дивизии». В 1894 г. правительство мобилизовало более 1000 побусанов для содействия провинциальным войскам в подавлении восстания тонхаков в качестве носильщиков, проводников и разведчиков.

11. Высокий военный чин в старой корейской армии.

12. Военный чин 2 класса 2 ранга.

13. Военный чин 2 класса 9 ранга, сотник.

14. Гражданская должность 2 класса 2 ранга, соответствует губернатору.

15. В «Кабо саги» название города не указано – сказано «в этом городе». Судя по предыдущему упоминанию города Кобу, именно жители этого города подверглись расправе со стороны повстанцев. О жестокостях повстанцев и маскирующихся под них бандитов упоминают и другие источники – например, миссионер У. Джанкин.

16. В настоящее время мы не имеем точных данных относительно типа артиллерийских орудий, находившихся при отряде Хон Гехуна, однако вполне возможно, что это были не специальные горные орудия, разбиравшиеся для транспортировки на части весом около 100 кг. каждая, а полевые орудия, которые крайне тяжело перемещать по неподготовленным для движения гужевого транспорта дорогам, которые составляли основную часть дорожной сети старой Кореи.

17. По данным современных южнокорейских исследователей, к моменту подхода отряда к Чонджу в его составе оставалось только 470 человек.

18. Столичное управление старой корейской армии, учрежденное в апреле 1888 г. и представлявшее собой базу для развертывания центральной дивизии. Состояло из тылового и правого батальонов, а также батальона береговой охраны. В ходе реформ 1894 г., инспирированных японскими интервентами, управление Тхонвиён было упразднено.

19. Консультации проводились для создания видимости того, что войска цинского Китая прибудут в Корею «на законных основаниях» – по просьбе корейского правительства.

20. Данные источников разнятся – по другим данным, 4 младших командира были ранены, а про убитых солдат не говорится вообще, упоминается только о брошенной на поле боя артиллерии. Однако, скорее всего, правительственные войска понесли существенные потери.

21. В отношении трофеев повстанцев единодушны все источники и современные исследователи.

22. Безусловно, в данном случае имеет место преувеличение – заключение перемирия было одинаково желательно как для повстанцев, так и для правительственных войск.

23. Японские войска продемонстрировали в Корее гораздо большую боеспособность, нежели столичные корейские войска, обучавшиеся американскими инструкторами, а японские офицеры – гораздо больший профессионализм. Так, действовавший против повстанцев вместе с корейскими правительственными войсками в ноябре 1894 г. лейтенант 19 резервного отдельного пехотного батальона Минами Косиро, командуя всего 200 японскими и корейскими солдатами, разгромил пятикратно превосходящие силы повстанцев в бою у Сесонсан 8.11.1894, нанеся им огромные потери убитыми и раненными.

24. Возможно, закупка материалов для военной промышленности являлась официальной ширмой для разведывательной деятельности миссии в составе генерала Каваками Сороку и лейтенантов Идзити Косукэ и Тамура Хироси.

25. Идзити Косукэ (в японских документах встречается также написание Итидзи, однако в международной исторической литературе он известен именно как Идзити) – японский разведчик, первое известное его задание – это посещение Кореи, Китая и России весной 1893 г. в составе свиты генерала Каваками Сороку.

26. Японское националистическое общество, созданное в 1881 г. в Фукуока. В поисках союзников для расширения японской колониальной экспансии на материке пыталось контактировать с представителями корейской и китайской оппозиции, в т.ч. с членами тайных обществ. После оккупации Японии американскими войсками было ликвидировано в 1946 г.

Список основной использованной литературы

Забровская Л.В. «Политика Цинской империи в Корее 1876-1910 гг.», М., 1987.

Ли Ги Бэк «История Кореи: новая трактовка», М., 2000.

«Очерки по истории освободительной борьбы корейского народа», М., 1953.

Пак Б.Б. «Российская дипломатия и Корея», М., 2004.

Пак Б.Д. «Россия и Корея», М., 2004, издание 2-е, дополненное.

Тягай Г.Д. «Крестьянское восстание в Корее 1893-1895 гг.», М., 1953.

Тягай Г.Д. «Народное движение в Корее во второй половине XIX века», М., 1958.

Фань Вэнь-лань «Новая история Китая», М., 1955.

«Кабо саги» (Исторические записки года кабо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Коджон силлок 31 нён» (Хроника правления государя Коджона, 31-й год), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Не Шичэн «Дунчжэн жицзи» (Дневник карательного похода на Восток) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 1-18 (на кит. яз.)

Не Шичэн«Дунъю цзи чэн» (Записки о путешествии на Восток с измерениями расстояний), Пекин, 2007 (на кит. яз.)

«Побусан сарё ёкхэ» (Материалы по истории побусанов с переводом и комментариями), Интернет-публикация, режим доступа: (на кор. яз.)

Токутоми Сохё «Рикугун тайсё Каваками Сороку» (Генерал армии Каваками Сороку), Токио, 1943 (на яп. яз.)

Фан Боцянь «Фан-гуаньдай чжу Хань жицзи бин тяочэнь фан Во шии» (Дневник капитана Фана во время пребывания в Корее и докладная записка с соображениями по обороне от Японии) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 6, Шанхай, 1956, с. 91-95 (на кит. яз.)

«Ханминджок чонджэнса чхоннон» (Очерки истории войн корейского народа), Сеул, 1988 (на кор. яз.)

Хван Хён«Мэчхон ярок» (Неофициальные записки из Источника под дикой сливой), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Хван Хён«Оха кимун» (Записки об услышанном под утуном), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Цай Эркан«Чжун-Дун чжаньцзи бэньмо» (Записки о японо-китайской войне с начала и до конца) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 166-217 (на кит. яз.)

Чжао Эрсюнь «Цин ши гао» (Черновой очерк истории династии Цин), Пе-кин, 1927 (на кит. яз.)

Яо Сигуан «Дунфан бинши цзилюэ» (Краткий очерк военных событий на Востоке) // «Чжун-Жи чжаньчжэн» (Японо-китайская война), т. 1, Шанхай, 1956, с. 1-108 (на кит. яз.)

«Янхо чонги» (Телеграммы из Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

«Янхо чхотхоса тыннок» (Переписка чхотхоса Обеих Хо), Интернет-публикация, режим доступа: (на ханмуне)

Junkin William M.“The Tong Hak” // “Korean Repository II”, February 1895, p. 56-61.

Okazaki Hisahiko“Mutsu Munemitsu and his age”, 2010.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • "Священный брак" вавилонских блудниц
      Автор: Неметон
      Известно, что в старовавилонское время жрицы разделялись на несколько категорий и мыслились и как жены и наложницы бога, и как служанки его божественной супруги. В главных храмах разыгрывался ритуал священного брака, в котором царь или жрец (либо верховная жрица) исполняли, иногда в соответствующих масках, роли бога и богини. В малых храмах роль божества символически возлагалась на чужеземца или иного стороннего человека, которому жрица должна была жертвовать своей плотью на алтаре. Смысл данного ритуального акта состоял в магическом воспроизведении акта первичного создания всего живого и обеспечения дальнейшего продолжения жизни на земле. Все эти жрицы выполняли необходимую для общества функцию и не подвергались моральному осуждению не смотря на суровые патриархальные порядки семейного уклада Двуречья. Даже Инана-Иштар выполняла функцию «небесной блудницы» в сонме месопотамских богов. В раннединастический период царь Ура Месанепада подверждал свое право на власть указанием в титулатуре, что он «муж небесной блудницы».

      Ниже всех в иерархии жриц стояли просто блудницы, также находившиеся под защитой Инаны-Иштар. Вероятно, они имели свои собственные оберегавшие и освящавшие их ремесло ритуалы и молитвы. Разница между просто блудницей и жрицей, в определенной ситуации приносившей в жертву свое тело, заключалось в необходимости давать за жрицу приданое, которое не всякой семье было по силам. Интересные свидетельства о социальном статусе жриц разных категорий (энтум, надитум, шугетум) и их имущественных правах мы находим в Законах Хамураппи.

      –        если отец оставил дочери сад и поле без права продажи, то после его смерти ее часть наследства могли забрать ее братья, обеспечив ей соответсвующее содержание  зерном, маслом и шерстью, исходя из размера ее доли наследства. Однако, в случае недовольства размером содержания, жрица могла отдать свою долю сада и поля в аренду выбранному ею землепашцу, который обеспечит ей необходимое содержание. Но она не могда продать свою долю и после смерти она переходила ее братьям. (п. 178 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ, в документе, который он ей написал, не написал ей, чтобы после ее смерти отдавать туда, где для нее приятно, и не дал ей обрести желаемое, то после того, как отец умрет, ее поле и ее сад могут забрать ее братья и по размеру ее доли они должны давать ей выдачи зерном, маслом и шерстью и удовлетворить ее сердце. Если ее братья не дали ей выдачи зерном, маслом и шерстью по размеру ее доли и не удовлетворили ее сердце, то она может отдать свое поле и свой сад землепашцу, который для нее приятен, и ее землепашец будет ее содержать полем, садом и всем, что отец дал ей, она может пользоваться, пока жива, но она не может продать это за серебро и оплатить этим другого: ее наследство принадлежит только братьям).
      –        В другом случае, если отец отдельно указал ее право распоряжения своей долей наследства, то после его смерти она вольна распоряжаться ей, как ей будет угодно. И братья не могут подать против нее иск. (п. 179 Если энтум, надитум или же зикрум, которой ее отец дал приданое и написал ей документ с печатью, в написанном для нее документе записал ей, чтобы после ее смерти отдавать что останется туда, где для нее приятно, и дал ей обрести желаемое, то, после того, как отец умрет, она может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно; ее братья не могут подавать против нее иска).
      –        Надитум-затворница или посвященная богу, даже в случае отсутствия приданого, могла получить свою долю в имуществе (или 1/3), но после ее смерти ее доля переходила ее братьям. (п. 180 Если отец не дал приданого своей дочери — живущей в затворничестве надитум или зикрум, то после того, как отец умрет, она должна получить свою долю в имуществе, что в доме ее отца, как один наследник и может пользоваться ею, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям; п. 181 Если отец посвятил богу надитум...и не дал ей приданого, то после того, как отец умрет, она должна получить из имущества...1/3 своей наследственной доли и может ею пользоваться, пока жива; после ее смерти это принадлежит только ее братьям).
      –        Особый статус имела надитум главного храма Мардука. Даже в случае, когда официально наследства ей не оставлено, треть от доли, положенной братьям, она могла использовать по своему усмотрению. Видимо, это было вызвано тем, что потенциаотным адресатом посмертного владения ее долей являлся сам храм Мардука. (п. 182 Если отец не дал приданого своей дочери — надитум бога Мардука Вавилонского и документа с печатью не написал ей, то после того, как отец умрет, она может получить вместе со своими братьями 1/3 своей наследственной доли, а ильк она не обязана носить; надитум бога Мардука может отдать то, что после нее останется, туда, где для нее приятно).
      –        Замужние жрицы-шугетум при наличии приданого и замужества, не могли претендовать на долю в наследстве, но заботу о незамужних шугетум на себя брали ее братья, которые после смерти отца должны были дать ей приданое соразмерно с размером наследованного имущества и выдать замуж. (п. 183 Если отец дал приданое своей дочери — шугетум, выдал ее замуж и написал ей документ с печатью, то после того, как отец умрет, она не должна принять участие в разделе имущества, что в доме ее отца;п. 184 Если человек не дал приданого своей дочери — шугетум и не выдал ее замуж, то после того, как отец умрет, ее братья должны дать ей приданое соразмерно с достоянием, что в доме отца, и выдать замуж).
      Таким образом, блудницы не являлись обычными «уличными девками» в современном понимании. Известны случаи, когда длительная связь с мужчинами перерастала в полноценные браки. Законы царя Иссина Лилит-Эштара обязывали мужчину давать блуднице, родившей ему детей, обычное содержание хлебом, маслом и одеждой. Во времена царства Ларсы положение блудниц было скорее аналогично статусу древнегреческих гетер. Простая блудница называлась по-шумерски kar-kid - “шляющаяся по рынку», или, по-аккадски harimtum - “скрываемая». Наименования и функции различались в зависимости от города и храма. Можно выделить 4-5 наименований, хотя они не везде означали одно и тоже.

      1.     En (шум.)  или Entum (аккад.) – высший чин жрицы в культах мужских божеств, равный рангу верховного жреца в культе Инаны в Уруке, уступавший только царскому званию. Так именовались жрицы-супруги бога Луны Нанны (Сина) в Уре. Некоторые являлись царевнами. Как считал крупнейший шумеролог А. Фалькенштейн, в последней четверти  III тысячелетия до н.э  Entum могли иметь детей от «священного брака».
      2.     Nindingir (шум.) или Entum (аккад.) - жрицы других важных богов.
      3.     Nindingir (шум.) или ukbabtum (kubabatum) (аккад.).  Kubabatum, видимо, наименование связанное с именем древнейшего дошумерского божества Кубабы (известной римлянам, как Кибелы). Функции и статус жриц ukbabtum, видимо, различались от города к городу. В ассирийском Ашшуре главный бог Ашшур имел несколько ukbabtum , т.е такая жрица была скорее наложницей бога, а не его женой. Но нет сведений о том, что в культе ашшуре существовала какая-либо высокая по рангу жрица.
      4.     Naditum (“брошенная, лежащая в бесплодии») - жрицы, существовавшие не во всех городах. В Сиппаре они были служанками супруги бога Шамаша, богини Ани, и являлись затворницами, которые жили в обители. В Вавилоне, в храме Мардука, они выполняли какие-то обязанности в отношении божества и могли выходить замуж, но, по-видимому, им не разрешалось иметь детей.

