Воронцов В. Б. США и Корея: предыстория американской агрессии

   (0 отзывов)

Saygo

Воронцов В. Б. США и Корея: предыстория американской агрессии // Вопросы истории. - 1970. - № 12. - С. 126-143.

На страницах зарубежной периодики и специальной литературы постепенно появляется все больше материалов, касающихся разных сторон предыстории войны 1950 - 1953 гг. в Корее. Ответственность за ее начало буржуазные авторы пытаются возложить, как правило, на КНДР или даже на СССР. Однако чем дальше, тем больше выявляется истинная подоплека тогдашних событий, состоявшая в усилиях, которые приложила американская и южнокорейская реакция для того, чтобы спровоцировать войну против КНДР. Корни этой безрассудной политики уходят в предшествовавшие войне годы, а одним из ее апологетов является Роберт Оливер.

В беседе с автором данных строк во время проходившего в Москве конгресса востоковедов американский историк-международник проф. Уайт упомянул с оттенком некоторого пренебрежения о Роберте Оливере, который пытался обрести славу в области науки, стать признанным специалистом по Корее, но снискал себе скандальную известность на ниве пропаганды антисоветизма и антикоммунизма. Может быть, и некоторые другие респектабельные представители американского ученого мира не принимают всерьез этого господина? Не значит ли это, что и нам целесообразно просто не обращать внимания на его "творчество"? Возможно, что и так, если бы, во-первых, не те легенды, создателем коих явился пропагандист южнокорейской реакции Р. Оливер. Эти легенды перекочевывают со страниц многочисленных книг и статей Р. Оливера в другие издания; им нашлось место в пухлых томах вестника конгресса США, в официальных документах Белого дома. Во-вторых, заслуживает внимания самая личность Оливера. Его положение близкого и давнего друга бывшего южнокорейского президента Ли Сын Мана, доверенного советника проамерикански настроенных кругов корейской эмиграции, а затем советника в лисынмановском правительстве позволяло создать ему видимость хорошо осведомленного в корейских делах автора.

Деятельность Оливера имела и меркантильную основу. "В Америке я совместно с Гудфелоу (офицер американской разведки. - В. В.), Оливером и другими моими друзьями, - заявил на одной из пресс-конференций Ли Сын Ман, - организовал корейско- американскую компанию. Эта компания заинтересована в одном из двух самых больших рудников на Востоке, а именно в Вонсанских приисках, а также в закупке в Корее шелкового сырья. Данная компания претендует на монопольное право по вложению капиталов в Корею. В будущем, когда возникнет корейское правительство, этой компании, при согласии США, предоставят право на торговлю между Кореей и Америкой"1. Когда в 1947 г. Р. Оливер возглавил вашингтонское бюро "Корейской тихоокеанской прессы" и стал редактором ежемесячного журнала "Корейское обозрение", перед ним открылись новые возможности. Именно тогда стали появляться различного рода легенды и ложные утверждения. "Почему война пришла в Корею?"2 - так назвал Роберт Оливер свою очередную книгу, посвященную событиям 1950 г. и призванную, каких бы тяжких усилий это ни требовало, оправдать дальневосточную политику США.

Так почему же пришла война в Корею? Всему виной, ответил на этот вопрос американский друг Ли Сын Мана, "агрессивная политика" Советского Союза, которая, согласно его утверждениям, еще в годы второй мировой войны представляла якобы угрозу для Кореи. Для "доказательства" Р. Оливер приводил в своей книге различного рода измышления, кочевавшие по страницам американской прессы тех лет и приписывавшие Советскому Союзу "экспансионистские устремления"3. Так постепенно, общими усилиями политических интриганов из стана проамерикански настроенных кругов южнокорейской правящей элиты и их друзей в США, в угоду прямой антикоммунистической пропаганде получила хождение в буржуазной литературе версия, использованная далее для извращения истинных причин войны 1950 - 1953 гг. в Корее и попыток замаскировать роль американской агрессии.

В канун и в период второй мировой войны, когда корейские трудящиеся, руководимые коммунистами, стали создавать отряды для партизанской борьбы с японскими захватчиками, действовало патриотическое, антиимпериалистическое общество Чогук Еванбокхе. Оно определило в качестве своей первостепенной задачи создание Корейского независимого демократического государства. Не одну карательную операцию провела японская военщина против корейских революционеров, но ее усилия пропали даром. В боях с японцами мужали кадры отважных борцов, проходили трудную боевую школу тысячи корейских патриотов.

