Артеменко М. В., Сон Т. А., Толстокулаков И. А. Традиционная корейская бумага Ханджи

   (0 отзывов)

Saygo

Попробуйте хотя бы на миг представить себе жизнь без бумаги. По­жалуй, это совершенно невозможно, как невозможно представить себе су­ществование без воды, еды и других явлений, формирующих само бытие человечества. На особую роль бумаги указывают многочисленные авторы: «На Востоке бумагу называли кладовой мудрости, ... в то время как на За­паде высоко ценили бумагу, с помощью которой создается все новое и в то же время не забывается старое»1.

Cai-lun.jpg
Цай Лун
%E8%94%A1%E4%BC%A6.jpg
Памятник Цай Луну
Making_Paper_1.PNGMaking_Paper_2.PNG
Making_Paper_3.PNGMaking_Paper_4.PNG
Making_Paper_5.PNGMaking_Paper.gif
Изготовление бумаги
1024px-ArghunLetterToPhilippeLeBelExtract1289.jpg
Письмо ильхана Аргуна Филиппу Красивому, доставленное генуэзцем Бускарелло де Гизольфи. Материал - бумага корейского изготовления
A_paper_store_at_Insadong%2C_Seoul-01.jpg
Ханджи в бумажном магазине Сеула

 

В нашем исследовании речь пойдет только о бумаге, сделанной вруч­ную. Ручное изготовление бумаги освоили в Древнем Китае. «Первым чело­веком, в 105 г. н. э. разработавшим технологию производства бумаги, назы­вают некого Чхэрюна (в китайской транскрипции - Цай Лунь)»2. Китайская историческая литература свидетельствует, что Цай Лунь создал свою бума­гу из волокон шелковичного (бумажного) дерева.

 

В результате пропаривания и варки древесной коры получали сильно размягченные, но без нарушения оригинальной структуры лубяные во­локна. После длительного промывания в чистой проточной воде материал помещали на массивную каменную плиту и отбивали специальными дере­вянными колотушками, получались отдельные и достаточно тонкие волок­на. Затем их смешивали с водой, доведя до консистенции жидкой кашицы. В полученную массу добавляли склеивающую основу (сок из корней и лис­тьев некоторых растений), это делалось для того, чтобы впоследствии крас­ки и чернила не просачивались на оборотную сторону бумаги. Для отливки бумажного листа применяли специальные черпальные формы, представлявшие собой деревянные рамы со съемными бортиками, на которые была на­тянута тонкая шелковая сетка. Мастер зачерпывал формой из чана нужное количество жидкой кашицы и равномерно распределял ее по поверхности сетки, покачивая раму из стороны в сторону над чаном. Вода стекала сквозь сетку, а волокна переплетались между собой, образуя бумажный лист. Затем раму переворачивали, сырой лист вываливался на ткань, сверху на него кла­ли новый отрез ткани, процедуру повторяли многократно, чередуя бумагу и ткань. Стопу из двух - трех десятков листов придавливали гнетом, а затем подсушенные листы вывешивали на веревках.

 

В наши дни этот же, по сути, принцип лежит в основе современного производства даже на самых крупных бумагоделательных машинах - за ми­нувшие 2 тыс. лет радикальных изменений в изготовлении бумаги из расти­тельных волокон не произошло.

 

Китайцы ревностно оберегали секрет выделки бумаги, лишь несколько столетий спустя он стал известен корейцам, а в 610 г. секрет производства бумаги корейский монах Тамджин привез в Японию.

 

В Корее существует собственная традиционная бумага, она изготавли­вается вручную и называется «ханджи». В переводе с корейского это слово означает буквально: «корейская бумага», этим термином именуют все сорта традиционной корейской бумаги, изготавливаемой из коры тутового (шелко­вичного) дерева3. Китайскую бумагу в Корее называли «хваджи», а японскую - «вэджи», под иероглифом «вэ» в данном случае подразумевается «Япония», поскольку в древности корейцы называли Японию государством Вэ.

 

Производство ханджи в эпоху трех государств и в Объединенном Силла

 

Исследователи пока не могут совершенно точно определить, когда в Ко­рее началось производство ханджи, но склонны видеть его ещё в глубокой древности. Заимствовав у Китая технологию производства бумаги, корейцы развили это искусство, добившись превосходного её качества.

 

Существует несколько версий относительно истории появления и раз­вития бумажного производства в Корее, все они охватывают период со II по VII в. н. э. Согласно одной из них название сырья для производства ханджи (тутовое дерево чо) в Китае со II в. до н. э. по II в. н. э. произносилось как «tog» или «tiag». Соответственно и в Корее оно именовалось «tag», затем появилось слово «хун» и, наконец, после VI в. закрепилось название «чо»4. Такие лексические изменения отражают проникновение бумажного производства из Китая в Корею в конце II в. и дальнейшее его совершенствование на основе местных ресурсов со II по VI в.

 

Другая теория утверждает, что в период существования китайской префектуры Лолан (кор. - Аннан), на Корейском полуострове в конце III в. местные жители познакомились с бумажным производством через посред­ничество китайских переселенцев. Доказательством этого служит артефакт из захоронения Чхехёпчхон (пров. Южн. Пхёнан), обнаруженный в 1931 г.: шкатулка для письменных принадлежностей с набором кистей и красок для рисования, а также с обрывком бумаги. Найденная в Чхехёпчхоне бумага по прошествии веков утратила первоначальный вид, разбухла от влаги и стала похожей на бесформенный ком, поэтому сложно утверждать, что именно она и есть первая корейская бумага. Вопрос остается открытым, но широко известно и исторически задокументировано, что в 285 г. н. э. одно из трёх древних корейских государств Пэкче даровало правителю Японии так на­зываемое «Пособие из 1000 иероглифов», составленное Чу Хынса и пред­ставляющее собой однотомное пособие по китайской письменности и каллиграфии для начинающих, в нем автор «буквами расписал транскрипцию тысячи китайских иероглифов»5. Со дня изобретения бумаги Чхэрюном ми­нуло уже 180 лет.

 

Возможность появления бумажного производства в Корее подтвержда­ется и тем, что в III - IV вв. на полуострове осело много переселенцев, бежавших из Китая, спасаясь от феодальной междоусобицы. Развитие бу­мажного дела в Корее могло начаться под влиянием тех из них, кто владел этим искусством. Есть указания на бумажное производство на полуострове и в японских летописях, так «Нихонги» («Летописи Японии») отмечают, что на момент передачи Японии «Пособия из 1000 иероглифов» бумага в Китае вытеснила все другие материалы для письма, и привезенные в островную империю книги были выполнены на бумаге. Существенную роль в развитии бумажного дела сыграло распространение буддизма в эпоху Самгук - период трёх древних государств Кореи (IV - VII вв. н. э.), его популяризация была связана с изданием многих книг буддистского толка, особенно в Пэкче.

 

Учитывая приведенные выше факты и исторические материалы, можно предположить, что в Корее бумага стала известна после 200 г., но не позд­нее 285 г. н.э. Обобщение различных данных даёт основание утверждать, что бумажное производство здесь сложилось в период II - IV вв. Некото­рые теории переносят появление бумаги в Корее на VI - VII вв., приводят­ся следующие аргументы. Во-первых, древнее корейское общество в этот период активно осваивало конфуцианскую систему, а значит развивалось образование, требовавшее письменных материалов - туши и кисточек для письма, а также собственно бумаги. Местное производство туши и кистей зародилось в государстве Силла в VI в. Во-вторых, имеются археологичес­кие доказательства местного производства бумаги: внутри статуи Будды монастыря Пульгукса был найден свиток буддийской сутры «Мугучонгвандэ таранигён», датируемый 751 г., что свидетельствует о производстве бумаги в Корее. В-третьих, известны исторические записи о том, что в 610 г. когурёский посол по имени Тамджин передал Японии знания об изготовлении книг, бумаги, туши, о других достижениях.

 

Таким образом, даже не признав раннее появление бумажного произ­водства в Корее в период II - IV вв., мы не сможем отказать стране в облада­нии данным техническим достижением, по крайней мере, в VI - VII вв.

 

Известно, что в Китае древние мастера делали бумагу, отделяя длинные волокна при помощи округлого камня. В Корее также использовали камень, это говорит о том, что данный способ изготовления бумаги был заимствован у китайцев. Очевидно, что на раннем этапе на полуострове сосуществова­ло производство корейской (ханджи) и китайской (хваджи) бумаги. После VIII в. корейские мастера изменили технологию: волокна уже не измельча­ли по китайскому примеру, а отбивали колотушкой.

 

Большинство корейских исследователей согласны с тем, что эпоху Сам­гук следует признать «временем возникновения национального бумажного производства в Корее»6. До этого здесь имитировались китайские приемы её изготовления, но в период трёх государств возникло собственное произ­водство корейской бумаги ханджи. К сожалению, практически не осталось исторических материалов, которые позволили бы судить об искусстве бу­мажного производства того времени.

 

Предполагается, что технология бумажного дела в Корее варьирова­лась в силу географических особенностей отдельных районов страны. На холодном севере сложно было культивировать тутовые деревья, и здесь на производство бумаги шла конопляная пенька. Юг полуострова идеально подходит для выращивания шелковицы, что дает возможность приготовить бумажное волокно очень хорошего качества. В силу этих причин мастера Когурё специализировались на изготовлении «обычной» бумаги из коноп­ляного волокна, а Пэкче и Силла славились высококачественными сортами ханджи.

