Пастухов А. М. Кобуксон - миф или реальность?

   (0 отзывов)

Чжан Гэда

Последнее время часто возникают вопросы, касающиеся корейских боевых кораблей, называемых в корейских источниках кобуксон или квисон — «корабль-черепаха»1. К сожалению, изучение Имджинской войны и связанных с нею аспектов истории военного дела Кореи в СССР, а затем и РФ практически прекратилось в начале 1960-х годов. Сейчас, спустя почти 50 лет после того, как были написаны последние актуальные работы по теме, представляется немаловажным вернуться к ее рассмотрению с привлечением корейских первоисточников, поскольку кобуксоны и все, что с ними связано, обросли немалым количеством мифов и легенд, в которых крайне сложно отличить правду от лжи.

 

Мы не будем отвлекаться на полемику с защитниками заведомо антинаучных теорий и попробуем просто рассмотреть все, что известно об этих кораблях по хроникам, дневникам флотоводцев и изображениям того периода, когда кобуксоны были хорошо знакомой военным морякам реальностью.

 

Представляемый вниманию читателей обзор литературы и источников (как нарративных, так и изобразительных) по вопросу бытования корейских военных кораблей кобуксон — это предварительный очерк, посвященный этой сложной и малоизученной отечественной исторической наукой теме. Хотелось бы отметить, что все использованные в тексте переводы с китайского языка сделаны нами «с листа» и подразумевают возможность уточнений. Датировки оставляются «как есть» по лунному календарю — по европейскому календарю указывается только год. Вся иероглифическая часть опущена как не актуальная для большинства читателей.

 

Обзор источников

 

Для написания данного очерка нами были привлечены следующие источники: корейская хроника династии И (1392—1910 гг.)2 «Чосон ванджо силлок»; сборник докладов И Сунсина, дневник И Сунсина и официальный некролог на смерть И Сунсина, составленный И Буном, племянником флотоводца, сопровождавшим его в боях — оба документа входят в официальное собрание документов из архива И Сунсина «И Чхунму-гон чонсо» (1795 г.); дневник корейского военачальника Син Ню (1658 г.); изображения кораблей из корейской энциклопедии 1795 г., носящие общее название «Каксон тобон»3, а также исследования современных отечественных, корейских, американских и европейских ученых.

 

Кобуксоны в отечественной научной литературе

 

Всплеск интереса к истории Кореи в СССР был вызван сугубо политическими мотивами: сначала в августе 1945 г. Советская Армия освободила Корею от японских оккупантов, а затем СССР принимал негласное участие в ходе т. н. Корейской войны 1950—1953 гг. на стороне КНДР. До тех пор, пока не произошла стабилизация положения в регионе, проблемы корейской истории привлекали внимание отечественных исследователей. В стране одна за другой выходили книги на тему корейской истории, переводились оригинальные корейские работы. Значительный вклад в исследование истории Кореи внесли и советские ученые.

 

Первое по времени описание кобуксона на русском языке было сделано с корейского печатного издания 1953 г. «Имдинская война»:

 

«В своем письме к королю Ли Сун Син писал о своей победе следующее: "Ваш верный слуга Ли Сун Син уже давно ожидал нападения разбойников с островов и, беспокоясь об этом, после долгих размышлений построил черепаховый корабль. В передней части корабля устроена голова дракона, откуда можно стрелять из пушек. Весь корабль покрыт железной броней с острыми шипами. Из корабля можно видеть, что делается снаружи, но снаружи нельзя увидеть, что делается внутри корабля, и корабль может двигаться между сотнями вражеских судов и обстреливать их из пушек. Когда я повел флот против врага, впереди шли черепаховые корабли, которые обстреливали вражеские суда из пушек "Чен", "Ти", "Хен" и "Хван" ("Чунмугон" раздел "Бой у Танпхо")»4.

 

Это было единственным в СССР описанием кобуксона, сделанным с привлечением текста первоисточника — чернового текста донесения И Сунсина о сражении у Танпхо.

 

Первое известное нам из отечественных описаний кобуксонов было сделано в 1960-х годах советским исследователем И. И. Хваном:

 

«Ли Сун Син занялся перестройкой старых кораблей, а главное, создал корабли новой конструкции, получившие название "кобуксон" ("судно-черепаха"). По словам одного английского буржуазного историка, "судно-черепаха" приблизительно на 300 лет опередило броненосные корабли. Знатоки Востока утверждали, что владельцы "судна-черепахи", первого в мире броненосца, "могли идти в сражение с такой же уверенностью, как наш современный линкор мог бы вступить в сражение с военными кораблями прошлого века."

 

По форме кобуксон напоминал черепаху, защищенную крепким панцирем. Верхняя палуба корабля, обшитая железом, прикрывала команду от неприятельского огня, через 14 отверстий (12 по бокам, одно на носу и одно на корме) можно было вести огонь по неприятелю. Железные острия по бортам служили таранами. Судно обладало маневренностью (подвижностью) и большой по тем временам скоростью»5.

 

Следует отметить, что уже в этом, первом по времени описании, возникают подробности, неоднократно смущавшие в дальнейшем историков флота: «верхняя палуба корабля, обшитая железом» и «железные острия по бортам, служившие таранами». Источник этих сведений не установлен. Возможно, И. И. Хван неправильно истолковал текст какого-либо корейского первоисточника.

 

Однако на этом оригинальные отечественные исследования закончились. В дальнейшем отечественные историки практически не занимались изучением данного вопроса, лишь дополняя свои описания кобуксонов сведениями, почерпнутыми из корейских изданий разного качества.

 

Фактически, описания кобуксона, сделанные в дальнейшем тремя крупными отечественными учеными: Ю. В. Ваниным, М. Н. Паком и М. В. Воробьевым — это все, чем располагает отечественное корееведение в промежутке с 1960-х по начало 1990-х годов. При этом никто из названных исследователей не специализировался на военной истории Кореи, не говоря уже о специализации на изучении корейских военных кораблей XVI в.

 

Для того, чтобы проследить развитие отечественной историографии по данному вопросу мы считаем уместным привести эти описания в хронологической последовательности.

 

Так, Ю. В. Ванин писал в своей работе по экономическому развитию Кореи в XVII-XVIII вв.:

 

«Еще в конце XVI в. герой Имчжинской войны адмирал Ли Сун Син усовершенствовал подвижное военное судно, названное кобуксон ("судно-черепаха").

 

Это был большой корабль, покрытый особым металлическим навесом, предохранявшим экипаж от вражеского обстрела. Острые шипы не давали возможности взять его на абордаж. Нос корабля был приспособлен для тарана. По бокам судна имелось 22 амбразуры для пушек и устанавливалось по 10 весел, что делало корабль сравнительно быстроходным. Кобуксон Ли Сун Сина сыграл огромную роль в раз¬громе японского флота в годы Имчжинской войны.

 

Строительство кобуксонов не прекращалось и в последующие годы, впрочем, в ограниченном количестве. В 1716 г., например, во всех провинциях Кореи имелось 121 обычное военное судно и 5 кобуксонов6. В 1791 г. командующий флотом западной части провинции Кёнсан просил разрешения переделать в кобуксоны часть громоздких судов с надстройкой ("судно-башня"), которые, по его словам, были более тихоходны, чем кобуксоны7.

 

В начале XIX в. в Корее насчитывалось 17 кобуксонов. К этому времени в их устройстве произошли некоторые изменения. Судно стало больше по размерам, возросло число весел и пушек»8.

 

В дальнейшем краткое описание кобуксона, попавшее в качестве сноски в соответствующую главу учебника по истории стран Азии и Африки в период Средневековья для ВУЗов, сделал М. Н. Пак: «Особенно большое значение имело введение в строй бронированных кораблей — „черепах” (кобуксон). Превосходство в конструкции кораблей, продуманная тактика морского боя, применение дымовой маскировки и военных хитростей обеспечили победы корейского флота.

ccs-2-0-48190600-1447241623.jpg
ccs-2-0-58784400-1447241624_thumb.jpg
ccs-2-0-55984600-1447241625_thumb.jpg
ccs-2-0-48265900-1447241626.jpg
ccs-2-0-29033600-1447241627_thumb.jpg

 

Это был вместительный (80 человек команды) 20-весельный двухпалубный корабль, окованный сверху и с боков полосовым железом с выступающими остроконечными прутьями, мешавшими высадке противника на верхнюю палубу. Ряд отверстий в бортовой, носовой и кормовой частях был приспособлен для ведения огня и создания дымовой завесы. По внешнему виду корабль напоминал черепаху»9.

 

Последним по времени является описание М. В. Воробьева, помещенное его в сборник очерков корейской культуры: «В 1413 г. Так Син (sic!) построил своеобразный „броненосец” (кобуксон). Он был усовершенствован Ли Сунсином в 1592 г. Дно корабля было обшито десятью металлическими листами. Корабль-черепаха (его нос был оформлен в виде головы черепахи) достигал в длину примерно 20 м., в ширину в носовой части — 3,6 м, по корме — 3 м. Обшивка корабля с каждой стороны составляла 7 листов, общая высота — 2,2 м, толщина — 12 см. Надводная носовая часть закрывалась четырьмя щитами высотой 1,2 м, а кормовая часть — семью щитами высотой 2.3 м. Борта двух дек прикрывались особыми щитами. Верхняя палуба скрывала внутренность корабля. Металлические пики для абордажа были замаскированы. Корабль мог открыть огонь из 72 амбразур одновременно. Носовая часть имела таран в виде головы черепахи длиной 1.3 м. Пользуясь горючей смесью селитры и фосфора, из ее пасти выпускали огонь и дым, наводящий ужас на врагов и служивший морякам дымовой завесой. Внутри корабль делился на две палубы. В нижней было 12 кают: в двух хранились железные изделия, в трех — луки, пики и мечи, в остальных размещался экипаж. С каждого борта на корабле было по десять весел. Скорость корабля (на веслах и под парусами) превышала скорость других кораблей. Он был очень устойчив на воде, что способствовало меткости стрельбы, имел незначительную осадку, позволявшую ему плавать по мелководью. Впервые кобуксон участвовал в сражении в начале июня 1592 г. у Сачена10, протаранил большой корабль с многоярусной башней и вел орудийный обстрел»11.

 

Следует отметить, что описание, приведенное в книге М. В. Воробьева, несмотря на кажущуюся детальность, является далеко не лучшим. Судя по упоминанию количества отсеков в корпусе корабля12 и их предназначения, автор пользовался неким корейским переводом «И Чхунму-гон чонсо».

 

Таким образом, мы видим, что, несмотря на более чем 50-летний период, прошедший с момента выхода в свет первого советского описания кобуксона, составленного И. И. Хваном, и 62-летний период, прошедший с момента перевода на русский язык описания кобуксона по донесению И Сунсина, вопрос о конструкции корабля и наличии на нем металлического бронирования остается открытым.

 

Изображения кобуксона XVIII-XIX вв.

 

К сожалению, до наших дней не дошло ни одного аутентичного изображения кобуксона XVI в. Все наши представления о нем происходят из изображений, приведенных в официально изданном собрании документов из архива И Сунсина «И Чхунму-гон чонсо». Они были опубликованы в Корее в 1795 г. по повелению государя Чонджо, который прилагал большие усилия для того, чтобы сохранить в корейцах волю к сопротивлению иностранным посягательствам и стремился всеми силами укрепить армию и флот. Однако следует отметить, что изображения из этого сборника не могут быть признаны аутентичными. Они, скорее всего, отражают реалии второй половины XVIII в.13

 

Кроме того, существует ряд изображений кобуксона на произведениях искусства XIX в. — в частности, ширмах с батальными сценами Имджинской войны. Аутентичность этой иконографической традиции несомненна, но она восходит своими корнями к упомянутому выше собранию документов из архива И Сунсина.