Ли Сын Ман в то сложное для корейского народа время тоже проходил специальную школу, обивая пороги госдепартамента США, осваивая тонкости политического жульничества и овладевая лоббистскими навыками. Окончательно поселившись в США еще в 1912 г., он начинает сколачивать костяк будущей группировки преданных ему людей из среды корейской буржуазной эмиграции в США и в гоминьдановском Китае. В 1919 г. в Шанхае создается "Временное правительство Кореи", с которым связывает свою судьбу большая часть представителей корейской буржуазной эмиграции. Примкнул к нему в корыстных целях как "представитель" корейцев, живущих в США, и Ли Сын Ман. Шанхайское (а после переезда - Чунцинское) "правительство Кореи", имея разношерстный в социальном и политическом отношении состав, ограничивало свои функции в основном сферой дипломатии и верхушечно-политических контактов. Молчаливое одобрение Соединенными Штатами японской аннексии Кореи обрекало бежавших из Кореи буржуазных эмигрантов на жалкое существование и фактически сводило на нет их пропагандистскую деятельность.

Нападение японцев на флот США в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 г. развязало руки корейской буржуазной эмиграции в США. Спустя четыре дня Ли Сын Ман обратился к корейцам с прокламацией, в которой, между прочим, писал: "Ваше правительство, Временное правительство Кореи, из своего штаба в Чунцине официально объявило войну Японии 11 декабря". Это признание само по себе явилось доказательством проамериканской ориентации "Временного правительства", следовавшего до Пёрл-Харбора тоже линии США в отношении Японии. Теперь, однако, корейской эмиграции, находившейся в США, пришлось сначала повести затяжную, с использованием в основном эпистолярной формы оружия, борьбу с госдепартаментскими чиновниками. Последние оставались равнодушными к просьбам корейской эмиграции. Холод, с каким они встречались, не был случайным и объяснялся отнюдь не субъективными факторами. Идеи корейской эмиграции оказались, по мнению американских политиков, в противоречии с "большой дипломатией" США. Чанкайшистскому правительству, которое проявляло явно повышенный интерес к Корее и контролировало в тот момент действия Ли Сын Мана, в ответ на просьбы признать "Временное правительство Кореи" было заявлено категорическое "нет". Помощник государственного секретаря Берле разъяснил китайскому послу в начале 1942 г., что признание невозможно, ибо такого рода шаг мог бы привести к усилению требований идентичных группировок, выступавших от имени других стран4. Но более всего выводило Ли Сын Мана из равновесия другое: он не мог без раздражения слышать от некоторых чиновников ссылки на необходимость согласовывать такие акты с военным союзником - СССР5 и обвинял деятелей госдепартамента в "коммунизме" и "оппортунизме". Д-р Ли, однако, не оставил своих попыток. Он пишет письмо провокационного содержания Ф. Д. Рузвельту: "Начиная с Пёрл-Харбора, в течение полутора лет, мы просили государственный департамент признать Временное правительство Кореи - старейшее правительство в эмиграции... Сейчас у нас есть информация, подтверждающая цели России, стремящейся установить свой контроль в Корее"6.