 

Центрами бумажного производства стали столицы Когурё, Пэкче и Силла. Объяснить географию распространения этого ремесла не сложно: в столицах и окрестностях проживала аристократия, выступавшая главным потребителем бумаги. Образцов бумаги, произведенной в Когурё и Пэкче, не обнаружено, но в распоряжении современных ученых есть ханджи пре­восходного качества из Силла.

 

Самым древним из сохранившихся образцов корейской бумаги являет­ся запись буддийской сутры «Мёпомнёнхвагён» / «Saddharma pundarikasura» (национальное достояние № 185, Корейский национальный музей, г. Сеул), осуществленная в Когурё на силланской ханджи в первой половине VII в. Текст сутры написан на бумаге высочайшего по тем временам качества, при её изготовлении древесные волокна отбивали колотушкой, не разрезая, а затем измельчали особым способом. К середине VII в. корейские бумагоделы имели уже достаточно большой собственный опыт, как отмечают южнокорейские исследователи, «...минули те времена, когда технология производства бумаги копировалась у китайцев»7.

 

При производстве бумаги в Когурё и Силла широко использовалась технология химической варки и отбеливания. Такая бумага получалась од­нородной по структуре, чем существенно отличалась от китайских анало­гов. С начала VII в. начали применять способ, заимствованный у Китая, при котором волокна резали при помощи ручной мельницы, но впоследствии в Корее перешли на местную технологию, позволявшую отбеливать длинные волокна без их предварительного измельчения. С тех пор и по сей день этот способ является основным для традиционного бумажного производства ханджи. Корейская бумага отличается особой плотностью и прочностью, что связано с сохранением длины исходного волокна.

 

Силланские мастера объединили различные методы и к VIII в. осво­или производство нескольких разновидностей корейской бумаги: пэкчху, керимджи и других. Центром бумажного дела Объединенного Силла (668-935 гг.) являлся столичный район Кёнджу, специализировавшийся на ка­чественной беленой бумаге пэкчху. Она полностью удовлетворяла админис­тративным и образовательным потребностям силланского общества.

 

Бумага пэкчху была широко известна как внутри страны, так и за её пре­делами. Она высоко ценилась даже на родине ремесла - в Китае. Японский историк бумажного дела С. Яги отмечает, что именно «силланская пэкчху отличалась настолько удивительным качеством, что её нельзя сравнить ни с какой другой бумагой, а с тех пор, как она попала в Китай, ее считали дра­гоценным материалом»8.

 

Упомянутый выше буддийский манускрипт «Мугучонгвандэ таранигён» (национальное достояние № 196, Корейский национальный музей, г. Сеул) первая в мире работа с гравюрным изображением, напечатан на пэкчху уникального качества, произведенной из тутового дерева. С сере­дины VIII в. бумага подвергалась особой химической выварке, благодаря чему достигался её белоснежный оттенок, такая ханджи получила название «керимджи». Именно на ней была напечатана известная буддийская сутра «Пэкчимуксохваомгён», датируемая 755 г.

 

Бумажное производство в Корё (918 - 1392 гг.)

 

В эпоху Корё власти провели учет и «стандартизацию» ремесленников и мест производства бумаги. С этого времени получила распространение многослойная бумага, поскольку в ущерб эстетическим качествам ханджи возросли требования к её прочности. Лучшим сырьем для производства про­чной плотной бумаги оставалось тутовое дерево, феодальное руководство Кореи стимулировало ввоз шелковицы из Китая и местное производство. Кроме того, корейские мастера активно экспериментировали с различным иным сырьем.

 

По всей стране в районах с благоприятными климатическими услови­ями были открыты государственные мастерские по производству бумаги (кор. - «чисо»). Каждая мастерская специализировалась на изготовлении бумаги определенного сорта, причем название ей давали в соответствии с видом сырья, которое использовалось при производстве. Так, в провинции Чхунчхон из батата делали бумагу магольджи, в Чолла - коджонджи (из рисовой соломы), в Канвоне и Кёнсане - юмокчи (из молодых побегов и листьев ивы)9. Новые сырьевые материалы и оригинальные приёмы их пе­реработки позволили ремесленникам создавать не только привычную бело­снежную ханджи, но и бумагу с жёлтыми, красноватыми и даже чёрными оттенками. Изготовленная в Корё бумага отличалась также особой прочнос­тью и большим сроком службы, при этом сохранялось традиционное произ­водство белоснежной ханджи.

 

В корейской летописи «Корёса» / «История Корё» нередко встречаются свидетельства о том, что государство поощряло посадку и культивирование тутовых деревьев и прочего растительного сырья для бумажного ремесла. Производство сырьевых материалов находилось под контролем специаль­ных инспекторов. В годы правления вана Мёнджона (1171-1197 гг.) особое отношение властей к бумажному производству получило законодательное подкрепление, оно было объявлено исключительной государственной мо­нополией. Мастерские и мастера вносились в государственный реестр, вся продукция строго учитывалась и сдавалась государству. Примечательно, что в отличие от многих других видов ремесла, люди, имевшие отношение к из­готовлению бумаги, не только были записаны в специальной книге подвор­ных записей, но и занимали достаточно высокое общественное положение. Таким путем шло формирование особой «бумажной» политики феодальных властей, направленной на стимулирование и контроль над производством ханджи в Корее.

 

Способы производства бумаги. В качестве сырья для производства бу­маги использовались как волокна тутового дерева, так и другие материалы. При их варке для получения целлюлозы использовали известь, а при очистке целлюлозы - различные химические ингредиенты. В качестве инструментов и орудий производства применялись: большой чан для варки целлюлозы, набор для отбеливания и деревянная рама с натянутой на нее сеткой. Метод отбивания волокон называли «точхимпоп» либо «чхуджипоп». Сначала волокно опускали в воду, затем отбивали его большой колотушкой, при этом максимально проявлялись умение и сноровка мастера. Отбивание - очень важная стадия производства бумаги, поскольку длинные волокна тутово­го дерева не разрезались, а использовались в своем первоначальном виде. Данный процесс позволял повысить гигроскопичность волокон, удалить различные дефекты (ворсинки, прочий мусор), «заделать» пустоты между ними, и в итоге получалась бумага с гладкой, блестящей поверхностью.

 

В ходе отбивания волокон через каждые 10 слоев бумагу смачивали во­дой до тех пор, пока первый лист не становился влажным, этот процесс повторяли несколько раз и складывали листы друг на друга. Когда высота стопки достигала ста листов, ее разделяли на дюжины, клали на ровную, гладкую доску и придавливали большим камнем, по прошествии суток бу­мага полностью пропитывалась влагой. Затем по ней стучали большой ко­лотушкой 200 - 300 раз, нижние листы бумаги склеивались, из ста листов примерно 50 становились сухими, другие 50 - оставались влажными. Слои высохшей и сырой бумаги чередовали между собой, после чего снова отби­вали 200 - 300 раз. Потом бумагу сушили в тени в течение полусуток, снова складывали листы в стопку, отбивали 3-4 раза, в результате из них удаля­лась абсолютно вся влага.

 

После всех этих манипуляций проверяли её толщину, ещё немного сту­чали по ней, теперь получалась светлая, блестящая промасленная бумага. Этот способ, при котором листы бумаги отбивали, чередовали между собой, очень трудоёмкий, он требует исключительно ручных усилий. В результате бумага ханджи получалась блестящей, плотной, без дефектов, а её поверх­ность - абсолютно чистой и гладкой10.

 

Сорта бумаги. Наиболее известными сортами корёской бумаги были: плотная и прочная санхваджи; тонкая и красивая сонджаджи, которая ис­пользовалась для изготовления вееров; необычайно прочная кемунпхёджи; удивительно белая и мягкая пэнмёнджи. Производились они в провинциях с развитой культурой тутового дерева: Кёнги и Кёнсан.

 

Высоко ценились несколько разновидностей ханджи, изготовленной с применением коры различных деревьев от дуба до ивы: сокчхуджи, кёнджи, ачхонджи. Она отличалась особой текстурой и легким узором поверхности, её очень высоко ценили в Китайской империи. Особая ручная переработка коры требовала труда не простых наёмных рабочих, а ремесленников-специалистов, бумага получалась плотной, прочной, блестящей, с гладкой, как шёлк, поверхностью и необычным узором.

 

Оригинально выглядела бумага пэкчхуджи: она была плотная по текс­туре, довольно толстая с блестящей матовой поверхностью. Для производс­тва такого сорта применяли особый режим вымачивания и сушки. Помимо вышеназванных существовало не менее двух десятков иных сортов ханджи: санпэкджи, сахонджи, самчхонджи, кёнянджи, чхонджаджи, кымпунджи, чхонджи и многие другие.

 

Применение. Бумага в Корё пользовалась повышенным просом, она шла не только на удовлетворение разнообразных текущих потребностей, но и на реализацию масштабных проектов, связанных с изданием религиоз­ной и официальной литературы. В период правления вана Хёнджона (1020 - 1038 гг.) несколько раз переиздавались буддийские сутры «Пхальмантэджангён» и «Сокчангён», при ване Чонджоне (1035 - 1046 гг.) - сборники буддийских текстов «Янхансо» и «Тансо», при Мунджоне (1047 - 1182 гг.) - различные книги и религиозная периодика. На 23 г. правления вана Индона (1123 - 1146 гг.), в 1145 г., вышло знаменитое 50-томное историческое сочинение Ким Бусика «Самгук саги» / «Исторические записи трёх госу­дарств». Такая политика корёских властей стимулировала спрос на бумагу, и её производство достигло «...небывалых объемов»11.