 

Кобуксон — вопросы общей конструкции и упоминания в документах

 

Кобуксоны, вопреки расхожему мнению, не были изобретением корейского флотоводца И Сунсина, и использовались отнюдь не только во время войны с японцами в 1592—1598 годах. Первые кобуксоны появились в самом начале правления династии И, и конструктором, разработавшим этот корабль, хроника называет корабельного мастера Тхак Сина. Корабли изначально предназначались для размещения огнестрельного оружия, созданного корейским конструктором Чхве Мусоном и его сыном Чхве Хэсаном.

 

Самое первое упоминание кобуксона в «Чосон ванджо силлок» датируется 1413 г. и оно весьма лапидарно: «Государь [Тхэджон, 1400-1418], прибыв в Ёмджиндо, наблюдал за боем кобуксонов с японскими кораблями».

 

Судя по тому, что кобуксоны сражались с японцами в реальном бою, и для наблюдения за битвой прибыл сам государь, это был далеко не первый боевой выход кораблей такого типа. По нашему мнению, на экспериментальный бой государя не пригласили бы, боясь оконфузиться.

 

Следующее сообщение о применении кобуксонов (1415 г.) дает описание его преимуществ: «В-шестых, использование кобуксона позволяет решительно атаковать многочисленных врагов, которые не могут причинить никакого вреда. Можно сказать, это верный способ достичь победы. В дальнейшем, строго приказав искусно изготовить [корабли], подготовим средства для [решительной] победы».

 

До 1592 г. эти корабли строились крайне редко, несмотря на рекомендацию государя Тхэджона стремиться увеличивать их количество на флоте: «Кобуксоны могут ворваться во вражеский строй и атаковать, а враги не могут ничего предпринять, чтобы повредить им. Это действительно мудрый способ добиться победы!».

 

Интересно, что как такового описания кобуксона и в этом случае упоминания «корабля-черепахи» нет, видимо, его очень хорошо представляли себе все, кому предназначалась эта информация. Так, и в «Нанджун ильги»14 кобуксоны упоминаются всего несколько раза и, к тому же, вскользь. Из важных деталей можно отметить только наличие на кораблях этого типа мачт с полотняными парусами и орудий типа чиджа и хёнджа15.

 

Однако в донесении о сражении при Танпхо И Сунсин говорит о том, что позволило ему эффективно разгромить вражеский флот — он считает, что в этом деле основную роль сыграл построенный им «корабль-черепаха». Ниже мы приводим его по канонизированному тексту донесений выдающегося флотоводца: «Поскольку [Ваш верный] подданный давно опасался смуты [со стороны] островных дикарей16, [то] особо изготовил „корабль-черепаху”. Спереди установлена голова дракона, [через] пасть стреляет большая пушка. В „панцирь” вставлены железные шипы. Изнутри можно видеть [то, что] снаружи, снаружи нельзя видеть [то, что] внутри. Может ворваться, стреляя из пушек, даже в [строй] из нескольких сотен вражеских судов».

 

Однако в корейских источниках находится относительно немного мест, где говорится хоть что-то конкретное о конструкции кобуксона. Помимо «И Чхунму-гон чонсо» и «Чосон ванджо силлок», некоторые детали можно узнать из других документов — материалов Сынджонвон, энциклопедии «Манги ёрам» (1808)17 и т.п. Далее мы приводим ряд таких записей в хронологическом порядке.

 

1596 г. («Чосон ванджо силлок»): «Государь спросил: „Как устроены корабли-черепахи?"

 

Нам Игон отвечал: „С 4 сторон закрыт досками, по форме напоминает панцирь черепахи, железные гвозди вбиты в бока с обеих сторон, поэтому, если встречается с японскими кораблями, то тара¬нит и разбивает все, для боя на воде лучшего, чем он, средства нет”.

 

Государь спросил: „Так почему же мы не строим их помногу?”

 

Чо Индык отвечал: „Когда Ваш ничтожный слуга находился в провинции Хванхэдо, то строили 1 корабль, втыкая в него мечи, и он стал похож на панцирь черепахи. Его устройство непостижимо!"

 

Нам Игон сказал: „Среди боевых кораблей легкие и быстрые являются лучшими. Сейчас беспокоимся только о том, что нет войск, а о том, что нет кораблей — не беспокоимся. Казенные средства и деньги тех, кто живет на берегу моря, всецело передать на флот — как видится, этот план для державы можно считать большой находкой?».

 

1598 г. («Некролог И Сунсина», написанный И Буном): «Пребывая [на службе] в гарнизоне, князь знал, что враги-японцы непременно придут [войной]. [Поэтому благодаря его стараниям] в своей ставке и подчиненных гарнизонах не было оружия и снаряжения, не готового [к бою. Он] изготовил железную цепь и протянул [ее] в море перед [своей ставкой]. Также изобрел военный корабль, большой, как [корабль класса] пханок[сон].

 

Сверху [корабль] был прикрыт досками. На досках был оставлен узкий проход в виде иероглифа „10” (+), по которому люди могли передвигаться наверху. Все остальное [пространство] утыкал ножами да шильями, [так, что] со [всех] четырех сторон нельзя и ногу поставить.

 

Спереди сделал голову дракона, [а] в пасти сделал отверстие для орудия. Сзади сделал хвост черепахи, а ниже хвоста было отверстие для орудия. Слева и справа [по борту] было по 6 отверстий [для орудий]. В целом, внешний вид [корабля] был похож на черепаху, поэтому его называли „корабль-черепаха”.

 

А затем, принимая бой, сплетенными из тростника [матами мы] закрывали шипы наверху и шли в авангарде. Разбойники, желая взобраться на корабль, попадали в ловушку, падая мертвыми на шипы.

 

Желая внезапно ударить и окружить [врага, мы] одновременно палили из огнестрельного оружия справа и слева, спереди и сзади.

 

Пусть корабли разбойников и покрывали море, собираясь, словно тучи, но этот корабль входил и выходил [из их строя] по своему желанию, сметая все на своем пути. Поэтому во всех больших и малых сражениях мы не знали неудач!».

 

1702 г. (документы Сынджонвон): «Левая база флота провинции Кёнсан — точно есть только 1 корабль-черепаха. Это количество не целесообразно. Следует переделать 1-2 корабля в корабли-черепахи, чтобы использовать их для боя».

 

1712 г. (документы Сынджонвон): «Снова о базах объединенного флота трех южных провинций — по нормам имеются корабли-черепахи, у которых не только со всех сторон установлены высокие щиты, но и сделана крыша из досок, покрывающая его сверху, предохраняющая от стрел и ядер, этот корабль лучше [всех], поэтому в старые времена, в морских сражениях года [под циклическими знаками] имджин (1592) были самыми эффективными, и с того времени предписано обязательно иметь их во флоте, но в Хэсо (провинция Хванхэдо — прим. А. П.) впервые в [боевом]расписании нет таких кораблей, и знающие люди глубоко вздыхают [по этому поводу], уже очень долго!»

 

1716 г. (документы Сынджонвон): в Корее во всех провинциальных флотах насчитывалось 126 основных боевых корабля — из них 121 боевой корабль (чонсон) и 5 кобуксонов.

 

1719 г., (документы Сынджонвон): «Читали доклад Пибёнса (Ведомство подготовки рубежей [к обороне]). В флотском ... (текст из 7—8 иероглифов поврежден и не может быть восстановлен — прим. А. П.) [провинции] Чхунчхон докладывали по данному поводу, что во всех прибрежных крепостях боевые корабли (чонсон) и щитоносные корабли (пансон) переделывают в корабли-черепахи (квисон)».

 

1751 г., («Чосон ванджо силлок»): «Ённамский18 кюнсеса19 Пак Мунсу доложил: „Я, подданный, свидетельствую о подробностях устройства боевых кораблей типа кобуксон — как правило, боевые корабли изме¬няются с течением времени. Возрастает размер корпуса, в любых условиях управлять им становится затруднительно. Так и с "кораблями-черепахами". Изначально они, как корабли мэнчун20, сверху были прикрыты толстыми досками21 для защиты от камней и стрел. И мне, подданному, необходимо взглянуть в записки И Сунсина, Князя Верного и Воинственного22. Как правило, слева и справа у "корабля-черепахи" [было] по 6 портов для огнестрельного оружия23. В настоящее время делают по 8 портов. Видно, что "корабль-черепаха" больше, чем был ранее. Так что и он не мог не измениться"».

 

1760 г., («Чосон ванджо силлок»): «Внешний вид боевого корабля (пёнсон) — защита по особой системе, внешний вид как у корабля-черепахи, может защитить от вражеских ядер, остается лишь убивать врагов из наших пушек.

 

Во-первых, внешний вид военного корабля (чонсон) — если к имеющимся щитам добавить длины на 1 чхок24, то хоть и прикроет воинов вокруг, но сверху останется место для поражения пулями и стрелами, что сильно страшит!

 

Действительно, обдумывая это, если установить изначально предписанные щиты, то, возможно, вступив в бой, будет трудно двигаться внутри внешней ограды из установленных щитов, [если на] 4 стороны длина деревянной [доски] будет меньше [всего на] 1 чхон25, и если уменьшить ширину устанавливаемых щитов на 1 чхон, и добавить шипы, то при длине вертикальных стоек в 1 чхок, то установив на стойки стену из щитов в 3 чхок26 и имея в середине 1 пушечный порт, [можно] много нагрузить на корабль [для его] подготовки [к бою].

 

В бою находятся в пространстве, огражденном щитами, со всех 4 сторон стоящими вертикально, комендоры стреляют через пушечные порты, лучники натягивают [луки], стоя на коленях, быстро поднимаются над [щитами] и стреляют, после чего немедленно прячутся [за щитами], таким образом, возможно наносить урон врагу и защищать себя, победа [в таком случае] неизбежна!

 

После прекращения боя щиты приводятся в горизонтальное положение, что очень хорошо».

 

1808 г., («Манги ёрам»): «[Согласно штатам во флоте правой полупровинции Кёнсан насчитывается:]
Чонсон (боевой корабль) — 3
Чвау бёльсон (специальный корабль для сопровождающих) — 2
Квисон (корабль-черепаха) — 1
Чвау бансон (щитоносный корабль для сопровождающих) — 2
Пёнсон (военный корабль) — 7
Посыльных кораблей — 21».

 

Последним случаем упоминания кобуксонов в «Чосон ванджо силлок» является запись за 17-й день 6-го месяца 4-го года правления государя Коджона (1867 г.) — в провинции Чолла еще оставался один кобуксон. Во время совещания было доложено о том, что «...войска в лагере Чхонсанджин управления Чиндобу содержатся по обстоятельствам, 1 кобуксон из Карипхо требует на содержание 2190 нян27».

 

К сожалению, во время столкновения с французскими войсками в 1866 г. корейские военные корабли не попали в объектив фотокамер28, а в 1871 г., когда известный фотограф Фелис Бето запечатлел в своих работах результаты столкновения корейских войск с американской морской пехотой, кобуксонов уже, судя по всему, не было.