Весь мир жил в то время надеждами на спасение от фашистской опасности, и эти надежды связывались прежде всего с победами Красной Армии. После сражения у стен Сталинграда авторитет Советского Союза на мировой арене резко возрос. Именно это и приводило в ярость реакцию. Противники реализма во внешней политике готовы были использовать любые фальшивки, лишь бы опорочить благородные идеи антифашистской коалиции. Желтая пресса Херста, Паттерсона, Маккормика немало трубила о "притязаниях" Советского Союза на страны, которые предполагалось освободить от ига германо-итальянского фашизма, японского милитаризма и их союзников. Нашлись и в США силы, готовые использовать Ли Сын Мана с его идеями. Они создавали лидеру корейской реакционной эмиграции рекламу, предоставляли ему и его.сообщникам трибуну. Ли Сын Ман поднимался на волне антисоветских устремлений американской реакции и, в свою очередь, оправдывал надежды последней. Он решил открыто апеллировать к американскому общественному мнению. "В настоящее время, - говорил д-р Ли, выступая в июле 1943 г. в Вашингтоне, - мы располагаем сведениями, указывающими на то, что СССР намерен установить в Корее Советскую республику"7. Подобного рода клевета именовалась лисынмановцами не иначе, как "неопровержимые факты", основанные на информации из "достоверных источников". Однако попытки воздействовать на президента Ф. Рузвельта с целью добиться признания "Временного правительства Кореи" путем настойчивых напоминаний о "русской опасности" не имели в то время успеха. Сама жизнь принуждала американских политиков оставлять без особого внимания домогательства лисынмановцев, ибо, во-первых, в Вашингтоне должны были считаться с деятельностью государств, входивших в антифашистскую коалицию, и не принимать односторонних решений, а во-вторых, там боялись, что признание "Временного правительства Кореи" явилось бы признанием, пусть даже в декларативной форме, права колониальной Кореи на независимость. А это, в свою очередь, не соответствовало общеклассовым интересам западных правящих кругов, связанных, с судьбами колониальных империй.

Rhee_Syng-Man_in_1956.jpg.ca53a05316190f

Ли Сын Ман

Rhee_Syngman_1948.jpg.a8ac03b02a6b929389

Ceremony_inaugurating_the_government_of_

Церемония инаугурации

Demonstration_against_Syngman_Rhee_Line.

Демонстрация протестов против политики Ли Сын Мана

John_reed_hodge.jpg.40da098666deb7930784

Джон Рид Ходж

Korea_Dignitaries.jpg.32011870a8a7ded8db

Ли Сын Ман и Чан Кай-ши

Syngman_Rhee.thumb.jpg.076012d6d876c4282
Ли Сын Ман и Дуглас Макартур

Syngman_Rhee_(1).jpg.7025bf75b26c4cc4dee

Ли Сын Ман и Ральф А. Ости

Принятое США, Англией и Китаем решение по Корее от 1943 г. (опубликовано 1 декабря) предполагало признание независимости Кореи после войны "в должное время". В печати высказывались различные догадки и предположения относительно последней оговорки. Ли Сын Ман усмотрел для себя главную опасность в такого рода формулировке не в том, что в документе отсутствовало конкретное упоминание срока, в течение которого Корея обретет статут самостоятельного государства, а в возможном усилении влияния Советского Союза на послевоенное решение корейской проблемы. Поэтому резко возросла антисоветская направленность его пропаганды. Эта сторона деятельности Ли Сын Мана возымела новый успех среди экстремистских, настроенных в антисоветском духе кругов США. Она импонировала и американской разведке. Сотрудники Управления стратегической службы (УСС) возлагали надежды на Ли и его окружение, и, как показало будущее, они не ошиблись в своих расчетах. Ли Сын Ман со своими коллегами подготовил для американской разведки точные материалы о корейской эмиграции, ее лидерах и их планах послевоенного правления в Корее. Чем ближе был конец второй мировой войны, тем ценнее казались УСС усилия Ли Сын Мана. Результатом сотрудничества Ли с разведкой явилось издание в 1943 г. книги "Корея и война на Тихом океане". Первоначально корейские эмигранты представили этот материал в качестве доклада для УСС. Там отмечалось, в частности, что "в советской дальневосточной армии имеются две корейские дивизии...". Этот очередной выпад, предпринятый в расчете сыграть на антисоветских настроениях, возмутил некоторых американских специалистов- корееведов: "Численность корейского населения в Советском Союзе - около 200 тыс. человек; держать 50 тыс. корейцев под ружьем - явно не реальное дело; никакой правды нет и в том, будто в Советской Армии имеются две корейские дивизии"8. Зато реакционные круги не замедлили отметить усилия Ли и компании. Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки не стала, вопреки надеждам американской реакции, решающим моментом, определившим безоговорочную капитуляцию Японии. Японское правительство возлагало свои надежды на создание мощного оборонительного кулака на территории Китая и Кореи. С января 1945 г. осуществлялись планы подготовки позиций для "обороны азиатского материка", причем основное внимание обращалось на Северо-Восточный Китай и Корею, где сосредоточивались наиболее крупные группировки японских войск9. "Северный Китай, Маньчжоу-Го, Корея с их тяжелой индустрией, - подтверждали представители японского командования, - имеют огромное значение для продолжения войны и являются основным стержнем, где императорская армия выиграет победу"10. Вступление Советского Союза в военные действия на Дальнем Востоке и разгром Квантунской армии решили исход второй мировой войны и на этом ее театре. Огромная заслуга Советских Вооруженных Сил в том, в частности, и состоит, что он" оказали прямую практическую помощь китайскому и корейскому народам в борьбе за независимость и свободу.