      (Слово Naditum передается шумерской идеограммой Lukur, но шумерская  Lukur III тысячелетия до н.э представляла собой, видимо, нечто иное. В Уре при III династии существовала категория lukur-kaskal-la -”походный  lukur”, которая была наложницей царя-божества. С прекращением обожествления царей эта категория жриц исчезла и не была возобновлена при обожествлении РимСина I.)

      Возможное объяснение этих функций мы можем найти у Геродота, который писал о том, что в храме Бела в Вавилоне « ...на последней башне есть большой храм, а в храме стоит большое, прекрасно убранное ложе и перед ним золотой стол. Провести ночь в храме никому не позволяется, за исключением одной туземки, которую выбирает божество из числа всех женщин». Далее «отец истории» проводит аналогию с обычаем, имевшем место в египетских Фивах, особо отмечая, что ни вавилонянка, ни фиванка не имеют вовсе сношений с мужчинами. И далее: «У вавилонян есть, однако, следующий отвратительный обычай: каждая туземная женщина обязана один раз в жизни иметь сообщение с иноземцем в храме Афродиты...После... выполнения сявщенного долга относительно богини женщина возвращается домой, и с этого времени нельзя иметь ее ни за какие деньги». Женщины возвращались домой только после того, как имели контакт с чужеземцем и, поэтому, вавилонянки, не блиставшие красотой, могли проводить в храме в ожидании возможности исполнить долг перед богиней довольно длительно время.

      5.     Nu-gig (шум.) или qadistum («посвященная») или kezertum («носящая косу») (аккад.). Видимо, именно эти жрицы должны были отдаваться в виде жертвы божеству (жрецу или иностранцу). Эти жрицы существовали не только в культе Иштар, но и иных сходных культах. Однако, только одна ступень отделяла Nu-gig от простой блудницы harimtum.
      И. Ренгер считал обряд «священного брака» всего лишь частью коронационного обряда. Однако, по мнению Дьяконова, он не учел два важных обстоятельства:
      - титул En носили верховные жрецы в случае, когда главному общинному божеству приписывался женский пол (Урук, богиня Иннана) и, жрицы, если мужской (Ур, Нанна-Син). Это объясняется тем, что En был/была супругом/супругой божества в обряде «священного брака» и, таким образом, священный брак не принадлежал только к ритуалу интронизации общего царя Шумера и Аккада, но и к общинной обрядовой системе Ура.
      –        Жрица  En и Nindingir  - равноценные звания, а именно Entum и, таким образом, культовая функция  Entum как супруги бога в священном обряде была свойственной не только государственным, но и другим культам Месопотамии.
      Объяснение этой системы месопотамских жриц заключалась в связи любой женщины, игравшей жреческую роль, с обрядами культа плодородия. У старовавилонскому периоду большинство богинь утратило свой отдельный культ, оставаясь лишь супругами божественных мужей. Их жрицы играли ту же роль, что служанки земных замужних женщин, т.е могди исполнять роль наложниц хозяина дома. Самостоятельный культ сохранился лишь у некоторых богинь, например, у Инаны-Иштар в Уруке, но в нем играл главную роль жрец-мужчина в качестве земного супруга богини.

    • Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике
      Автор: Saygo
      Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 29-35.
      Статья посвящена статусу алевитов и их месту в общественной жизни Турции. Особое внимание уделяется официальной позиции властей в отношении культурно-религиозного и социального явления, которое представляет собой алевизм. Статья базируется в основном на работах турецких авторов, как отстаивающих позиции алевизма, так и, напротив, поддерживающих официальную политику властей.