 

На бумаге писали буддистские, медицинские, исторические тексты, различные книги, использовали её в качестве подарка и материала для пе­чати денег. Поскольку бумага была дорогой, население каждой провинции облагалась «бумажной» податью. Помимо традиционных для европейского мышления направлений бумагу в Корее широко применяли в производстве вееров и зонтов, дорогие её сорта преподносили в качестве подарка. Режим вассальных отношений, существовавший между Кореей и Китаем, подразу­мевал даннические поставки дорогих сортов ханджи в Пекин.

 

Характерно одно из заблуждений, бытовавших в имперском Китае и связанных с привезенной из Корё бумагой. В Китай отправляли ханджи самого отменного качества, прежде всего, прочную кемунпхёджи и удиви­тельно белую пэнмёнджи. Такого качества бумагу в Китае не производили, и здесь сложилась убежденность, что корейцы делают её не из древесины тутового дерева, а из шелковичных коконов, поскольку ханджи обладала потрясающей прочностью и блеском. Китайцы утверждали: «поскольку корёская бумага делалась из шелковичных коконов, она получалась очень белой и прочной, при письме хорошо впитывала тушь»12. Строительство и ремонт дворцов китайской знати требовали большого количества кемун­пхёджи, которой после пропитки воловьим жиром заклеивали окна. Кемун­пхёджи практически не пропускала влаги и не боялась инея или сильных ветров. Государственные ведомства использовали пэнмёнджи для записи наиболее важных указов и распоряжений, в том числе императорских, осо­бенно полюбилась она придворным каллиграфам и поэтам Китая13.

 

Особые писчие качества ханджи подчеркивал известный корейский мыслитель XVII в. Пак Чивон: «Самое главное - ханджи хорошо впиты­вает тушь, но буквы не расплываются, бумага плотная, чтобы ее разорвать, нужно приложить усилия». Он указывает на технологические сложности производства: «Плохо то, что, если не отбить волокна как следует, бумага получается грубой, на ней трудно писать, если же отбить слишком сильно, поверхность бумаги получается очень гладкой, кисть для письма скользит, тушь плохо впитывается»14.

 

Бумажный и печатный бум XI - XII вв. сменился длительным застоем, когда в конце XII в. Корейское государство приходит в упадок и лишается суверенитета в условиях монгольского владычества. Спад производства со­провождался ухудшением общественного статуса производителей бумаги, сокращением земельных площадей, отведенных под выращивание тутовых деревьев.

 

Бумажное производство в королевстве Чосон (1392 - 1910 гг.)

 

Развитие бумажного производства в королевстве Чосон сопровождалось учреждением специальных органов контроля, совершенствованием сырье­вой базы и технологий, а также расширением области применения бумаги.

 

С проведением целого комплекса реформ в области политики, экономи­ки и культуры и повышением интереса к национальным культурным ценнос­тям связано открытие централизованных мастерских по производству бума­ги и восстановление государственной монополии над отраслью. Во время правления вана Седжона (1419 - 1450 гг.) бумажные мастерские получили официальный статус государственных. В 1415 г. были учреждены органы, которые напрямую ведали производством бумаги - «чоджисо». Они контролировали технологические процессы, определяли его объемы, следили за эффективностью снижения затрат. Правительство предприняло меры по поставкам различного сырья, чтобы обеспечить рост бумажного производс­тва, по стандартизации бумаги и её качества, начались целенаправленные исследования в области улучшения качества продукции. О возросшей роли бумажного производства в системе корейского ремесла XV - XVI вв. свиде­тельствуют данные учета мастеров: количество лиц, занятых в производстве бумаги, составляло порядка 22,5% от общего числа всех ремесленников15.

 

В государственных ведомствах серьезно озаботились восстановлени­ем производства тех сортов бумаги, которыми славилось Корё. Основным сырьём для ханджи оставалось тутовое дерево, однако было бы неверно утверждать, что бумагу делали исключительно из него. Фактически в качес­тве сырья для бумаги можно использовать любое растение, поэтому сырье становится разнообразным, и наблюдается тенденция к упрощению техно­логии. Производству бумаги придавали большое значение на государственном уровне, специально выделяли поля для выращивания тутовых деревь­ев. Для совершенствования качества бумажной продукции заимствовались японские технологии, закупалось некоторое японское сырье и химические материалы.

 

Основной продукцией отрасли была бумага для производства книг, шляп и других головных уборов, ширм, зонтиков, вееров, шкатулок и про­чих бумажных изделий, половых покрытий, бумаги для оклейки окон и стен, для рисования и письма, бумага нашла применение во многих областях, она стала подлинным товаром повседневного обихода.

 

Корейская бумага оставалась качественной: белая, блестящая, тонкая, но при этом прочная, она идеально подходила для книгоиздания. В XV - XVI вв. ханджи славилась, как и прежде, но рост спроса на бумажную продукцию и тяжелая обстановка в стране после Имджинской войной с Японией (1592 - 1598 гг.) привели к ряду негативных последствий. В час­тности, из-за недостатка тутового сырья его смешивали с иными матери­алами: соломой, ячменем, тростником - это отрицательно сказывалось на качестве ханджи.

 

Способы производства бумаги. В начале эпохи Чосон использовали традиционные растительные культуры, прежде всего тутовое дерево. По прошествии времени его стало катастрофически не хватать, поэтому пришлось использовать листья табака, рисовую солому, кору и листья сосны, ивы, дуба, мох, коноплю и другие растения; все это смешивалось в различ­ных комбинациях, и в результате получалась низкосортная бумага, не имев­шая ничего общего с традиционной ханджи. Подобную бумагу делали из того сырья, которым был богат конкретный регион страны.

 

Японский способ изготовления бумаги, внедренный при Седжоне, мало отличался от корейского, примечательно только, что в производстве ис­пользовали материалы, завезенные из Японии. Корейцы стали применять и китайскую технологию «хваджипоп», при которой полуфабрикат придав­ливали большим плоским камнем, таким образом научились выделывать чрезвычайно тонкую бумагу.

 

Творческий поиск корейских мастеров позволил усовершенствовать собственные приемы с тем, чтобы изготавливать оригинальные сорта хан­джи. Такого рода технологии описаны во многих экономических трактатах XVI - XVII вв., например, в «Саллим кёндже» / «Лесная промышленность» Хын Мансона, касающемся бумажного производства: «На второй месяц по лунному календарю в сухую землю высаживали семена вяза; на зиму, чтобы не перемерзли, их укрывали картофельной ботвой; по прошествии трёх лет ростки подрезали, а осенью, когда листья желтели, их срезали и сдирали с них кору. В процессе химической варки черной коры (хыкпхи) применяли древесную, ячменную, соломенную золу, а также золу, получен­ную из раковин двустворчатых моллюсков. После этого получали «свет­лую» кору (пэкпхи), которую вновь проваривали с использованием одного из вышеназванных природных алкалинов; полученную массу несколько раз промывали, замочив в речной воде, воду сливали, затем отбивали волокно колотушкой, подвергали химической варке в большом чане. Затем добавля­ли в них слизистый секрет, получаемый из коры и корней вяза в качестве «склеивающего» элемента. Образовавшуюся массу тщательно перемешивали, зачерпывали ее сеткой, через отверстия в которой стекала вода, и в резуль­тате формировалось полотно. На сырую бумагу сверху клали доску, придав­ливали чем-нибудь очень тяжелым, удаляя по возможности всю влагу, после чего сушили, расстелив ее на большом плоском камне (валуне), доске, на лугу или же в доме на полу, растопив печь. Затем, обработанную таким образом бумагу, подвергали окрашиванию. Для этого использовали различные краси­тели растительного происхождения. Существовал способ, при котором не­посредственно перед отделением листов в кашицу добавляли определенный краситель, в зависимости от желаемого цвета. Для получения алого оттен­ка использовали сок хурмы, т. е. до отделения на листы в кашицу добавляли сок, варили, и только потом делали бумагу. Для достижения красного цвета окрашивали, вылив сок ягод непосредственно на бумагу. Для синего цвета использовали растение индиго. Так же, как и при получении алого цвета, его добавляли в древесную массу, после окрашивания которой делали бумагу. Непосредственно перед тем, как отделить листы, их сверху смазывали соком. Для получения жёлтого оттенка использовали сок куркумы»16.

 

Сорта бумаги. Сорт и название определялись сырьем, толщиной, дли­ной, шириной, цветом, внешним видом и областью применения. Согласно историческим источникам в королевстве Чосон производились следующие сорта бумаги:

  • с точки зрения сырья:

чоджуджи (из тутового дерева), санджи (из шелковицы), пэктхэджи (из смеси тутового дерева со мхом), сонпхиджи (из коры сосны), юопчи или юмокчи (из ивовых листьев и побегов), иджи (из волокнистых луговых трав), магольджи (из мякоти батата), нохваджи (из тростника), моджольджи (из ячменной соломы), коджонджи (из рисовой соломы);
  • по цвету:


сольхваджи (белая, как снег), пэнноджи (белая, как молоко), чукчхонджи (белая, как сердцевина бамбука, очень тонкая, но прочная), сэккальджи (цветная);

  • по области применения:

чамунджи (покрывалась лаком, служила в качестве дощечки для чисто­писания), понпончи (специальная бумага для ведения королевской докумен­тации), сехваджи - (для рисования картин с пожеланиями счастья в Новом году), чханходжи / кёньянджи / пёльванджи / самчхопчи (для канцелярских нужд), пхёнчаджи (тонкая, беленькая, чистая, гладкая, идеально подходила для изготовления вееров и бумажных змеев), кемокчи (для написания ука­зов вана), пэкчи / чханджи (книги, упаковка для лекарств, оконная бумага, обои, раздвижные двери, бумага для оклейки стен и пола), ондольджи (для покрытия пола в доме с традиционной системой отопления ондоль), конмульджи (скатерти, платки, книги, флаги), тэсанджи (обои, раздвижные двери, книги);
  • по месту производства:


моджольджи, пхёджи, торёнджи, анджи, пэкчуджи, санчуджи, чханджи (провинция Кёнсан); коджонджи, пхёджонджи, чамунджи, чубонджи, пхибонджи, согеджи, чхунмунджи, торёнджи, чунпокчи, санпхёджи, анджи, сехваджи, хеаякчи, санчуджи, юдунджи (провинция Чолла); магольджи (Чхунчхон); хюджи (Канвон)17.