Корейские трудящиеся, вдохновленные избавлением от японского ига, объединялись в широком, массовом движении за создание суверенного демократического государства. Под руководством вышедших из подполья коммунистов создавались народные комитеты - выразители воли трудящегося народа Кореи; возникали различные политические партии, общественные организации, профсоюзы. Командующий американскими вооруженными силами на Дальнем Востоке Макартур, действовавший в согласии с новым японским правительственным кабинетом, немало сделал для того, чтобы сохранить в Южной Корее японскую колониальную администрацию до появления на корейской территории американских оккупационных войск. Глава американской военной администрации заявил о своем намерении управлять страной с помощью японских чиновников, в том числе генерал-губернатора Абэ Нобуюки. Воззвания Макартура от 7 сентября 1945 г. (N 1 и N 2), сброшенные с самолетов на территории Южной Кореи, объявляли о необходимости сохранения до определенного времени японского колониального аппарата и& предусматривали право применять любое наказание за какое-либо выступление против американских вооруженных сил. "Военное губернаторство предполагает не осуществлять серьезных изменений в системе гражданского правления, установленного японцами", - говорилось в докладе о Корее, представленном из штаба Макартура в октябре 1945 года11.

16 октября 1945 г. в аэропорту Кимпхо, что в 15 милях от Сеула, приземлился американский транспортный самолет. По трапу, стараясь произвести впечатление на окружающих и пытаясь придать всему своему виду личину степенности и бодрости, сходил находившийся уже в годах человек. Ли Сын Ман, проживший в США 35 лет, снова ступил на корейскую землю. Командующий вооруженными силами США на Дальнем Востоке генерал Макартур проявил личную заинтересованность в возвращении д-ра Ли, одобрил его планы и предоставил в его распоряжение самолет. Теперь Ли, обратившись к присутствовавшим, как отмечали очевидцы, на "гавайском диалекте корейского жаргона", предупредил встречавших, будто он вернулся в Корею как "частное лицо". Командующий вооруженными силами США в Южной Корее генерал Ходж спешно организовал перед зданием сеульского Капитолия митинг в честь прибывшего "скитальца". Не успели отгреметь хвалебные речи, как "частное лицо" приступило к лихорадочной деятельности, в которой неразрывно сочетались его личные интересы с пожеланиями ведущих политических группировок США и корейской реакции.

Появление Ли в Южной Корее сопровождалось заявлением госдепартамента.. Представители прессы узнали, что военная администрация в Южной Корее начала привлекать корейцев "в соответствии с их способностями" в качестве советников по вопросам внутреннего положения страны12. Это казавшееся тогда не особенно примечательным событие положило начало демагогическим рассуждениям американской пропаганды об "особой освободительной миссии" США, чьи войска явились в Корею исключительно для того, чтобы помочь "не подготовленному" к независимости народу усвоить и осуществить на практике лучший образец демократии - американский. К прибытию д-ра Ли в Сеул корейцы могли убедиться, насколько далеки эти рассуждения о демократии от истинного положения дел. Оккупационные силы уже проделали солидную работу по подавлению в стране демократического движения. Были разогнаны народные комитеты (они создавались после освобождения по всей Корее). Американская администрация, используя аппарат японской полиции, пыталась создать атмосферу нетерпимости вокруг прогрессивно настроенных деятелей. На честных демократов обрушилась волна репрессий. Вышедший как раз в день прибытия Ли в Корею очередной номер "New York Post" сообщил о переполненных тюрьмах Южной Кореи. В результате "необъявленной войны правых кругов и полиции против левых элементов", говорилось в газете, в 18 тюрьмах и 5 лагерях оказалось до 20 тыс. заключенных. В сентябре генерал Ходж закрыл три газеты левого толка и арестовал многих руководителей компартии13. Одни репрессии, конечно, не могли гарантировать реакционно-политическую стабильность. Необходима была, как считали в Вашингтоне, мобилизация сил, имевших в Корее социальную опору и дружественных к США. В этих целях американская администрация предоставила своему протеже все возможности для проявления способностей.