 

По данным «И Чхунму-гон чонсо», в конце XVIII в. существовало два разных типа кобуксонов — тхондже ён квисон29 и Чолла чва суён квисон30. Ниже мы приводим наш перевод описания устройства этих кораблей по указанному первоисточнику:

 

«Устройство «корабля-черепахи»

 

Нижний брус (обиходное название — «основная доска») соединен из 10 [досок]. Длина 64 чхок 4 чхон31.

 

Ширина [корпуса] по носу 12 чхок32.

 

Ширина по миделю 14 чхок 5 чхон33.

 

Ширина по корме 10 чхок 6 чхон34.

 

Дощатые левый и правый борта (обиходное название — «еловая доска») составлены из 7 [досок]. Высота 7 чхок 5 чхон35. Ниже всего 1-я доска. [Ее] длина 68 чхок36. Длина последующих [досок] увеличивается. Самая верхняя — 7-я доска. [Ее] длина 113 чхок37. Толщина всех [досок] — 4 чхон38.

 

Дощатый нос корабля (обиходное название — «лотосовая доска») составлен из 4 [досок]. Высота 4 чхок39. Во второй доске слева и справа пробито по 1 отверстию для пушек [калибра] хёнджа40.

 

Дощатая корма (обиходное название — также «лотосовая доска») составлена из 7 [досок]. Высота 7 чхок 5 чхон41. Ширина по верху 14 чхок 5 чхон42. Ширина по низу 10 чхок 6 чхон43.

 

В самой середине 6-й доски пробито отверстие диаметром 1 чхок 2 чхон44, [в которое] вставлен руль (обиходное название — «коршун»).

 

Справа и слева по борту сделан планшир (обиходное название — «установленная защита»). В носовой части планшир соединен поперечным брусом (обиходное название — «упряжной дракон») как раз перед носом [корабля], как будто грудь запряженного коня или быка.

 

По краю ограждения идут доски [палубного] настила, [в которые] по окружности [корпуса] вертикально установлены [деревянные] щиты, [а] сверху щитов снова установлено ограждение (обиходное название — «полукруглая защита») от планшира по борту до ограждения из щитов. Высота 4 чхок 3 чхон45.

 

Каждый щит ограждения справа и слева составлен из 11 досок (обиходное название — «дощатая крышка» или «доски панциря черепахи»), [составленных] ровными рядами, [пригнанными] друг напротив друга, и [которые все] закрывают. [Имеется] разрыв по его гребню [шириной] 1 чхок 5 чхон46, чтобы ставить и убирать мачту.

 

На носу корабля установлена голова черепахи — длина 4 чхок 3 чхон47, ширина 3 чхок48. [Когда] изнутри поджигают серу и селитру, то из открытой пасти извергается дым, подобный туману, скрывающий [корабль] от врага.

 

С левого и правого [бортов имеются] по 10 весел.

 

В щитах слева и справа проделано по 22 отверстия для орудий, устроено 12 дверей.

 

Над головой черепахи пробито 2 отверстия для орудий, вни¬зу [головы] устроены 2 двери. Сбоку от каждой двери сделано по одному отверстию для орудий, слева и справа прикрытых досками. И по обеим сторонам пробито по 12 отверстий для орудий.

 

[В отверстие в кровле] вставлен флаг с иероглифом «черепаха».

 

Справа и слева под досками [палубного] настила [расположены] по 12 кан49 — в 2 отсеках хранятся железные изделия, в 3 отсеках по отдельности хранятся пушки, луки, стрелы, копья и мечи, [а] 19 отсеков предназначены для отдыха воинов.

 

Слева над [палубным] настилом [расположена] 1 каюта50, в которой пребывает командир корабля. Справа над [палубным] настилом [также расположена] 1 каюта, в которой пребывает комсостав.

 

Воины для отдыха пребывают под палубой, для боя — поднимаются на палубу, высовывают орудия через множество отверстий, и, скрытые [от врага], палят без остановки.

 

Как гласит «Жизнеописание Чхунму-гона», князь был назначен главой левого флотского гарнизона в провинции Чолла. Зная о свирепости японских полководцев, [он] построил хитро придуманный большой корабль. Сверху прикрыл корабль досками, [а] поверх досок оставил узкую дорожку [в форме] иероглифа «10»51, [чтобы] по ней передвигались люди. [Остальную палубу] полностью утыкал шипами. Спереди [у корабля была] голова дракона, сзади — хвост черепахи, спереди и сзади, справа и слева — по 6 отверстий для огнестрельного оружия, чтобы стрелять большими пулями. При встрече с [японскими] разбойниками, как правило, прикрывали верх [корабля] сплетенными [матами] из тростника, и, прикрыв шипы, шли в авангарде. [Японские] разбойники, стремясь подняться на корабль [для абордажа], всегда попадали на шипы. [Когда князь] собирался неожиданно напасть [на врага], разом стреляли из огнестрельного оружия. Куда бы ни направился [корабль-черепаха], не было никого, кто не спасался бы [от него] бегством врассыпную. В больших и малых сражениях по этой причине часто достигали успехов.

 

Форма [корабля была] как у лежащей на брюхе черепахи. Поэтому [его] называли «корабль-черепаха».

 

Говорят, что в Китае [времен] августейшей [династии] Мин сокровищем морской обороны считали «корабль-черепаху» [из страны] Чосон. По желанию [мачту] с парусом укладывали вдоль [корабля] и при встречном ветре или течении [корабль-черепаха] также мог двигаться. Это и имелось в виду, когда говорилось, что князь изобрел корабль.

 

Все же его размеры не совсем ясны.

 

Сейчас в объединенном флоте трех южных провинций есть «корабли-черепахи», которые [по своим боевым качествам] превосходят те, что строились по старой системе Чхунму[—гона]. Но и тут сложно узнать, увеличивались они или уменьшались [относительно] корабля, построенного по замыслу князя.

 

Действительно, в провинции Чолла существует левофланговая база флота и современный «корабль-черепаха» левофланговой базы флота в сопоставлении с кораблями объединенного флота три южных провинций имеет некоторые отличия.

 

Поэтому об отмеченных [конструктивных] отличиях смотри ниже.

 

«Корабль-черепаха» левофланговой базы флота в провинции Чолла по размерам длинный и широкий. В основном, [он] схож с «кораблем-черепахой», используемым в объединенном флоте 3 южных провинций, но только под головой черепахи вырезана еще и голова дьявола.

 

Верх прикрыт досками, расписанными под узор [на панцире] черепахи. Слева и справа имеется по 2 двери.

 

Под головой черепахи 2 пушечных порта. Справа и слева дощатые фальшборты. Пушечных портов по 1.

 

Справа и слева по бортам ограждение. Пушечных портов по 10. Справа и слева прикрыто досками. Пушечных портов по 6. Справа и слева по 8 весел.»

 

В работе современного южнокорейского историка Ким Джэгына приводится таблица с расписанием судовых ролей команды кобуксона по позднейшим данным52. Согласно этой таблице, экипаж кобуксона насчитывал 148—158 человек:

 

• Командир (сонджик) — 2 человека (возможно, командир и его первый помощник — прим. А. П.);
• Кантатор53 (мусан) — 2 человека;
• Рулевой (тхагон) — 2 человека;
• Такелажник54 (ёсу) — 2 человека;
• Швартовщик55 (чонсу) — 2 человека;
• Стрелок из лука56 (сабу) — 14 человек;
• Мастер-оружейник по огнестрельному оружию (хвапхогон) — 8 человек;
• Канонир (пхосу) — 24 человека;
• Полицейские чины левой/правой руки (чва/у пхододжан) — 2 человека;
• Гребцы (ногун) — 90/100 человек.

 

Естественно, любая реконструкция — это допущение. Более того, неизвестно, на чем зачастую основываются корейские реконструкторы, т. к. в источниках нет многих упоминаемых на их схемах и используемых ими деталей. Возможно, это использование традиционных для корейского деревянного кораблестроения конструктивных решений. Тем не менее, реконструкция кобуксона, построенная корейцами, вполне может самостоятельно передвигаться по воде57.

 

Модельный ряд военных судов с закрытой верхней палубой не ограничивался кораблями типа кобуксон. Так, например, сохранился интересный эскиз проекта корабля, предложенного к производству в 1747 г. военными моряками провинции Чолладо58. В производстве кораблей этого типа было отказано исключительно по экономическим соображениям.

 

Проблема металлической брони на кобуксонах

 

Изложенные выше корейские первоисточники полностью проясняют вопрос о характере «бронезащиты» кобуксонов — их «броня» представляла собой толстые доски, непробиваемые для стрел и пуль из аркебуз, и даже ядер орудий мало- и среднекалиберной артиллерии.

 

Однако следует отметить, что, хотя металлическое бронирование не являлось необходимостью для кораблей XVI—XVIII веков, идея подобной защиты, что называется, «витала в воздухе». Вот что пишет об этой идее американский исследователь С. Тёрнбулл: «В 1578 г. он59 (Нобунага — прим. А. П.) предпринял строительство нескольких так называемых "железных кораблей", надводная часть которых была частично обшита железными листами. Они были 22 метра в длину и 13 (sic!) метров шириной, и каждый был вооружен "пушкой". Под "пушкой", вероятно, имелся в виду фитильный мушкет крупного калибра. В 1551 г. Отомо Сорин получил в подарок две португальские пушки, но их оказалось трудно скопировать. Большие мушкеты, называвшиеся "стенными ружьями", достигали в длину трех метров, но на море они не могли широко использоваться, поскольку "железные корабли имели серьезные технические недостатки. Они могли противостоять пиратскому флоту, но когда их атаковали корабли Мори, один из них был взят на абордаж и перевернулся. Тем не менее, эти тяжелые и тихоходные суда помогли разбить флот Мори..."60.

 

Аналогичные сведения содержат сообщения португальских иезуитов о строительстве японцами обшитых металлом кораблей. Так, после первых боев с корейцами, Тоётоми Хидэёси попытался усилить японский флот постройкой собственных «броненосцев». Иезуитский миссионер Жоао Родригес писал своему коллеге Луису Фруа в 1593 г.: «Кампаку61 приказал им62 выстроить несколько огромных кораблей. Все, что над поверхностью [воды] — полностью покрыто железом, на палубе [возвышается] башня. Мостики покрыты железом, не видно дерева. И все части [корабля] очень красиво позолочены. Это заслуживает восхищения. Я несколько раз посещал корабли. Я измерил длину одного из них — она составила 19 жоу (ок. 36,3 м. — прим. А. П.). Эти корабли поразили нескольких португальцев, которые заглянули им внутрь. Тем не менее, эти корабли оказались непрочными вследствие плохих шпангоутов (букв. «ребер» — прим. А. П.). Так что некоторые из них переломились и затонули».

 

Однако с японской стороны также существует описание кобуксона, оставленное двумя самураями — участниками битвы при Ангольпхо 9 июля 1592 г.: «Около 8 утра 58 больших и более 50 малых судов, составлявших эскадру противника, подошли к нам и завязали бой. Среди них было 3 больших „слепых корабля”63, покрытых железом».

 

Но нам следует принимать во внимание, что это упоминание сделано разбитым при помощи кобуксонов противником, который мог искать оправдания своему поражению64. Немалую роль в описании могла сыграть и японская практика применения железного покрытия для бронирования кораблей.

