Артеменко М. В., Сон Т. А., Толстокулаков И. А. Традиционная корейская бумага Ханджи

   (0 отзывов)

Saygo

Попробуйте хотя бы на миг представить себе жизнь без бумаги. По­жалуй, это совершенно невозможно, как невозможно представить себе су­ществование без воды, еды и других явлений, формирующих само бытие человечества. На особую роль бумаги указывают многочисленные авторы: «На Востоке бумагу называли кладовой мудрости, ... в то время как на За­паде высоко ценили бумагу, с помощью которой создается все новое и в то же время не забывается старое»1.

Cai-lun.jpg
Цай Лун
%E8%94%A1%E4%BC%A6.jpg
Памятник Цай Луну
Making_Paper_1.PNGMaking_Paper_2.PNG
Making_Paper_3.PNGMaking_Paper_4.PNG
Making_Paper_5.PNGMaking_Paper.gif
Изготовление бумаги
1024px-ArghunLetterToPhilippeLeBelExtract1289.jpg
Письмо ильхана Аргуна Филиппу Красивому, доставленное генуэзцем Бускарелло де Гизольфи. Материал - бумага корейского изготовления
A_paper_store_at_Insadong%2C_Seoul-01.jpg
Ханджи в бумажном магазине Сеула

 

В нашем исследовании речь пойдет только о бумаге, сделанной вруч­ную. Ручное изготовление бумаги освоили в Древнем Китае. «Первым чело­веком, в 105 г. н. э. разработавшим технологию производства бумаги, назы­вают некого Чхэрюна (в китайской транскрипции - Цай Лунь)»2. Китайская историческая литература свидетельствует, что Цай Лунь создал свою бума­гу из волокон шелковичного (бумажного) дерева.

 

В результате пропаривания и варки древесной коры получали сильно размягченные, но без нарушения оригинальной структуры лубяные во­локна. После длительного промывания в чистой проточной воде материал помещали на массивную каменную плиту и отбивали специальными дере­вянными колотушками, получались отдельные и достаточно тонкие волок­на. Затем их смешивали с водой, доведя до консистенции жидкой кашицы. В полученную массу добавляли склеивающую основу (сок из корней и лис­тьев некоторых растений), это делалось для того, чтобы впоследствии крас­ки и чернила не просачивались на оборотную сторону бумаги. Для отливки бумажного листа применяли специальные черпальные формы, представлявшие собой деревянные рамы со съемными бортиками, на которые была на­тянута тонкая шелковая сетка. Мастер зачерпывал формой из чана нужное количество жидкой кашицы и равномерно распределял ее по поверхности сетки, покачивая раму из стороны в сторону над чаном. Вода стекала сквозь сетку, а волокна переплетались между собой, образуя бумажный лист. Затем раму переворачивали, сырой лист вываливался на ткань, сверху на него кла­ли новый отрез ткани, процедуру повторяли многократно, чередуя бумагу и ткань. Стопу из двух - трех десятков листов придавливали гнетом, а затем подсушенные листы вывешивали на веревках.

 

В наши дни этот же, по сути, принцип лежит в основе современного производства даже на самых крупных бумагоделательных машинах - за ми­нувшие 2 тыс. лет радикальных изменений в изготовлении бумаги из расти­тельных волокон не произошло.

 

Китайцы ревностно оберегали секрет выделки бумаги, лишь несколько столетий спустя он стал известен корейцам, а в 610 г. секрет производства бумаги корейский монах Тамджин привез в Японию.

 

В Корее существует собственная традиционная бумага, она изготавли­вается вручную и называется «ханджи». В переводе с корейского это слово означает буквально: «корейская бумага», этим термином именуют все сорта традиционной корейской бумаги, изготавливаемой из коры тутового (шелко­вичного) дерева3. Китайскую бумагу в Корее называли «хваджи», а японскую - «вэджи», под иероглифом «вэ» в данном случае подразумевается «Япония», поскольку в древности корейцы называли Японию государством Вэ.

 

Производство ханджи в эпоху трех государств и в Объединенном Силла

 

Исследователи пока не могут совершенно точно определить, когда в Ко­рее началось производство ханджи, но склонны видеть его ещё в глубокой древности. Заимствовав у Китая технологию производства бумаги, корейцы развили это искусство, добившись превосходного её качества.

 

Существует несколько версий относительно истории появления и раз­вития бумажного производства в Корее, все они охватывают период со II по VII в. н. э. Согласно одной из них название сырья для производства ханджи (тутовое дерево чо) в Китае со II в. до н. э. по II в. н. э. произносилось как «tog» или «tiag». Соответственно и в Корее оно именовалось «tag», затем появилось слово «хун» и, наконец, после VI в. закрепилось название «чо»4. Такие лексические изменения отражают проникновение бумажного производства из Китая в Корею в конце II в. и дальнейшее его совершенствование на основе местных ресурсов со II по VI в.

 

Другая теория утверждает, что в период существования китайской префектуры Лолан (кор. - Аннан), на Корейском полуострове в конце III в. местные жители познакомились с бумажным производством через посред­ничество китайских переселенцев. Доказательством этого служит артефакт из захоронения Чхехёпчхон (пров. Южн. Пхёнан), обнаруженный в 1931 г.: шкатулка для письменных принадлежностей с набором кистей и красок для рисования, а также с обрывком бумаги. Найденная в Чхехёпчхоне бумага по прошествии веков утратила первоначальный вид, разбухла от влаги и стала похожей на бесформенный ком, поэтому сложно утверждать, что именно она и есть первая корейская бумага. Вопрос остается открытым, но широко известно и исторически задокументировано, что в 285 г. н. э. одно из трёх древних корейских государств Пэкче даровало правителю Японии так на­зываемое «Пособие из 1000 иероглифов», составленное Чу Хынса и пред­ставляющее собой однотомное пособие по китайской письменности и каллиграфии для начинающих, в нем автор «буквами расписал транскрипцию тысячи китайских иероглифов»5. Со дня изобретения бумаги Чхэрюном ми­нуло уже 180 лет.

 

Возможность появления бумажного производства в Корее подтвержда­ется и тем, что в III - IV вв. на полуострове осело много переселенцев, бежавших из Китая, спасаясь от феодальной междоусобицы. Развитие бу­мажного дела в Корее могло начаться под влиянием тех из них, кто владел этим искусством. Есть указания на бумажное производство на полуострове и в японских летописях, так «Нихонги» («Летописи Японии») отмечают, что на момент передачи Японии «Пособия из 1000 иероглифов» бумага в Китае вытеснила все другие материалы для письма, и привезенные в островную империю книги были выполнены на бумаге. Существенную роль в развитии бумажного дела сыграло распространение буддизма в эпоху Самгук - период трёх древних государств Кореи (IV - VII вв. н. э.), его популяризация была связана с изданием многих книг буддистского толка, особенно в Пэкче.