 

Отказ от исключительного использования тутовой древесины при про­изводстве ханджи, включение в состав бумажного «теста» иных раститель­ных компонентов не могли не сказаться на качестве корейской бумаги. Это было отмечено даже в Китае, всегда высоко ценившем привезенную с по­луострова бумагу: «То, что бумага из Чосона грубая и плотная, несомненно, её достоинство, но её трудно разорвать, и она не подходит для рисунков и каллиграфии»18.

 

Традиции бумажного производства с конца XVI в. утрачивали былое значение, государство пыталось компенсировать свои финансовые трудно­сти за счет интенсификации поборов; не остались в стороне и мастера-бумагоделы, давление на них со стороны властей усилилось, рядовые корей­ские мастера утратили творческий характер, постепенно это производство пришло в упадок. В середине XVII в. оно сохранилось преимущественно в буддистских храмах, половину государственного заказа на бумагу обеспечивали именно они. В дальнейшем ситуация ухудшилась настолько, что в конце эпохи Чосон ханджи практически не производилась, и в страну её импортировали из Китая и Японии.

 

Производство бумаги в колониальной Корее (1910 - 1945 гг.)

 

Механизм управления бумажным производством Кореи, действовавший в первой половине XX в., сложился в ходе административной реформы 1882 г., он был сохранен и японскими колонизаторами. В стране были закрыты все филиалы ведомства по надзору за бумажным производством, действо­вавшие в основных местах изготовления ханджи. Вместо них появилась единая центральная служба, осуществлявшая надзор за предприятиями по производству и реализации бумаги. Государственная монополия офици­ально была упразднена, однако контрольные функции государства в сфе­ре бумажного дела сохранились. С введением мер по усовершенствованию техники производства бумаги и поощрению выпуска бумажной продукции, для того чтобы стабилизировать цены на сырье, была проведена политика, в рамках которой поощрялось выращивание тутовых деревьев, открытие коллективных хозяйств и производственных организаций, исследования по улучшению качества и ассортимента продукции.

 

Захватившие Корею в 1910 г. японцы в целом продолжали такую же «бумажную» политику. С 1912 г. в генерал-губернаторстве Чосон действо­вала Опытная станция по производству бумаги, в 1915 г. при ней были уч­реждены промышленные курсы. Общим контролем ведало колониальное Управление по химической промышленности. Опытная станция изучала ис­ходное сырьё и готовую продукцию. На курсах вели подготовку специалистов-технологов нижнего и среднего звена, читали лекции по практическому применению современного оборудования, обеспечивали повышение квали­фикации специалистов, в том числе и в области производства уникальной ханджи.

 

Главное направление заключалось в массовом производстве промыш­ленных сортов, но уделялось внимание и совершенствованию изготов­ления ханджи, первоочередной задачей которого была стандартизация и модернизация как используемых материалов (закупка семян в Китае), так и собственно процесса производства бумаги (его технологии) и готовой продукции. При этом большое внимание уделялось поддержке и поощре­нию закупок новейшего оборудования: форм для печати, сушильных аппа­ратов, баков для химической варки сырья и т. д. Была предпринята попыт­ка производить в Корее японскую бумагу вэджи, которая была достаточно дорогостоящей по себестоимости. Благодаря модернизационным мерам ко­лониальной администрации удалось существенно увеличить производство древесной пульпы и число предприятий по производству бумаги. Снижение себестоимости сырья привело к тому, что с 1920-х гг. в качестве сырья при производстве ханджи впервые применяли смесь из древесной пульпы.

 

Способы производства. В области производства бумаги произошли существенные изменения: в качестве активных химических веществ на стадиях химической варки и отбеливании использовали соду и другие искусственные отбеливатели, при дублении вместо колотушки теперь приме­няли механический пест, появились специальные формы для сухой печати. Модернизация производства положительно сказалась на процессе изготов­ления бумаги и её качестве. Помимо тутового волокна, которое по-прежнему оставалось основным сырьем, использовали и другие виды шелковицы, огуречное дерево, рисовую солому и прочие материалы. В качестве клеевой основы использовали секрет корней вяза, который добавляли к древесной пульпе после вымачивания в воде.

 

Ханджи в современной Корее

 

В XX в. в Корее, безусловно, преобладает бумажное производство ев­ропейского типа, на смену натуральному сырью и ручному труду пришли машины и химические вещества. Однако традиционная корейская бумага по-прежнему производится, несмотря на существование проблемы при­митивного и устаревшего способа её изготовления. Большая роль ручной работы и затраты рабочего времени делают ханджи достаточно дорогой, кроме того кустарное производство не дает возможности производить много бумаги. Производство ханджи стало стремительно вытесняться на внутреннем рынке, но южнокорейское общество и государство прилагают существенные усилия для сохранения национального наследия, в том числе и уникального производства ханджи.

 

Сорта бумаги. По данным 1990 г. в Южной Корее насчитывалось по­рядка 40 сортов бумаги ханджи, при этом все, за исключением коджонджи (бумага из рисовой соломы), производились из волокон тутового дерева19. Все современные разновидности традиционной бумаги (чханходжи, сагоджи, юсамджи, тхэмипунджи, саннэджи, вансанджи, капхёнджи, кёнянджи, коджонджи) имеют образное собирательное название «пэкчи».

 

Старинная корейская поговорка гласит, что «требуется 99 прикосно­вений человеческих рук, чтобы сделать один-единственный лист ханджи; и когда человек достает листок ханджи, чтобы использовать его в какихлибо целях, это есть сотое и последнее прикосновение». Вот почему сино­нимом ханджи является слово «пэкчи», что в переводе с корейского бук­вально означает «бумага ста прикосновений»20.

 

Назовем наиболее известные сейчас разновидности ханджи:

  • чанджи, сравнительно плотная, подразделяется на сорта тхэджанджи, ёнчханджи, тэджанджи, нонсонджи, иммуджи, сохуджи, веджанджи, сиджонджи;
  • какчи, плотная и прочная по текстуре двухслойная бумага, к данному типу относятся сорта собёлъджи, тэкакчи, чамунджи.
  • хванджи / хеанходжи, плотная бумага различных сортов для полового покрытия и для оклейки стен.
  • иммоджи, используется для изготовления шляп на бамбуковом кар­касе.


Корейские мастера разработали технологию окрашивания, при которой используются исключительно натуральные красители. Ханджи окрашивают в яркие цвета (в основном, синий, красный, черный, белый и желтый), а за­тем используют в народных ремеслах. Традиционная цветовая гамма ханджи варьируется от белого до желтовато-зелёного, зеленого, синего и красного цветов с различным оттенком. Из неё делают вазы, корзины, кисеты для таба­ка, коробки для хранения одежды, подносы и многое другое. Таким образом, применение ханджи в значительной степени влияет на сохранение некоторых других национальных ремесел, являющихся достоянием корейской нации.

 

Процесс производства. Если говорить о технологии производства, из­готовление ханджи представляет собой очень кропотливый и трудоёмкий процесс, требующий больших затрат сил, умений и времени. Он включает в себя более десяти стадий. Только после такой сложной обработки кора ту­тового дерева превращается в традиционную корейскую бумагу. На сегод­няшний день схема процесса производства ханджи выглядит следующим образом: древесное сырьё —► снятие коры —► тщательный отбор —► промы­вание водой —► химическая варка —► тщательный отбор —► отбеливание —► дубление —► перемешивание —► отливка листов —► прессовка—► сушка—► го­товая продукция.

 

В современной Корее система ручного производства ханджи стала коо­перативной; это означает, что сырье производят в коллективном хозяйстве, затем его раздают крестьянским семьям, и после того, как будет готова сырая бумага, проводят работы. Помимо крестьянского промысла появилось также много мелких частных предприятий, специализирующихся на производстве традиционной бумаги, но они являются второстепенными по значимости объектами после государственных крестьянских мастерских. Основными регионами традиционного бумажного производства остаются провинции Чолла, Кёнсан и Кёнги.

 

Процесс производства ханджи очень трудоемкий и долгий, он сопряжен со многими проблемами. Производство бумаги традиционным способом в большом количестве невозможно, поэтому оно по-прежнему представляет со­бой кустарный промысел, является источником загрязнения окружающей сре­ды, затратно в финансовом плане и крайне сложно обеспечить его контроль.

 

Можно провести чёткую параллель между процессом изготовления ханджи и образом жизни корейцев. Так же, как «бумагоделы» вкладывают все сердце, всю душу в производство традиционной бумаги, с таким же усердием каждый кореец трудится на протяжении всей своей жизни во бла­го своей семьи и своей родины. И, действительно, корейская нация издавна славится своим невероятным трудолюбием, упорством и потрясающей ра­ботоспособностью, позавидовать которым может каждый. Таким образом, процесс изготовления ханджи является бесценным источником информа­ции и хранилищем колоссального опыта, накопленного корейцами за мно­гие и многие столетия, а также во многом отражает характерные националь­ные черты, национальный дух корейцев, их менталитет и особенности их мышления.