 

К тому же, как выясняется из источников, металлическое бронирование военных кораблей в XVI—XVII веках не было необходимым: например, корейский военачальник Син Ню так пишет о русских кораблях-дощаниках, с которыми он встретился в бою на Амуре 10 июля 1658 г.65:

 

«Одна баба из лесных варваров66 побывала в плену у врагов. За нее заплатили выкуп и освободили. Дацзян67 расспрашивал ее о положении у врагов. Она сообщила нам: „Враги имеют 13-14 кораблей новой постройки, очень больших. На каждом корабле есть надстройка, в которой живут матросы и солдаты...”.

 

Если бы, отбив сошедших с кораблей врагов, мы разом подожгли бы вражеские корабли, то никто бы из врагов не остался бы в живых, а у нас не было бы потерь. Но дацзян пожалел жечь добро, находящееся на их кораблях, и поэтому поступил такой бездушный приказ. Мы очень пожалели об этом.

 

Из 11 вражеских кораблей 7 сгорели, 4 остались. А все потому, что дацзян пожалел жечь нагруженное на них добро. Мы не очень хорошо провели огневую атаку, а, поскольку уже смеркалось, повторить нападение мы не смогли.

 

Вражеские корабли очень большие. В передней части палубы сделана надстройка из досок. Надстройка перекрыта широкими досками вместо стропил и перекрыта переплетенными стволами небольших деревьев, которые покрыты берестой и сверху промазаны глиной. Все это покрыто толстыми досками. Даже дом на равнине крепостью с ним не сравнится. Доски изготовлены из цельных бревен и, как кажется, очень прочны. Даже если стрелять из хунъи пао68 — и то разбить трудно. А еще надстройка сверху окружена прочными дощатыми щитами и если бы они спрятались в каюте, да не пристали к берегу, и не высадились на сушу, а оставались бы на корабле и продолжали сражаться, то исход боя трудно было бы предсказать».

 

Таким образом, мы видим, что надстройки из толстых досок и бруса не пробивались из стрелкового оружия и мало- и среднекалиберной артиллерии. Эффективно действовать против таких кораблей могла только тяжелая артиллерия, которой японцы не располагали, либо требовалось массово применять зажигательные стрелы.

 

Тактика кобуксонов

 

Как уже было сказано выше, в XV—XVIII веках дальневосточная корабельная артиллерия и, тем более, ручное оружие — аркебузы, арбалеты и луки — не могли с легкостью пробить даже деревянный борт, если он имел значительную толщину. Таким образом, металлическое бронирование кораблей-черепах было избыточным с конструктивной точки зрения и неоправданным с точки зрения тактико-технических характеристик корабля и экономической целесообразности69. В то же самое время кобуксон имел значительное стрелковое и артиллерийское вооружение — орудия 4—5 типов, ручницы и аркебузы. Это позволяет реконструировать его тактику.

ccs-2-0-26609200-1447241628_thumb.jpg


Примечания к таблице:
1) 1 чхок = 10 чхон = 100 пун. В зависимости от ситуации 1 чхок может быть равен 32 см. (обычный или стандартный чхок) или » 20 см. (строительный чхок);
2) калибр и длина ствола даны в корейских единицах измерения.

ccs-2-0-26995400-1447241629_thumb.jpg
ccs-2-0-13532200-1447241630_thumb.jpg

 

Современные японские исследователи трактуют название «мэкура-бунэ» (букв. «слепой корабль» — А. П.) как отражение тактики кобуксонов — прорвавшись в строй судов врага, он метался среди них, как слепой фехтовальщик в толпе, и поражал все, что попадало в сектор обстрела. То же самое говорят и корейские источники, начиная с доклада И Сунсина о сражении у Танпхо.

 

Фактически, кобуксон представлял собой плавающую платформу, закрытую от стрел и мушкетных пуль, безопасную в отношении абордажа, и поражающую противника свинцом, чугуном и стрелами во всех возможных направлениях.

 

Таким образом, особенностью тактики кобуксонов был прорыв в самый центр построения вражеских судов и расстрел их с близкой дистанции, без риска погибнуть от стрелкового оружия и действий вражеских абордажных команд. Именно так кобуксоны и действовали в реальных боях.

 

Подобная тактика требовала высочайшего уровня подготовки экипажа — воды у берегов Кореи очень опасны, и в некоторых боях с японцами И Сунсин использовал знание течений и фарватеров, чтобы посадить японские корабли на мель или разбить их о скалы. Когда корабль при слабом обзоре активно действует среди строя вражеских кораблей, подразумевается, что экипаж хорошо знает условия плавания в данном районе, а артиллеристы могут вести быстрый и эффективный огонь по врагу.

 

Тем не менее, в вопросе о тактике кобуксонов остаются некоторые неясные моменты. Преимущественно, они связаны с вопросами взаимного расположения орудий и гребцов.

 

Главным вопросом является обеспечение одновременного передвижения корабля на веслах в бою с ведением огня из орудий. При расположении гребцов и орудий на одной палубе возникает вопрос неудобства работы расчетов у орудий, а наличие двух палуб (батарейной палубы и палубы для гребцов) у кобуксонов остается дискуссионным.

 

Кроме того, возникает вопрос о перезарядке орудий — поскольку нет четких данных о конструкции лафетов корабельной артиллерии, непонятна техника перезаряжания дульнозарядных орудий и возможность использования ими длинных боевых стрел, которые являлись своего рода визитной карточкой корейской корабельной артиллерии. В бою эти стрелы выступали в качестве одного из главных средств выведения корпусов вражеских кораблей из строя.

 

Однако без вкатывания орудия внутрь корпуса корабля осуществить его заряжание с дула длинной стрелой невозможно, а первые изображения колесных лафетов в Корее относятся к 1813 г. При этом способ установки орудийного ствола, имеющего вместо цапф рукоять (или две) полукруглой формы, расположенной сверху ствола, остается дискуссионным. Предлагаемые корейскими исследователями реконструкции не являются оптимальными для использования в закрытом пространстве.

 

К тому же существует косвенное свидетельство о позднем начале применения корейцами колесных орудийных лафетов — корейский учёный XVIII в. Сон Хэын писал о голландских орудиях, попавших в руки корейцев в 1653 г. в результате крушения бота «Спервер»: «Они всегда ведут огонь с колесной тележки, которая облегчает разворот орудия или его наводку в вертикальной плоскости. При выстреле из пушки колеса катятся назад, тем самым облегчая силу отдачи и предохраняя ствол от разрыва»70. Таким образом, возможно, что в конце XVI в. корейцами применялись массивные неподвижные лафеты из дерева, принимавшие на себя всю силу отдачи при выстреле, и достаточно сильно осложнявшие манипуляции расчета при перезарядке орудия.

 

Этот вопрос, безусловно, требует дальнейших изысканий.

 

Общий уровень кораблестроения в Корее XVII в.

 

Интересные сведения об уровне развития кораблестроения в Корее можно почерпнуть из труда Н. К. Витсена, составленного со слов голландцев, которые побывали в Корее в 1650-1660-х годах в составе т. н. «группы Хендрика Хамела»:

 

«Но японцы уступают корейцам в кораблестроении, так как корейские корабли прочнее и сделаны из дерева лучшего качества. (В 1652 году свидетельствуют наши нидерландцы, бывшие там в плену, что корабли были построены очень легкими)71.

 

В Корее делают джонки с двумя палубами и 20-24 веслами. За каждым веслом 5-6 гребцов. Команда джонки состоит из 200-300 человек — солдат и гребцов. На джонке несколько небольших железных пушек и много огнестрельного оружия.

 

Корабли у них сзади плоские, а корма и нос несколько выше подняты над водой. Они могут употреблять и весла, когда плывут под парусами и спасаются от иноземных пушек. Они боятся, да им и не позволено без разрешения уплывать далеко от берега. И корабли не пригодны для этого, они построены очень легко, почти без железа, даже якорь из дерева».

 

В целом же, корейские морские военные и транспортные корабли, если судить по изображениям из «Каксон тобон», имели корпус одинакового типа, отличаясь друг от друга лишь размерами и формами надстроек.

 

В этом отношении очень показателен пример корейского военного корабля типа чонсон (современные корейские исследователи обычно его выдают за другой тип корабля — пханоксон, но для подобных отождествлений в первоисточниках нет достаточных оснований). Если сравнить его корпус, изображенный без боевых щитов и надстройки, с корпусом меньшего по размеру военного корабля пёнсон, а также корабля чосон, предназначенного для морских перевозок налогового зерна, становится ясно, что различия в конструкции их корпусов минимальны.

ccs-2-0-14633300-1447241631_thumb.jpg
ccs-2-0-09118700-1447241632_thumb.jpg

 

Это важное наблюдение позволяет нам сделать некоторые обобщающие выводы по устройству кобуксонов.

 

Как мы видим из приведенных выше описаний, кобуксон времен начала Имджинской войны представлял собой боевой корабль с относительно низкими бортами (вражеские воины могли легко высадиться на его верхнюю палубу), относительно небольшого размера, закрытый со всех сторон как от глаз стороннего наблюдателя, так и воздействия стрел и пуль противника.

 

По нашему мнению, основанному на изображениях корейских кораблей конца XVIII в. из «Каксон тобон», все они имели корпус одинаковой конструкции, различавшийся лишь размерами. Таким образом, кобуксон принципиально отличался от военных кораблей других типов только наличием дощатой кровли с металлическими шипами, прикрывавшей воинов от вражеских метательных снарядов и препятствовавшей высадке на кобуксон абордажной команды противника.

В пользу этого предположения говорит и тот факт, что в источниках встречаются данные о переделке в кобуксоны кораблей других типов — при одинаковой конструкции корпуса кораблей все работы заключались в закрытии верхней палубы дощатой крышей.

 

Кроме того, в подобном случае постройка И Сунсином весной 1592 г. корабля несанкционированного правительством типа без подачи соответствующего доклада и получения необходимых ассигнований могла бы оказаться чреватой последствиями для инициатора подобного строительства. В случае же простого дооснащения кораблей типа пханоксон дощатой кровлей с шипами в рамках ежегодного ремонта вопрос финансирования работ решался достаточно просто, а демонтаж ее в случае необходимости не составил бы особого труда.

 

В завершение данного обзора мы считаем уместным высказать некоторые соображения по поводу сигнализации на военных флотах Дальнего Востока, поскольку этот вопрос очень важен для понимания роли кобуксонов в бою и возможностей управления многочисленной флотилией парусно-гребных судов.

 

Сигнализация на военных флотах Дальнего Востока

 

В условиях наличия у Китая, Кореи и Японии в эпоху паруса многочисленных флотов вопрос сигнализации становится одним из ключевых для ведения организованного боя. К сожалению, по данному вопросу отечественных исследований нет. Однако по вопросам сигнализации для традиционных флотов Дальнего Востока в эпоху, предшествовавшую распространению оптики и радиотелеграфа, можно обратиться к «Походному уставу армии», впервые опубликованному тайпинами в 1855 г. в Нанкине72.

 

Системе сигнализации военно-морского флота также посвящены соответствующие разделы корейских военных трактатов «Пёнхак чинам» (Путеводная игла военной науки) и «Пёнхак тхон» (Свод военной науки).

 

Как правило, сигнализация осуществлялась подъемом флагов определенного цвета, а также подачей звуковых сигналов при помощи сигнальных орудий, гонгов и барабанов. При этом сигнальные орудия использовались на больших дистанциях, а при подаче сигналов в плотном строю звуки гонга означали отступление, а звуки барабана — наступление.