      Пир Султан Абдала

      Саз

      Меч Али Зульфикар
      \
      Хаджи Бекташ Вели
      Алевизм в современной Турции все чаще выходит за пределы религии и идеологии, становясь не только социальной доктриной, но и инструментом общественной борьбы. Тема алевизма занимает все более заметное место в работах социологов, политиков и религиозных деятелей.
      Проблема алевитов (кызылбашей) в Турции всегда носила политизированный характер. Точно так же и в наши дни исламисты и радикальные “левые” круги либо рассматривают алевизм вне ислама и пытаются противопоставить его исламу, либо, что происходит все чаще, предпринимают попытки ассимилировать алевизм и втянуть его в “курс суннитско-ханафитской доктрины”. Таким образом, алевитский вопрос пока остается в большей степени сферой столкновения интересов различных идеологических групп и течений, нежели предметом научного изучения [Аверьянов, 2011, с. 81].
      Факты притеснения алевитов в Османской империи широко известны. Так, в документах XVI в. кызылбаши предстают как “религиозные и политические преступники” [Гордлевский, 1962, с. 203]. Кызылбаши обвинялись в уклонении от молитвы, в проведении ночных радений, во время которых совершался “свальный грех”, в грабежах и насилиях [Гордлевский, 1962, с. 203]. Османские власти оценивали алевитов как источник угрозы. Поэтому вначале алевиты Анатолии поддержали революционное движение, возглавляемое Мустафой Кемалем Ататюрком. Для их лидеров была весьма привлекательной его цель - упразднить монархию и халифат, представлявшие интересы ортодоксального ислама. Алевиты встретили провозглашение республики с воодушевлением. Реформы, предпринятые в первые годы республиканским правительством, и объявленный курс в направлении к секуляризму не могли не радовать алевитов. Так, турецкий историк Недждет Сарач в своей работе “Политическая история алевитов. 1300-1971” говорит о том, что алевиты горячо поддерживали республику, и приводит слова постнишина1 алевитов Велиеттин Челеби Эфенди, который призывал алевитов поддержать республику: “Мустафа Кемаль - человек, освобождающий нас из рабства, великий человек” [Saraç, 2011, s. 216].
      Однако вскоре ситуация осложнилась. 30 ноября 1925 г. парламент принял закон № 677, опубликованный в “Ресми газете” (Resmi gazete) 13 декабря 1925 г. Этот закон предписывал частичное закрытие мест, предназначенных для культовых мероприятий, таких как текке2, завийе3, тюрбе4 и другие, и упразднение религиозных титулов, таких как, например, шейх5 или сейид6 (677 Sayılı Tekke ve Zaviyelerle Türbelerin Şeddine Ve Türbedarlıklar İle Bir Takım Unvanların Men ve İlgasına Dair Kanun). Закон не отразился на суннитском населении страны, но ударил по алевитам. Ситуация усугублялась еще и тем, что суннитская культура, которая преобладала в городах, вела к постепенному отчуждению верующих от “народного ислама” и ассимиляции алевизма.
      Стоит отметить, что в западном востоковедении существует традиция противопоставлять “народный” ислам “классическому”. Так, хорошо известная модель мусульманского общества, предложенная английским философом и социальным антропологом Э.А. Геллнером, являет собой радикальную версию этой дихотомии. История мусульманского мира, согласно этой модели, состояла из периодов, в течение которых “высокий ислам” и “ислам народный” сменяли друг друга до тех пор, “пока модернизация не начала разрушать социальные основы народного ислама и вести к необратимому смещению в сторону городской реформы ислама, основанной на писании...” [Bruinessen, 2008, p. 128].
      Особенно интенсивной миграцией сельского населения в города были отмечены 1960-е годы. В результате миграционной волны и новых социально-экономических условий в Турции институты алевизма практически перестали существовать. Алевитская молодежь, выросшая в турецких городах и Европе, стала прибегать к иным источникам знания, нежели к культуре и традициям алевизма. Алевиты оказались слабо представлены в государственных учреждениях. Религиозные нормы и система образования были сформированы, отвечая потребностям исключительно суннитского населения. Алевиты стали подвергаться влиянию других религиозных взглядов и отходить от собственных традиций.
      1960-1990-е годы характеризовались урбанизацией и ассимиляцией алевитов. Не обошлось и без конфликтов. Отношения суннитов и алевитов в этот период были омрачены рядом кровавых событий, наиболее громкие из которых - погромы в Мараше (1978) и Чоруме (1980). В результате этих погромов сотни алевитов были убиты или вынуждены бежать. 2 июля 1993 г. был совершен один из наиболее жестоких погромов - в Сивасе, который завершился поджогом гостиницы “Мадымак” и гибелью 37 человек.
      Примечателен факт, что до 1980-х гг. существовала явная тенденция, согласно которой алевизм воспринимался в качестве оппозиционной политической традиции, но не культурной. Ситуация изменилась в 1980-е гг. благодаря сильному давлению, которому подверглись левые течения, и как ответ на догмы суннитского ислама, пропагандируемые государством. Поскольку политические ассоциации были запрещены, алевиты стали создавать культурные общества, подчеркивая именно культурный, а не религиозный аспект своей деятельности. Это способствовало возрождению и распространению алевитского ритуала и обрядности [Bruinessen, 2008, p. 135-136].
      В частности, начиная с 1990-х гг. в Турции и Западной Европе стали проводиться бесплатные курсы игры на сазе7, алевитские радения - самах, концерты, на которых исполнялись песни в алевитской традиции, выставки, посвященные алевитской тематике. Следует отметить, что все мероприятия были открытыми - их разрешалось посещать всем желающим, даже тем, кто не являлся алевитом. Это способствовало знакомству с алевизмом. Дети алевитов, проживавшие в больших городах и отдалившиеся от своих корней, начали заново постигать свою культуру.
      1990-е годы отмечены резким подъемом алевитских общин. Они стремились выделиться из общей массы населения, заявить о себе как о независимом сообществе, отличном от других, предпринимали усилия для популяризации своего прошлого.
      Это привело к возникновению как в Европе, так и в Турции трех типов организаций: ассоциаций, фондов и джем-эви8. Поскольку условия функционирования для фондов были более привлекательны, чем таковые для ассоциаций, а закрыть фонд сложнее, некоторые ассоциации решили со временем стать фондами. Наиболее известные алевитские фонды: C.E.M. Vakfı, Karaca Ahmet Vakfı, Şahkulu Sultan Vakfı, Hacı Bektaş Veli Anadolu Kültür Vakfı, Gazi Cemevi Vakfı. В последнее время наблюдается тенденция объединения фондов и ассоциаций с целью организовать федерации. Вслед за Alevi Bektaşi Federasyonu была основана Alevi Vakıfları Federasyonu [Yaman, Erdemir, 2006, s. 173].
      Сегодня алевиты ведут через свои фонды в Турции активную деятельность. Отношение к этой деятельности правительства страны можно проследить по высказываниям и заявлениям представителей правящей партии и членов правительства, а также представителей Управления по делам религии.
      В современной Турции крайне актуален вопрос о соотношении секуляризма и религии в жизни страны. Один из важнейших вопросов, поставленных нынешним премьер-министром Р.Т. Эрдоганом на повестку дня: что представляет собой ислам в Турции - форму турецкой культуры или содержание этой культуры. Долгие годы секуляристского курса во внутренней политике оказали мощное воздействие на ислам в Турции, и его можно охарактеризовать как особый синтез светских и религиозных ценностей.
      С тех пор как партия Эрдоган выиграла выборы 2001 г. и пришла к власти, заняв 2/3 мест в меджлисе, она постоянно старается соблюсти баланс между исламом и секуляризмом. Турецкий политолог, социолог и историк Шериф Мардин указывает на непоследовательность курса Эрдогана и его попеременное тяготение то к исламу, то к секуляризму [Mardin, 2011, s. 93-94]. Начиная с 2005 г. ответ на вопрос, какую роль исламу отводит в Турции Эрдоган, все еще неясен, так же как и смысл, который он вкладывает в понятие демократия.
      Управление по делам религии признает наличие разных форм ислама в Турции и формулирует свое отношение к этому следующим образом: “Хотя большая часть населения Турции мусульмане, ислам здесь не являет собой монолитную структуру. Современное восприятие и исповедование ислама варьируется от мистического и народного ислама до консервативного и более умеренного. Управление по делам религии признает это многообразие и развивает умеренное, толерантное и всеобъемлющее восприятие мусульманской религии” [Bardakoğlu, 2009, p. 33]. Оно заявляет, что ведет политику распространения среди мусульман правдивых знаний об исламе, но вместе с тем не отрицает у людей наличие собственных предпочтений, наклонностей и воззрений. Управление стремится вовлечь в свою деятельность всех людей, которые считают себя мусульманами, вне зависимости от того, посещает человек мечеть или нет [Bardakoğlu, 2009, p. 57]. Оно указывает на то, что восприятие алевитами религиозных догм не является исламским, подчеркивая, что на протяжении всей истории наблюдалось многообразие интерпретаций [Bardakoğlu, 2009, p. 112].
      Диверсификация внутри алевитского общества основывается на восприятии и трактовке ислама, а также на религиозной практике. Известны случаи, что даже в соседних алевитских деревнях способы отправления религозного культа отличаются. Наряду с религиозным существует и этнический фактор: алевиты-турки и алевиты-курды. Большую роль в вопросе самоидентификации и самовыражения играют культурный и географический факторы.
      Проблема самосознания и самоидентификации - одна из важнейших, стоящих сегодня перед алевитами. По мнению турецкого ученого Фарука Билиджи, существует четыре группы алевитов. Первую группу, сформировавшуюся в ходе индустриализации, урбанизации и общей модернизации в Турции, он называет “материалистской”. Вторую группу, довольно многочисленную, он видит в последователях исламского мистицизма. К третьей группе Билиджи относит традиционалистов - приверженцев джаферитского толка шиитского ислама9. И наконец, он выделяет четвертую группу алевитов, называя ее “новой” и характеризуя ее “как тяготеющий к шиизму алевизм” (Shi'i-inclined Alevism) [Bilici, 2006, p. 350].
      Первую группу алевитов Фарук Билиджи определяет как популистское движение с идеологией поддержки угнетенных и вследствие этого считает ее элементом классовой борьбы. Эта группа значительно активизировалась после военного переворота 1980 г. в Турции и распада Советского Союза. Знаменем движения стала историческая фигура Пир Султан Абдала10. Хикмет Йылдырым, Генеральный директор Ассоциации Пир Султан Абдала, так определяет алевизм этого типа: “Это движение, которое в борьбе угнетателей и угнетенных всегда принимает сторону последних. Алевизм не располагается всецело внутри, но и не за пределами исламской религии” [Цит. по: Bilici, 2006, p. 350-351].
      Взгляды второй группы базируются на основных понятиях исламского мистицизма и гетеродоксии, грани которых до сих пор недостаточно четко определены. Главный тезис, выдвигаемый этой группой, которая концентрируется вокруг легендарного образа Хаджи Бекташа Вели, - любовь к Богу каждого индивидуума [Bilici, 2006, p. 353]. Известный турецкий политик и писатель Реха Чамуроглу пишет: “Личные качества человека должны быть подвергнуты оценке и не с точки зрения благочестия и набожности, как этому учит ортодоксальная мусульманская доктрина, но с позиции любви, которую он несет” [Çamuroğlu, 1994, s. 22-34].
      Третья группа, которая, как отмечает Ф. Билиджи, считает себя неотъемлемой частью мусульманской религии, концентрируется вокруг фонда Джема (Cem Vakfı) и его периодического издания.
      Эта группа, которая стала популярной благодаря своим требованиям к Управлению по делам религии и об оказании им финансовой помощи со стороны государства в строительстве культовых зданий - джем-эви, представляет серьезную проблему для официального ислама. Она воспринимается в качестве алевитской секты - последователей учения имама Джафера ас-Садика [Bilici, 2006, p. 353]. Данное течение в шиитском исламе было признано суннитами наряду с четырьмя суннитскими мазхабами. Одно из основных отличий джафаритов то, что они отвергают кийас (суждение по аналогии), а в Сунне признают только те хадисы, которые передаются со слов Ахл-и Бейт, также они допускают принцип “благоразумного скрывания веры” (ат-такийа).