 

По результатам современных исследований, на сегодняшний день во всей Южной Корее осталось не более 60 мастерских, где занимаются произ­водством традиционной бумаги. Конечно, эта цифра ничтожно мала. С ухо­дом ханджи на второй план в этой сфере можно наблюдать весьма удруча­ющую картину. Традиционная бумага, которая производится в Корее в наши дни, уже совсем не та, что была раньше: она хрупкая, ломкая, желтеет со временем. Ее качество оставляет желать лучшего. Корейский исследователь Чхве Чонхо в книге «Наследие корейской культуры» с горечью отмечает: «Когда я останавливаюсь в каком-либо отеле, у себя на родине или за рубе­жом, я обращаю внимание на бумагу и конверты, на которых имеется знак отеля. По сравнению с качеством бумаги, предоставляемой иностранными отелями высшего класса (она мягкая, белая, полупрозрачная и гладкая на ощупь), качество нашей бумаги соответствует уровню отсталой страны тре­тьего мира. И каждый раз, получая письма от своих коллег из Японии, мне становится обидно за свою страну, потому что японцы, которые на целое столетие опережают нас по уровню индустриализации и модернизации, при производстве бумаги пхёнджичжи и вонгоджи по-прежнему применяют традиционный способ «хваджи», при котором бумага делается вручную»22. Возможно ли возродить производство ханджи в прежних масштабах? Чхве Чонхо отвечает на этот вопрос следующим образом: «Вернуть к жизни бу­магу пэкчху из тутового дерева, качество которой всячески нахваливали иностранцы, маловероятно»23.

 

Повышение объемов производства ханджи и увеличение спроса на нее должно стать общенациональной задачей. На традиционной бумаге можно печатать приветственные речи президента, визитки высокопоставленных государственных служащих или грамоты о присвоении научных степеней, званий и прочих поощрений. Ханджи может стать символом Кореи, о кото­ром бы знали во всем мире. Только повысив спрос на традиционную корей­скую бумагу внутри страны, можно сказать, что её возрождение как одного из элементов богатейшего культурного наследия Кореи - это не пустые сло­ва или несбыточная мечта, а реальность.

 

Интересным фактом является то, что при всём многообразии сортов бумаги, которыми пестрят прилавки магазинов, многие корейцы остаются верны традиции и предпочитают именно ханджи другим её аналогам. Так в чём же заключается секрет из года в год не снижающейся популярности традиционной корейской бумаги? Разгадка проста. И кроется она в том, что ханджи обладает рядом неоспоримых преимуществ, достоинств, выгодно отличающих её от европейской бумаги. Прежде всего её уникальность за­ключается в том, что она хранится многие годы. В Корее даже существует пословица, гласящая: «Холст хранится пятьсот лет, а бумага - тысячу». Во-вторых, ханджи необыкновенно прочная, но при этом она тонкая и гладкая на ощупь. Известно, что корейская традиционная бумага может выдерживать даже человека среднего веса. В-третьих, это экологически чистый, дышащий материал, пропускающий воздух. В-четвёртых, ханд­жи великолепно хранит тепло, так же, как одежда из хлопка. И, наконец, в-пятых, она блестящая и полупрозрачная на свет. Все вышеперечисленные свойства традиционной бумаги в совокупности дают ей большое преиму­щество и играют решающую роль при выборе, какую бумагу использовать: европейского производства или же отечественного, по традиционному способу, в пользу, конечно же, последнего. Таким образом, производство ханджи является неотъемлемой частью многовековой истории и культуры корейского народа, по сути, оно стало одним из символов корейской нации, наравне с мугунхва, тхэгыкки и кимчхи.

 

Говоря о роли ханджи, следует отметить, что она нашла широчайшее применение во многих сферах жизни корейцев, а посему и значение изго­товления бумаги традиционным способом огромно. Ханджи используют в основном в двух целях - в качестве материала для записи и хранения тек­стовой информации и в быту. Традиционная бумага снискала заслуженный успех у каллиграфов и художников, поскольку благодаря своей текстуре и гладкой поверхности линии, наносимые кистью по бумаге, получаются ровными и выразительными. Также на ханджи часто писались важные ис­торические документы, поскольку она славится своей прочностью и дол­говечностью. Данная особенность, которой обладает традиционная корей­ская бумага, послужила важным фактором того, что сохранились и дошли до наших дней уникальные памятники истории, из которых мы можем по­черпнуть много информации о жизни в ту или иную эпоху существования Корейского государства.

 

В быту ханджи используется в качестве обоев, а также как заменитель окон и дверей. Удивительно, но корейцы благополучно коротают студёную зимнюю пору, с её крепкими морозами и сильными ветрами, в домах, в ко­торых двери и окна представляют собой всего-навсего тоненький листок бумаги! Это является подтверждением тому, что ханджи - прекрасный теплоизоляционный материал. Однако ханджи великолепно пропускает солнечные лучи, наполняя комнату мягким, струящимся светом. А ночью, когда лунный свет падает в окна, и тени ложатся на бумагу, а ветер лас­ково щекочет её поверхность, создаётся необыкновенная атмосфера уюта и тепла, как в старые давние времена. И конечно, это не может не трогать за душу корейцев, так трепетно относящихся к истории и культуре своей родной страны. Уютные корейские домики, система подогрева пола ондоль и бумажное оформление из ханджи - вот те неотъемлемые атрибуты тра­диционной Кореи. Именно такой была Корея на протяжении многих веков и такой она осталась для многих и многих корейцев, которые хранят в сво­ей памяти и почитают традиции и обычаи прошлых поколений. И благода­ря существованию народных видов искусств, таких, например, как произ­водство ханджи, по сей день сохраняется самобытность Страны утренней свежести. Пока живы народные промыслы, корни которых уходят в далёкое прошлое, будет жить и традиционная культура.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Kim Sam-ki. Traditional Paper Crafts // Koreana. 2001. № 1. P. 73.
2. Большой словарь народных обычаев. Т. 2. Сеул: Минджок мунхваса, 1991. С. 1536.
3. An encyclopedia of Korean culture / Ed. by Suh Cheong-soo. Seoul: Hansebon, 2004. P. 513.
4. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел. Сеул: Иегён, 2003. С. 198.
5. Всемирная энциклопедия «Тусан». Т. 24. Сеул: Тусан, 1997. С. 367.
6. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи. Сеул: Нанам, 2004. С. 239.
7. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 198.
6. Цит. по: Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241.
9. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 201.
10. Там же. С. 199, 200.
11. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241.
12. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 200.
13. Там же.
14. Цит. по: Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 201.
15. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241,243.
16. Цит. по: Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 202 - 203.
17. Там же. С. 203-204.
18. Там же. С. 205.
19. Там же.
20. Ven Young Dam. Hanji. The Development and Production of Traditional Korean Paper // Korean Cultural Heritage. Fine arts. Vol. 1. Seoul: Korea Foundation, 1994. P. 159.
21. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241. С. 245.
22. Там же. С. 246.
23. Там же.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

      Автор foliant25 Добавлен 20.08.2018 Категория Япония
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Нестеренко А. Н. Князь Вячко
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Вячко // Вопросы истории. - 2018. - № 7. - С. 30-42.
      Удельного кукенойского князя Вячко его современник, автор Ливонской хроники Генрих, описывает как разбойника, клятвопреступника и убийцу. Отечественная историография представляет Вячко как героического воина, символизирующего совместную борьбу русского и прибалтийских народов с «католической агрессией».
      Об удельном князе Вячко в русских летописях содержится только одно упоминание — краткое сообщение Новгородской первой летописи о том, что в 1224 г. он был убит немцами в Юрьеве1. Поэтому все, что нам известно об этом князе, основано на сообщениях Хроники Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ)2. Без этого источника невозможно было бы установить, кем был Вячко, как он оказался в Юрьеве и как погиб.
      В отечественной историографии, начиная с В.Н. Татищева, назвавшего Вячко мужественным и мудрым воином, этого князя принято представлять героем и символом совместной борьбы русских и эстов против «крестоносной агрессии»3. В этом качестве он был запечатлен в бронзовом памятнике «Князь Вячко и старейшина Меэлис, отдавшие свои жизни при обороне Тарту в 1224 году», скульптора Олаве Мянни, установленном в Тарту в 1980 г. в честь 950-летия со дня основания города Ярославом Мудрым.
      Автор Хроники Ливонии Генрих, наоборот, представляет Вячко разбойником и убийцей и, считая его одним из самых опасных преступников, называет «корнем всякого зла в Ливонии»4.
      Из описания событий, связанных с именем Вячко в ЛХГ, можно составить образ типичного удельного князька времен расцвета на Руси периода феодальной раздробленности. Главным занятием, служившим основным источником доходов князя и его дружины, были военные набеги с целью грабежа. В этом смысле деятельность Вячко может служить еще одной иллюстрацией концепции Мансура Олсона, рассматривавшего его как «оседлого (stationary) бандита»5. Вячко обложил данью местных жителей в обмен на их защиту от других «бандитов», выступив в качестве «покровителя тех, кого он грабит»6.