Спустя неделю после прибытия в Сеул на собрании, где присутствовало до 2 тыс. представителей различных политических группировок, Ли Сын Ман взял председательский молоток в свои руки. Через два дня начал действовать Центральный комитет Общества скорейшего достижения независимости, объединивший осколки различных политических фракций буржуазии, чиновников и помещиков, бежавших с Севера и затаивших ненависть к борцам за новую Корею. Во главе этой организации тоже встал Ли Сын Ман. Начало своей деятельности в качестве главы Общества Ли отметил фразой: "Я возьму на себя руководство Обществом и поставлю его только на демократический базис". Расшифровывая далее значение термина "демократия", он заявил: "Назначу всех других официальных лиц"14. На первых порах комитет сумел, хотя и временно, объединить правые политические партии. От его имени последовал призыв к "Временному правительству Кореи" немедленно прибыть из Китая на родину15. Ли, опираясь на военную администрацию, тщательно просеивал прибывавших в Корею репатриантов. К этому делу приложила свою руку и ФБР. Американская охранка придирчиво относилась к выбору лиц из среды корейской эмиграции, направлявшихся домой. Особенно тщательной обработке подвергались корейцы, хотя бы однажды выступившие против Ли Сын Мана.

В то же время тяжелые американские транспортные самолеты доставляли в Корею единомышленников Ли. 4 ноября 1945 г. из США прибыла группа корейцев, именовавших себя представителями "Временного правительства Кореи" в США. На следующий день более 30 лидеров того же "правительства", выслушав назидательную речь Чан Кайши, тоже направились в Сеул. Все они, отмечалось в официозной печати США, являлись "носителями демократических идеалов". Впрочем, США сразу же стали опираться на состоятельных корейцев, в основном на тех, кто говорил по-английски или по-японски, как признавали это сами американцы16. 23 ноября прибыл в Сеул глава "Временного правительства Кореи" Ким Ку. Многие годы он провел в Китае, прославил себя организацией и осуществлением ряда покушений на крупных японских сановников, снискал известность террориста и борца с японскими колонизаторами. После возвращения Ким Ку решил попытаться объединить на националистической основе силы корейцев, выступавших против японского ига...

Московское совещание представителей СССР, Англии и США (декабрь 1945 г.) приняло согласованные решения о будущем Корейского государства, которые предусматривали, в частности, опеку ведущих держав, осуществляемую через Временное правительство Кореи. Итак, прежде всего - создание общекорейского Временного демократического правительства; затем с участием этого правительства - разработка совместной Советско-американской комиссией мер по осуществлению опеки ради создания единого и независимого Корейского государства. Таковы были союзнические решения. Такова была дань США общедемократическим, миролюбивым настроениям во всем мире. Корейская проблема, как и многие другие проблемы большого международного значения, казалось, должна была быть разрешена в духе освободительных идей времени, овладевших народами мира после великих побед Советской Армии над силами фашизма.