 

Учитывая приведенные выше факты и исторические материалы, можно предположить, что в Корее бумага стала известна после 200 г., но не позд­нее 285 г. н.э. Обобщение различных данных даёт основание утверждать, что бумажное производство здесь сложилось в период II - IV вв. Некото­рые теории переносят появление бумаги в Корее на VI - VII вв., приводят­ся следующие аргументы. Во-первых, древнее корейское общество в этот период активно осваивало конфуцианскую систему, а значит развивалось образование, требовавшее письменных материалов - туши и кисточек для письма, а также собственно бумаги. Местное производство туши и кистей зародилось в государстве Силла в VI в. Во-вторых, имеются археологичес­кие доказательства местного производства бумаги: внутри статуи Будды монастыря Пульгукса был найден свиток буддийской сутры «Мугучонгвандэ таранигён», датируемый 751 г., что свидетельствует о производстве бумаги в Корее. В-третьих, известны исторические записи о том, что в 610 г. когурёский посол по имени Тамджин передал Японии знания об изготовлении книг, бумаги, туши, о других достижениях.

 

Таким образом, даже не признав раннее появление бумажного произ­водства в Корее в период II - IV вв., мы не сможем отказать стране в облада­нии данным техническим достижением, по крайней мере, в VI - VII вв.

 

Известно, что в Китае древние мастера делали бумагу, отделяя длинные волокна при помощи округлого камня. В Корее также использовали камень, это говорит о том, что данный способ изготовления бумаги был заимствован у китайцев. Очевидно, что на раннем этапе на полуострове сосуществова­ло производство корейской (ханджи) и китайской (хваджи) бумаги. После VIII в. корейские мастера изменили технологию: волокна уже не измельча­ли по китайскому примеру, а отбивали колотушкой.

 

Большинство корейских исследователей согласны с тем, что эпоху Сам­гук следует признать «временем возникновения национального бумажного производства в Корее»6. До этого здесь имитировались китайские приемы её изготовления, но в период трёх государств возникло собственное произ­водство корейской бумаги ханджи. К сожалению, практически не осталось исторических материалов, которые позволили бы судить об искусстве бу­мажного производства того времени.

 

Предполагается, что технология бумажного дела в Корее варьирова­лась в силу географических особенностей отдельных районов страны. На холодном севере сложно было культивировать тутовые деревья, и здесь на производство бумаги шла конопляная пенька. Юг полуострова идеально подходит для выращивания шелковицы, что дает возможность приготовить бумажное волокно очень хорошего качества. В силу этих причин мастера Когурё специализировались на изготовлении «обычной» бумаги из коноп­ляного волокна, а Пэкче и Силла славились высококачественными сортами ханджи.

 

Центрами бумажного производства стали столицы Когурё, Пэкче и Силла. Объяснить географию распространения этого ремесла не сложно: в столицах и окрестностях проживала аристократия, выступавшая главным потребителем бумаги. Образцов бумаги, произведенной в Когурё и Пэкче, не обнаружено, но в распоряжении современных ученых есть ханджи пре­восходного качества из Силла.

 

Самым древним из сохранившихся образцов корейской бумаги являет­ся запись буддийской сутры «Мёпомнёнхвагён» / «Saddharma pundarikasura» (национальное достояние № 185, Корейский национальный музей, г. Сеул), осуществленная в Когурё на силланской ханджи в первой половине VII в. Текст сутры написан на бумаге высочайшего по тем временам качества, при её изготовлении древесные волокна отбивали колотушкой, не разрезая, а затем измельчали особым способом. К середине VII в. корейские бумагоделы имели уже достаточно большой собственный опыт, как отмечают южнокорейские исследователи, «...минули те времена, когда технология производства бумаги копировалась у китайцев»7.

 

При производстве бумаги в Когурё и Силла широко использовалась технология химической варки и отбеливания. Такая бумага получалась од­нородной по структуре, чем существенно отличалась от китайских анало­гов. С начала VII в. начали применять способ, заимствованный у Китая, при котором волокна резали при помощи ручной мельницы, но впоследствии в Корее перешли на местную технологию, позволявшую отбеливать длинные волокна без их предварительного измельчения. С тех пор и по сей день этот способ является основным для традиционного бумажного производства ханджи. Корейская бумага отличается особой плотностью и прочностью, что связано с сохранением длины исходного волокна.

 

Силланские мастера объединили различные методы и к VIII в. осво­или производство нескольких разновидностей корейской бумаги: пэкчху, керимджи и других. Центром бумажного дела Объединенного Силла (668-935 гг.) являлся столичный район Кёнджу, специализировавшийся на ка­чественной беленой бумаге пэкчху. Она полностью удовлетворяла админис­тративным и образовательным потребностям силланского общества.

 

Бумага пэкчху была широко известна как внутри страны, так и за её пре­делами. Она высоко ценилась даже на родине ремесла - в Китае. Японский историк бумажного дела С. Яги отмечает, что именно «силланская пэкчху отличалась настолько удивительным качеством, что её нельзя сравнить ни с какой другой бумагой, а с тех пор, как она попала в Китай, ее считали дра­гоценным материалом»8.

 

Упомянутый выше буддийский манускрипт «Мугучонгвандэ таранигён» (национальное достояние № 196, Корейский национальный музей, г. Сеул) первая в мире работа с гравюрным изображением, напечатан на пэкчху уникального качества, произведенной из тутового дерева. С сере­дины VIII в. бумага подвергалась особой химической выварке, благодаря чему достигался её белоснежный оттенок, такая ханджи получила название «керимджи». Именно на ней была напечатана известная буддийская сутра «Пэкчимуксохваомгён», датируемая 755 г.

 

Бумажное производство в Корё (918 - 1392 гг.)

 

В эпоху Корё власти провели учет и «стандартизацию» ремесленников и мест производства бумаги. С этого времени получила распространение многослойная бумага, поскольку в ущерб эстетическим качествам ханджи возросли требования к её прочности. Лучшим сырьем для производства про­чной плотной бумаги оставалось тутовое дерево, феодальное руководство Кореи стимулировало ввоз шелковицы из Китая и местное производство. Кроме того, корейские мастера активно экспериментировали с различным иным сырьем.