 

Сочетание длинных и коротких групп сигналов обозначало адресата. Для каждого командира корабля были установлены свои группы сигналов. При этом корабли занимали строго фиксированное место в строю в соответствии с разработанными схемами построений. Место в строю зависело от типа корабля и связывалось с кораблем, выставляемым тем или иным прибрежным городом, что было отражено на иероглифических схемах из вышеупомянутых корейских трактатов.

 

Относительно применения оптических приборов в Корее — первая подзорная труба появилась в стране в 1631 г. Она была привезена членом посольства, ездившим в Пекин и встречавшимся там с представителями католической миссии. Отдельные подзорные трубы попадали в Корею в качестве посольских даров из Китая и Японии на протяжении XVII—XIX веков. Однако эти трубы оставались редкостью, служившей по большей части игрушкой для своих владельцев. Тем не менее, при незначительных дистанциях, на которых осуществлялись манёвры и стрельбы, достаточно было и визуального цветоразличения поднимаемых флагов.

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

Первоисточники

 

1. «Чосон ванджо силлок» (Хроника правления династии И)
2. «И Чхунму-гон чонсо» (полное собрание документов из архива И Сунсина, князя Верного и Воинственного), 1795.
3. «Каксон тобон» (Основные изображения всех кораблей по отдельности), 1795.
4. «Манги ёрам» (Важнейшее для управления государством), 1808.
5. Син Ню «Пукчоннок» (Записки о карательном походе на Север), 1658.
6. «Юнвон пхильби» (Необходимое для защиты города), 1813.

 

На русском языке

 

1. Ванин Ю. В. «Экономическое развитие Кореи в XVII— XVIII веках», — М., 1968.
2. Витсен Николас Корнелиус «Северная и Восточная Татария», Издание Фонда имени Исаака Массы, готовится к печати.
3. Воробьев М. В. «Очерки истории Кореи», — СПб., 2002
4. «История стран Азии и Африки в Средние Века», — М., 1968, гл. 3 «Корея в позднее средневековье», автор М. Н. Пак
5. Тёрнбулл С. «Самураи. Военная история», — СПб., 1999.

 

На корейском языке

 

1. Ким Джэгын «Чосон ванджо кунсон ёнгу» (Исследование боевых судов периода Чосон), Сеул, «Ильджогак», 1991.
2. О Бунгын «Чосон сугунса» (История флота периода Чосон), Сеул, «Хангук мунхваса», 1998.
3. Пан Санхён «Чосон чхоги сугун чедо» (Флот в начале периода Чосон), Сеул, «Минджок мунхваса», 1991.
4. Син Ню «Пукчоннок» (Записки о карательном походе на Север), Сеул, «Чонхва инсвэ мунхваса», 1980, исследование и перевод на совре-менный корейский язык Пак Тхэгын.
5. «Юккун панмульгван торок» (Собрание Музея Корейской Армии), Сеул, изд-во Корейской Военной Академии, 1996.
6. «Хан минджок чонджэн чхонрон» (Очерки военной истории Кореи), Сеул, «Кёхак ёнгуса», сост. И Джэ и другие, 1988.
7. «Хан минджок чонджэн тхонса. Чосон сидэ чонпхён» (Общая история войн корейского народа. Том 1. Период Чосон.), Сеул, «Кукпанъ кунса ёнгусо», 1996, сост. Ю Чэсон.
8. Чха Мунсоп «Чосон сидэ кундже ёнгу» (Исследование военной системы периода Чосон), Сеул, «Тандэ чхульпханбу», 1989.

 

На английском языке

 

1. Bak Hae-il: «A Short Note on the Iron-clad Turtle Boats of Admiral Yi Sun-sin,» Korea Journal 17:1 (January 1977).
2. Brennecke Jochen: Geschichte der Schiffahrt, Kunzelsau 1986 (2nd. ed.).
3. Clark Allen: Admiral Yi Sun-sin and his Turtle Boat Armada(Review), Korea Journal (Sept. 1973).
4. Hawley, Samuel: The Imjin War. Japan’s Sixteenth-Century Invasion of Korea and Attempt to Conquer China, The Royal Asiatic Society, Korea Branch, Seoul 2005, ISBN 89—954424—2—5
5. Kim, Zae-Geun: An Outline of Korean Shipbuilding History, Korea Journal, Vol. 29, No. 10 (Oct. 1989).
6. Ledyard Gary «The Dutch come to Korea», Seoul, Taewon Publishing Company, 1971.
7. Pak Younhee «Admiral Li Sunshin and his kobukson armada», Seoul, «Hanjin chulpansa», 1978.
8. Roh Young-koo: «Yi Sun-shin, an Admiral Who Became a Myth», The Review of Korean Studies, Vol. 7, No. 3 (2004).
9. Swope, Kenneth M. Swope: «Crouching Tigers, Secret Weapons: Military Technology Employed During the Sino-Japanese-Korean War, 1592-1598», The Journal of Military History, Vol. 69 (Jan. 2005).
10. Underwood H. H. «Korean boats and ships‘ Seoul, 1979.

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Кор. кобук (черепаха) и родовая морфема китайского происхождения сон, входящая с состав наименований различных типов кораблей. На ханмуне (литературном китайском языке, применявшемся в период Чосон в качестве официального) это название должно звучать как квисон.
2. В отечественной историографии устоялась традиция именовать корейскую династию Ли, а прославленного корейского военачальника — Ли Сунсин. Однако «Ли» — это очень архаический вариант произношения. Наиболее корректным произношением в настоящее время является «И». Даже в XIX в. русские, побывавшие в Корее, путались, как произносить эту фамилию — предлагались варианты Ли, И, Йи, Ри, Ни. Поскольку все англоязычные материалы дают латинизацию в соответствии с современным корейским произношением «И» (Yi), то, на наш взгляд, в русской транскрипции также уместно давать современное произношение.
3. Букв. «Основные изображения всех кораблей».
4. См. Ли Чен Вон. Имдинская отечественная война 1592—98 гг. — Пхеньян, 1953. — С. 17-18. Перевод Сон Динфа.
5. См. Хван И. И. «Флотоводец Ли Сун Син — герой корейского народа» // «Детская энциклопедия», — М, 1975. — Т. 8. — С. 200.
6. Сборник материалов по истории экономики Кореи в конце феодального периода. 1961. — T.I, — С. 16
7. Там же. — С. 45-46
8. Ванин Ю. В. «Экономическое развитие Кореи в XVII— XVIII веках», — М., 1968. — С. 94—95.
9. Пак М. Н. «Корея в позднее средневековье» // «История стран Азии и Африки в Средние Века», — М., 1968. — С. 386.
10. Имеется в виду Сачхон.
11. Воробьев М. В. «Очерки истории Кореи», — СПб., 2002. — С. 122-123.
12. В тексте Воробьева — «кают».
13. Вкупе с очевидной редакцией дневников И Сунсина, проведенной правительственной комиссией по идеологическим мотивам, можно предположить, что в «И Чхунму-гон чонсо» были допущены и иные «вольности» в трактовке вопросов деятельности И Сунсина вообще и конструкции кобуксона в частности.
14. Т. н. «Дневники периода Смуты» — личные дневники И Сунсина, написанные смешанным письмом (системой записи корейских слов иероглифами иду и на ханмун — использовавшемся в Корее варианте китайского классического литературного языка). Являются составной частью «И Чхунму-гон чонсо». В 2013 г. изданы на русском языке в переводе О. Пироженко.
15. 2 и 3 номер по корейской системе калибровки морских артиллерийских орудий (всего 4 типоразмера — чхонджа, чиджа, хёнджа и хванджа). Относительно актуальных на 1592 г. калибров этих орудий данных нет. Первые точные данные об их калибре зафиксированы в источнике 1813 г. — трактате «Юнвон пхильби». Артефакты, имеющие обозначения чиджа и хёнджа, не соотносятся напрямую по своим линейным калибрам с калибрами, указанными в «Юнвон пхильби». Могли вести огонь ядрами, картечью и стрелами.
16. Корейцы относились к японцам с презрением, поскольку до Имджинской войны Япония существенно отставала от Кореи в развитии культуры и позиции конфуцианства в ней не были столь сильны, как в Корее. Поэтому в корейских источниках японцев именуют различными презрительными прозвищами.
17. Энциклопедия «Манги ёрам» (Важнейшее для управления государством) была составлена в 1808 г. с целью дать полное описание состояния Кореи для улучшения управления государством. Фактически, по некоторым вопросам этот источник является сводом корейских статистических данных первой декады XIX в.
18. Ённам — общее название южных провинций Кореи — Чолла, Чхунчхон и Кёнсан.
19. Чиновник Налогового ведомства.
20. Один из традиционных для военных флотов Дальнего Востока типов боевых кораблей.
21. Возможен вариант перевода «толстыми пластинами».
22. Чхунму-гон — посмертный титул, присвоенный И Сунсину за заслуги перед отечеством.
23. Использованное в тексте слово чхон — это не обязательно пушка. Оружие такого типа — это и ручница, и тяжелый мушкет.
24. В Корее имелось несколько видов основных единиц измерения длины — чхок и чхон. Стандартный чхок был равен 32 см., при этом 1 чхок был равен 10 чхон. Однако для специальных целей (например, для строительства или изготовления тканей) использовался т.н. «строительный чхок», равный т. н. «чжоускому чи». Скорее всего, при строительстве кораблей и изготовлении артиллерийского вооружения использовался «чжоуский чи», равный примерно 20 см. В дальнейшем все измерения проводятся нами в строительных чхоках. В данном случае длина щита должна быть увеличена примерно на 0,2 м.
25. Ок. 2 см.
26. Ок. 0,8 м.
27. Нян — корейская старинная денежная единица. Могла быть медной или серебряной. Если брать нян серебром, то это составляло
37,3 гр. серебра, а медный нян представлял собой его заменитель в связи с малым использованием серебра в денежном обращении внутри Кореи. В этом случае считалось, что 2 нян медных денег равны 1 серебряному нян. 2190 нян — это эквивалент содержания 45 китайских солдат в 1860-е годы в течение 1 года.
28. В целом, неизвестны фотоснимки, сделанные французской экспедицией в Корею 1866 г. Вполне возможно, что их не было сделано вообще.
29. Корабль флота трех объединенных южных провинций — Кёнсан, Чолла и Чхунчхон.
30. Корабль флота левой полупровинции Чолла.
31. Ок. 12,9 м.
32. Ок. 2,4 м.
33. Ок. 2,9 м.
34. Ок. 2,1 м.
35. Ок. 1,5 м.
36. Ок. 13,6 м.
37. Ок. 22,6 м.
38. Ок. 8 см.
39. Ок. 0,8 м.
40. Третья величине пушка корейской корабельной артиллерии.
41. Ок. 1,5 м.
42. Ок. 2,9 м.
43. Ок. 2,1 м.
44. Ок. 0,24 м.
45. Ок. 0,9 м.
46. Ок. 0,3 м.
47. Ок. 0,85 м.
48. Ок. 0,6 м.
49. Счетное слово для помещений. Далее переводим словом «отсек».
50 В оригинале слово «силь» — букв. «комната». Переводим словом «каюта».
51. Т. е. в форме креста, т.к. иероглиф «сип» + (10) имеет форму креста.
52. См. Ким Джэгын «Чосон ванджо кунсон ёнгу» (Исследование боевых судов периода Чосон), — Сеул, 1991. — С. 133. Табл. 4.
53. Мы вынуждены использовать здесь этот византийский термин, поскольку сложно найти ему эквивалент в современной военной терминологии. В обязанности мусана входило воодушевление воинов в ходе битвы. Например, в сражении при Мённян (1597 г.) И Сунсин был вынужден ободрять своих матросов, павших духом после того, как японские корабли окружили немногочисленный корейский флот.
54. Здесь, по всей видимости, имеются в виду специалисты по постановке мачты и управлению парусом.
55. Буквально «якорщики». Это могут быть как специалисты по швартовке судна, так и специалисты по захвату вражеского судна в бою при помощи абордажных крюков саджоку.
56. По нашему мнению, это могли быть не специалисты по стрельбе из обычного лука, поскольку каждый военнослужащий был обязан обучаться стрельбе из лука, независимо от своей специальности, а расчеты многозарядных арбалетов чогальло (кит. чжугэ ну), возможно, активно применявшихся в корейском флоте в бою на близких дистанциях.
57. Справедливости ради следует отметить, что нет сведений об испытаниях реплики на предмет способности передвигаться на веслах с одновременным ведением огня из орудий, что существенно снижает ценность эксперимента, также следует учитывать тот факт, что реплики, по большей части, передвигаются с применением двигателя внутреннего сгорания.
58. По другим данным — в 1740 г.
59. Ода Нобунага.
60. Тёрнбулл С. «Самураи. Военная история», — СПб., 1999. — С. 249.
61. Титул Тоётоми Хидэёси.
62. Скорее всего, имеются в виду даймё клана Курусима, игравшие огромную роль в японском флоте конца XVI в.
63. Мэкура-бунэ (букв. «слепой корабль») — японское название кобуксонов.
64. По мнению к.и.н. К. В. Асмолова (ИДВ РАН), демонизация кобуксонов японцами была вызвана внутренней потребностью японских самураев оправдать самих себя за многочисленные поражения флота.
65. Здесь и далее цитаты даны в нашем переводе — А. П.
66. Имеются в виду амурские тунгусоязычные племена.
67. Маньчжурский полководец Шархуда, командовавший объединенными корейско-цинскими силами в этой экспедиции
68. Дульнозарядная пушка европейского образца крупного калибра — 20—40 фунтов.
69. Согласно данным иезуита-португальца Жоао Родригеса, датируемых 1593 г., причиной частых крушений японских кораблей, несомненно, имевших металлическое покрытие надводных частей корпуса, являлась слабость корабельного набора — на волне корабли ломались и тонули. Кроме того, металлическая броня утяжеляла конструкцию, что не могло не сказаться на скорости и маневренности кобуксона самым отрицательным образом. И, наконец, производство железа в Корее было не настолько масштабным, чтобы обеспечить кораблестроение большим количеством вручную выкованных железных листов. Косвенно это подтверждает факт строительства корейцами кобуксона в провинции Хванхэдо (освобождена от японцев весной 1593 г.) между 1593 и 1596 гг. — при его строительстве металлические листы не использовались.
70. См. Ledyard G. The Dutch come to Korea. — Seoul, 1984. — P. 55.
71. Ошибка Витсена — голландские моряки с йота «Спервер», ставшие первыми европейцами, побывавшими в Корее и вернувшимися оттуда (за исключением нескольких иезуитов, посетивших страну во время Имджинской войны и не оставившие никаких записок о стране), попали в плен к корейцам только в 1653 г. и вернулись через Японию в 1668 г.
72. «Тайпинское восстание 1850—1864 гг. Сборник документов», — М., 1960. Док. № 26 «Походный устав армии», перевод Соловьева О. Г., — С. 102—105.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