      Памятник князю Вячко и старейшине эстов Меэлису в г. Тарту

      Кокнесе. Развалины орденского замка, выстроенного на месте крепости Вячко. Фото начала XX века

      Осада Дерпта, 1224 г. Рисунок Фридриха-Людвига фон Майделя
      О происхождении князя доподлинно неизвестно. Гипотетическая дата его рождения заключается между 1175 и 1180 годом7.
      По версии Татищева, основанной на пересказанной им легендарной «повести о Святохне», Вячко был сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича8. Легенда о Святохне — классический литературный сюжет о злой мачехе, которая помыкает своим простодушным и инфантильным мужем, стремясь получить преференции для родного дитя за счет приемных.
      Согласно этой легенде, от первого брака у Бориса было двое сыновей: Василько и Вячко. Овдовев, он женился во второй раз на Святохне, дочери поморского князя Казимира, которая родила ему сына Владимира (Войцеха). Святохна хотела, чтобы княжеский престол в Полоцке наследовали не пасынки, а ее родной сын. Но это было невозможно при жизни старших сыновей полоцкого князя. Поэтому княгиня задумала их погубить и для начала уговорила мужа удалить княжичей в уделы на реке Двине. Затем Святохна укрепила свою власть в Полоцке, назначив на должности тысячного и посадников своих земляков. Полочане, недовольные засильем поморян, стали требовать от князя изгнания чужеземцев и возвращение в Полоцк его старших сыновей. Борис уже готов был послать за сыновьями, но коварная княгиня, боясь лишиться власти, попыталась уничтожить пасынков и их сторонников руками самого полоцкого князя. Она сфабриковала письмо от лица полоцких бояр к сыновьям Бориса, в котором они призывали старшего из них Василия прийти в Полоцк, занять престол, а мачеху с сыном и поморянами убить.
      Оклеветанные Святохой бояре, призванные на княжеский двор для объяснений, были убиты поморянами по ее приказу, несмотря на попытку Бориса остановить кровопролитие.
      На следующее утро было собрано вече, на котором народу объявили, что бояре были казнены за то, что ночью пытались убить князя, придя с оружием в его дом. Возбужденные этим известием полочане разгромили дома погибших бояр, а их жен и детей убили или изгнали.
      Княжич Василий, узнав о гибели полоцких бояр, которые были его сторонниками, хотел немедленно ехать в Полоцк. Но его отговорил один из его приближенных, рассказав о грозившей Василию опасности. В Полоцк послали письмо с призывом к народу постоять против иноземцев «за веру и землю Русскую». На тайной встрече сторонники Василия и Вячко договорились «князьям своим помогать, а поморян изгнать или погубить» и стали склонять к этому горожан. Им удалось собрать вече, на котором зачитали письмо от княжича. Рассвирепевший народ схватил княгиню и заключил ее под стражу. Ее сторонники были убиты или изгнаны из Полоцка.
      Хотя версия, относящая Вячко к полоцкой или смоленской ветви Рюриковичей, наиболее распространена в отечественной историографии, она противоречит фактам9. Во-первых, согласно Татищеву, события, описываемые в «повести о Святохне», происходили в 1217 г., в то время как Вячко, согласно ЛХГ, покинул свой удел Кукенойс, расположенный на Двине, в 1208 г. и больше туда не возвращался. Во-вторых, ЛХГ указывает, что во времена княжения Вячко в Кукенойсе полоцким князем был не Борис, а Владимир (Woldemaro de Ploceke), который занимал княжеский престол как минимум с 1184 по 1216 год.
      Матей Стрыйковский утверждал, что в 1573 г. он видел камень под Полоцком на Двине с надписью «Помоги Господи рабу своему, Борису сыну Гинвилову!»10 На этом основании можно предположить, что после смерти Владимира в 1216 г. полоцкий престол занял Борис — сын литовского князя Гинвила. Вячко приходился ему не сыном, а зятем или шурином11.
      Первое упоминание «короля» Вячко (Vetseke) в ЛХГ относится к 1205 году12. Из этого сообщения следует, что он княжил в Кукенойсе (соврем. Кокнесе в Латвии), расположенном на берегу Даугавы, на границе полоцкого княжества с землями ливов и леттов. Узнав о том, что рядом с границами его владений поселился большой отряд латинских пилигримов, Вячко послал к ним гонца с предложением о переговорах.
      Миротворческая инициатива Вячко скорее всего была вызвана тем, что он вместе со своим сюзереном, полоцким князем Владимиром, участвовал в первом нападении на ливонские земли в 1203 г., и формально стороны продолжали находиться в состоянии войны. Такой вывод следует из того, что ЛХГ не упоминает о том, что после того как полоцкие дружины покинули ливонские владения, на которые внезапно напали, стороны начали мирные переговоры13. Вячко, очевидно, решил, что появление пилигримов всего в трех милях от границ его владений означает начало военных приготовлений для нанесения ответного удара, и поспешил заявить о готовности заключить мир.
      На последующей встрече Вячко с главой ливонской церкви епископом Альбертом стороны заключили «прочный мир», после чего Вячко «радостно возвратился к себе». При этом хронист не преминул заметить, что мир оказался совсем не прочным и продолжался недолго14. Действительно, уже через год полоцкий князь в очередной раз напал на ливонские владения. Вячко тоже должен был принять участие в этом походе: во-первых, как вассал полоцкого князя, во-вторых, в силу того, что его владения находились на границе с Ливонией и, следовательно, дружины из Полоцка должны были пройти через них.
      Все происходившее в дальнейшем было обусловлено контекстом отношений Полоцка и Риги. Полоцкий князь Владимир разрешил в 1184 г. первому епископу ливонскому Мейнарду крещение ливов и леттов, исходя из соображений выгоды: ливонская церковь взяла на себя обязательства по сбору налогов с обращенных в христианство язычников. Полоцкое княжество, которое распалось на несколько уделов, не располагало силами, чтобы принудить ливов и леттов к регулярной выплате дани. Поэтому князь Владимир не только охотно принял предложение Мейнарда, но и преподнес ему дары, подчеркивая свое полное одобрение его миссии15.
      Когда полоцкий князь увидел, что немецкая колония за двадцать лет разбогатела, он решил, что может захватить ее под предлогом защиты притесняемых немцами ливов и леттов, надеясь, что только что основанная и еще не укрепленная Рига станет легкой добычей объединенных сил русских князей и прибалтийских племен. Реализации этого плана благоприятствовало то, что ежегодно правитель Ливонии епископ Альберт отправлялся с отслужившими свой срок пилигримами в Германию чтобы привлечь новых. Во время его отсутствия в случае нападения врага ливонцы могли рассчитывать только на свои немногочисленные силы.
      С.М. Соловьёв объяснял агрессию со стороны Полоцка тем, что князья полоцкие «привыкли ходить войной на чудь и брать с нее дань силой, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели теперь действовать против немцев»16.
      Первая неудачная попытка нападения на немецкую колонию не остановила Владимира. Когда в очередной раз епископ Альберт убыл с пилигримами в Германию, полоцкий князь по просьбе ливов, которые прислали к нему гонцов, собрав большое войско, выступил в поход на Ригу (1206 г.). «Слушаясь их зова и советов, король [полоцкий князь Владимир] собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле»17. Союзники осадили первый ливонский форпост на их пути — замок Гольм. Немецкие воины, которых в укреплении было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне»18.
      Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, к счастью для рижан, Владимир проявил нерешительность, и это спасло их от неминуемого разгрома. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу»19. А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения.
      Отступление Владимира вынудило Вячко второй раз искать мира с победителями. В 1207 г., когда из Германии вернулся епископ Альберт, Вячко отправился к нему. Несмотря на то, что он был виновен в нарушении мирного договора, заключенного по его же инициативе в 1205 г., кукенойский князь был принят в Риге на правах почетного гостя20.
      В ходе своего визита князь Вячко предложил епископу Альберту половину своих владений в обмен на помощь против нападений литовцев. Предложение было принято, и Вячко после многих дней пребывания в доме епископа вернулся домой с дарами и обещаниями помощи людьми и оружием21. Видимо уступка половины владений была компенсацией, которую Вячко должен был заплатить за участие в нападениях на Ливонию.
      Однако, несмотря на приписываемое Генрихом стремление епископа Альберта подружиться с Вячко, из этого ничего не получилось. Кукенойский князь вынашивал планы реванша, а немцы воспринимали его как непримиримого врага, который вынужден был покориться силе и затаился, ожидая удобного момента для очередного нападения. Свидетельством этого стал также конфликт князя Вячко с ливонским рыцарем Даниилом, владения которого находились по-соседству и людям которого, согласно ЛХГ, он «причинял много неприятностей и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить»22.
      Однажды ночью люди Даниила внезапно захватили Кукенойс (1208 г.). Вячко попал в плен23. Даниил, «желая выслушать совет епископа об этом деле», послал в Ригу сообщение о случившемся. Епископ Альберт не воспользовался удачным моментом и решил привлечь врага на свою сторону благородством и добротой. Как пишет Генрих, он «был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды»24.
      В Риге Вячко вновь принимали «самым ласковым образом», угощали князя и его людей и решив, что конфликт между ним и Даниилом закончился, «с радостью отпустил его домой». Рижский епископ «помня также о том, что обещал королю, когда принимал от него половину замка», послал в Кукенойс за свой счет двадцать рыцарей и арбалетчиков, а также каменщиков, «чтобы укрепить замок и защищать его от литовцев. С ним возвратился в Кукенойс и король [Вячко], веселый по внешности, но с коварным замыслом в душе25. Будучи уверенным в том, что Альберт с пилигримами отбыли в Германию, и в Риге осталось мало людей, Вячко «не мог далее скрывать в душе свои вероломные козни»26.
      Дождавшись удобного момента, когда немцы рубили камень во рву для постройки замка, сложив свое оружие наверху и, не ожидая нападения, «не опасаясь короля, как своего отца и господина», Вячко со своими людьми напал на безоружных немцев27. Из двадцати человек уцелело только трое.