 

По всей стране в районах с благоприятными климатическими услови­ями были открыты государственные мастерские по производству бумаги (кор. - «чисо»). Каждая мастерская специализировалась на изготовлении бумаги определенного сорта, причем название ей давали в соответствии с видом сырья, которое использовалось при производстве. Так, в провинции Чхунчхон из батата делали бумагу магольджи, в Чолла - коджонджи (из рисовой соломы), в Канвоне и Кёнсане - юмокчи (из молодых побегов и листьев ивы)9. Новые сырьевые материалы и оригинальные приёмы их пе­реработки позволили ремесленникам создавать не только привычную бело­снежную ханджи, но и бумагу с жёлтыми, красноватыми и даже чёрными оттенками. Изготовленная в Корё бумага отличалась также особой прочнос­тью и большим сроком службы, при этом сохранялось традиционное произ­водство белоснежной ханджи.

 

В корейской летописи «Корёса» / «История Корё» нередко встречаются свидетельства о том, что государство поощряло посадку и культивирование тутовых деревьев и прочего растительного сырья для бумажного ремесла. Производство сырьевых материалов находилось под контролем специаль­ных инспекторов. В годы правления вана Мёнджона (1171-1197 гг.) особое отношение властей к бумажному производству получило законодательное подкрепление, оно было объявлено исключительной государственной мо­нополией. Мастерские и мастера вносились в государственный реестр, вся продукция строго учитывалась и сдавалась государству. Примечательно, что в отличие от многих других видов ремесла, люди, имевшие отношение к из­готовлению бумаги, не только были записаны в специальной книге подвор­ных записей, но и занимали достаточно высокое общественное положение. Таким путем шло формирование особой «бумажной» политики феодальных властей, направленной на стимулирование и контроль над производством ханджи в Корее.

 

Способы производства бумаги. В качестве сырья для производства бу­маги использовались как волокна тутового дерева, так и другие материалы. При их варке для получения целлюлозы использовали известь, а при очистке целлюлозы - различные химические ингредиенты. В качестве инструментов и орудий производства применялись: большой чан для варки целлюлозы, набор для отбеливания и деревянная рама с натянутой на нее сеткой. Метод отбивания волокон называли «точхимпоп» либо «чхуджипоп». Сначала волокно опускали в воду, затем отбивали его большой колотушкой, при этом максимально проявлялись умение и сноровка мастера. Отбивание - очень важная стадия производства бумаги, поскольку длинные волокна тутово­го дерева не разрезались, а использовались в своем первоначальном виде. Данный процесс позволял повысить гигроскопичность волокон, удалить различные дефекты (ворсинки, прочий мусор), «заделать» пустоты между ними, и в итоге получалась бумага с гладкой, блестящей поверхностью.

 

В ходе отбивания волокон через каждые 10 слоев бумагу смачивали во­дой до тех пор, пока первый лист не становился влажным, этот процесс повторяли несколько раз и складывали листы друг на друга. Когда высота стопки достигала ста листов, ее разделяли на дюжины, клали на ровную, гладкую доску и придавливали большим камнем, по прошествии суток бу­мага полностью пропитывалась влагой. Затем по ней стучали большой ко­лотушкой 200 - 300 раз, нижние листы бумаги склеивались, из ста листов примерно 50 становились сухими, другие 50 - оставались влажными. Слои высохшей и сырой бумаги чередовали между собой, после чего снова отби­вали 200 - 300 раз. Потом бумагу сушили в тени в течение полусуток, снова складывали листы в стопку, отбивали 3-4 раза, в результате из них удаля­лась абсолютно вся влага.

 

После всех этих манипуляций проверяли её толщину, ещё немного сту­чали по ней, теперь получалась светлая, блестящая промасленная бумага. Этот способ, при котором листы бумаги отбивали, чередовали между собой, очень трудоёмкий, он требует исключительно ручных усилий. В результате бумага ханджи получалась блестящей, плотной, без дефектов, а её поверх­ность - абсолютно чистой и гладкой10.

 

Сорта бумаги. Наиболее известными сортами корёской бумаги были: плотная и прочная санхваджи; тонкая и красивая сонджаджи, которая ис­пользовалась для изготовления вееров; необычайно прочная кемунпхёджи; удивительно белая и мягкая пэнмёнджи. Производились они в провинциях с развитой культурой тутового дерева: Кёнги и Кёнсан.

 

Высоко ценились несколько разновидностей ханджи, изготовленной с применением коры различных деревьев от дуба до ивы: сокчхуджи, кёнджи, ачхонджи. Она отличалась особой текстурой и легким узором поверхности, её очень высоко ценили в Китайской империи. Особая ручная переработка коры требовала труда не простых наёмных рабочих, а ремесленников-специалистов, бумага получалась плотной, прочной, блестящей, с гладкой, как шёлк, поверхностью и необычным узором.

 

Оригинально выглядела бумага пэкчхуджи: она была плотная по текс­туре, довольно толстая с блестящей матовой поверхностью. Для производс­тва такого сорта применяли особый режим вымачивания и сушки. Помимо вышеназванных существовало не менее двух десятков иных сортов ханджи: санпэкджи, сахонджи, самчхонджи, кёнянджи, чхонджаджи, кымпунджи, чхонджи и многие другие.

 

Применение. Бумага в Корё пользовалась повышенным просом, она шла не только на удовлетворение разнообразных текущих потребностей, но и на реализацию масштабных проектов, связанных с изданием религиоз­ной и официальной литературы. В период правления вана Хёнджона (1020 - 1038 гг.) несколько раз переиздавались буддийские сутры «Пхальмантэджангён» и «Сокчангён», при ване Чонджоне (1035 - 1046 гг.) - сборники буддийских текстов «Янхансо» и «Тансо», при Мунджоне (1047 - 1182 гг.) - различные книги и религиозная периодика. На 23 г. правления вана Индона (1123 - 1146 гг.), в 1145 г., вышло знаменитое 50-томное историческое сочинение Ким Бусика «Самгук саги» / «Исторические записи трёх госу­дарств». Такая политика корёских властей стимулировала спрос на бумагу, и её производство достигло «...небывалых объемов»11.

 

На бумаге писали буддистские, медицинские, исторические тексты, различные книги, использовали её в качестве подарка и материала для пе­чати денег. Поскольку бумага была дорогой, население каждой провинции облагалась «бумажной» податью. Помимо традиционных для европейского мышления направлений бумагу в Корее широко применяли в производстве вееров и зонтов, дорогие её сорта преподносили в качестве подарка. Режим вассальных отношений, существовавший между Кореей и Китаем, подразу­мевал даннические поставки дорогих сортов ханджи в Пекин.