      Автор foliant25 Добавлен 20.08.2018 Категория Япония
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Нестеренко А. Н. Князь Вячко
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Вячко // Вопросы истории. - 2018. - № 7. - С. 30-42.
      Удельного кукенойского князя Вячко его современник, автор Ливонской хроники Генрих, описывает как разбойника, клятвопреступника и убийцу. Отечественная историография представляет Вячко как героического воина, символизирующего совместную борьбу русского и прибалтийских народов с «католической агрессией».
      Об удельном князе Вячко в русских летописях содержится только одно упоминание — краткое сообщение Новгородской первой летописи о том, что в 1224 г. он был убит немцами в Юрьеве1. Поэтому все, что нам известно об этом князе, основано на сообщениях Хроники Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ)2. Без этого источника невозможно было бы установить, кем был Вячко, как он оказался в Юрьеве и как погиб.
      В отечественной историографии, начиная с В.Н. Татищева, назвавшего Вячко мужественным и мудрым воином, этого князя принято представлять героем и символом совместной борьбы русских и эстов против «крестоносной агрессии»3. В этом качестве он был запечатлен в бронзовом памятнике «Князь Вячко и старейшина Меэлис, отдавшие свои жизни при обороне Тарту в 1224 году», скульптора Олаве Мянни, установленном в Тарту в 1980 г. в честь 950-летия со дня основания города Ярославом Мудрым.
      Автор Хроники Ливонии Генрих, наоборот, представляет Вячко разбойником и убийцей и, считая его одним из самых опасных преступников, называет «корнем всякого зла в Ливонии»4.
      Из описания событий, связанных с именем Вячко в ЛХГ, можно составить образ типичного удельного князька времен расцвета на Руси периода феодальной раздробленности. Главным занятием, служившим основным источником доходов князя и его дружины, были военные набеги с целью грабежа. В этом смысле деятельность Вячко может служить еще одной иллюстрацией концепции Мансура Олсона, рассматривавшего его как «оседлого (stationary) бандита»5. Вячко обложил данью местных жителей в обмен на их защиту от других «бандитов», выступив в качестве «покровителя тех, кого он грабит»6.

      Памятник князю Вячко и старейшине эстов Меэлису в г. Тарту

      Кокнесе. Развалины орденского замка, выстроенного на месте крепости Вячко. Фото начала XX века