      Говоря о последней, четвертой группе алевитов, Ф. Билиджи указывает на существование мечетей Ахл-и Бейт в Чоруме и Зейнебийе в Стамбуле, которые являются своеобразной институциональной манифестацией появления “нового направления алевизма”. Алевиты этого толка имеют периодические издания Ondört masum (издается в Чоруме под руководством Т. Шахина) и Aşure. Члены этой группы, которые заявляют, что являются последователями двенадцати имамов и иранского варианта шиизма, проводят четкое различие между бекташизмом и алевизмом, яростно отвергая первый и связывая последний с шиитами-иснаашаритами11 [Bilici, 2006, p. 356]. Представители этой группы считают, что “мусульманская религия должна войти в каждый уголок жизни” и что она содержит заповеди и запреты, которые не могут подвергаться изменениям и модификации в зависимости от времени и места [Şahin, 1995, s. 20]. Согласно философской концепции этой группы, алевизм - путь двенадцати имамов, и алевиты должны стараться следовать ему. Эти алевиты полностью отвергают связь с Управлением по делам религии или учреждение Алевитской ассамблеи. Каждая отдельная алевитская община должна создать свою Ахл-и Бейт Мечеть, полностью независимую от Управления по делам религии [Bilici, 2006, p. 356].
      Представляется, что грани между изображенными Фаруком Билиджи тремя первыми группами алевитов не столь категоричны и отчетливы, скорее они размыты. Первая и третья группы близки: они стоят за права угнетенных. Что касается второй группы, выделенной Ф. Билиджи, скорее всего речь здесь идет о бекташи, нежели об алевитах. Безусловно, эти два течения очень близки, но все же не едины. Что же касается последней группы, ее существование кажется крайне сомнительным. Если оно и возможно, то по форме своей и идеологическому наполнению оно выходит за рамки алевизма и является одной из форм крайнего шиизма. Хочется подчеркнуть, что идея классовой борьбы, отстаивание прав угнетенных и свободы религиозного самовыражения на протяжении веков сосуществовали в том культурно-религиозном и социальном явлении, которое именуется алевизмом в Турции.
      Касаясь концептуальной стороны взаимоотношений между Управлением по делам религии и алевитскими общинами, нужно отметить, что Управление не стало, основываясь на Коране и хадисах, открыто заявлять, что алевизм несовместим с понятием ислама, и те, кто защищает эту веру, являются еретиками, а предприняло попытку ассимилировать алевитов тремя способами. Первый - отнести алевизм к фольклорному явлению или субкультуре, отрицая его значимость на теологическом уровне. Второй - считать алевизм сектой или религиозным орденом и выступать против их присутствия в Управлении по делам религии. И наконец, третий - занять нейтральную позицию, указывая на то, что алевизм используется в качестве инструмента влияния атеистами, материалистами, марксистами, христианами и евреями.
      Размышляя над проблемой расхождения во взглядах между алевитами и официальным суннитским исламом, Фарук Билиджи предлагает свой вариант выхода из непрерывной конфронтации.
      «Пусть алевиты верят, что часть сур была изъята из Корана и заменена другими, а некоторые суры, которые воспринимаются дословно, должны быть трактованы метафорически; пусть культы в алевизме не согласовываются с принятыми в классическом исламе, но нужно учитывать, что алевиты осознают себя мусульманами (в большинстве). И если, умирая, алевит пожелает быть погребенным согласно мусульманским обрядам на мусульманском кладбище, кто вправе сказать ему: “Ты не мусульманин?”. Кто вправе сказать алевитам: “Вы невежественные, непросвященные люди с гор?”. Если они верят в то, что настоящая молитва это не пятикратный намаз, но скорее “дуа”, и в то, что в исламе женщины и мужчины равны, кто имеет право запретить им эту веру?» [Bilici, 2006, p. 364].
      Характеризуя современную религиозную ситуацию в Турции, Управление по делам религии утверждает, что здесь установилась и религиозная свобода как таковая, и существование вариаций в самой религии (intra-religious freedom) [Bardakoğlu, 2009, р. 145].
      Однако существует достаточно причин для того, чтобы не согласиться с официальной точкой зрения правительства страны и Управления по делам религии. Так, представляется, что созданное республиканским правительством Управление по делам религии отвечало потребностям исключительно суннитов-ханафитов и пренебрегало интересами алевитов, а Конституция 1921 г., провозгласившая в качестве формы правления Турецкого государства республику, претерпела изменения 29 октября 1923 г. Во второй статье Конституции появилась следующая формулировка: “Религия Турецкого государства - ислам. Официальный язык - турецкий”. На основании Конституции в удостоверениях личности теперь значится следующая формулировка: “Вероисповедание - ислам, ханафитский мазхаб” [Saraç, 2011, s. 207].
      Тем не менее в последние годы заметно, что Управление старается адаптироваться к новому государственому подходу и меняет свою политику. Очевидно, что некоторые изменения последних лет связаны со стремлением войти в Европейский союз, 2 Восток, № 3 и Управление по делам религии вынуждено признавать, что “алевизм входит в понятие ислама” и декларирует “обеспечение организации религиозных богослужений для них”. Но в действительности Управление продолжает препятствовать алевитам, что привлекло внимание международной общественности и постепенно стало одной из центральных тем в докладах ЕС [Yaman, Erdemir, 2006, s. 57].
      Вопрос о правовом статусе алевитов стоит чрезвычайно остро, являясь одним из камней преткновения на пути вступления Турции в ЕС. Средствам массовой информации принадлежит важная роль в освещении алевитских проблем. Тематика алевизма, игнорируемая ранее, сейчас представлена гораздо чаще. Проблемы алевитов, как правило, обсуждаются в СМИ, особенно активно в периоды кризиса и в связи с историко-юбилейными датами (такими, как фестивали Абдал Мусы или Хаджи Бекташа12). Несмотря на все эти изменения, СМИ не дают полноценного освещения этой тематики. Особенно дискриминирующим можно назвать вещание TRT (государственная медиакорпорация), которая выпускает религиозные программы только для суннитов. Как естественный результат, алевиты начали создавать собственные программы на радио и телевидении. Радиостанции, которые большей частью транслировали алевитскую музыку, стали выпускать программы, посвященные алевизму. Наиболее популярны следующие радиостанции: Cem Radyo, Radyo Barış, Yön FM. Первым телевизионном каналом алевитов стал CEM TV. За ним последовали SU TV и Düzgün TV [Yaman, Erdemir, 2006, s. 51].
      Интернет - еще одна площадка, на которой действуют алевиты. Большое количество интернет-сайтов запускается с 1996 г. Это личные сайты алевитов, живущих в Европе, США или Турции, и культурно-популярные сайты.
      Количество джем-эви также растет по всей Турции начиная с 1990-х гг., особенно этот процесс заметен в Стамбуле, в котором существует более 40 джем-эви в районах Йенибосна, Картал, Окмейданы, Сарыгази, Халкалы, Йенидоган, Кючюкчекмедже, Адалар, Гази, Икителли, Кагытхане, Алибейкей, Гюрпынар, Тузла, Мальтепе, Харамидере, Эсэнйурт, Нуртепе и других [Yaman, Erdemir, 2006, p. 54].
      Безусловно, можно отметить определенную закономерность в том, что законодательные и политические реформы, предпринятые в рамках стремления Турции войти в ЕС, способствуют расширению свободы вероисповедания и защите прав религиозных меньшинств.
      Сегодня сотни джем-эви повсеместно открыты в Турции, но им недостает законного статуса. Алевиты вынуждены открывать свои религиозные центры под различными завуалированными названиями. Это объясняется тем, что законы были составлены в соответствии с суннитским восприятием религии, которое не признает джем-эви в качестве мест религиозного поклонения. Алевиты же требуют признания джем-эви в качестве таковых и присвоения им статуса мечетей.
      Еще один принципиальный вопрос, который алевиты озвучивают и пытаются разрешить на протяжении десятилетий, - финансирование религиозных учреждений и религиозного образования. В то время как сунниты получают поддержку от государства (им выделяются земля и материальные средства), алевиты лишены этого. Кроме того, в Турции существуют учреждения, в которых обучают суннитских богословов. Деятельность их финансируется из государственного бюджета. Равноправие в сфере религиозного образования остается еще одним принципиальным требованием алевитов. По мнению алевитов, учебный план, спецкурсы, содержание, преподавательский состав и последующее трудоустройство созданы в соответствии с нормами суннитского ислама. В этой связи они выдвигают требование, согласно которому преподавательский состав, учебный план и образовательные материалы должны быть пересмотрены. Они хотят, чтобы были созданы образовательные учреждения для обучения людей, которые могли бы руководить религиозными службами алевитов. Важным является вопрос религиозного образования в школе (особенно в начальных классах), так как, по мнению алевитов, их дети разрываются между информацией, полученной в школе, и тем, чему их учат родители. Виной этому считается то, что школьные программы составлены исключительно в соответствии с суннитским исламом и его воззрениями.
      Алевиты Турции и Европы ведут сегодня крайне активную деятельность во всех сферах жизни: в политике, религии, культуре, общественной жизни и т.п. Дальнейшая судьба алевизма в Турции зависит от многих обстоятельств, и оценка может быть дана только с учетом целого ряда факторов: развития политической ситуации, статуса религии в государстве, настроений в обществе.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Постнишин в переводе с фарси означает “сидящий на шкуре”. Лидер алевитской общины.
      2. Текке - суфийская обитель.
      3. Завийе - то же, что и текке. Суфийская обитель.
      4. Тюрбе - гробница святого-вели.
      5. Шейх (шайх) - глава суфийского братства, настоятель обители.
      6. Сейид (сайид, саид) - потомок пророка Мухаммада (через его дочь Фатиму и внука Хусайна).
      7. Саз - струнный музыкальный инструмент.
      8. Джем-эви - особое место для радений в общинах алевитов.
      9. Джафериты (джафариты, ал-Джа’фарийа) - последователи джаферитской (имамитской) религиозно-правовой школы, названной по имени 6-го имама шиитов-имамитов Джа’фара ас-Садика (ум. 765 г.).
      10. Пир Султан Абдал - один из крупнейших суфийских поэтов Турции XVI в., проповедовал идеи братства бекташийа, участвовал в восстании кызылбашей против османского правительства.
      11. Иснаашариты (“двунадесятники”, “дюжинники”) - название шиитов-имамитов, признавших последовательно двенадцать имамов из рода ‘Али б. Аби Талиба. Это название появилось после 874 г., когда “исчез” малолетний 12-й имам и физически прекратился род имамов, признанных шиитами-имамитами. Постепенно название имамиты перешло исключительно к иснаашаритам.
      12. Фестивали культуры алевитов, названные в честь наиболее почитаемых святых.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Аверьянов Ю.А. Хаджи Бекташ Вели и суфийское братство бекташийа. М.: Издательский дом Марджани, 2011.
      Гордлевский В.А. Избранные сочинения. Т. III. М.,1962.
      Bardakoğlu Ali. Religion and Society. New Perspectives from Turkey. Ankara: Publications of Presidency of Religious Affairs, 2009.
      Bilici Faruk. Islam institutionnel, Islam parallèle. De l’Empire Ottoman à la Turquie contemporaine (XVI— XXsiècles). Istanbul: Les editions ISIS, 2006.
      Bruinessen, M., van. Religious Practices in the Turko-Iranian World: Continuity and Change // M.-R. Djalili, A. Monsutti & A. Neubauer. Le monde turco-iranien en question. Paris-Karthala-Geneve: Institut de hautes études internationals et du développement, 2008.
      Çamuroğlu Reha. Günümüz Aleviliğinin Sorunları. İstanbul: Ant Yayınları, 1994.
      Mardin Şerif. Türkiye, İslam ve Sekülarizm. Makaleler 5. İstanbul: İletişim Yayınları, 2011.
      Saraç Necdet. Alevilerin siyasal tarihi. Kitap I (1300-1971). İstanbul: Cem Yayınevi, 2011.
      Şahin Teoman. Alevilere söylenen yalanlar, Bektaşilik soruşturması. Ankara: Armağan yayınları, 1995.
      Yaman Ali & Erdemir Aykan. Alevism-Bektashism: a Brief Introduction. Alevilik-Bektaşilik: Kısa bir Giriş. İstanbul: Barış matbaacılık, 2006.
    • Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса "Сонирё")
      Автор: Saygo
      Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса “Сонирё”) // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 22-28.
      Данное исследование посвящено проблеме конфессиональной политики государственной власти в Японии в VII-VIII вв. в отношении буддизма на основе изучения отдельных статей из специального законодательного кодекса “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”), введенного правительством для контроля за буддийской сангхой. Этот кодекс являлся частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй (581-618) и Тан (618-907). Стремясь интегрировать буддизм в систему государственного управления, правительство рицурё пыталось ввести буддийскую сангху в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу. Получив привилегии такие же, как у правительственных чиновников, буддийские монахи и монахини должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу.