 

Характерно одно из заблуждений, бытовавших в имперском Китае и связанных с привезенной из Корё бумагой. В Китай отправляли ханджи самого отменного качества, прежде всего, прочную кемунпхёджи и удиви­тельно белую пэнмёнджи. Такого качества бумагу в Китае не производили, и здесь сложилась убежденность, что корейцы делают её не из древесины тутового дерева, а из шелковичных коконов, поскольку ханджи обладала потрясающей прочностью и блеском. Китайцы утверждали: «поскольку корёская бумага делалась из шелковичных коконов, она получалась очень белой и прочной, при письме хорошо впитывала тушь»12. Строительство и ремонт дворцов китайской знати требовали большого количества кемун­пхёджи, которой после пропитки воловьим жиром заклеивали окна. Кемун­пхёджи практически не пропускала влаги и не боялась инея или сильных ветров. Государственные ведомства использовали пэнмёнджи для записи наиболее важных указов и распоряжений, в том числе императорских, осо­бенно полюбилась она придворным каллиграфам и поэтам Китая13.

 

Особые писчие качества ханджи подчеркивал известный корейский мыслитель XVII в. Пак Чивон: «Самое главное - ханджи хорошо впиты­вает тушь, но буквы не расплываются, бумага плотная, чтобы ее разорвать, нужно приложить усилия». Он указывает на технологические сложности производства: «Плохо то, что, если не отбить волокна как следует, бумага получается грубой, на ней трудно писать, если же отбить слишком сильно, поверхность бумаги получается очень гладкой, кисть для письма скользит, тушь плохо впитывается»14.

 

Бумажный и печатный бум XI - XII вв. сменился длительным застоем, когда в конце XII в. Корейское государство приходит в упадок и лишается суверенитета в условиях монгольского владычества. Спад производства со­провождался ухудшением общественного статуса производителей бумаги, сокращением земельных площадей, отведенных под выращивание тутовых деревьев.

 

Бумажное производство в королевстве Чосон (1392 - 1910 гг.)

 

Развитие бумажного производства в королевстве Чосон сопровождалось учреждением специальных органов контроля, совершенствованием сырье­вой базы и технологий, а также расширением области применения бумаги.

 

С проведением целого комплекса реформ в области политики, экономи­ки и культуры и повышением интереса к национальным культурным ценнос­тям связано открытие централизованных мастерских по производству бума­ги и восстановление государственной монополии над отраслью. Во время правления вана Седжона (1419 - 1450 гг.) бумажные мастерские получили официальный статус государственных. В 1415 г. были учреждены органы, которые напрямую ведали производством бумаги - «чоджисо». Они контролировали технологические процессы, определяли его объемы, следили за эффективностью снижения затрат. Правительство предприняло меры по поставкам различного сырья, чтобы обеспечить рост бумажного производс­тва, по стандартизации бумаги и её качества, начались целенаправленные исследования в области улучшения качества продукции. О возросшей роли бумажного производства в системе корейского ремесла XV - XVI вв. свиде­тельствуют данные учета мастеров: количество лиц, занятых в производстве бумаги, составляло порядка 22,5% от общего числа всех ремесленников15.

 

В государственных ведомствах серьезно озаботились восстановлени­ем производства тех сортов бумаги, которыми славилось Корё. Основным сырьём для ханджи оставалось тутовое дерево, однако было бы неверно утверждать, что бумагу делали исключительно из него. Фактически в качес­тве сырья для бумаги можно использовать любое растение, поэтому сырье становится разнообразным, и наблюдается тенденция к упрощению техно­логии. Производству бумаги придавали большое значение на государственном уровне, специально выделяли поля для выращивания тутовых деревь­ев. Для совершенствования качества бумажной продукции заимствовались японские технологии, закупалось некоторое японское сырье и химические материалы.

 

Основной продукцией отрасли была бумага для производства книг, шляп и других головных уборов, ширм, зонтиков, вееров, шкатулок и про­чих бумажных изделий, половых покрытий, бумаги для оклейки окон и стен, для рисования и письма, бумага нашла применение во многих областях, она стала подлинным товаром повседневного обихода.

 

Корейская бумага оставалась качественной: белая, блестящая, тонкая, но при этом прочная, она идеально подходила для книгоиздания. В XV - XVI вв. ханджи славилась, как и прежде, но рост спроса на бумажную продукцию и тяжелая обстановка в стране после Имджинской войной с Японией (1592 - 1598 гг.) привели к ряду негативных последствий. В час­тности, из-за недостатка тутового сырья его смешивали с иными матери­алами: соломой, ячменем, тростником - это отрицательно сказывалось на качестве ханджи.

 

Способы производства бумаги. В начале эпохи Чосон использовали традиционные растительные культуры, прежде всего тутовое дерево. По прошествии времени его стало катастрофически не хватать, поэтому пришлось использовать листья табака, рисовую солому, кору и листья сосны, ивы, дуба, мох, коноплю и другие растения; все это смешивалось в различ­ных комбинациях, и в результате получалась низкосортная бумага, не имев­шая ничего общего с традиционной ханджи. Подобную бумагу делали из того сырья, которым был богат конкретный регион страны.

 

Японский способ изготовления бумаги, внедренный при Седжоне, мало отличался от корейского, примечательно только, что в производстве ис­пользовали материалы, завезенные из Японии. Корейцы стали применять и китайскую технологию «хваджипоп», при которой полуфабрикат придав­ливали большим плоским камнем, таким образом научились выделывать чрезвычайно тонкую бумагу.