      Возможно, в Кукенойсе были те, кто сочувствовал жертвам нападения и помог им бежать. Чудом избежавшие смерти сумели добраться до Риги и сообщить о случившемся. Впрочем, Вячко и не старался скрыть следы своего преступления. Рассчитывая внушить немцам ужас, он приказал трупы убитых бросить в Двину, чтобы течением их принесло в Ригу.
      Захваченное оружие, коней и доспехи Вячко послал полоцкому князю, «а вместе с тем просил и советовал собрать войско как можно скорее и идти брать Ригу, где, сообщал он, осталось мало народу, причем лучшие убиты им, а прочие ушли с епископом»28.
      На что надеялся Вячко, обращаясь в Полоцк, если предыдущие события показали, что Владимир — нерешительный и ненадежный союзник? Необдуманный поступок Вячко скорее напугал полоцкого князя, чем побудил его немедленно выступить против Риги. Впрочем, ЛРХ сообщает о том, что, получив известия о событиях в Кукенойсе, «Владимир с излишней доверчивостью созывает всех своих друзей и людей своего королевства»29. Но никаких активных действий полоцкий князь так и не предпринял.
      Скорее всего, поступок Вячко был спонтанным, и он заранее не согласовал с Полоцком планы нападения на ливонцев. Кроме того, его уверенность в том, что Альберт покинул Ригу, оказалась напрасной. Епископ случайно задержался и, узнав о событиях в Кукенойсе, призвал приготовившихся к отплытию на родину пилигримов вернуться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». «В ответ на это триста человек из лучших снова приняли крест и решились вернуться в Ригу — стать стеной за дом господень»30. Сверх этого Альберт нанял за плату еще какое-то количество воинов. Со всей Ливонии в Ригу собирались вооруженные люди для похода на Кукенойс.
      Узнав об этом и так и не дождавшись подмоги из Полоцка, Вячко со своими сторонниками, «боясь за себя и за свой замок, зная, что поступили дурно, и, не смея дожидаться прихода рижан в замке, собрали свое имущество, поделили между собой коней и оружие тевтонов, подожгли замок Кукенойс и побежали каждый своей дорогой». Местные жители попрятались по окрестным лесам, а Вячко, «зная за собой злое дело, ушел в Руссию, чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство31.
      Покинув Кукенойс, он бежал или к литовцам, или в новгородские земли. Гипотеза о том, что Вячко нашел убежище в Полоцке, ничем не подтверждается32. Если бы это было так, то Рига непременно потребовала бы у полоцкого князя выдачи Вячко и, скорее всего, это требование было бы им удовлетворено. Полоцк уже не рисковал портить отношения с Ригой. В 1212 г. Владимир признал свое поражение, заключив с епископом Альбертом мир, по которому отказывался от дани с Ливонии. Видимо он даже был вынужден признать себя вассалом рижского епископа, так как ЛРХ сообщает, что он называл Альберта своим «духовным отцом», а тот принял его как «сына», что означает признание не только вассальной зависимости, но и подчинение католической церкви33.
      До 1223 г. о Вячко сведений нет. Возможно, следующие годы он провел в качестве князя-изгоя, участвуя со своей дружиной в походах псковичей и новгородцев «на чудь», которые они устраивали практически каждый год. С 1210 по 1222 г. новгородская летопись сообщает о пяти крупных походах в Эстонию (в 1210, 1212, 1217, 1218, 1222 гг.).
      В свою очередь Орден меченосцев в 1210 г. начал покорение Эстонии. Формальной причиной начала войны против племен эстов стали претензии братьев-рыцарей к эстам Угаунии (историческая область на юго-востоке современной Эстонии с городами Тарту и Отепя и название одного из союзов племен эстов). Началась ожесточенная война, которая велась с неслыханной жестокостью34.
      Походы новгородцев и псковичей на земли эстов, которые активно возобновились при Мстиславе Удалом, заставляли их объединиться против общего врага с ливонцами. В 1217 г. в ответ на нападение новгородцев на Одемпе совместное войско эстов и ливонцев разорило окрестности Новгорода35.
      Так как Орден Меченосцев, который был основан епископом Альбертом для защиты ливонской церкви и был ее вассалом, начал завоевание Эстонии в собственных интересах, Рига решила привлечь к этой войне Данию. Рижский епископ надеялся, что, одержав победу, датский король передаст завоеванные земли ливонской церкви, удовлетворившись славой и отпущением грехов36.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году свое войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить их прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»37. Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников. В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области».
      Одержав победу над эстами в последующей битве, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы передать завоеванное ливонской церкви, король Дании объявил, что теперь Эстония и Ливония должны подчиниться его власти38. В результате сложилась ситуация, когда все воевали против всех: эсты против иноземных захватчиков, Орден Меченосцев, датчане и русские — против эстов и друг против друга. При этом эсты объединялись с русскими — против немцев и датчан, с немцами и датчанами против русских.
      К 1221 г. крещение эстов было закончено. В связи с этим Генрих удовлетворенно констатировал: «И радовалась церковь тишине мира, и славил весь народ господа, который, после множества войн, обратил сердца язычников от идолопоклонства к почитанию бога...»39 Вся Эстония перешла под власть ливонской церкви, Ордена Меченосцев и Дании.
      Такое положение, видимо, не устраивало Новгород, рассматривавший земли эстов как сферу своих интересов. В одностороннем порядке расторгнув ранее заключенный с Ригой мирный договор, новгородцы с двадцатитысячным войском, собранным «из Новгорода и из других городов Руссии против христиан», вторглись в пределы Ливонии40. «И разграбили они всю страну, сожгли все деревни, церкви и хлеб, лежавший, уже собранным на полях; людей взяли и перебили, причинив великий вред стране»41.
      В ответ ливонцы с эстами напали на новгородские земли, «... сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили»42. Затем эсты приграничной с Псковом земли Саккалы совершили поход против новгородских данников — вожан и ижоров. Эсты вернулись с большой добычей, «наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»43.
      Но в январе 1223 г. в Саккале эсты с необычайной жестокостью перебили всех немцев. Генрих, например, сообщал, что у одного священника вырвали сердце и «зажарили на огне и, разделив между собой, съели, чтобы стать сильными в борьбе против христиан»44. Восстание распространилось на другие земли. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей»45. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей, расплатившись с союзниками захваченным у немцев и датчан имуществом. Русские гарнизоны разместились в захваченных восставшими замках.
      Однако датчанам удалось отразить нападение на Ревель, а ливонцы, собрав восьмитысячное войско, к осени отбили ряд важный замков46. Тогда зачинщики этого восстания — старейшины эстов Саккалы — послали на Русь богатые дары, чтобы призвать на помощь «королей русских».
      Двадцатичетырехтысячное войско во главе с Ярославом Всеволодовичем вторглось в Ливонию. Подойдя к Дерпту (Юрьев), Ярослав оставил там гарнизон и двинулся в Одэмпе, где поступил так же. Но вместо того, чтобы отправиться дальше на Ригу, он, по совету эстов с о. Эзель, убедивших его, что сначала лучше разбить более слабых датчан, повернул к Ревелю47.
      «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу, и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые однако спаслись бегством в леса»48.
      Затем Ярослав со своими союзниками эстами осадил один из датских замков. Через четыре недели, понеся большие потери, но не добившись ни малейшего успеха, Ярослав, «разорив и разграбив всю область кругом», был вынужден отступить: «король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»49.
      После отступления Ярослава воины Ордена Меченосцев пытались отбить Дерпт, но «не могли по малочисленности взять столь сильный замок»50.
      В свою очередь из Новгорода, с целью ведения войны против ливонцев, был послан в Дерпт князь Вячко и с ним двести воинов. Бывшему кукенойскому князю был обещан во владение город и все земли, которые он сумеет подчинить. «И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей»51.
      По словам Костомарова, «Князь Вячко, принявши от Великого Новгорода в управление край, утвердился в Юрьеве, начал показывать притязания на всю Ливонию и посылал отряды требовать дани от соседних краев. В случае отказа он угрожал войной»52.
      К началу 1224 г. Дерпт, в котором правил Вячко, оставался единственной непокоренной ливонцами и датчанами областью Эстонии, постоянно угрожая стать центром нового восстания53. Поэтому завоевание Дерпта стало главной целью Риги и Ордена Меченосцев. Орден хотел захватить Дерпт без помощи Риги, чтобы сделать его своим владением, и весной 1224 г. предпринял еще одну подобную попытку. Но и она была отбита54.
      В свою очередь, епископ Альберт направил в Дерпт послов к Вячко, «прося отступиться от тех мятежников, что были в замке». Но князь, надеясь на помощь со стороны Руси, отказался покинуть Дерпт55. Тогда Альберт собрал «всех принадлежащих к ливонской церкви» в поход на Дерпт. 15 августа 1224 г. ливонские войска подошли к стенам города. Началась его осада.
      Для штурма крепости была возведена осадная башня, одновременно начались масштабные земляные работы, чтобы продвинуть ее вплотную к стенам56. К Вячко еще раз отправили послов, предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников. Но король, в ожидании помощи от новгородцев, упорно отказывался покинуть замок»57.
      Упорство Вячко, видимо, объяснялось еще и тем, что он не верил в обещание немцев отпустить его и не покарать за коварное убийство людей епископа Альберта в Кукенойсе.
      Кроме того, Дерпт был хорошо оснащенной неприступной крепостью. Вот что пишет о нем Генрих: «... замок этот был крепче всех замков Эстонии: братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его, наполнив оружием и балистами, которые были все захвачены вероломными. Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и различные военные орудия»58. Генрих обстоятельно и подробно описывает осаду Дерпта и его штурм. Его информированность, точность в деталях свидетельствуют о том, что автор хроники лично участвовал в этих событиях.