      Осада Дерпта, 1224 г. Рисунок Фридриха-Людвига фон Майделя
      О происхождении князя доподлинно неизвестно. Гипотетическая дата его рождения заключается между 1175 и 1180 годом7.
      По версии Татищева, основанной на пересказанной им легендарной «повести о Святохне», Вячко был сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича8. Легенда о Святохне — классический литературный сюжет о злой мачехе, которая помыкает своим простодушным и инфантильным мужем, стремясь получить преференции для родного дитя за счет приемных.
      Согласно этой легенде, от первого брака у Бориса было двое сыновей: Василько и Вячко. Овдовев, он женился во второй раз на Святохне, дочери поморского князя Казимира, которая родила ему сына Владимира (Войцеха). Святохна хотела, чтобы княжеский престол в Полоцке наследовали не пасынки, а ее родной сын. Но это было невозможно при жизни старших сыновей полоцкого князя. Поэтому княгиня задумала их погубить и для начала уговорила мужа удалить княжичей в уделы на реке Двине. Затем Святохна укрепила свою власть в Полоцке, назначив на должности тысячного и посадников своих земляков. Полочане, недовольные засильем поморян, стали требовать от князя изгнания чужеземцев и возвращение в Полоцк его старших сыновей. Борис уже готов был послать за сыновьями, но коварная княгиня, боясь лишиться власти, попыталась уничтожить пасынков и их сторонников руками самого полоцкого князя. Она сфабриковала письмо от лица полоцких бояр к сыновьям Бориса, в котором они призывали старшего из них Василия прийти в Полоцк, занять престол, а мачеху с сыном и поморянами убить.
      Оклеветанные Святохой бояре, призванные на княжеский двор для объяснений, были убиты поморянами по ее приказу, несмотря на попытку Бориса остановить кровопролитие.
      На следующее утро было собрано вече, на котором народу объявили, что бояре были казнены за то, что ночью пытались убить князя, придя с оружием в его дом. Возбужденные этим известием полочане разгромили дома погибших бояр, а их жен и детей убили или изгнали.
      Княжич Василий, узнав о гибели полоцких бояр, которые были его сторонниками, хотел немедленно ехать в Полоцк. Но его отговорил один из его приближенных, рассказав о грозившей Василию опасности. В Полоцк послали письмо с призывом к народу постоять против иноземцев «за веру и землю Русскую». На тайной встрече сторонники Василия и Вячко договорились «князьям своим помогать, а поморян изгнать или погубить» и стали склонять к этому горожан. Им удалось собрать вече, на котором зачитали письмо от княжича. Рассвирепевший народ схватил княгиню и заключил ее под стражу. Ее сторонники были убиты или изгнаны из Полоцка.
      Хотя версия, относящая Вячко к полоцкой или смоленской ветви Рюриковичей, наиболее распространена в отечественной историографии, она противоречит фактам9. Во-первых, согласно Татищеву, события, описываемые в «повести о Святохне», происходили в 1217 г., в то время как Вячко, согласно ЛХГ, покинул свой удел Кукенойс, расположенный на Двине, в 1208 г. и больше туда не возвращался. Во-вторых, ЛХГ указывает, что во времена княжения Вячко в Кукенойсе полоцким князем был не Борис, а Владимир (Woldemaro de Ploceke), который занимал княжеский престол как минимум с 1184 по 1216 год.
      Матей Стрыйковский утверждал, что в 1573 г. он видел камень под Полоцком на Двине с надписью «Помоги Господи рабу своему, Борису сыну Гинвилову!»10 На этом основании можно предположить, что после смерти Владимира в 1216 г. полоцкий престол занял Борис — сын литовского князя Гинвила. Вячко приходился ему не сыном, а зятем или шурином11.
      Первое упоминание «короля» Вячко (Vetseke) в ЛХГ относится к 1205 году12. Из этого сообщения следует, что он княжил в Кукенойсе (соврем. Кокнесе в Латвии), расположенном на берегу Даугавы, на границе полоцкого княжества с землями ливов и леттов. Узнав о том, что рядом с границами его владений поселился большой отряд латинских пилигримов, Вячко послал к ним гонца с предложением о переговорах.
      Миротворческая инициатива Вячко скорее всего была вызвана тем, что он вместе со своим сюзереном, полоцким князем Владимиром, участвовал в первом нападении на ливонские земли в 1203 г., и формально стороны продолжали находиться в состоянии войны. Такой вывод следует из того, что ЛХГ не упоминает о том, что после того как полоцкие дружины покинули ливонские владения, на которые внезапно напали, стороны начали мирные переговоры13. Вячко, очевидно, решил, что появление пилигримов всего в трех милях от границ его владений означает начало военных приготовлений для нанесения ответного удара, и поспешил заявить о готовности заключить мир.
      На последующей встрече Вячко с главой ливонской церкви епископом Альбертом стороны заключили «прочный мир», после чего Вячко «радостно возвратился к себе». При этом хронист не преминул заметить, что мир оказался совсем не прочным и продолжался недолго14. Действительно, уже через год полоцкий князь в очередной раз напал на ливонские владения. Вячко тоже должен был принять участие в этом походе: во-первых, как вассал полоцкого князя, во-вторых, в силу того, что его владения находились на границе с Ливонией и, следовательно, дружины из Полоцка должны были пройти через них.
      Все происходившее в дальнейшем было обусловлено контекстом отношений Полоцка и Риги. Полоцкий князь Владимир разрешил в 1184 г. первому епископу ливонскому Мейнарду крещение ливов и леттов, исходя из соображений выгоды: ливонская церковь взяла на себя обязательства по сбору налогов с обращенных в христианство язычников. Полоцкое княжество, которое распалось на несколько уделов, не располагало силами, чтобы принудить ливов и леттов к регулярной выплате дани. Поэтому князь Владимир не только охотно принял предложение Мейнарда, но и преподнес ему дары, подчеркивая свое полное одобрение его миссии15.
      Когда полоцкий князь увидел, что немецкая колония за двадцать лет разбогатела, он решил, что может захватить ее под предлогом защиты притесняемых немцами ливов и леттов, надеясь, что только что основанная и еще не укрепленная Рига станет легкой добычей объединенных сил русских князей и прибалтийских племен. Реализации этого плана благоприятствовало то, что ежегодно правитель Ливонии епископ Альберт отправлялся с отслужившими свой срок пилигримами в Германию чтобы привлечь новых. Во время его отсутствия в случае нападения врага ливонцы могли рассчитывать только на свои немногочисленные силы.
      С.М. Соловьёв объяснял агрессию со стороны Полоцка тем, что князья полоцкие «привыкли ходить войной на чудь и брать с нее дань силой, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели теперь действовать против немцев»16.
      Первая неудачная попытка нападения на немецкую колонию не остановила Владимира. Когда в очередной раз епископ Альберт убыл с пилигримами в Германию, полоцкий князь по просьбе ливов, которые прислали к нему гонцов, собрав большое войско, выступил в поход на Ригу (1206 г.). «Слушаясь их зова и советов, король [полоцкий князь Владимир] собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле»17. Союзники осадили первый ливонский форпост на их пути — замок Гольм. Немецкие воины, которых в укреплении было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне»18.
      Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, к счастью для рижан, Владимир проявил нерешительность, и это спасло их от неминуемого разгрома. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу»19. А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения.
      Отступление Владимира вынудило Вячко второй раз искать мира с победителями. В 1207 г., когда из Германии вернулся епископ Альберт, Вячко отправился к нему. Несмотря на то, что он был виновен в нарушении мирного договора, заключенного по его же инициативе в 1205 г., кукенойский князь был принят в Риге на правах почетного гостя20.
      В ходе своего визита князь Вячко предложил епископу Альберту половину своих владений в обмен на помощь против нападений литовцев. Предложение было принято, и Вячко после многих дней пребывания в доме епископа вернулся домой с дарами и обещаниями помощи людьми и оружием21. Видимо уступка половины владений была компенсацией, которую Вячко должен был заплатить за участие в нападениях на Ливонию.
      Однако, несмотря на приписываемое Генрихом стремление епископа Альберта подружиться с Вячко, из этого ничего не получилось. Кукенойский князь вынашивал планы реванша, а немцы воспринимали его как непримиримого врага, который вынужден был покориться силе и затаился, ожидая удобного момента для очередного нападения. Свидетельством этого стал также конфликт князя Вячко с ливонским рыцарем Даниилом, владения которого находились по-соседству и людям которого, согласно ЛХГ, он «причинял много неприятностей и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить»22.
      Однажды ночью люди Даниила внезапно захватили Кукенойс (1208 г.). Вячко попал в плен23. Даниил, «желая выслушать совет епископа об этом деле», послал в Ригу сообщение о случившемся. Епископ Альберт не воспользовался удачным моментом и решил привлечь врага на свою сторону благородством и добротой. Как пишет Генрих, он «был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды»24.
      В Риге Вячко вновь принимали «самым ласковым образом», угощали князя и его людей и решив, что конфликт между ним и Даниилом закончился, «с радостью отпустил его домой». Рижский епископ «помня также о том, что обещал королю, когда принимал от него половину замка», послал в Кукенойс за свой счет двадцать рыцарей и арбалетчиков, а также каменщиков, «чтобы укрепить замок и защищать его от литовцев. С ним возвратился в Кукенойс и король [Вячко], веселый по внешности, но с коварным замыслом в душе25. Будучи уверенным в том, что Альберт с пилигримами отбыли в Германию, и в Риге осталось мало людей, Вячко «не мог далее скрывать в душе свои вероломные козни»26.
      Дождавшись удобного момента, когда немцы рубили камень во рву для постройки замка, сложив свое оружие наверху и, не ожидая нападения, «не опасаясь короля, как своего отца и господина», Вячко со своими людьми напал на безоружных немцев27. Из двадцати человек уцелело только трое.
      Возможно, в Кукенойсе были те, кто сочувствовал жертвам нападения и помог им бежать. Чудом избежавшие смерти сумели добраться до Риги и сообщить о случившемся. Впрочем, Вячко и не старался скрыть следы своего преступления. Рассчитывая внушить немцам ужас, он приказал трупы убитых бросить в Двину, чтобы течением их принесло в Ригу.
      Захваченное оружие, коней и доспехи Вячко послал полоцкому князю, «а вместе с тем просил и советовал собрать войско как можно скорее и идти брать Ригу, где, сообщал он, осталось мало народу, причем лучшие убиты им, а прочие ушли с епископом»28.
      На что надеялся Вячко, обращаясь в Полоцк, если предыдущие события показали, что Владимир — нерешительный и ненадежный союзник? Необдуманный поступок Вячко скорее напугал полоцкого князя, чем побудил его немедленно выступить против Риги. Впрочем, ЛРХ сообщает о том, что, получив известия о событиях в Кукенойсе, «Владимир с излишней доверчивостью созывает всех своих друзей и людей своего королевства»29. Но никаких активных действий полоцкий князь так и не предпринял.
      Скорее всего, поступок Вячко был спонтанным, и он заранее не согласовал с Полоцком планы нападения на ливонцев. Кроме того, его уверенность в том, что Альберт покинул Ригу, оказалась напрасной. Епископ случайно задержался и, узнав о событиях в Кукенойсе, призвал приготовившихся к отплытию на родину пилигримов вернуться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». «В ответ на это триста человек из лучших снова приняли крест и решились вернуться в Ригу — стать стеной за дом господень»30. Сверх этого Альберт нанял за плату еще какое-то количество воинов. Со всей Ливонии в Ригу собирались вооруженные люди для похода на Кукенойс.
      Узнав об этом и так и не дождавшись подмоги из Полоцка, Вячко со своими сторонниками, «боясь за себя и за свой замок, зная, что поступили дурно, и, не смея дожидаться прихода рижан в замке, собрали свое имущество, поделили между собой коней и оружие тевтонов, подожгли замок Кукенойс и побежали каждый своей дорогой». Местные жители попрятались по окрестным лесам, а Вячко, «зная за собой злое дело, ушел в Руссию, чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство31.
      Покинув Кукенойс, он бежал или к литовцам, или в новгородские земли. Гипотеза о том, что Вячко нашел убежище в Полоцке, ничем не подтверждается32. Если бы это было так, то Рига непременно потребовала бы у полоцкого князя выдачи Вячко и, скорее всего, это требование было бы им удовлетворено. Полоцк уже не рисковал портить отношения с Ригой. В 1212 г. Владимир признал свое поражение, заключив с епископом Альбертом мир, по которому отказывался от дани с Ливонии. Видимо он даже был вынужден признать себя вассалом рижского епископа, так как ЛРХ сообщает, что он называл Альберта своим «духовным отцом», а тот принял его как «сына», что означает признание не только вассальной зависимости, но и подчинение католической церкви33.
      До 1223 г. о Вячко сведений нет. Возможно, следующие годы он провел в качестве князя-изгоя, участвуя со своей дружиной в походах псковичей и новгородцев «на чудь», которые они устраивали практически каждый год. С 1210 по 1222 г. новгородская летопись сообщает о пяти крупных походах в Эстонию (в 1210, 1212, 1217, 1218, 1222 гг.).
      В свою очередь Орден меченосцев в 1210 г. начал покорение Эстонии. Формальной причиной начала войны против племен эстов стали претензии братьев-рыцарей к эстам Угаунии (историческая область на юго-востоке современной Эстонии с городами Тарту и Отепя и название одного из союзов племен эстов). Началась ожесточенная война, которая велась с неслыханной жестокостью34.
      Походы новгородцев и псковичей на земли эстов, которые активно возобновились при Мстиславе Удалом, заставляли их объединиться против общего врага с ливонцами. В 1217 г. в ответ на нападение новгородцев на Одемпе совместное войско эстов и ливонцев разорило окрестности Новгорода35.
      Так как Орден Меченосцев, который был основан епископом Альбертом для защиты ливонской церкви и был ее вассалом, начал завоевание Эстонии в собственных интересах, Рига решила привлечь к этой войне Данию. Рижский епископ надеялся, что, одержав победу, датский король передаст завоеванные земли ливонской церкви, удовлетворившись славой и отпущением грехов36.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году свое войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить их прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»37. Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников. В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области».
      Одержав победу над эстами в последующей битве, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы передать завоеванное ливонской церкви, король Дании объявил, что теперь Эстония и Ливония должны подчиниться его власти38. В результате сложилась ситуация, когда все воевали против всех: эсты против иноземных захватчиков, Орден Меченосцев, датчане и русские — против эстов и друг против друга. При этом эсты объединялись с русскими — против немцев и датчан, с немцами и датчанами против русских.