      Суйко

      Принц Сётоку

      Дзито

      Кокэн

      Сёму
      Период с VII по VIII в. в Японии характеризуется кардинальной переменой государственного и общественного строя, когда за удивительно короткий срок страна, где преобладал родоплеменной строй, превратилась в централизованное государство с развитой бюрократической системой (рицурё).
      Примечательно, что именно в этот период буддизм, появившийся в Японии в VI в., постепенно превратился в государственную религию при поддержке императорского двора. Политика, проводимая императорами Тэмму (673-686), Сёму (724-749), императрицами Дзито (686-697) и Кокэн (756-783), способствовала превращению буддизма в средство государственной идеологии. Одновременно с внедрением буддизма в систему государственной власти, в правление императрицы Суйко, в 603 г. была введена система 12 государственных рангов (канъи дзюникай), заимствованная из Китая. В том же году был возведен дворец Охарида-но мия, структура которого, как полагает Осуми Киёхару, восходила к китайским императорским дворцам династии Суй. По замыслу его создателей, это должен был быть первый императорский дворец, в котором вершились государственные дела и проводились придворные церемонии. Дворцовые помещения в нем располагались в соответствии с китайскими представлениями о симметрии - с запада на восток [Osumi Kiyoharu, 2010, p. 68]. В следующем году был введен придворный этикет, предписывающий придворным посещать и покидать императорский дворец в соответствии с правилами, основанными на конфуцианском этикете.
      Следует отметить, что в начале VII в. конфуцианская культура, так же как и буддизм, распространялась главным образом благодаря буддийским монахам из Кореи, прибывшим в Ямато по приглашению императрицы Суйко. Им была отведена особая роль: они должны были обучать молодых аристократов не только буддийской философии, но и другим наукам, принятым при китайском и корейском дворах: астрономии, географии, искусству составления календаря, даосской магии. Наставником вышеуказанных наук для придворных стал монах Кванкын родом из Пэкче, а другой монах, Хёджа, стал учителем принца Сётоку и поддерживал с ним связь до самой смерти престолонаследника [Нихон сёки..., 1997, т. II, c. 91].
      Отношение правительства к буддизму как к государственной религии лучше всего раскрывается в законодательном кодексе для буддийского духовенства “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”). Этот кодекс является частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй и Тан.
      Прежде чем перейти к рассмотрению “Сонирё”, необходимо упомянуть о “Винае” (или “Пратимокше”) - буддийском каноне по монашеской дисциплине и нравственному воспитанию, который регулировал поведение членов сангхи.
      Говоря о винае, следует уточнить, что подразумеваются два значения этого слова. Первое обозначает винаю как общее название нравственно-этических учений, правил, заповедей, обетов и т.д. для всех буддийских школ. Второе значение этого слова относится к “Винае-питаке” (“Корзина руководств по нравственному воспитанию”) - первой многотомной книге буддийского канона Трипитаки. В первой ее части подробно излагается буддийский устав (обязательные правила поведения для монахов и монахинь, правила проживания, одевания и т.д.), известный также как “Пратимокша” [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Введение “Винаи”, призванное консолидировать буддийскую общину, парадоксальным образом способствовало ее окончательному расколу и появлению различных философских школ буддизма, каждая из которых интерпретировала “Винаю” по-своему. Ко времени проникновения буддизма на Дальний Восток сложилось четыре типа винаи: виная четырех категорий школы дхармагупта (яп. сибунрицу), виная десяти чтений школы сарвастивада (яп. дзюдзюрицу), виная пяти категорий школы махишасака (яп. гобурицу) и виная махасангиков (яп. макасогирицу) [ibid.].
      Из всех вышеназванных текстов только виная пяти категорий получила широкое распространение. В Китае она легла в основу школы лю (яп. рицу), созданной монахом Даосюанем (596-667), учеником Сюань-цзана.
      В Японии же виная появилась с конца VI в. благодаря деятельности буддийских монахов из Пэкче [ibid., p. 49-52]. Однако она долго не находила практического применения, что создало определенные трудности в отношениях между буддийской сангхой и государством на раннем этапе. Об этом свидетельствует указ императрицы Суйко от 624 г., поводом для издания которого послужило преступление, совершенное одним из монахов. Согласно этому указу, были учреждены специальные административные должности содзё и содзу для надзора за монахами и монахинями, причем содзё был назначен буддийский монах, а содзу - государственный чиновник. Также был назначен чиновник ходзу, отвечавший за храмовое имущество. Как следствие этого, была проведена перепись буддийских храмов, монахов и монахинь. Согласно ей, в период правления Суйко насчитывалось 46 будийских храмов, 816 монахов и 569 монахинь, итого в общей сложности - 1385 буддийских монахов в стране [Нихон сёки..., 1997, т. II, с. 111].
      Как считают исследователи Дайган и Алисия Мацунага, то, что у буддийской сангхи в Японии долгое время не было четко прописанного монашеского устава, можно объяснить следующим образом: учения различных школ, проникших в Японию, были преимущественно философскими и не связанными ни с практическими сторонами религии, такими как поведение духовенства, ни со сложным вопросом посвящения [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Необходимость введения единой винаи для всех буддийских школ в Японии стала осознаваться представителями верховной власти с первой половины VIII в. По этой причине император Сёму (724-758) отправил двух священников - Эйэя из храма Гангодзи и Фусё из Дайандзи - в Китай.
      После десяти лет обучения в Китае Фусё (Эйэй скончался от болезни) убедил отправиться с ним в Японию известного наставника винаи Цзянчжэня (яп. Гандзина).
      Гандзин принадлежал к школе винаи дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу ), чье толкование винаи считалось стандартным для китайских школ. В 753 г. он прибыл в Японию и воздвиг в храме Тодайдзи первый кайдан - платформу для посвящения в соответствии с традициями сибунрицу, и трактовка этой школы отныне стала основополагающей в Японии. Аналогичные кайданы были воздвигнуты в храмах Якусидзи и Каннондзи (провинция Цукуси).
      В 754 г. в храме Тодайдзи состоялась торжественная церемония посвящения, во время которой император Сёму, его жена и дети, а также их свита из 440 человек приняли от Гандзина шила - свод моральных правил, которые надлежало применять каждый день на практике буддистам-мирянам. В биографии Гандзина, составленной его современником Оми-но Мифунэ уточняется, что государь, государыня и наследный принц приняли от Гандзина “заветы бодхисаттвы” и в тот же день около 400 монахов и монахинь отринули прежнюю винаю, дабы следовать законам сибунрицу.
      Кодекс “Сонирё”, в свою очередь, состоял из 27 статей, которые были публично оглашены перед высокопоставленными монахами в 701 г. в храме Дайандзи [Augustine, 2005, p. 23]. Согласно “Антологии толкований рицурё” (“Рё-но сюгэ”) (868 г.) “Сонирё” был составлен на основе “Даосэнгэ” - китайских кодексов для буддийских и да­осских монахов эпохи Тан. К сожалению, они сохранились лишь частично, поэтому Футаба Кэнко попытался реконструировать их на основе цитат из “Рё-но сюгэ” [Futaba Kenko, 1994, p. 65-66]. Согласно его исследованиям, “Даосэнгэ” был составлен в Китае в начале VII в. Судя по всему, императорский двор эпохи Тан рассматривал даосских и буддийских монахов как своего рода “религиозных государственных чиновников”, поэтому им запрещалось проповедовать вне храмов. Правительство опасалось, что странствующие монахи своими проповедями могут подстрекать народ к мятежу, и поэтому проводило жесткую грань между официальными и самопровозглашенными монахами [ibid.].
      Большинство статей из “Сонирё” составлено на основе соответствующих из “Даосэнгэ”. Тем не менее Накаи Синко отметил, что по меньшей мере четыре статьи из “Сонирё” не имеют аналогов в “Даосэнгэ”. Он объясняет это тем, что часть статей были добавлены позже составителями “Рё-но сюгэ” под влиянием японских реалий периода Асука [Nakai Shinko, 1994, p. 83]. Так, в статье 25 кодекса “Сонирё” предписывалось высылать монахов или монахинь в отдаленные провинции, если они трижды нарушат монастырское покаяние. Хотя в “Даосэнгэ” могла существовать статья о ссылке, все же, как указывает Накаи, подобное разделение между столицей и провинциями не было характерно для Китая VI-VII вв., где было несколько геополитических центров. Статья 19, требующая от монахов во время путешествия спешиваться и скрывать свое лицо при встрече с чиновниками третьего ранга и выше, также отсутствует в “Даосэнгэ” [Nakai Shinko, 1994, p. 84].
      Основное различие между “Даосэнгэ” и “Сонирё” состояло в том, что основная цель “Сонирё” была направлена на ограничение деятельности монахов вне государственных храмов и святилищ, в то время как “Даосэнгэ” стремился прежде всего уравнять в правах даосских и буддийских монахов. Так, статья 23 “Сонирё” предписывала налагать строгую епитимью на монахов и монахинь, которые читают проповеди мирянам вне стен храма и распространяют среди них сутры и изображения Будды. Самих слушателей следовало привлекать к уголовной ответственности [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Монахам и монахиням запрещалось не только проповедовать в местах, не предназначенных для этой цели, но и заниматься гаданием, раздачей талисманов, шаманством и лечением людей (статьи Nakai Shinko, 1994, p. 1 и 2) [Тайхорё, 1985, c. 66]. Это показывает, что буддийские монахи пользовались популярностью среди простого народа прежде всего как гадатели и целители, однако правительство не устраивало распространение буддизма в стране вне государственного контроля. В соответствии со статьями 2 и 5 монахов, самовольно покинувших монастырь, установивших молельню без санкции властей и поучающих народ, следовало немедленно расстригать [Тайхорё, 1985, c. 67].
      Правительство стремилось регулировать каждый шаг представителей буддийской сангхи. Даже если монах или монахиня намеревались вести жизнь отшельников, об этом следовало уведомить “Ведомство по делам духовенства” (“Согосэй”), созданное еще при императрице Суйко. Официальные и монастырские власти должны были знать, что отшельник постоянно находится в определенном горном убежище, которое ему запрещалось покидать [Тайхорё, 1985, c. 69].
      Статьи 18 и 26 кодекса “Сонирё” запрещали монахам и монахиням приобретать в частное владение садовые участки, дома и имущество, заниматься торговлей и ростовщичеством, принимать в дар рабов, скот и оружие [Тайхорё, 1985, c. 70, 73]. Это свидетельствовало о попытках установить контроль правительства над перераспределением земельной собственности между храмами, начатых еще при императоре Тэмму. Следует, однако, иметь в виду, что эти запреты не относились к крупным буддийским храмам, которые продолжали владеть земельными угодьями и иметь рабов. Примечательно, что рабы, принявшие монашество, не преследовались по уголовному кодексу, как те, кто сделал это тайно, однако если потом их расстригали за проступки или они сами возвращались в мир, то снова автоматически становились рабами [Тайхорё, 1985, c. 72].
      Статья 21 заслуживает особого внимания, поскольку в ней статус монахов и монахинь приравнивается к положению правительственных чиновников. Например, если монах или монахиня совершали уголовное преступление, за которое обычному человеку полагалось 100 палок, на них налагалась епитимья. Даже если монах или монахиня совершали более тяжкое преступление, их все равно судили по монастырским предписаниям. Однако эти меры не действовали, если священнослужитель был замешан в антиправительственном заговоре. В этом случае его полагалось судить как государственного преступника [Тайхорё, 1985, c. 71].
      Правительство жестоко карало тех лиц, которые самовольно постригались в монахи, не пройдя систему государственного посвящения (сидосо)1. Впервые сидосо упоминаются в летописных источниках, относящихся ко времени правления императора Сёму. Однако Дж.М. Августин полагает, что предпосылки появления этого феномена относятся ко второй половине VII в., когда император Тэмму начал вводить новую систему земельного налогообложения [Augustine, 2005, p. 50].
      Эта система основывалась на прикреплении трудового населения к земле и сопровождалась увеличением налогов и различных повинностей (трудовой и воинской). В условиях частых стихийных бедствий и эпидемий периода Нара для многих крестьян эти условия становились невыносимыми. Стремясь избежать уплаты налогов, многие становились бродягами или прибегали к фиктивному уходу в монахи. В свою очередь власти всячески пытались противостоять бродяжничеству, в том числе и самовольному пострижению в монахи. Так, статья 16 предупреждает: “Если монах или монахиня с целью обмана прибегнут к такому мошенничеству, как передача [своего] имени другому человеку, то подвергать его (ее) расстригу и наказанию по уголовному кодексу. Вместе с тем и приобретателя [имени] подвергать одинаковому наказанию” [Тайхорё, 1985, c. 70]. Как указывают средневековые комментаторы “Сонирё” - монахи Рёсяку и Гикай, передача своего монашеского имени другому человеку подразумевала, что лицо, получившее монашеское имя, принимает и монашеский обет. Также сообщается о случаях, когда монахи продавали свои имена мирянам, желавшим выдать себя за монахов, получивших официальное посвящение. При этом, как утверждает один из комментаторов, Гикай, среди сидосо было широко распространено приобретение имен уже умерших монахов за деньги [Augustine, 2005, p. 51]. Поэтому для предотвращения подобной практики в статье 20 от буддийского духовенства и провинциальных губернаторов требовалось докладывать о смерти монаха или монахини каждый месяц в управление по делам буддизма “Сого” и Государственный совет [Тайхорё, 1985, с. 71].
      Наказания для сидосо и всех, кто был связан с ними, определяются в статье 22: “Если кто-либо тайно пострижется в монахи или присвоит чужое монашеское имя, а также если расстрига оденет монашеское облачение, то наказывать по уголовному кодексу. Если об истинных обстоятельствах знали настоятель монастыря и другие пастыри, а также проживающие в той же келье, то всех их расстригать. Если проживающие в той же келье не только знали об этом, но и приютили такое лицо и предоставили ему ночлег на одну ночь и более, то на всех налагать епитимью в 100 суток. Монаха или монахиню, знавшего истинные обстоятельства и предоставившего бродяге или беглецу один ночлег и более, также подвергать епитимье в 100 суток. Если основное преступление бродяги окажется более тяжким, то судить монаха по уголовному кодексу” [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Говоря о наказаниях по уголовному кодексу для самопровозглашенных монахов, средневековые комментаторы Рёсяку и Гикай указывают, что чаще всего их приговаривали к одному году каторжных работ [Augustine, 2005, p. 51]. Иноуэ Мицусада, исследовавший “Сонирё”, отмечает в связи с этим, что наказания для сидосо были наиболее жестокими, поскольку самопровозглашенные монахи подрывали контроль государства над буддийской церковью [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Что же касается наказаний для монахов и монахинь, то их Иноуэ подразделил на две категории:
      А. Нарушения законов рицурё:
      1. Государственная измена (ст. 1);
      2. Посвящение в монахи без санкции правительства (ст. 3, 16, 20, 22);
      3. Отшельничество и проповеди вне стен храмов и монастырей (ст. 5, 13);
      4. Неповиновение министерству, ведомству и правительственным чиновникам, надзирающим за монахами и монахинями (ст. 4, 8, 17, 19).
      Б. Нарушения монашеского устава:
      1. Убийство, воровство и другие преступления против морали (ст. 1);
      2. Ложные учения, предсказания, целительство, шаманство (ст. 2, 5, 23);
      3. Раздоры в буддийской общине (ст. 4, 5, 14);
      4. Постоянное нарушение монашеского устава (ст. 5, 7, 9, 10, 11, 12, 18, 26).
      Как указывает Иноуэ, в обеих категориях самые жесткие наказания установлены за преступления против статьи 1 [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Статьи “Сонирё”, включенные Иноуэ в категорию Б, являлись специальными законами, ужесточавшими монашеский устав буддийской сангхи. Монахам и монахиням следовало вести высокодобродетельный образ жизни ради того, чтобы в ходе религиозной практики обрести сверхъестественные магические способности. Статьи из категории А были направлены на применение этих способностей для блага государства. Другими словами, правительство признавало харизматическую силу буддийского духовенства и стремилось ввести ее в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу.
      Как отмечает Абэ Рюити: “Правительство намеревалось превратить сангху в бюрократический аппарат, предоставив ей освобождение от государственных законов и защищая монахов и монахинь, как представителей императора” [Abe Ryuichi, 1999, р. 28]. Это мнение разделяет и Хаями Тасуку: «Правительство рицурё считало основной задачей “Сонирё” интегрировать буддизм в систему управления, сделав монахов и монахинь представителями императора. Получив привилегии, такие же, как у правительственных чиновников, они должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу. Тайное пострижение в монахи или передача монашеского имени другому человеку, считавшиеся в “Сонирё” столь же тяжкими преступлениями, как и мятеж, свидетельствует о целенаправленном стремлении государства превратить сангху в организацию “монахов-чиновников” (кансо). Создание функционирующего бюрократического аппарата монахов и монахинь являлось основным намерением Рицурё» [Hayami Tasuku, 1986, p. 14].
      Несмотря на жесткие меры и ограничения, правительство тем не менее позволяло сангхе самой избирать высших руководителей, которые получали от властей официальное признание. Хотя эти лица и обладали правом наказывать монахов и монахинь, совершивших самые серьезные преступления, они также подлежали наказанию в том случае, если не могли или не хотели сообщить о нарушениях другими монахами “Сонирё” официальным властям.
      При сравнении “Винаи” и “Сонирё” до сих пор остается неясным, в какой мере они повлияли друг на друга. Дж.М. Августин полагает, что китайский кодекс “Даосэнгэ” мог быть составлен на основе двух винай: винаи школы дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу) и винаи школы махишасака (кит. у фэн люй; яп. гобурицу) [Augustine, 2005, р. 55]. Несмотря на то, что в Японии периодов Асука-Нара получила распростра­нение виная сибунрицу, все же следует отметить, что у “Винаи” и “Сонирё” больше различий, нежели сходства.
      Основное отличие “Винаи” от “Сонирё” заключалось в том, что кодекс “Сонирё” освобождал буддийских монахов и монахинь от уплаты налогов, податей, военных и трудовых повинностей, как и государственных чиновников. Взамен от буддийского духовенства требовалась лояльность по отношению к правительству и исправная служба, даже если она и заключалась в проведении буддийских церемоний в государственных храмах и соблюдении монашеского устава. Поэтому наказания для монахов и монахинь в “Сонирё” были более жесткими, нежели те, что были предписаны в “Винае”.
      Тем не менее изучение событий официальной хроники VIII в. “Сёку Нихонги” («Продолжение “Анналов Японии”») показывает, что между законами рицурё в отношении буддийского духовенства и их применением на практике существовала большая разница. Как сообщается в хронике, в 760 г. монах Кэтацу из храма Якусидзи во время игры в кости проиграл монаху Ханьё из того же храма и убил его. Согласно законам рицурё его следовало казнить за это преступление, однако в действительности он был расстрижен и сослан в провинцию Мицу. Другой монах из Якусидзи, Гёсин, был обвинен в ворожбе с целью уничтожения своего соперника при дворе. Светское лицо по законам рицурё в этом случае подлежало казни. Вместо этого Гёсин был понижен в должности и переведен из столичного храма в провинциальный монастырь Симоцукэ [Abe Ryuichi, 1999, р. 33].
      Исследователь Футаба Кэнко полагает, что подобное отношение к буддийскому духовенству было связано с верой нарских императоров в шаманскую силу монахов и монахинь. Даже если адепты буддизма и не получали правительственного разрешения на постриг, то они считались “чистыми” и наделенными силой и благодатью, если следовали религиозным предписаниям [Futaba Kenko, 1984, р. 309-316].
      Другой исследователь, Хаями Тасуку, считает, что вмешательство государства в дела буддийской общины было связано с двусторонней религиозной властью японского императора, который одновременно был верховным священником синтоистских богов и защитником Закона Будды:
      «Если строгое соблюдение заповедей, сопровождавшееся непрерывной религиозной практикой, которая гарантировала чистоту монахам и монахиням, удалившимся от мира, - пишет Хаями, - увеличивало магический и религиозный эффект от буддийских служб, то это также означало повышение религиозного авторитета императора, чье покровительство придавало буддизму статус официальной государственной религии. Требование государства, чтобы монахи и монахини соблюдали заповеди, исходит из древних японских религиозных представлений, которые налагали запрет на осквернение, как физическое, так и духовное. Поскольку “боги ненавидят нечистоту”, во время синтоистских служб от участников требовалось соблюдать чистоту, например, не есть мясо и соблюдать целибат. Выражение “поклонение богам и служение Буддам должно равным образом совершаться в чистоте”, которое часто фигурирует в императорских эдиктах периода Нара, символично для религиозного воззрения, в котором критерии синтоистского богослужения применялись для буддийских монахов и монахинь» [Hayami Tasuku, 1986, p. 15].
      Это объясняет, почему власти более сурово карали монахов и монахинь, уличенных в прелюбодеянии. “Осквернившиеся” священнослужители теряли не только свой религиозный и моральный авторитет в глазах населения, но и те экстраординарные способности, которыми им полагалось обладать, дабы служить на благо государства.
      Рассматривая проблему отношений между синтоизмом и буддизмом в Японии VII-VIII вв., многие исследователи отмечают различия в государственном законодательстве по отношению к буддизму и синтоизму. Если в отношении синтоизма законодательство носит скорее регулирующий характер, то к буддизму, как видно из многих статей “Сонирё”, оно предъявляет больше запретов. Это можно объяснить тем, что синтоизм был связан с кровнородственной структурой общества. Каждый член любой социальной группы с рождения участвовал в отправлении синтоистских ритуалов и находился под покровительством родового божества (удзигами). Синтоизм был полностью растворен в повседневности и по этой причине не имел идеологических противников.
      Что касается буддизма, то в период Нара он часто использовался политическими элитами в Японии в качестве средства идеологической борьбы. При этом основным оппонентом пробуддийски настроенных деятелей являлось конфуцианство, а не синтоизм. В этом отношении Япония унаследовала китайскую традицию противостояния конфуцианства и буддизма в вопросе о выборе модели государственного управления. Сторонники буддизма при этом склонялись к теократии и ритуально-магическому воздействию на окружающую действительность. Представители же конфуцианства (прежде всего влиятельный род Фудзивара) отдавали предпочтение китайской системе управления на основе полного соблюдения всех законов рицурё. Кульминация этой борьбы пришлась на середину VIII в. и выразилась в попытках монаха Докё захватить власть, провозгласив себя императором.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Так определяют значение сидосо Накаи Синко и Иноуэ Каору, основываясь на указаниях средневековых комментаторов (см.: [Nakai Shinko, 1973, p. 61-62; Inoue Kaorn, 1997, с. 15]).
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. и коммент. А.Н. Мещерякова. Т. II. СПб.: Гиперион, 1997.
      Тайхорё / Пер. с древнеяп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1985.
      Abe Ryuichi. The Weaving of Mantra. Kukai and the Construction of Esoteric Buddhist Discourse. N.Y.: Columbia University Press, 1999.
      Augustine J.M. Buddhist Hagiography in Early Japan: Images of Compassion in the Goyki Tradition. L.: Routledge Curzon, 2005.
      Futaba Kenko. Nihon kodai bukkyoshi no kenkyu. Kyoto, 1984.
      Futaba Kenko. Soniryo to sengekyoho to shitenno dosokyaku // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Hayami Tasuku. Ritsuryo kokka to bukkyo // Ronshu nihon bukkyoshi: Nara jidai. Tokyo, 1986.
      Inoue Kaoru. Gyoki Boshi // Gyoki Jiten. Tokyo: Kokusha Konkokai, 1997.
      Inoue Mitsusada. Nihon kodai shisoshi no kenkyu. Tokyo, 1982.
      Matsunaga D., Matsunaga A. Foundation of Japanese Buddhism. Vol. I. Tokyo, 1987.
      Nakai Shinko. Nihon kodai bukkyo to minshu. Tokyo: Hyoron sha, 1973.
      Nakai Shinko. Soniryo no hoteki kigen // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Osumi Kiyoharu. The Acceptance of the Ritsiryo Codes and the Chinese System of Rites in Japan / Studies on the Ritsuryo Sysrem of Ancient Japan. In comparison with Tang // Acta Asiatica. № 99. Tokyo, 2010.
    • Син Се Ра. Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее и проблема объединения страны
      Автор: Saygo
      Син Се Ра. Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее и проблема объединения страны // Восток (Oriens). - 2013. - № 4. - С. 50-61.
      Апрельская революция 1960 г. впервые после раскола Кореи привела к смене власти на Юге в результате массового восстания. Она оказала большое влияние не только на Южную, но и на Северную Корею. В статье рассмотрено изменение политической ситуации в Южной Корее вследствие Апрельской революции, влияние ее на политику КНДР в отношении Юга и объединения Корейского полуострова и роль СССР в корректировке позиции Пхеньяна по отношению к объединению страны.