Но московские решения стали водоразделом, размежевавшим политические силы в Корее. "Демократическая палата", объединившая усилиями Ли и его сторонников реакционные силы, возглавила борьбу с московскими решениями. Противники декабрьской встречи в Москве преследовали различные цели. Одни, группировавшиеся вокруг Ким Ку, пытались устранить все препятствия к признанию бывшего чунцинского "правительства Кореи"17. Другие, опасавшиеся за судьбу своих состояний, еще в годы японского господства делали ставку на Ли Сын Мана. Лисынмановская реакция вновь вытащила на свет старые фальшивки с целью дискредитировать политику Советского Союза и московские решения по Корее. В то время некоторые акции американской администрации в Корее еще предпринимались под влиянием напора прогрессивных сил. В Вашингтоне отдавали себе отчет в том, что без Советского Союза невозможно решать проблему Кореи, а потому стремились ограничить участие советской стороны рамками дискуссий в Советско-американской комиссии, а тем временем за кулисами провоцировали к действиям лисынмановцев. Реакция двинулась в наступление. Консерваторы различных мастей, завладевшие южнокорейской прессой, прежде всего попытались внушить общественному мнению Кореи мысль о том, будто опека установлена по требованию Советского Союза, а Москва, дескать, ждет не дождется часа, когда ей удастся "захватить Корейский полуостров". Далее антисоветские пропагандисты сознательно бередили не зажившие еще раны, ставя знак равенства между опекой и японским мандатом. Мимо такой фальши советская сторона, естественно, пройти не могла. Заявление главы Советской делегации в Советско- американской комиссии генерал-полковника Т. Ф. Штыкова в сентябре 1947 г. явилось для Ходжа неожиданным сюрпризом и повергло его в состояние растерянности. Из этого заявления корейцы узнали всю правду, а она состояла в том, что приоритет в предложениях об опеке принадлежал не СССР, а США и что последние в своем проекте даже не предусматривали создания корейского правительства. Только благодаря настойчивости советской стороны был сокращен срок предложенного США подготовительного периода (опеки) и принято решение о создании Временного Корейского демократического правительства, с участием которого предполагалось достичь установления государственной независимости страны18. Ходж, отдавая себе отчет в том, какие последствия будет иметь для престижа США разоблачение фальшивок, сфабрикованных "друзьями" США в лице представителей "Демократической палаты", впал в ажиотацию и атаковал госдепартамент: он обратился за поддержкой к дипломатам и умолял как-нибудь нейтрализовать эффект советского заявления.

Госдепартамент в ответ на тревожные призывы Ходжа сообщил, что опека рассматривалась в США как средство для ограждения Кореи от влияния Советского Союза19. Это сообщение, впрочем, не отражало даже приближенно подлинного положения дел. Имелись рекомендации госдепартамента президенту США еще от периода второй мировой войны, где настаивалось на осуществлении в послевоенной Корее именно опеки, причем "представительство иных государств, - отмечалось там, - не должно быть столь значительным, чтобы оно могло нанести вред американскому участию в оккупации"20. Ходж, оставшись без аргументов и не зная, что ему следует предпринять, направил Макартуру послание с жалобой на слабое руководство со стороны Вашингтона. Ведь заявление Штыкова, писал он, открывало глаза всем, питавшим иллюзии относительно линии американцев, и корейцы приходили к выводу, что США - предатели. Ходж предлагал себя, если это принесет пользу престижу США, на роль "козла отпущения", полагая, что его отставка спасет положение. А в случае продолжения своей деятельности в Корее он настаивал на предоставлении другой информации об американской политике.

Тем временем, пока Ходж проклинал дипломатов, американские монополии прибирали к рукам экономику Южной Кореи. Перед освобождением 91% всех капиталовложений в корейской экономике принадлежал японским колонизаторам (в промышленности - 94%, в банковском деле - 99%). После оккупации Юга Кореи США контролировали 24 отрасли промышленности (80% всей южнокорейской экономики)21. Особенно торопился Ли Сын Ман. Он подписывал одно за другим соглашения, благодаря которым золотые рудники и угольные шахты переходили в руки заокеанских дельцов. Американский капитал доминировал или полностью овладевал собственностью в компаниях "Грэйт электрик Ко", "Грэйт Кореа Ойл танкер Ко", "Фар Истерн Импорт энд Экспорт Ко" и во многих других. Монополии США получили безраздельное право определять цену угля и нефти, экспортировать и распределять эти виды сырья. Так американская идея о системе опеки обретала ту материальную базу, ради которой она возникла.