 

Творческий поиск корейских мастеров позволил усовершенствовать собственные приемы с тем, чтобы изготавливать оригинальные сорта хан­джи. Такого рода технологии описаны во многих экономических трактатах XVI - XVII вв., например, в «Саллим кёндже» / «Лесная промышленность» Хын Мансона, касающемся бумажного производства: «На второй месяц по лунному календарю в сухую землю высаживали семена вяза; на зиму, чтобы не перемерзли, их укрывали картофельной ботвой; по прошествии трёх лет ростки подрезали, а осенью, когда листья желтели, их срезали и сдирали с них кору. В процессе химической варки черной коры (хыкпхи) применяли древесную, ячменную, соломенную золу, а также золу, получен­ную из раковин двустворчатых моллюсков. После этого получали «свет­лую» кору (пэкпхи), которую вновь проваривали с использованием одного из вышеназванных природных алкалинов; полученную массу несколько раз промывали, замочив в речной воде, воду сливали, затем отбивали волокно колотушкой, подвергали химической варке в большом чане. Затем добавля­ли в них слизистый секрет, получаемый из коры и корней вяза в качестве «склеивающего» элемента. Образовавшуюся массу тщательно перемешивали, зачерпывали ее сеткой, через отверстия в которой стекала вода, и в резуль­тате формировалось полотно. На сырую бумагу сверху клали доску, придав­ливали чем-нибудь очень тяжелым, удаляя по возможности всю влагу, после чего сушили, расстелив ее на большом плоском камне (валуне), доске, на лугу или же в доме на полу, растопив печь. Затем, обработанную таким образом бумагу, подвергали окрашиванию. Для этого использовали различные краси­тели растительного происхождения. Существовал способ, при котором не­посредственно перед отделением листов в кашицу добавляли определенный краситель, в зависимости от желаемого цвета. Для получения алого оттен­ка использовали сок хурмы, т. е. до отделения на листы в кашицу добавляли сок, варили, и только потом делали бумагу. Для достижения красного цвета окрашивали, вылив сок ягод непосредственно на бумагу. Для синего цвета использовали растение индиго. Так же, как и при получении алого цвета, его добавляли в древесную массу, после окрашивания которой делали бумагу. Непосредственно перед тем, как отделить листы, их сверху смазывали соком. Для получения жёлтого оттенка использовали сок куркумы»16.

 

Сорта бумаги. Сорт и название определялись сырьем, толщиной, дли­ной, шириной, цветом, внешним видом и областью применения. Согласно историческим источникам в королевстве Чосон производились следующие сорта бумаги:

  • с точки зрения сырья:

чоджуджи (из тутового дерева), санджи (из шелковицы), пэктхэджи (из смеси тутового дерева со мхом), сонпхиджи (из коры сосны), юопчи или юмокчи (из ивовых листьев и побегов), иджи (из волокнистых луговых трав), магольджи (из мякоти батата), нохваджи (из тростника), моджольджи (из ячменной соломы), коджонджи (из рисовой соломы);
  • по цвету:


сольхваджи (белая, как снег), пэнноджи (белая, как молоко), чукчхонджи (белая, как сердцевина бамбука, очень тонкая, но прочная), сэккальджи (цветная);

  • по области применения:

чамунджи (покрывалась лаком, служила в качестве дощечки для чисто­писания), понпончи (специальная бумага для ведения королевской докумен­тации), сехваджи - (для рисования картин с пожеланиями счастья в Новом году), чханходжи / кёньянджи / пёльванджи / самчхопчи (для канцелярских нужд), пхёнчаджи (тонкая, беленькая, чистая, гладкая, идеально подходила для изготовления вееров и бумажных змеев), кемокчи (для написания ука­зов вана), пэкчи / чханджи (книги, упаковка для лекарств, оконная бумага, обои, раздвижные двери, бумага для оклейки стен и пола), ондольджи (для покрытия пола в доме с традиционной системой отопления ондоль), конмульджи (скатерти, платки, книги, флаги), тэсанджи (обои, раздвижные двери, книги);
  • по месту производства:


моджольджи, пхёджи, торёнджи, анджи, пэкчуджи, санчуджи, чханджи (провинция Кёнсан); коджонджи, пхёджонджи, чамунджи, чубонджи, пхибонджи, согеджи, чхунмунджи, торёнджи, чунпокчи, санпхёджи, анджи, сехваджи, хеаякчи, санчуджи, юдунджи (провинция Чолла); магольджи (Чхунчхон); хюджи (Канвон)17.

 

Отказ от исключительного использования тутовой древесины при про­изводстве ханджи, включение в состав бумажного «теста» иных раститель­ных компонентов не могли не сказаться на качестве корейской бумаги. Это было отмечено даже в Китае, всегда высоко ценившем привезенную с по­луострова бумагу: «То, что бумага из Чосона грубая и плотная, несомненно, её достоинство, но её трудно разорвать, и она не подходит для рисунков и каллиграфии»18.

 

Традиции бумажного производства с конца XVI в. утрачивали былое значение, государство пыталось компенсировать свои финансовые трудно­сти за счет интенсификации поборов; не остались в стороне и мастера-бумагоделы, давление на них со стороны властей усилилось, рядовые корей­ские мастера утратили творческий характер, постепенно это производство пришло в упадок. В середине XVII в. оно сохранилось преимущественно в буддистских храмах, половину государственного заказа на бумагу обеспечивали именно они. В дальнейшем ситуация ухудшилась настолько, что в конце эпохи Чосон ханджи практически не производилась, и в страну её импортировали из Китая и Японии.

 

Производство бумаги в колониальной Корее (1910 - 1945 гг.)

 

Механизм управления бумажным производством Кореи, действовавший в первой половине XX в., сложился в ходе административной реформы 1882 г., он был сохранен и японскими колонизаторами. В стране были закрыты все филиалы ведомства по надзору за бумажным производством, действо­вавшие в основных местах изготовления ханджи. Вместо них появилась единая центральная служба, осуществлявшая надзор за предприятиями по производству и реализации бумаги. Государственная монополия офици­ально была упразднена, однако контрольные функции государства в сфе­ре бумажного дела сохранились. С введением мер по усовершенствованию техники производства бумаги и поощрению выпуска бумажной продукции, для того чтобы стабилизировать цены на сырье, была проведена политика, в рамках которой поощрялось выращивание тутовых деревьев, открытие коллективных хозяйств и производственных организаций, исследования по улучшению качества и ассортимента продукции.

 

Захватившие Корею в 1910 г. японцы в целом продолжали такую же «бумажную» политику. С 1912 г. в генерал-губернаторстве Чосон действо­вала Опытная станция по производству бумаги, в 1915 г. при ней были уч­реждены промышленные курсы. Общим контролем ведало колониальное Управление по химической промышленности. Опытная станция изучала ис­ходное сырьё и готовую продукцию. На курсах вели подготовку специалистов-технологов нижнего и среднего звена, читали лекции по практическому применению современного оборудования, обеспечивали повышение квали­фикации специалистов, в том числе и в области производства уникальной ханджи.