      Опасаясь того, что на помощь осажденным придет подмога из Новгорода, ливонцы вели штурм и днем, и ночью. Осажденные отчаянно сопротивлялись. «Не было отдыха усталым. Днем бились, ночью устраивали игры с криками: ливы и лэтты кричали, ударяя мечами о щиты; тевтоны били в литавры, играли, на дудках и других музыкальных инструментах; русские играли на своих инструментах и кричали; все ночи проходили без сна59.
      Ливонцы договорились не щадить защитников крепости, мотивируя это тем, что пример обороны Дерпта должен стать уроком для тех, кто задумает восстать против церкви60. О самом Вячко решили: «вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве»61.
      Крепость пала внезапно. Как-то под вечер эсты решили сделать вылазку, чтобы поджечь построенную ливонцами осадную башню. Для этого, проделав в стене проем, они стали пускать в нее горящие колеса. В ответ ливонцы бросились в стремительную атаку на крепостной вал. Через проделанную защитниками брешь в стене им удалось ворваться в город. «Когда уже много тевтонов вошло в замок, за ними двинулись лэтты и некоторые из ливов. И тотчас стали избивать народ, и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек. Другие же из войска, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто, выйдя из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Таким образом, изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам»62.
      Надежды Вячко на то, что к нему на помощь придет новгородско-псковская дружина, и он сможет отразить нападение, так и не оправдались. Согласно Генриху, это объясняется тем, что к тому времени, как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»63.
      По версии Татищева, город был взят немцами не штурмом, а коварством, а сам князь и бояре попали в плен и, несмотря на их «слезные» мольбы, «чтоб яко пленных не губили», были казнены. При этом Татищев упрекает ливонцев, что они поступили не как рабы божии, а как слуги дьявола. Хотя, в данном случае, казнь плененного Вячко и его сторонников скорее следует рассматривать как запоздалую, но адекватную месть за его преступления64.
      Сообщение Татищева отличается от рассказа ЛХГ, согласно которому защитники Юрьева мужественно сопротивлялись, а Вячко вместе со своей дружиной героически пал в бою, а не попал в плен, как это утверждает родоначальник отечественной историографии. Впрочем, в данном случае позднейшая историография следует версии ЛХГ, согласно которой гибель Вячко выглядит героической65.
      Разорив город, ливонцы, видимо опасаясь нападения со стороны Новгорода, ушли. Однако поскольку новгородцы не делали попыток вернуть город, и между сторонами был заключен мир, то в скором времени они вернулись и отстроили город заново66.
      Но на этом история князя Вячко не закончилась. В целях обоснования своих притязаний на ливонские земли потомки немецких рыцарей вели свою генеалогию от русских князей или ливских вождей, древних властителей этих земель67.
      Согласно Таубе, Софья, единственная дочь Вячко, была обручена с немецким рыцарем Дитрихом фон Кокенгаузеном. От нее якобы пошел ливонский графский и баронский род Тизенгаузенов68. Представители этого рода оказали значительное влияние на историю Ливонии, Польши, Швеции и России. Один из его известнейших представителей — Фердинанд Тизенгаузен, адъютант и зять фельдмаршала Кутузова, ставший историческим прототипом Андрея Болконского из романа Льва Толстого «Война и мир».
      Уроженец Ревеля, он уехал в Петербург, стал офицером и женился на дочери М.И. Кутузова Елизавете Михайловне. В сражении под Аустерлицем 20 ноября 1805 г. подполковник граф Фердинанд Тизенгаузен остановил расстроенный французским огнем и отступавший батальон, подхватил упавшее знамя и увлек солдат в атаку, был тяжело ранен и скончался69.
      Одним из потомков рода Тизенгаузен был близкий друг Лермонтова гусар Пётр Павлович Тизенгаузен.
      Следует отметить и еще одного представителя этой фамилии, имеющего непосредственное отношение к отечественный историографии. Это историк-востоковед, нумизмат, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности, автор не потерявшего актуальность труда «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды» Владимир Густавович Тизенгаузен (1825—1902 г.)70.
      Так, спустя столетия, потомки некогда непримиримых врагов внесли вклад в служение общему делу. И в этом заключается главный урок данной истории.
      Примечания
      1. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. III. М.-Л. 1950, л. 96.
      2. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938.
      3. «... князь Вячек Борисович, яко мудрый и в воинстве храбрый...» ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Т. III. М. 1994. с. 213.
      4. Хроника Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ), с. 236.
      5. ОЛСОН М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М. 2012, с. 33—42.
      6. Там же, с. 36.
      7. ВОЙТОВИЧ Л. Княжа доба: портрети елгги. Бгла Церква: Олександр Пшонювський. 2006, с. 293.
      8. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 201—204.
      9. РАПОВ О.М. Княжеские владения на Руси в Х — первой половине XIII в. М. 1977, с. 193.
      10. STRYJKOWSKIJ M. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiej Rusi. Т. I. Warszawa. 1846, с. 241—242.
      11. ЛХГ, с. 489, примечание 48.
      12. Там же, с. 92—93.
      13. Там же, с. 85.
      14. Там же, с. 93.
      15. «Так вот получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе». Там же, с. 71.
      16. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 612.
      17. ЛХГ, с. 102.
      18. Там же, с. 103.
      19. Там же.
      20. Там же, с. 107.
      21. «Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой». Там же, с. 107—108.
      22. Там же, с. 114.
      23. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли». Там же.
      24. Там же.
      25. Там же.
      26. Там же, с. 115.
      27. Там же.
      28. Там же.
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. Там же, с. 116.
      32. Там же, с. 489, примечание 48.
      33. Там же, с. 153.
      34. Один из этапов этой войны Генрих описывает так: «Не имели покоя и сами они, пока в то же лето девятью отрядами окончательно не разорили ту область, обратив ее в пустыню, так что уж ни людей, ни съестного в ней не осталось. Ибо думали они либо воевать до тех пор, пока уцелевшие эсты не придут просить мира и крещения, либо истребить их совершенно». Там же, с. 172.
      35. «Жители Унгавнии, чтобы отомстить русским, поднялись вместе с епископскими людьми и братьями-рыцарями, пошли в Руссию к Новгороду (Nogardiam) и явились туда неожиданно, опередив все известия, к празднику крещения, когда русские обычно больше всего заняты пирами и попойками. Разослав свое войско по всем деревням и дорогам, они перебили много народа, множество женщин увели в плен, угнали массу коней и скота, захватили много добычи и, отомстив огнем и мечом за свои обиды, радостно со всей добычей вернулись в Одемпэ». Там же.
      36. Там же, с. 189.
      37. Там же.
      38. Там же, с. 215.
      39. Там же, с. 214.
      40. Там же, с. 218.
      41. Там же, с. 219.
      42. Там же, с. 221.
      43. Там же, с. 222.
      44. Там же, с. 225.
      45. Там же, с. 226.
      46. Там же, с. 227—231.
      47. Там же, с. 232.
      48. Там же.
      49. Там же. Новгородская первая летопись сообщает об этом походе так: «Пришел князь Ярослав от брата, и идя со всею областью к Колыване [Ревелю], и повоевав всю землю Чюдьскую, а полона приведя без числа, но город не взяли, злата много взяли, и вернулись все здоровы». НПЛ, л. 95об.
      50. ЛХГ, с. 232.
      51. Там же, с. 232.
      52. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки). М. 1994, с. 220.
      53. «... король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами: он был ловушкой и великим искусителем для жителей Саккалы и других соседних эстов». ЛХГ, с. 235.
      54. Там же, с. 234—235.
      55. И не захотел король [князь Вячко] отступиться от них [мятежных эстов], так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов. И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был тот же король, так как и сам он давно был корнем всякого зла в Ливонии: нарушив мир истинного миротворца и всех христиан, он коварно перебил преданных ему людей, посланных рижанами ему на помощь против литовских нападений, и разграбил все их имущество». Там же, с. 236.
      56. Там же, с. 237.
      57. Там же, с. 238.
      58. Там же, с. 236.
      59. Там же, с. 238.
      60. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться». Там же.
      61. Там же, с. 239.
      62. Там же, с. 239—240.
      63. Там же, с. 240.
      64. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 213—214.
      65. Например: «Русские воины во главе с Вянко, засев в центральном внутри-крепостном укреплении сражались дольше всех пока не погибли смертью храбрых». История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 50.
      66. У Татищева есть сообщения о неудачной попытке вернуть Юрьев в 1224 г.: «И новогородцы, собрався с войски, пошли и Ливонию на немец, хотясче Юриев возвратить. И пришед в землю их, не взяв ведомости о войске, разпустили в загоны. А немцы, совокупясь с ливонцы, пришед на новогородцов, многих побили и мало их возвратилось». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 214.
      67. ЛХГ, с. 483, примечание 37.
      68. «Многовековая традиция Тизенгаузенов (впрочем, письменно закрепленная только в XVI в.) считает Вячко родоначальником этой семьи». Там же, с. 490, примечание 48.
      69. МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб. 1844, с.183—184.
      70. ТИЗЕНГАУЗЕН В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб. 1884. Т. II. М.
    • Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      Автор: Чжан Гэда
      Ray Huang "The Liao-tung Campaign of 1619" // "Oriens Extremus", Vol. 28, No. 1 (1981), pp. 30-54.
      Попытка известного синолога выяснить обстоятельства сражения при Сарху-Алинь. Нельзя сказать, что абсолютно удачная, но, тем не менее, в свете крайней противоречивости и тенденциозности источников, а также разных мнений, высказываемых специалистами, очень небесполезная для тех, кто интересуется историей Дальнего Востока в целом и историей раннего периода Маньчжурского ханства в частности.