      Ким Ир Сен

      Ким Ир Сен и Отто Гротеваль

      Александр Михайлович Пузанов, до 1956 председатель Совмина РСФСР. За несогласие с передачей Крыма УССР понижен и переведен на дипломатическую работу

      Апрельская революция 19.04.1960

      Тело убитого студента

      Бегство Ли Сын Мана


      Установление Второй республики

      Пак Чон Хи

      Военная революция 16 мая 1961 года
      Корейский вопрос был одной из основных тем обсуждения на Женевском совещании, которое состоялось в апреле 1954 г., сразу после Корейской войны (1950-1953), и завершилось без какого-либо конкретного соглашения. После этого во второй половине 1950-х гг. Северная Корея выдвигала в адрес Южной Кореи предложения по мирному объединению страны, но правительство Ли Сын Мана их отклоняло, настаивая на вооруженном “походе на Север”. Апрельская революция, происшедшая на Юге в 1960 г., оказала большое влияние и на Юг, и на Север. Она сыграла решающую роль в свержении лисынмановского правительства, которое не допускало свободного обсуждения вопросов мирного объединения. А после Апрельской революции на Юге создалась основа для свободного и всестороннего обсуждения проблем объединения и расширилось движение за активизацию контактов с Севером.
      РЕАКЦИЯ КНДР НА АПРЕЛЬСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ 1960 г.
      Апрельская революция 1960 г. в Южной Корее, которая была вызвана общественным недовольством правительством Ли Сын Мана, стала одним из самых массовых протестных движений в истории страны. Непосредственной причиной Апрельской революции послужила фальсификация итогов президентских выборов, состоявшихся 15 марта 1960 г., в которой были замешаны сам президент Ли Сын Ман и его окружение. Уже в день президентских выборов в Масане состоялась стихийная массовая демонстрация против проведения этих выборов. Демонстрация была жестоко подавлена полицией; в результате были убитые и раненые. Одной из жертв стал 17-летний школьник Ким Чжу Ер. 11 апреля утром его труп был обнаружен в порту Масана, что послужило толчком к новой крупной демонстрации. Массовые демонстрации прошли затем по всей стране.
      19 апреля 1960 г. в Сеуле и в других крупных южнокорейских городах прошли массовые акции протеста. В ответ правительство Ли Сын Мана объявило чрезвычайное положение в Сеуле, Пусане, Кванчжу, Тэгу, Тэчжоне, Чончжу, Чхончжу и Инчхоне. Полиция открыла огонь по демонстрантам, в результате чего 115 человек погибли и 727 человек получили ранения. Этот день впоследствии получил название “кровавого вторника” [Со Чжун Сок, 2005, с. 176-177]. После этих событий правительство Ли Сын Мана оказалось в затруднительном положении. 25 апреля было обнародовано заявление 258 преподавателей вузов с требованием расследования кровавых событий 19 апреля и отмены результатов президентских выборов. Утром 26 апреля Ли Сын Ман был вынужден сделать заявление о готовности отказаться от власти, если народ того потребует. 28 апреля он покинул страну при помощи американцев, улетев на Гавайи. Так был положен конец 12-летнему правлению Ли Сын Мана.
      26 апреля состоялось экстренное заседание Национального собрания Южной Кореи, на котором были приняты решения об отставке Ли Сын Мана с поста президента, недействительности выборов 15 марта, назначении новых выборов и создании временного правительства. Национальное собрание постановило, что с 26 апреля 1960 г. исполнительная власть президента передавалась министру иностранных дел Хо Чону1 [Правда, 27.04.1960]. Показательно, что Ли Сын Ман назначил своего доверенного человека Хо Чона министром иностранных дел лишь за день до своего заявления об отставке. Затем Хо Чон назначил на главные посты в правительстве старых чиновников пролисынмановского направления. Поэтому, несмотря на то что Ли Сын Ман был изгнан из страны, его люди фактически продолжали удерживать власть. Они отказывались проводить реформы, отражавшие требования Апрельской революции. Временное правительство Хо Чона управляло страной до августа 1960 г., когда приступил к работе Кабинет министров во главе с Чан Мёном.
      Апрельская революция оказала огромное влияние не только на Южную, но и на Северную Корею. Вначале руководство Северной Кореи не ожидало, что массовые выступления на Юге приведут к свержению Ли Сын Мана. Но после масанской демонстрации 11 апреля 1960 г. руководство Севера стало придавать массовым демонстрациям на Юге более серьезное значение. В Пхеньяне стали надеяться, что протестное движение на Юге будет быстро развиваться, поскольку демонстранты выдвигали не только экономические, но и политические требования [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 148]. Северокорейские руководи­тели сделали вывод, что Апрельская революция стала “результатом 15-летнего колониального господства американцев” [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 162]. Поэтому сразу после заявления Ли Сын Мана об отставке, в тот же день, 26 апреля, заведующий Международным отделом ЦК ТПК2 Пак Ён Гук по поручению ЦК собрал послов социалистических стран и попросил их поддержать КНДР в ее требовании немедленного вывода американских войск и невмешательства американцев во внутренние дела Южной Кореи. Руководство Севера надеялось, что если на американцев будет оказано сильное давление на международной арене, то они будут вынуждены вывести из Кореи свои войска [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 162]. Видимо, руководство Северной Кореи рассчитывало на дальнейшее обострение ситуации на Юге и надеялось, что без американского вмешательства во внутренние дела Юга после ухода Ли Сын Мана будет создана база для мирного объединения страны. Под влиянием таких ожиданий 27 апреля 1960 г. Северная Корея выступила с официальным предложением провести Объединенное заседание политических партий и общественных организаций Юга и Севера “с целью преодоления нестабильности на Юге силами самих корейцев, без какого-либо вмешательства извне” [Нодон синмун, 28.04.1960; Хан Моника, 2001, с. 214].
      Рассмотрев изменение политической ситуации на Юге, северокорейские руководители сделали вывод, что она стала более благоприятной для Северной Кореи. На основе такого анализа был принят ряд мер с целью усиления своего влияния на Юге.
      Во-первых, Северная Корея стала поощрять создание на Юге новых прогрессивных партий и организаций [АВПРФ, оп. 16 п. 85, д. 7, л. 3] и активно стремилась установить связи с руководителями уже существовавших прогрессивных политических движений. Основы такой политики впервые были сформулированы еще в середине 1950-х гг. Об этом свидетельствует запись беседы (28 февраля 1956 г.) В.М. Молотова с заместителем председателя Кабинета министров КНДР Чхве Ён Гоном, который возглавлял северокорейскую делегацию на XX съезде КПСС. Во время беседы Чхве Ён Гон информировал Молотова о политике Северной Кореи в отношении Юга, и Молотов полностью с ней согласился. Эта политика заключалась в следующем: «Поиск легальных путей установления контактов с Демократической и Прогрессивной партиями Южной Кореи; создание нелегальной партии и развертывание работы на Юге “в условиях существующего там террористического режима”» [АВП РФ, оп. 12, п. 68, д. 3, л. 9]. Во второй половине 1950-х гг. руководство Севера действительно поддерживало контакты с Прогрессивной партией, но, видимо, эти контакты были прерваны из-за казни ее лидера Чо Бон Ама в 1959 г. по обвинению в “шпионаже в пользу Севера”3. Из-за недостатка материалов затруднительно утверждать, была ли на самом деле создана нелегальная компартия на Юге Кореи. Но существует предположение, что во второй половине 1950-х гг. Трудовая партия Кореи засылала значительное число работников в южную часть полуострова и расширяла там нелегальную деятельность [Ю Ен Гу, 1993, с. 107]. В результате в начале Апрельской революции в Южной Корее насчитывалось 1000-1200 членов ТПК [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 3].
      Таким образом, с середины 1950-х гг. Северная Корея стала постепенно расширять работу на Юге, а после Апрельской революции еще более активизировала свои усилия на этом направлении. Как раз после революции на Юге резко возросла активность политиков прогрессивного направления, которые ранее были репрессированы правительством Ли Сын Мана. В то же время возникали и различные прогрессивные партии, общественные организации. Благодаря этому работники из Северной Кореи смогли наладить связи с лидерами некоторых южнокорейских партий, таких как Социалистическая и Социально-массовая. Об этом свидетельствует запись беседы Ким Ир Сена с послом СССР в Пхеньяне А.М. Пузановым от 13 июня 1960 г. По словам Ким Ир Сена, в то время Северная Корея поддерживала хорошие связи с руководством указанных выше южнокорейских партий и определенная часть их руководителей находилась под влиянием ТПК. Кроме того, Ким Ир Сен сообщил, что на ряде руководящих государственных постов в Южной Корее находились его люди, о чем знали лишь Ким Ир Сен и его заместители по партии, и даже членам Президиума ЦК ТПК об этом известно не было [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 4].
      Во-вторых, Северная Корея прилагала усилия к тому, чтобы южнокорейские прогрессивные партии и организации не были разогнаны. Поэтому, хотя в их программах были некоторые нежелательные для Северной Кореи положения (антикоммунистические лозунги, призывы сотрудничать с ООН и т.д.), руководство Северной Кореи не добивалось их снятия [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 206]. Эта некоторая “терпимость” Пхеньяна по отношению к неприемлемым лозунгам объяснялась расчетами руководства Севера, что чем больше будет в Южной Корее прогрессивно настроенных партий и организаций, тем легче будет ТПК проводить работу среди широких слоев населения Юга [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 185]. Вместе с тем руководство КНДР уделяло больше внимания сохранению своих партийных сил на Юге, чем каким-либо активным действиям. Положительно оценивался тот факт, что имевшиеся на Юге партийные силы не брали на себя инициативу проведения демонстраций, хотя активно поддерживали требования, направленные против правительства Ли Сын Мана. Руководители КНДР полагали, что благодаря такой тактике удалось сохранить имевшиеся на Юге северные партийные кадры. Поэтому “ЦК ТПК воздерживался от выдвижения левых революционных лозунгов, считая их преждевременными, и когда на местах был выдвинут лозунг создания народно-революционной республики, ЦК ТПК порекомендовал (своим активистам на Юге. - Авт.) снять такой лозунг” [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 3].
      В-третьих, в Северной Корее был создан коммунистический вуз. В связи с изменением южнокорейской политической ситуации Ким Ир Сен предполагал, что “через какое-то время нам все же удастся установить контакты между Севером и Югом Кореи (почтовый обмен, взаимные посещения представителей политических партий и организаций, а с течением времени - частичное передвижение населения)”. По этой причине он считал, что надо настойчиво и тщательно готовиться к установлению контактов между обеими Кореями, в том числе готовить политические кадры. Именно для этой цели сразу после Апрельской революции в Северной Корее был создан комвуз, где обучались демобилизованные из армии уроженцы Южной Кореи, которых на Севере насчитывалось до 100 тыс. человек [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 185]. Главной причиной выбора именно уроженцев Южной Кореи являлось то, что они имели больше информации о Юге, могли оказывать большее влияние на тамошнюю ситуацию.
      В-четвертых, в аппарате ЦК ТПК было расширено Управление по делам Южной Кореи в целях более глубокого изучения положения на Юге страны, улучшения руководства проведением мероприятий ЦК ТПК, направленных на достижение мирного объединения родины, и усиления пропаганды на Юге. В это Управление входили три отдела: Отдел связей с Южной Кореей, существовавший и ранее; Отдел культуры, который должен был ведать главным образом вопросами агитации и пропаганды на Южную Корею; Отдел по внешним вопросам, которому предстояло заниматься установлением связей с политическими и общественными организациями, а также общественными деятелями и отдельными лицами Южной Кореи через другие страны. Начальником Управления по делам Южной Кореи был назначен член Президиума ЦК ТПК Ли Хё Сун [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 8, л. 149-150]. Расширенное Управление стремилось установить контакты с южнокорейскими деятелями, вело работу по созданию подпольной партии на Юге.
      Наконец, в-пятых, для усиления своего влияния на Юге ЦК ТПК поставил главную задачу - дальнейшее экономическое развитие КНДР. Руководство Северной Кореи считало причинами Апрельской революции на Юге не только политические, но и экономические факторы, т.е. упадок экономики Южной Кореи и низкий уровень жизни населения [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 148-149]. Для усиления влияния на южнокорейское население правительство КНДР стало уделять более серьезное внимание повышению темпов развития народного хозяйства на Севере. Ссылаясь на то, что в южнокорейской прессе, даже в газетах правого направления, сообщалось об экономическом развитии КНДР, руководство Севера поставило цель активнее развивать экономику и строить социализм более быстрыми темпами [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 99-100, 129]. Оно считало, что “Северная Корея должна вселить населению Южной Кореи уверенность в том, что Юг Кореи можно превратить в зону с самостоятельной экономикой без всякой посторонней помощи, а лишь при опоре на Северную Корею. В таком случае даже националисты перейдут на нашу сторону” [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 129]. Это оказало влияние на выработку Первого семилетнего плана развития народного хозяйства КНДР (1961-1967). Сразу после 19 апреля 1960 г., когда массовые демонстрации на Юге развернулись в полную силу, руководство Северной Кореи в качестве приоритета Семилетнего плана поставило задачей повышение материального уровня жизни населения КНДР, прежде всего обеспечение его продуктами питания и одеждой, и подъем сельскохозяйственного производства. В Пхеньяне считали, что для того, чтобы КНДР стала притягательной силой для южан, необходимы высокие темпы развития страны [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 157 (беседа Ким Ир Сена с Пузановым 21 апреля 1960 г.)].