 

Главное направление заключалось в массовом производстве промыш­ленных сортов, но уделялось внимание и совершенствованию изготов­ления ханджи, первоочередной задачей которого была стандартизация и модернизация как используемых материалов (закупка семян в Китае), так и собственно процесса производства бумаги (его технологии) и готовой продукции. При этом большое внимание уделялось поддержке и поощре­нию закупок новейшего оборудования: форм для печати, сушильных аппа­ратов, баков для химической варки сырья и т. д. Была предпринята попыт­ка производить в Корее японскую бумагу вэджи, которая была достаточно дорогостоящей по себестоимости. Благодаря модернизационным мерам ко­лониальной администрации удалось существенно увеличить производство древесной пульпы и число предприятий по производству бумаги. Снижение себестоимости сырья привело к тому, что с 1920-х гг. в качестве сырья при производстве ханджи впервые применяли смесь из древесной пульпы.

 

Способы производства. В области производства бумаги произошли существенные изменения: в качестве активных химических веществ на стадиях химической варки и отбеливании использовали соду и другие искусственные отбеливатели, при дублении вместо колотушки теперь приме­няли механический пест, появились специальные формы для сухой печати. Модернизация производства положительно сказалась на процессе изготов­ления бумаги и её качестве. Помимо тутового волокна, которое по-прежнему оставалось основным сырьем, использовали и другие виды шелковицы, огуречное дерево, рисовую солому и прочие материалы. В качестве клеевой основы использовали секрет корней вяза, который добавляли к древесной пульпе после вымачивания в воде.

 

Ханджи в современной Корее

 

В XX в. в Корее, безусловно, преобладает бумажное производство ев­ропейского типа, на смену натуральному сырью и ручному труду пришли машины и химические вещества. Однако традиционная корейская бумага по-прежнему производится, несмотря на существование проблемы при­митивного и устаревшего способа её изготовления. Большая роль ручной работы и затраты рабочего времени делают ханджи достаточно дорогой, кроме того кустарное производство не дает возможности производить много бумаги. Производство ханджи стало стремительно вытесняться на внутреннем рынке, но южнокорейское общество и государство прилагают существенные усилия для сохранения национального наследия, в том числе и уникального производства ханджи.

 

Сорта бумаги. По данным 1990 г. в Южной Корее насчитывалось по­рядка 40 сортов бумаги ханджи, при этом все, за исключением коджонджи (бумага из рисовой соломы), производились из волокон тутового дерева19. Все современные разновидности традиционной бумаги (чханходжи, сагоджи, юсамджи, тхэмипунджи, саннэджи, вансанджи, капхёнджи, кёнянджи, коджонджи) имеют образное собирательное название «пэкчи».

 

Старинная корейская поговорка гласит, что «требуется 99 прикосно­вений человеческих рук, чтобы сделать один-единственный лист ханджи; и когда человек достает листок ханджи, чтобы использовать его в какихлибо целях, это есть сотое и последнее прикосновение». Вот почему сино­нимом ханджи является слово «пэкчи», что в переводе с корейского бук­вально означает «бумага ста прикосновений»20.

 

Назовем наиболее известные сейчас разновидности ханджи:

  • чанджи, сравнительно плотная, подразделяется на сорта тхэджанджи, ёнчханджи, тэджанджи, нонсонджи, иммуджи, сохуджи, веджанджи, сиджонджи;
  • какчи, плотная и прочная по текстуре двухслойная бумага, к данному типу относятся сорта собёлъджи, тэкакчи, чамунджи.
  • хванджи / хеанходжи, плотная бумага различных сортов для полового покрытия и для оклейки стен.
  • иммоджи, используется для изготовления шляп на бамбуковом кар­касе.


Корейские мастера разработали технологию окрашивания, при которой используются исключительно натуральные красители. Ханджи окрашивают в яркие цвета (в основном, синий, красный, черный, белый и желтый), а за­тем используют в народных ремеслах. Традиционная цветовая гамма ханджи варьируется от белого до желтовато-зелёного, зеленого, синего и красного цветов с различным оттенком. Из неё делают вазы, корзины, кисеты для таба­ка, коробки для хранения одежды, подносы и многое другое. Таким образом, применение ханджи в значительной степени влияет на сохранение некоторых других национальных ремесел, являющихся достоянием корейской нации.

 

Процесс производства. Если говорить о технологии производства, из­готовление ханджи представляет собой очень кропотливый и трудоёмкий процесс, требующий больших затрат сил, умений и времени. Он включает в себя более десяти стадий. Только после такой сложной обработки кора ту­тового дерева превращается в традиционную корейскую бумагу. На сегод­няшний день схема процесса производства ханджи выглядит следующим образом: древесное сырьё —► снятие коры —► тщательный отбор —► промы­вание водой —► химическая варка —► тщательный отбор —► отбеливание —► дубление —► перемешивание —► отливка листов —► прессовка—► сушка—► го­товая продукция.

 

В современной Корее система ручного производства ханджи стала коо­перативной; это означает, что сырье производят в коллективном хозяйстве, затем его раздают крестьянским семьям, и после того, как будет готова сырая бумага, проводят работы. Помимо крестьянского промысла появилось также много мелких частных предприятий, специализирующихся на производстве традиционной бумаги, но они являются второстепенными по значимости объектами после государственных крестьянских мастерских. Основными регионами традиционного бумажного производства остаются провинции Чолла, Кёнсан и Кёнги.

 

Процесс производства ханджи очень трудоемкий и долгий, он сопряжен со многими проблемами. Производство бумаги традиционным способом в большом количестве невозможно, поэтому оно по-прежнему представляет со­бой кустарный промысел, является источником загрязнения окружающей сре­ды, затратно в финансовом плане и крайне сложно обеспечить его контроль.

 

Можно провести чёткую параллель между процессом изготовления ханджи и образом жизни корейцев. Так же, как «бумагоделы» вкладывают все сердце, всю душу в производство традиционной бумаги, с таким же усердием каждый кореец трудится на протяжении всей своей жизни во бла­го своей семьи и своей родины. И, действительно, корейская нация издавна славится своим невероятным трудолюбием, упорством и потрясающей ра­ботоспособностью, позавидовать которым может каждый. Таким образом, процесс изготовления ханджи является бесценным источником информа­ции и хранилищем колоссального опыта, накопленного корейцами за мно­гие и многие столетия, а также во многом отражает характерные националь­ные черты, национальный дух корейцев, их менталитет и особенности их мышления.