      К 1221 г. крещение эстов было закончено. В связи с этим Генрих удовлетворенно констатировал: «И радовалась церковь тишине мира, и славил весь народ господа, который, после множества войн, обратил сердца язычников от идолопоклонства к почитанию бога...»39 Вся Эстония перешла под власть ливонской церкви, Ордена Меченосцев и Дании.
      Такое положение, видимо, не устраивало Новгород, рассматривавший земли эстов как сферу своих интересов. В одностороннем порядке расторгнув ранее заключенный с Ригой мирный договор, новгородцы с двадцатитысячным войском, собранным «из Новгорода и из других городов Руссии против христиан», вторглись в пределы Ливонии40. «И разграбили они всю страну, сожгли все деревни, церкви и хлеб, лежавший, уже собранным на полях; людей взяли и перебили, причинив великий вред стране»41.
      В ответ ливонцы с эстами напали на новгородские земли, «... сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили»42. Затем эсты приграничной с Псковом земли Саккалы совершили поход против новгородских данников — вожан и ижоров. Эсты вернулись с большой добычей, «наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»43.
      Но в январе 1223 г. в Саккале эсты с необычайной жестокостью перебили всех немцев. Генрих, например, сообщал, что у одного священника вырвали сердце и «зажарили на огне и, разделив между собой, съели, чтобы стать сильными в борьбе против христиан»44. Восстание распространилось на другие земли. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей»45. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей, расплатившись с союзниками захваченным у немцев и датчан имуществом. Русские гарнизоны разместились в захваченных восставшими замках.
      Однако датчанам удалось отразить нападение на Ревель, а ливонцы, собрав восьмитысячное войско, к осени отбили ряд важный замков46. Тогда зачинщики этого восстания — старейшины эстов Саккалы — послали на Русь богатые дары, чтобы призвать на помощь «королей русских».
      Двадцатичетырехтысячное войско во главе с Ярославом Всеволодовичем вторглось в Ливонию. Подойдя к Дерпту (Юрьев), Ярослав оставил там гарнизон и двинулся в Одэмпе, где поступил так же. Но вместо того, чтобы отправиться дальше на Ригу, он, по совету эстов с о. Эзель, убедивших его, что сначала лучше разбить более слабых датчан, повернул к Ревелю47.
      «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу, и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые однако спаслись бегством в леса»48.
      Затем Ярослав со своими союзниками эстами осадил один из датских замков. Через четыре недели, понеся большие потери, но не добившись ни малейшего успеха, Ярослав, «разорив и разграбив всю область кругом», был вынужден отступить: «король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»49.
      После отступления Ярослава воины Ордена Меченосцев пытались отбить Дерпт, но «не могли по малочисленности взять столь сильный замок»50.
      В свою очередь из Новгорода, с целью ведения войны против ливонцев, был послан в Дерпт князь Вячко и с ним двести воинов. Бывшему кукенойскому князю был обещан во владение город и все земли, которые он сумеет подчинить. «И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей»51.
      По словам Костомарова, «Князь Вячко, принявши от Великого Новгорода в управление край, утвердился в Юрьеве, начал показывать притязания на всю Ливонию и посылал отряды требовать дани от соседних краев. В случае отказа он угрожал войной»52.
      К началу 1224 г. Дерпт, в котором правил Вячко, оставался единственной непокоренной ливонцами и датчанами областью Эстонии, постоянно угрожая стать центром нового восстания53. Поэтому завоевание Дерпта стало главной целью Риги и Ордена Меченосцев. Орден хотел захватить Дерпт без помощи Риги, чтобы сделать его своим владением, и весной 1224 г. предпринял еще одну подобную попытку. Но и она была отбита54.
      В свою очередь, епископ Альберт направил в Дерпт послов к Вячко, «прося отступиться от тех мятежников, что были в замке». Но князь, надеясь на помощь со стороны Руси, отказался покинуть Дерпт55. Тогда Альберт собрал «всех принадлежащих к ливонской церкви» в поход на Дерпт. 15 августа 1224 г. ливонские войска подошли к стенам города. Началась его осада.
      Для штурма крепости была возведена осадная башня, одновременно начались масштабные земляные работы, чтобы продвинуть ее вплотную к стенам56. К Вячко еще раз отправили послов, предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников. Но король, в ожидании помощи от новгородцев, упорно отказывался покинуть замок»57.
      Упорство Вячко, видимо, объяснялось еще и тем, что он не верил в обещание немцев отпустить его и не покарать за коварное убийство людей епископа Альберта в Кукенойсе.
      Кроме того, Дерпт был хорошо оснащенной неприступной крепостью. Вот что пишет о нем Генрих: «... замок этот был крепче всех замков Эстонии: братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его, наполнив оружием и балистами, которые были все захвачены вероломными. Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и различные военные орудия»58. Генрих обстоятельно и подробно описывает осаду Дерпта и его штурм. Его информированность, точность в деталях свидетельствуют о том, что автор хроники лично участвовал в этих событиях.
      Опасаясь того, что на помощь осажденным придет подмога из Новгорода, ливонцы вели штурм и днем, и ночью. Осажденные отчаянно сопротивлялись. «Не было отдыха усталым. Днем бились, ночью устраивали игры с криками: ливы и лэтты кричали, ударяя мечами о щиты; тевтоны били в литавры, играли, на дудках и других музыкальных инструментах; русские играли на своих инструментах и кричали; все ночи проходили без сна59.
      Ливонцы договорились не щадить защитников крепости, мотивируя это тем, что пример обороны Дерпта должен стать уроком для тех, кто задумает восстать против церкви60. О самом Вячко решили: «вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве»61.
      Крепость пала внезапно. Как-то под вечер эсты решили сделать вылазку, чтобы поджечь построенную ливонцами осадную башню. Для этого, проделав в стене проем, они стали пускать в нее горящие колеса. В ответ ливонцы бросились в стремительную атаку на крепостной вал. Через проделанную защитниками брешь в стене им удалось ворваться в город. «Когда уже много тевтонов вошло в замок, за ними двинулись лэтты и некоторые из ливов. И тотчас стали избивать народ, и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек. Другие же из войска, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто, выйдя из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Таким образом, изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам»62.
      Надежды Вячко на то, что к нему на помощь придет новгородско-псковская дружина, и он сможет отразить нападение, так и не оправдались. Согласно Генриху, это объясняется тем, что к тому времени, как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»63.
      По версии Татищева, город был взят немцами не штурмом, а коварством, а сам князь и бояре попали в плен и, несмотря на их «слезные» мольбы, «чтоб яко пленных не губили», были казнены. При этом Татищев упрекает ливонцев, что они поступили не как рабы божии, а как слуги дьявола. Хотя, в данном случае, казнь плененного Вячко и его сторонников скорее следует рассматривать как запоздалую, но адекватную месть за его преступления64.
      Сообщение Татищева отличается от рассказа ЛХГ, согласно которому защитники Юрьева мужественно сопротивлялись, а Вячко вместе со своей дружиной героически пал в бою, а не попал в плен, как это утверждает родоначальник отечественной историографии. Впрочем, в данном случае позднейшая историография следует версии ЛХГ, согласно которой гибель Вячко выглядит героической65.
      Разорив город, ливонцы, видимо опасаясь нападения со стороны Новгорода, ушли. Однако поскольку новгородцы не делали попыток вернуть город, и между сторонами был заключен мир, то в скором времени они вернулись и отстроили город заново66.
      Но на этом история князя Вячко не закончилась. В целях обоснования своих притязаний на ливонские земли потомки немецких рыцарей вели свою генеалогию от русских князей или ливских вождей, древних властителей этих земель67.
      Согласно Таубе, Софья, единственная дочь Вячко, была обручена с немецким рыцарем Дитрихом фон Кокенгаузеном. От нее якобы пошел ливонский графский и баронский род Тизенгаузенов68. Представители этого рода оказали значительное влияние на историю Ливонии, Польши, Швеции и России. Один из его известнейших представителей — Фердинанд Тизенгаузен, адъютант и зять фельдмаршала Кутузова, ставший историческим прототипом Андрея Болконского из романа Льва Толстого «Война и мир».
      Уроженец Ревеля, он уехал в Петербург, стал офицером и женился на дочери М.И. Кутузова Елизавете Михайловне. В сражении под Аустерлицем 20 ноября 1805 г. подполковник граф Фердинанд Тизенгаузен остановил расстроенный французским огнем и отступавший батальон, подхватил упавшее знамя и увлек солдат в атаку, был тяжело ранен и скончался69.
      Одним из потомков рода Тизенгаузен был близкий друг Лермонтова гусар Пётр Павлович Тизенгаузен.
      Следует отметить и еще одного представителя этой фамилии, имеющего непосредственное отношение к отечественный историографии. Это историк-востоковед, нумизмат, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности, автор не потерявшего актуальность труда «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды» Владимир Густавович Тизенгаузен (1825—1902 г.)70.
      Так, спустя столетия, потомки некогда непримиримых врагов внесли вклад в служение общему делу. И в этом заключается главный урок данной истории.
      Примечания
      1. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. III. М.-Л. 1950, л. 96.
      2. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938.
      3. «... князь Вячек Борисович, яко мудрый и в воинстве храбрый...» ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Т. III. М. 1994. с. 213.
      4. Хроника Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ), с. 236.
      5. ОЛСОН М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М. 2012, с. 33—42.
      6. Там же, с. 36.
      7. ВОЙТОВИЧ Л. Княжа доба: портрети елгги. Бгла Церква: Олександр Пшонювський. 2006, с. 293.
      8. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 201—204.
      9. РАПОВ О.М. Княжеские владения на Руси в Х — первой половине XIII в. М. 1977, с. 193.
      10. STRYJKOWSKIJ M. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiej Rusi. Т. I. Warszawa. 1846, с. 241—242.
      11. ЛХГ, с. 489, примечание 48.
      12. Там же, с. 92—93.
      13. Там же, с. 85.
      14. Там же, с. 93.
      15. «Так вот получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе». Там же, с. 71.
      16. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 612.
      17. ЛХГ, с. 102.
      18. Там же, с. 103.
      19. Там же.
      20. Там же, с. 107.
      21. «Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой». Там же, с. 107—108.
      22. Там же, с. 114.
      23. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли». Там же.
      24. Там же.
      25. Там же.
      26. Там же, с. 115.
      27. Там же.
      28. Там же.
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. Там же, с. 116.
      32. Там же, с. 489, примечание 48.
      33. Там же, с. 153.
      34. Один из этапов этой войны Генрих описывает так: «Не имели покоя и сами они, пока в то же лето девятью отрядами окончательно не разорили ту область, обратив ее в пустыню, так что уж ни людей, ни съестного в ней не осталось. Ибо думали они либо воевать до тех пор, пока уцелевшие эсты не придут просить мира и крещения, либо истребить их совершенно». Там же, с. 172.
      35. «Жители Унгавнии, чтобы отомстить русским, поднялись вместе с епископскими людьми и братьями-рыцарями, пошли в Руссию к Новгороду (Nogardiam) и явились туда неожиданно, опередив все известия, к празднику крещения, когда русские обычно больше всего заняты пирами и попойками. Разослав свое войско по всем деревням и дорогам, они перебили много народа, множество женщин увели в плен, угнали массу коней и скота, захватили много добычи и, отомстив огнем и мечом за свои обиды, радостно со всей добычей вернулись в Одемпэ». Там же.
      36. Там же, с. 189.
      37. Там же.
      38. Там же, с. 215.
      39. Там же, с. 214.
      40. Там же, с. 218.
      41. Там же, с. 219.
      42. Там же, с. 221.
      43. Там же, с. 222.
      44. Там же, с. 225.
      45. Там же, с. 226.
      46. Там же, с. 227—231.
      47. Там же, с. 232.
      48. Там же.
      49. Там же. Новгородская первая летопись сообщает об этом походе так: «Пришел князь Ярослав от брата, и идя со всею областью к Колыване [Ревелю], и повоевав всю землю Чюдьскую, а полона приведя без числа, но город не взяли, злата много взяли, и вернулись все здоровы». НПЛ, л. 95об.
      50. ЛХГ, с. 232.
      51. Там же, с. 232.
      52. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки). М. 1994, с. 220.
      53. «... король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами: он был ловушкой и великим искусителем для жителей Саккалы и других соседних эстов». ЛХГ, с. 235.
      54. Там же, с. 234—235.
      55. И не захотел король [князь Вячко] отступиться от них [мятежных эстов], так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов. И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был тот же король, так как и сам он давно был корнем всякого зла в Ливонии: нарушив мир истинного миротворца и всех христиан, он коварно перебил преданных ему людей, посланных рижанами ему на помощь против литовских нападений, и разграбил все их имущество». Там же, с. 236.
      56. Там же, с. 237.
      57. Там же, с. 238.
      58. Там же, с. 236.
      59. Там же, с. 238.
      60. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться». Там же.
      61. Там же, с. 239.
      62. Там же, с. 239—240.
      63. Там же, с. 240.
      64. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 213—214.
      65. Например: «Русские воины во главе с Вянко, засев в центральном внутри-крепостном укреплении сражались дольше всех пока не погибли смертью храбрых». История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 50.
      66. У Татищева есть сообщения о неудачной попытке вернуть Юрьев в 1224 г.: «И новогородцы, собрався с войски, пошли и Ливонию на немец, хотясче Юриев возвратить. И пришед в землю их, не взяв ведомости о войске, разпустили в загоны. А немцы, совокупясь с ливонцы, пришед на новогородцов, многих побили и мало их возвратилось». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 214.
      67. ЛХГ, с. 483, примечание 37.
      68. «Многовековая традиция Тизенгаузенов (впрочем, письменно закрепленная только в XVI в.) считает Вячко родоначальником этой семьи». Там же, с. 490, примечание 48.
      69. МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб. 1844, с.183—184.
      70. ТИЗЕНГАУЗЕН В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб. 1884. Т. II. М.