      Таким образом, Северная Корея после революции 1960 г. приняла меры для усиления своего влияния на Юге, используя нестабильную политическую ситуацию и рост популярности прогрессивных сил в Южной Корее. Руководство Северной Кореи старалось продемонстрировать народу Южной Кореи стабильную политическую и экономическую ситуацию на Севере и завоевать его доверие. Однако при этом оно не торопилось. Осторожно и последовательно проводились необходимые мероприятия и укреплялась база на Юге. Руководство Северной Кореи считало, что важнее всего сохранение своих партийных сил в Южной Корее. Думается, что такая политика отражала прошлый опыт Северной Кореи. Из-за всеобщей забастовки, инициированной Трудовой партией Южной Кореи во главе с Пак Хон Ёном осенью 1946 г., большинство коммунистов на Юге были арестованы, после чего деятельность левых сил там резко ослабла. Во время Корейской войны Северная Корея потеряла почти всех работников в Южной Корее. После этого для воссоздания своей политической базы на Юге в середине и второй половине 1950-х гг. КНДР пришлось приложить большие усилия и потратить много времени. Учитывая эти обстоятельства, руководство Северной Кореи считало, что сохранение своего присутствия в Южной Корее важнее, чем активные действия.
      ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕВЕРНОЙ КОРЕИ О СОЗДАНИИ КОНФЕДЕРАЦИИ СЕВЕРА И ЮГА И РОЛЬ СССР
      После Апрельской революции, учитывая новую политическую ситуацию на Юге, руководство КНДР предложило промежуточный шаг на пути к достижению объединения страны - создание конфедерации Южной и Северной Кореи. Это предложение было выдвинуто Ким Ир Сеном 14 августа 1960 г. на торжественном заседании, посвященном 15-й годовщине освобождения Кореи.
      Согласно этому плану, предусматривались три варианта, три различные формулы сближения на пути к объединению: первый вариант предусматривал проведение свободных общекорейских выборов. Это предложение ранее уже неоднократно выдвигалось руководством КНДР, но постоянно отвергалось правительством Южной Кореи. Учитывая, что правительство Юга не могло допустить общекорейских выборов из-за опасений возможного роста коммунистических настроений в Южной Корее, Пхеньян предложил второй вариант. Он предполагал создание конфедерации и учреждение Верховного национального комитета, состоящего из представителей правительств Юга и Севера, который координировал бы экономическое и культурное развитие Юга и Севера. Северная Корея считала, что конфедеративная система могла бы обеспечить контакты между Югом и Севером и устранить взаимное недоверие. А вслед за созданием этого комитета, как полагали в руководстве КНДР, можно было бы провести общекорейские выборы и осуществить мирное объединение. Однако, учитывая, что Южная Корея не готова была принять даже конфедеративную систему, Северная Корея предложила третий вариант - создание Экономического комитета из представителей деловых кругов Северной и Южной Кореи, который занимался бы организацией обмена товарами между Югом и Севером, налаживанием взаимного сотрудничества и помощи в хозяйственном строительстве. Северная Корея была готова на время отложить обсуждение политических проблем. Ведь в первую очередь, согласно позиции Пхеньяна, необходимо было спасать южнокорейский народ от голода и нищеты, активно развивать культурный обмен параллельно с экономическим ради свободного многостороннего обмена и объединения в будущем [Центральный ежегодник Кореи, 1960, с. 101-102].
      Таким образом, в новом предложении Северной Кореи об объединении страны относительно гибко были представлены варианты, учитывавшие реальную политическую обстановку и реальные возможности налаживания диалога и обмена в непростых условиях начала 1960-х гг. В отличие от ситуации в Германии раскол страны был закреплен жестокой трехлетней войной, вследствие чего между двумя Кореями существовало глубокое недоверие. Поэтому в таких условиях были необходимы осторожные, переходные меры для восстановления доверия.
      На предложение КНДР о создании конфедерации оказали влияние не только изменение политической ситуации на Юге после Апрельской революции, но и рекомендации Советского Союза. Для того чтобы убедиться в этом, необходимо рассмотреть позицию СССР в отношении объединительной политики Северной Кореи с конца 1950-х гг.
      Руководство СССР через своего посла в КНДР А.М. Пузанова неоднократно советовало властям Северной Кореи пересмотреть курс на объединение посредством проведения свободных общекорейских выборов и подумать о новых подходах, которые больше соответствовали бы реальному положению. Оно считало, что для проведения свободных общекорейских выборов не имелось возможности. На территории Кореи в течение нескольких лет существовали два самостоятельных государства с различными экономическими и политическими системами; при такой ситуации вряд ли возможно, что обе Кореи согласятся на проведение выборов во взаимно согласованный срок. Очевидно, что КНДР хотела бы провести всеобщие выборы только тогда, когда будет уверена в победе на выборах, правительство Ли Сын Мана также хотело бы провести их, если будет уверено в своей победе [АВПРФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 80-81]. Поэтому СССР хотел, чтобы Северная Корея признала существование двух государств на полуострове с различным общественным, экономическим и политическим строем [АВПРФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41] и избрала другой вариант решения вопроса о мирном объединении страны [АВП РФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 81].
      Такие советы СССР в конце 1950-х гг. исходили из его курса на мирное сосуществование. Как известно, на основе этого курса 27 июля 1957 г. председатель Совета министров ГДР О. Гротеволь выдвинул предложение об объединении Германии через конфедерацию [Известия, 28.07.1957]. СССР считал, что для Кореи также больше подходит конфедерация. Хотя СССР прямо еще не рекомендовал этого руководству Северной Кореи, он советовал предусмотреть более реальный вариант объединения вместо проведения общекорейских выборов, ожидая, что оно само придет к варианту объединения посредством конфедерации4.
      СССР считал, что для создания конфедерации прежде всего необходимо, чтобы Северная Корея признала существование двух государств на полуострове, как это сделала ГДР относительно Германии. Поэтому СССР был намерен в официальных публикациях подчеркивать наличие двух государств на Корейском полуострове. Впервые он сделал это в Заявлении правительства СССР в связи с заявлениями правительства КНДР от 5 февраля и правительства КНР от 7 февраля 1958 г. о выводе китайских войск из Северной Кореи. В тексте Заявления советского правительства употреблялось в отношении Южной и Северной Кореи выражение “оба корейских государства” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41]. Однако после предварительного ознакомления с этим текстом Ким Ир Сен просил советского посла А.М. Пузанова “в предложении ... оба корейских государства слово - государства заменить словом - правительства, или же сказать - обе части Кореи - Южная и Северная” [АВПРФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 45]. В конце концов, в опубликованном тексте Заявления слова “оба корейских государства” были заменены словами “оба правительства” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 45].
      Расхождение позиций СССР и КНДР проявилось во время беседы министра иностранных дел КНДР Нам Ира с советским послом А.М. Пузановым 20 февраля 1958 г. Когда Нам Ир обратил внимание на слова “оба корейских государства” в указанном выше тексте Заявления, Пузанов пояснил, что “на территории Кореи фактически существуют два государства с различным общественным, экономическим и политическим строем”, и напомнил, что и “руководство КНДР в известной степени признало это в Положении о выборах в Верховное Народное Собрание, производя выборы делегатов на территории, где распространяется власть КНДР”. Отвечая на это, Нам Ир признал, что “действительно, на территории Кореи существуют два государства. Руководство партии и правительство понимают это правильно”. Однако он беспокоился, будет ли это “правильно понято населением Кореи” [АВП РФ, оп. 14, п. 75, д. 6, л. 41]. Из слов Нам Ира следовало, что руководство Северной Кореи признавало, что на Корейском полуострове существуют два государства, но опасалось, что, если правительство официально признает этот факт, может возникнуть непонимание этого со стороны общественного мнения КНДР. Тем более что после раскола Кореи Ким Ир Сен неоднократно резко критиковал людей, которые настаивали на том, что на корейской территории существуют два государства [Ким Ир Сен, 1956, с. 356]. При такой ситуации, если руководство Северной Кореи вдруг официально признает “оба корейских государства”, как советовал СССР, это будет противоречить позиции, которую оно отстаивало до тех пор. Кроме того, именно в конце 1950-х гг. начиналась советско-китайская конфронтация. Северная Корея, которая была против курса СССР на мирное сосуществование, быстро сближалась на этой почве с Китаем. Рекомендации Советского Союза признать существование двух государств на территории Кореи как раз и проистекали из его курса на мирное сосуществование.
      Разногласия между КНДР и СССР в отношении существования в Корее двух государств продолжались. Несмотря на то что в СССР знали, что Северная Корея против признания существования в Корее двух государств, 4 ноября 1958 г. в Первом комитете XIII сессии ГА ООН представитель СССР в ООН В.А. Зорин выступил с речью, в которой упомянул, что на Корейском полуострове существуют два государства [Сборник..., 1958, с. 85]. В 1959 г. СССР прямо советовал руководству КНДР выдвинуть новое предложение о мирном объединении по примеру ГДР. Об этом свидетельствует запись беседы Нам Ира с А.М. Пузановым от 27 апреля 1959 г. Подчеркивая нереальность проведения всеобщих выборов на Юге и Севере, Пузанов отметил: “.В связи с этим, не целесообразно ли подумать о других вариантах решения вопроса о мирном объединении страны? Почему бы по примеру ГДР не выступить с предложениями о создании Всекорейского комитета или комиссии, или под другим названием органа, который бы постепенно подготавливал условия для объединения страны?” [АВПРФ, оп. 15, п. 81, д. 7, л. 81]. Таким образом, СССР неоднократно советовал руководству Севера рассмотреть новый вариант объединения через создание конфедерации с Югом. Однако Северная Корея по-прежнему поддерживала идею проведения всеобщих выборов.
      Резкое изменение политической ситуации на Юге после Апрельской революции потребовало от руководства Северной Кореи пересмотреть подход к объединению страны. Ким Ир Сен неофициально посетил Москву 13-18 июня 1960 г. 15 июня в беседе с заведующим Дальневосточным отделом МИД СССР И.И. Тугариновым Ким Ир Сен еще стоял за проведение всеобщих выборов [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 6]. Через день после этого, 17 июня, Ким Ир Сен имел более чем пятичасовую беседу с Н.С. Хрущёвым. Из материалов АВП РФ ясно, что 17 июня 1960 г. днем состоялась беседа Ким Ир Сена с Н.С. Хрущёвым, но о ее содержании ничего не говорится [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 9].
      Однако, по моему мнению, именно эта встреча повлияла на то, что Ким Ир Сен все же согласился на конфедерацию как новый вариант объединения. Так, после возвращения из Москвы в беседе с А.М. Пузановым 24 июля 1960 г. Ким Ир Сен изложил свой план создания конфедерации, подготовленный им для доклада, посвященного 15-й годовщине освобождения Кореи [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 22]. После выступления Ким Ир Сена с предложением о конфедерации посол ГДР в КНДР Курт Шнейдевинд в беседе с Пузановым 25 августа 1960 г. отметил, что “в последнем докладе Ким Ир Сена о 15-й годовщине освобождения Кореи довольно четко изложена программа объединения страны, чего до этого не было. Видимо, заметил посол, в выступлении Ким Ир Сена учтены советы руководства СССР... (выделено мною. - Авт.)”. В ответ Пузанов сказал, что “действительно вопрос о создании конфедерации Севера и Юга Кореи был предметом обсуждения между товарищем Н.С. Хрущевым и тов. Ким Ир Сеном во время их встречи в июне с.г. в Москве” [АВП РФ, оп. 16, п. 85, д. 7, л. 79-80]. Таким образом, можно сделать вывод, что Ким Ир Сен решил выдвинуть предложение о создании конфедерации после возвращения из Москвы и что именно беседа с Н.С. Хрущёвым в Москве оказала влияние на это решение.
      СССР определенно повлиял на то, что руководство КНДР пришло к идее о создании в Корее конфедерации. Однако содержание предложения об этом, выдвинутое Ким Ир Сеном 14 августа 1960 г., отличалось от позиции СССР. С конца 1950-х гг. СССР предполагал, что эта конфедерация примет форму объединения двух государств. Однако конфедерация, предложенная Ким Ир Сеном в августе 1960 г., мыслилась только как временное, промежуточное государственное формирование, необходимое для облегчения совместной с Югом подготовки всеобщих выборов, считавшихся по-прежнему наиболее приемлемым для всех средством объединения Кореи [Ванин, 2002, с. 319-320]. Эта конфедерация также отличалась от той, о которой говорил Ким Ир Сен в 1980 г.5
      Почему в 1960 г. Ким Ир Сен предложил конфедерацию, которая имела бы лишь временный и промежуточный характер? Если бы он предлагал создать реальную конфедерацию, это означало бы, что он согласился с существованием в Корее двух государств. Однако, как уже отмечалось, если бы руководство Северной Кореи признало существование двух государств, это противоречило бы его позиции, которой оно придерживалось до сих пор. Более того, это означало бы, что Северная Корея поддерживает курс Советского Союза на мирное сосуществование. Поэтому руководство Северной Кореи приняло идею временной и промежуточной конфедерации, что не противоречило его прежней позиции по объединению и одновременно как бы следовало советам СССР.
      Советский Союз официально заявил о поддержке новых предложений КНДР, т.е. конфедерации, на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Говоря о “мирном сосуществовании - единственно разумном пути развития международных отношений в наше время”, в своем выступлении 23 сентября 1960 г. Хрущёв заявил: “Подобно тому, как разумно предложение правительства Германской Демократической Республики о создании конфедерации двух германских государств, разумно предложение правительства КНДР о создании конфедерации Северной и Южной Кореи. Это - единственный путь для того, чтобы положить доброе начало мирного объединения этих государств” [Известия, 14.09.1960]. Таким образом, правительство СССР официально поддержало предложение Северной Кореи о создании конфедерации. Однако, как представляется, СССР не разделял полностью точки зрения КНДР. Так, в Заявлении советского правительства от 7 декабря 1960 г. хотя и говорилось о “полной поддержке новых предложений КНДР” [Известия, 14.09.1960], однако вместе с этим отмечалось: “Если исходить из трезвой оценки положения, то нельзя не считаться с тем, что на Корейском полуострове сложились по существу два государства с различным политическим и экономическим строем” [Известия, 14.09.1960]. Из Заявления явствует, что СССР по-прежнему считал, что на Корейском полуострове существуют два государства. По моему мнению, хотя правительство Советского Союза не в полной мере согласилось с предложением КНДР, оно официально поддержало его, чтобы продемонстрировать солидарность социалистического лагеря, а также для того, чтобы удержать Северную Корею, которая постепенно переходила на китайскую сторону в тогдашней сложной политической ситуации, вызванной конфронтацией между СССР и КНР.