 

По результатам современных исследований, на сегодняшний день во всей Южной Корее осталось не более 60 мастерских, где занимаются произ­водством традиционной бумаги. Конечно, эта цифра ничтожно мала. С ухо­дом ханджи на второй план в этой сфере можно наблюдать весьма удруча­ющую картину. Традиционная бумага, которая производится в Корее в наши дни, уже совсем не та, что была раньше: она хрупкая, ломкая, желтеет со временем. Ее качество оставляет желать лучшего. Корейский исследователь Чхве Чонхо в книге «Наследие корейской культуры» с горечью отмечает: «Когда я останавливаюсь в каком-либо отеле, у себя на родине или за рубе­жом, я обращаю внимание на бумагу и конверты, на которых имеется знак отеля. По сравнению с качеством бумаги, предоставляемой иностранными отелями высшего класса (она мягкая, белая, полупрозрачная и гладкая на ощупь), качество нашей бумаги соответствует уровню отсталой страны тре­тьего мира. И каждый раз, получая письма от своих коллег из Японии, мне становится обидно за свою страну, потому что японцы, которые на целое столетие опережают нас по уровню индустриализации и модернизации, при производстве бумаги пхёнджичжи и вонгоджи по-прежнему применяют традиционный способ «хваджи», при котором бумага делается вручную»22. Возможно ли возродить производство ханджи в прежних масштабах? Чхве Чонхо отвечает на этот вопрос следующим образом: «Вернуть к жизни бу­магу пэкчху из тутового дерева, качество которой всячески нахваливали иностранцы, маловероятно»23.

 

Повышение объемов производства ханджи и увеличение спроса на нее должно стать общенациональной задачей. На традиционной бумаге можно печатать приветственные речи президента, визитки высокопоставленных государственных служащих или грамоты о присвоении научных степеней, званий и прочих поощрений. Ханджи может стать символом Кореи, о кото­ром бы знали во всем мире. Только повысив спрос на традиционную корей­скую бумагу внутри страны, можно сказать, что её возрождение как одного из элементов богатейшего культурного наследия Кореи - это не пустые сло­ва или несбыточная мечта, а реальность.

 

Интересным фактом является то, что при всём многообразии сортов бумаги, которыми пестрят прилавки магазинов, многие корейцы остаются верны традиции и предпочитают именно ханджи другим её аналогам. Так в чём же заключается секрет из года в год не снижающейся популярности традиционной корейской бумаги? Разгадка проста. И кроется она в том, что ханджи обладает рядом неоспоримых преимуществ, достоинств, выгодно отличающих её от европейской бумаги. Прежде всего её уникальность за­ключается в том, что она хранится многие годы. В Корее даже существует пословица, гласящая: «Холст хранится пятьсот лет, а бумага - тысячу». Во-вторых, ханджи необыкновенно прочная, но при этом она тонкая и гладкая на ощупь. Известно, что корейская традиционная бумага может выдерживать даже человека среднего веса. В-третьих, это экологически чистый, дышащий материал, пропускающий воздух. В-четвёртых, ханд­жи великолепно хранит тепло, так же, как одежда из хлопка. И, наконец, в-пятых, она блестящая и полупрозрачная на свет. Все вышеперечисленные свойства традиционной бумаги в совокупности дают ей большое преиму­щество и играют решающую роль при выборе, какую бумагу использовать: европейского производства или же отечественного, по традиционному способу, в пользу, конечно же, последнего. Таким образом, производство ханджи является неотъемлемой частью многовековой истории и культуры корейского народа, по сути, оно стало одним из символов корейской нации, наравне с мугунхва, тхэгыкки и кимчхи.

 

Говоря о роли ханджи, следует отметить, что она нашла широчайшее применение во многих сферах жизни корейцев, а посему и значение изго­товления бумаги традиционным способом огромно. Ханджи используют в основном в двух целях - в качестве материала для записи и хранения тек­стовой информации и в быту. Традиционная бумага снискала заслуженный успех у каллиграфов и художников, поскольку благодаря своей текстуре и гладкой поверхности линии, наносимые кистью по бумаге, получаются ровными и выразительными. Также на ханджи часто писались важные ис­торические документы, поскольку она славится своей прочностью и дол­говечностью. Данная особенность, которой обладает традиционная корей­ская бумага, послужила важным фактором того, что сохранились и дошли до наших дней уникальные памятники истории, из которых мы можем по­черпнуть много информации о жизни в ту или иную эпоху существования Корейского государства.

 

В быту ханджи используется в качестве обоев, а также как заменитель окон и дверей. Удивительно, но корейцы благополучно коротают студёную зимнюю пору, с её крепкими морозами и сильными ветрами, в домах, в ко­торых двери и окна представляют собой всего-навсего тоненький листок бумаги! Это является подтверждением тому, что ханджи - прекрасный теплоизоляционный материал. Однако ханджи великолепно пропускает солнечные лучи, наполняя комнату мягким, струящимся светом. А ночью, когда лунный свет падает в окна, и тени ложатся на бумагу, а ветер лас­ково щекочет её поверхность, создаётся необыкновенная атмосфера уюта и тепла, как в старые давние времена. И конечно, это не может не трогать за душу корейцев, так трепетно относящихся к истории и культуре своей родной страны. Уютные корейские домики, система подогрева пола ондоль и бумажное оформление из ханджи - вот те неотъемлемые атрибуты тра­диционной Кореи. Именно такой была Корея на протяжении многих веков и такой она осталась для многих и многих корейцев, которые хранят в сво­ей памяти и почитают традиции и обычаи прошлых поколений. И благода­ря существованию народных видов искусств, таких, например, как произ­водство ханджи, по сей день сохраняется самобытность Страны утренней свежести. Пока живы народные промыслы, корни которых уходят в далёкое прошлое, будет жить и традиционная культура.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Kim Sam-ki. Traditional Paper Crafts // Koreana. 2001. № 1. P. 73.
2. Большой словарь народных обычаев. Т. 2. Сеул: Минджок мунхваса, 1991. С. 1536.
3. An encyclopedia of Korean culture / Ed. by Suh Cheong-soo. Seoul: Hansebon, 2004. P. 513.
4. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел. Сеул: Иегён, 2003. С. 198.
5. Всемирная энциклопедия «Тусан». Т. 24. Сеул: Тусан, 1997. С. 367.
6. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи. Сеул: Нанам, 2004. С. 239.
7. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 198.
6. Цит. по: Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241.
9. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 201.
10. Там же. С. 199, 200.
11. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241.
12. Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 200.
13. Там же.
14. Цит. по: Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 201.
15. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241,243.
16. Цит. по: Чху Вонгё. Культура корейских ремёсел... С. 202 - 203.
17. Там же. С. 203-204.
18. Там же. С. 205.
19. Там же.
20. Ven Young Dam. Hanji. The Development and Production of Traditional Korean Paper // Korean Cultural Heritage. Fine arts. Vol. 1. Seoul: Korea Foundation, 1994. P. 159.
21. Чхве Чонхо. Культурное наследие Кореи... С. 241. С. 245.
22. Там же. С. 246.
23. Там же.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      ИМХО, пока не стоит. Просто вопрос с Имджинской войной малость в сторону ушел. Так-то по этой теме, навскидку, проще с В. Сидоренко на той же "Цусиме" обсудить.
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Вот сижу как дурак думаю (запятую поставить по своему усмотрению) - с какого момента делить тему и как ее делить? И стоит ли делить? Про то, что 1937 г. был более благоприятным для Японии в смысле нападения на Китай, чем 1592 г., думаю, копья ломать не стоит. А вот о причинах того, что помешало с 1937 по 1941 г. порвать Китайскую Республику с ее отсталой армией на ленты и торжественно завершить войну в Чунцине - это вопрос. Он сам по себе ценен. Его вынести? Но/Или как?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Если есть интерес - оченьмногацифар про нефть и Епонию: http://samlib.ru/t/tolstoj_w_i/ekonomicheskiepotenshialisshaiyponiinakanunevmv.shtml В любом случае, идеальные условия для вторжения в Китай у Японии были, тотальное превосходство в вооружении и подготовке было, и больше оно никогда не повторялось. Но "не шмогла я" (с) В 1592 г. все строилось либо на клиническом случае острого психоза у Тоётоми Хидэёси, либо на его расчете сплавить против Китая и Кореи своих "лепших друзей", чтобы они там полегли. Второй случай кажется предпочтительнее.  
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Это помешало Японии: а) счесть этого достаточным? б) начхать на эмбарги и прочие постукивания кулачишком по столикам? И это помогло Японии одержать убедительную победу в Китае?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Сахалинская нефть в "нефтяном балансе" Японии на начало Тихоокеанской войны - что-то около 3-4%. Импорт, который подпадал под эмбарго - до 80%. Простая арифметика. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Автор: foliant25
      Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая.
      В IV томе "Истории Китая с древнейших времён (Период Пяти династий, империя Сун, государства Ляо, Цзинь, Си Ся (907-1279))". М, Ин-т восточных рукописей РАН.-- Наука --   Вост, лит,  2016, на 145 стр. находится рисунок Ангуса МакБрайда ("Селевкидский боевой слон, 190 г. до н. э."), со странной подписью -- "Отряды боевых слонов Южного Хань":

      Оригинал А. МакБрайда:

      Понятно, что кто-то ошибся...
      Однако, интересно, какая иллюстрация по планам авторов этого тома должна там быть.
      Также стало интересно, что известно про боевых слонов в истории древнего и средневекового Китая.
      Оказалось, что на эту тему информации очень мало:
      В 506 году до н. э. армия государства У (командующий – знаменитый Сунь-цзы) осадила столицу государства Чу, и командующий войска Чу отправил слонов (скорее всего это были тягловые животные) с факелами, привязанными к их хвостам, в атаку на расположение армии У; не смотря, на то, что нападение обезумевших от страха и боли животных привело в замешательство воинов У, дальнейшего развития наступления не случилось; и армия У продолжила осаду (Tso chuan, Ting 4). Войско Чу потерпело поражение, столица была захвачена войсками У. Чуский Чжао-ван бежал. Это единственный известный в истории случай применения слонов с огнём.
      В декабре 554 года, когда войска Западного Вэй вторглись в земли южного соседа – государства Лян, последнее использовало в битве при городе Цзянлин двух боевых слонов (животные были присланы ко двору Лян из Линнань, и управлялись малайскими рабами?). Каждый из слонов нёс башню, и был оснащён огромными тесаками. Этих двух слонов войска Западного Вэй отразили стрелами, заставив животных повернуть назад, Лян потерпело поражение, Сяо И – император Лян погиб (Chou shu I9.2292c; San-kuo tien-lüeh цитируется в T'ai-p'ing yü-lan 890.5b).
      В Х веке корпус боевых слонов был в армии государства Южный Хань. Этим корпусом командовал военачальник, который носил титул "Знаменитый знаток и распорядитель огромных слонов" (У Тай ши / Wu Tai shih 65.4469c). Животных отлавливали, а также выращивали, и обучали на территории Южной Хань. Каждому слону было приписано 10 или более воинов, на спине животного была какая-то платформа (башня?). Для битвы слоны размещались в линию (Сун ши / Sung shih 481.5699b). В 948 году этим слоновьим корпусом командовал У Сюн, в тот год корпус успешно действовал во время вторжения Южного Хань в царство Чу, особенно в битве за Хо (У Тай ши / Wu Tai shih 65.4469c). Однако, позднее, когда армия государства Сун вторглась Южную Хань, слоновый корпус был разгромлен в битве у Шао 23 января 971 года; тогда воины Сун стараясь не приближаться к слонам, растреливали их из луков и арбалетов, одновременно устроив страшный шум ударяя в гонги и барабаны, – что заставило слонов повернуться и броситься назад, опрокинуть и растоптать своих (Сун ши / Sung shih 481.5699b). Так уж случилось, что те, кто должен был принести победу Южной Хань, способствовали поражению своего войска.
      Империя Мин, в 1598 г. император Ваньли показал своим гостям 60 боевых слонов, на каждом из них была башня с восемью воинами. Скорее всего эти слоны были из Юго-Восточной Азии.
      В 1681 году, в провинции Юньнан, У Ши-фан использовал боевых слонов против войск маньчжурских военачальников (Ch'ing-shih lieh-chuan 80.9a).
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Chi-ch’ing Hsiao. The Military Establishment of the Yuan Dynasty.
      Автор: hoplit
      Hsiao Ch'i-ch'ing. The military establishment of the Yuan dynasty. 1978. 350 pages. Harvard University Asia Center. ISBN-10: 0674574613. ISBN-13: 978-0674574618.

    • Chi-ch’ing Hsiao. The Military Establishment of the Yuan Dynasty.
      Автор: hoplit
      Chi-ch’ing Hsiao. The Military Establishment of the Yuan Dynasty.
      Просмотреть файл Hsiao Ch'i-ch'ing. The military establishment of the Yuan dynasty. 1978. 350 pages. Harvard University Asia Center. ISBN-10: 0674574613. ISBN-13: 978-0674574618.

      Автор hoplit Добавлен 09.06.2018 Категория Китай