      ПОЛИТИКА КНДР И СССР В ОТНОШЕНИИ АКТИВИЗАЦИИ НА ЮГЕ. ОБСУЖДЕНИЯ ВОПРОСОВ ОБЪЕДИНЕНИЯ СТРАНЫ
      Благодаря Апрельской революции южнокорейское общество сделало шаг в сторону демократизации и отмены доктрины вооруженного “похода на Север”. Постепенно активизировалось обсуждение вопросов мирного объединения страны. Однако после раздела полуострова большое влияние на южнокорейское общество оказывал так называемый красный комплекс, т.е. широко распространенные в обществе антикоммунистические настроения. Поэтому до выборов 29 июля 1960 г. вопросы мирного объединения обсуждались не так активно.
      Озвучивание в СМИ идеи объединения Кореи путем нейтрализации, на которой настаивали Ким Ён Чжун6 и Ким Сам Гю7, сыграло большую роль в активизации движения за объединение в Южной Корее. Их идея состояла в том, чтобы окружавшие Корею державы заключили между собой договор, согласно которому Корея не должна быть втянута ни в какие военные конфликты. Таким образом, согласно этой идее объединение Кореи могло быть достигнуто при урегулировании интересов окружающих держав. Кроме того, предложение сенатора США Д. Мэнсфилда решить проблему единства корейской нации путем ее нейтрализации по примеру Австрии (октябрь 1960 г.) также оказало влияние на дискуссию по вопросам объединения. Эта идея стала пользоваться все большей популярностью. В результате все партии прогрессивного направления, за исключением Социалистической, в конце 1960 г. присоединились к этому плану объединения страны. Значительная часть интеллигенции поддержала эту идею.
      Активизация в Южной Корее обсуждения проблем объединения на базе идеи ней­трализации сыграла существенную роль в переориентации борьбы студенчества за объединение страны. Если в первой половине 1960 г. студенческое движение - ударная сила Апрельской революции - обращало внимание преимущественно на свержение диктатуры Ли Сын Мана и борьбу с коррупцией его сторонников, то во второй половине 1960 г. и в начале 1961 г. оно сосредоточилось на борьбе за объединение страны. Поворотным моментом стала организация Лиги национального единства (ЛНЕ) при Сеульском национальном университете 1 ноября 1960 г. ЛНЕ предложила провести встречу премьер-министра Чан Мёна с лидерами США и СССР для обсуждения вопросов объединения Кореи и начать немедленные переговоры между Югом и Севером. Это предложение вызвало большой резонанс в Южной Корее. Вслед за созданием ЛНЕ стало появляться все больше различных организаций, групп и движений, выступавших за объединение. Большой отклик в южнокорейском обществе вызвало предложение о проведении переговоров студентов Юга и Севера в Пханмунджоме8, выдвинутое Лигой национального единства 3 мая 1961 г. Реакция различных слоев южнокорейского общества на предложение студентов была различной: студенты и Центральный комитет по самостоятельному объединению нации9 поддержали это предложение, а правые и консерваторы резко раскритиковали его. Правительство Чан Мёна пригрозило даже наказать студентов.
      Призыв провести переговоры представителей студентов Юга и Севера в Пханмунджоме вызвал большой резонанс не только на Юге, но и на Севере. КНДР немедленно отреагировала на это предложение. 4 мая 1961 г. представители партий Северной Кореи опубликовали решение о всестороннем содействии переговорам студентов Юга и Севера, а министр внутренних дел КНДР пообещал обеспечить безопасность студентов, если такая встреча состоится [Нодон синмун, 05.05.1961]. В Университете им. Ким Ир Сена 6 мая 1961 г. был создан подготовительный комитет по организации межкорейских студенческих переговоров, в состав которого вошли около 500 представителей Комитета корейских студентов, Демократического союза молодежи Кореи и различных вузов КНДР, и началась конкретная работа по подготовке этой встречи. Таким образом, Северная Корея приветствовала это предложение южнокорейских студентов и восприняла его не только как первый шаг к объединению страны, но и как возможность усиления своего влияния на Юге.
      Среди ответных мер Северной Кореи в отношении предложения южнокорейских студентов следует особо упомянуть образование Комитета по мирному объединению родины. Он был учрежден 13 мая 1961 г. в присутствии представителей политических партий и общественных организаций КНДР [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 165]. В руководство этого комитета вошли выходцы из Южной Кореи - известные политики и общественные деятели. Комитет был создан в первую очередь для того, чтобы максимально оказать влияние на Юг, где в то время движение за объединение страны и за сближение с Севером достигло наивысшего подъема. Председатель этого комитета Хон Мён Хи был одним из самых известных писателей Кореи и борцом за независимость во время японской колонизации. Как представляется, руководство Северной Кореи рассчитывало на то, что назначение такого уважаемого всеми корейцами деятеля, как Хон Мён Хи, на пост председателя комитета поможет завоевать симпатию и доверие южнокорейского населения. Заместителем председателя комитета был избран видный ученый-историк Пэк Нам Ун, ранее занимавший пост председателя Новой народной партии и заместителя председателя Партии трудового народа в Южной Корее10. В Пхеньяне, кроме того, планировали использовать Комитет для расширения сотрудничества с Югом. Однако через три дня после создания Комитета, 16 мая 1961 г., в Южной Корее произошел военный переворот, и политическая ситуация резко ухудшилась. По этой причине Комитет сосредоточился лишь на поиске диалога с Югом.
      Руководители КНДР считали, что население Юга станет положительно оценивать строй на Севере, если Пхеньян окажет мощную и всестороннюю экономическую помощь Сеулу [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 129]. Именно поэтому активизация на Юге обсуждения проблем объединения страны побудила Пхеньян уделить еще более серьезное внимание развитию своего народного хозяйства. Такую точку зрения руководства КНДР хорошо иллюстрируют “Предложения относительно реализации экономико-культурного сотрудничества между Югом и Севером и самостоятельного развития народного хозяйства в Южной Корее”, которые были приняты на VIII сессии Верховного Народного Собрания КНДР второго созыва в ноябре 1960 г. Согласно этим “Предложениям” Северная Корея дала понять, что, если Южная Корея пожелает, Северная Корея будет готова построить на Юге ряд заводов и гидроэлектростанцию. Несмотря на то что в названии значилось “сотрудничество между Югом и Севером”, на самом деле все содержание “Предложений” делало упор на односторонней помощи Северной Кореи Южной [Хон Сок Рюл, 2000, с. 128].
      Усиление прогрессивных тенденций в Южной Корее после Апрельской революции давало возможность Советскому Союзу изменить политику в отношении Юга. Руководство Советского Союза в своих оценках основывалось на анализе руководством КНДР причин и характера Апрельской революции и исходило из того, что достижения СССР, КНДР и других социалистических стран оказывали благотворное влияние на южнокорейское население, особенно на молодежь [АВПРФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 11]. Когда советский посол в КНДР А.М. Пузанов беседовал с Ким Ир Сеном 4 января 1961 г., он спросил его, не следует ли советским представителям в международных организациях оказывать необходимое воздействие на представителей Южной Кореи в этих организациях? Ким Ир Сен ответил, что политику бойкота в отношении представителей Южной Кореи необходимо продолжать еще некоторое время. Он считал, что в Южной Корее возникло течение за установление отношений с СССР, через год или полгода эта тенденция проявится более отчетливо. Поэтому Ким Ир Сен рекомендовал советскому послу, чтобы СССР стал проводить иную политику по отношению к представителям Южной Кореи в международных организациях, когда это течение окрепнет [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 11]. Возможно, что если бы в Южной Корее не был бы совершен военный переворот, то уже в первой половине 1960-х гг. политика Советского Союза в отношении Южной Кореи изменилась.
      ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ 1961 г. В ЮЖНОЙ КОРЕЕ И СПАД ОБСУЖДЕНИЯ ПРОБЛЕМ ОБЪЕДИНЕНИЯ СТРАНЫ
      В течение семи месяцев правления премьер-министра Чан Мёна11 усилилось недовольство из-за нерешенных экономических проблем, постепенно обострялась и напряженность между прогрессивными и консервативными силами, особенно из-за диаметрально противоположных взглядов на проблему объединения. Умело использовав нестабильную ситуацию в стране, группа военных во главе с Пак Чон Хи 16 мая 1961 г. взяла власть в свои руки. Новое военное руководство отрицательно относилось к студенческому движению, поддерживавшему сближение с Северной Кореей. Эта позиция совпадала с мнением южнокорейских консерваторов и Вашингтона.
      17 мая 1961 г. Пак Чон Хи отдал приказ выявлять сторонников коммунистов. Объявив их “северокорейскими шпионами”, новый лидер страны назвал даже срок их “полного разгрома”. Военное руководство стало проводить широкомасштабные аресты деятелей прогрессивного направления12. В результате южнокорейское движение за мирное объединение страны было парализовано. Многие из прогрессивных деятелей были арестованы, другим же пришлось продолжать борьбу за объединение подпольно. Таким образом, приход Пак Чон Хи и его группировки к власти подорвал демократическое движение в Южной Корее и сорвал сближение двух частей Корейского полуострова. Из-за военного переворота попытки студентов найти взаимоприемлемое решение проблемы объединения были подавлены. Пак Чон Хи отложил вопрос объединения полуострова и полностью сосредоточился на решении экономических проблем. Именно по этой причине движение за объединение стало все больше сталкиваться с трудностями.
      В сложившейся обстановке руководство Северной Кореи приняло меры по усилению обороноспособности страны. Для этого пришлось часть средств, предназначенных для экономического развития, направить на оборону и укрепление безопасности [АВП РФ, оп. 17, п. 89, д. 5, л. 178]. Поэтому после военного переворота на Юге руководство Севера начало корректировать Первый семилетний план развития народного хозяйства КНДР (1961-1967). Таким образом, военный переворот оказал сильное давление на Северную Корею, заставил ее изменить свою политику как в отношении объединения страны, так и в области экономики и сыграл решающую роль в усилении напряженности на Корейском полуострове.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Во время японской оккупации Хо Чон активно помогал Ли Сын Ману, находившемуся в то время в Америке. После создания Республики Корея Хо Чон, занимая важные государственные посты (министр путей сообщения, мэр Сеула и др.), поддерживал Ли Сын Мана.
      2. Центральный комитет Трудовой партии Кореи.
      3. Косвенным подтверждением наличия контактов северян с этой партией может служить высказывание Ким Ир Сена по поводу казни Чо Бон Ама, сделанное им в дни Апрельской революции 1960 г.: “Мы также допустили здесь ошибку, надо было удерживать Чо Бон Ама” [АВПРФ, оп. 16, п. 85, д. 6, л. 158 (21 апреля 1960 г.)]. Документов, проливающих свет на контакты КНДР с Демократической партией, у нас нет. Но, вероятнее всего, у Пхеньяна и не могло быть с ней никаких связей.
      4. Такой подход Советского Союза виден из документа “Корейский вопрос (справка)”, подготовленного 2 января 1959 г. заведующим Дальневосточным отделом МИД СССР М.В. Зимяниным. Об этом подробно см.: [АВП РФ, оп. 15, п. 82, д. 14, л. 5].
      5. Конфедерация в 1980 г. предлагалась как форма действительного объединения Севера и Юга, их сосуществования в рамках единого государства, как важнейший этап на пути к их полному слиянию [Ванин, 2002, с. 320].
      6. Ким Ён Чжун уехал в США в 1917 г. и там активно участвовал в движении за независимость Кореи. Он занимал посты исполнительного члена и председателя иностранного отдела Объединенного собрания американских корейцев. После раскола Кореи выступал с идеей объединения Кореи путем ее нейтрализации.
      7. Во время японской колонизации Ким Сам Гю участвовал в социалистическом движении, после создания Кореи работал главным редактором газеты “Тона ильбо”. После установления Республики Кореи он неоднократно публиковал статьи по вопросам объединения страны, однако был вынужден эмигрировать в Японию под давлением режима Ли Сын Мана. В Японии он продолжал выступать за объединение Кореи путем нейтрализации.
      8. Пханмунджом - пункт, где велись переговоры участников Соглашения о перемирии в Корее.
      9. Центральный комитет по самостоятельному объединению нации был образован в сентябре 1960 г. для координации этого движения. В него входили представители различных партий и общественных организаций прогрессивного направления.
      10. Кроме них в руководство Комитета мирного объединения родины входили другие выходцы из Южной Кореи, например Ли Гык Но, Ли Ман Гю, Пак Си Хён и др.
      11. Правительство Чан Мёна, сформированное 1 октября 1960 г., просуществовало до 16 мая 1961 г.
      12. Со ссылкой на Центральное телеграфное агентство Кореи и на сообщения из Сеула газета “Известия” информировала, что “за 6 дней (до 21 мая) новые южнокорейские власти арестовали 18 930 человек и передали их дела на рассмотрение военных трибуналов” [Известия, 24.05.1961].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 0102.
      Ванин Ю.В. Корея на трудном пути к воссоединению // Корея на рубеже веков. М., 2002.
      Известия. М.
      Ким Ир Сен. За послевоенное восстановление народного хозяйства. Пхеньян, 1956 (на корейск. яз.). Нодон синмун. Пхеньян.
      Правда. М.
      Сборник основных документов и материалов по Корее за 1958 г. М.: МИД СССР, 1958.
      Со Чжун Сок. Новейшая история Кореи (на корейск. яз.). Сеул, 2005.
      Хан Моника. Северокорейский анализ в отношении южнокорейской политики в период Апрельского массового волнения (1960 г.) и изменение политики объединения // 19 апреля и отношения между Южной и Северной Кореей (на корейск. яз.). Сеул, 2001.
      Хон Сок Рюл. Предложения Северной Кореи в адрес Южной Кореи во время Апрельской революции и экономическое сотрудничество между Югом и Севером // Логика эпохи объединения. 2000. Весна.
      Хон Сок Рюл. Проблема объединения и социально-политический конфликт. 1953-1961 (на корейск. яз.). Сеул, 2001.
      Центральный ежегодник Кореи (на корейск. яз.). Пхеньян, 1960.
      Ю Ен Гу. Люди, ходившие на Юг и на Север (на корейск. яз.). Сеул, 1993.
    • Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Автор: hoplit
      Пастухов А.М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. «Тонгук пёнгам».