26 сентября 1947 г. Советская делегация на заседании совместной Советско-американской комиссии по Корее предложила вывести в начале 1948 г. советские и американские войска с территории всей страны и предоставить корейскому народу возможность самому решать свои дела22. Это предложение СССР явилось полной неожиданностью для США и правых группировок в Южной Корее. Ли Сын Ман и стоявшие за ним политические силы долгое время афишировали собственное желание своими средствами "объединить" Корею, помимо осуществления решений Московского совещания и без всякой поддержки иностранных войск. А теперь, когда Советский Союз выдвинул недвусмысленное предложение, они впали в замешательство, которое еще более усилилось в связи с мероприятиями народной власти на севере страны. Идея Временного народного комитета Северной Кореи о создании национального правительства на основе широкого участия демократических партий и общественных организаций, поддерживающих Московские решения трех министров иностранных дел, нашла горячий отклик во всей стране. На конференции представителей партий, входивших в Единый национальный демократический Фронт, в июне 1947 г. обсуждалась программа, отражавшая насущные нужды корейского народа: конфискация земли, принадлежавшей помещикам и японским колонизаторам, и передача ее в руки крестьян; национализация промышленных предприятий, транспорта, средств связи и банков, принадлежавших ранее японцам и лицам, сотрудничавшим с врагом. Предполагалось проведение мероприятий и по защите некрупной частнопредпринимательской деятельности23. Естественно, осуществление такой программы преграждало бы буржуазии и помещикам путь к власти и положило бы конец лисынмановской демагогии. СССР заявил о своей полной поддержке плана Временного комитета, а опрос, предпринятый корейской Ассоциацией общественного мнения, показал, что 57% опрошенных в Южной Корее лиц поддержали, несмотря на преследования со стороны лисынмановской агентуры, эти идеи24.

Правящая верхушка в Сеуле начала осознавать свою беспомощность перед лицом миролюбивых акций СССР и демократических преобразований на севере страны. Поэтому она решила противодействовать уходу американских войск и попытаться скомпрометировать советские предложения. "Отец корейской нации" находил при этом не только взаимопонимание, но и активную поддержку в США. На страницах "New Yore Herald Tribune" смаковалась очередная пропагандистская фальшивка, перекочевавшая затем и в другие издания, относительно неких фантастических замыслов коммунистов25. Сорвав работу совместной Советско-американской комиссии, США отбросили свои обязательства по Московскому совещанию от декабря 1945 г. и протащили в ООН резолюцию о создании Временной комиссии ООН по Корее. Эта комиссия должна была, как предполагали в Вашингтоне, создать ширму, за которой осуществлялись бы все политические махинации по организации в Корее правительства проамериканской ориентации. Демократические партии и организации выступили за бойкот сепаратных выборов в Южной Корее, справедливо усмотрев в этом угрозу расчленения страны. Демократический народный фронт Южной Кореи, невзирая на террор и жесточайшие преследования, развернул борьбу за удаление Комиссии ООН и иностранных войск. 14 апреля 1948 г. последовал призыв северокорейских политических партий и организаций созвать совместное с южнокорейскими партиями совещание, дабы предотвратить расчленение страны. На объединенном совещании в Пхеньяне, состоявшемся с 19 по 30 апреля 1948 г., из 695 его участников 395 были из Южной Кореи26.

Движение за создание единого демократического государства вызвало на Юге новую волну террора. Американская военная полиция вместе с бандами лисынмановцев обрушилась на участников народного движения27. Арестам и преследованиям подверглись участники всеобщей забастовки протеста, в которой участвовало более миллиона человек. Затем каратели потопили в крови вооруженное восстание трудящихся на острове Чечжудо. Лисынмановцы, опираясь на американские оккупационные власти, "готовились" к сепаратным выборам в Южной Корее. Военная администрация США резко отклонила требование общественности не допускать к избирательным урнам коллаборационистов. Долгое время антияпонская пропаганда служила д-ру Ли проверенным средством для повышения своего политического веса. Прожженный политикан и теперь не расставался со своим излюбленным оружием, когда ему нужно было сыграть на антияпонских настроениях в корейском народе, испившем до дна горькую чашу колониального гнета японского империализма. Если дело касалось тягостных воспоминаний о японском протекторате, южнокорейский президент становился особенно словоохотливым.

Руководящими постами в южнокорейской полиции завладели лица, активно помогавшие в свое время японцам. Оплотом американской креатуры тоже стали ярые коллаборационисты. В роли лидера Демократической партии Хангук, получившей основное количество мест в Национальном собрании и являвшейся опорою Ли, выступала такая одиозная фигура, как Ким Сон Су. Братья Ким Сон Су и Ким Ен Су были "текстильными королями" Кореи. Свои капиталы они вложили не только в текстильную промышленность, но и в издательское дело, были директорами керосиновой компании "Хвасин" и т. д. Ким Сон Су, закончив в период второй мировой войны политико-экономический факультет Токийского университета Васэда, целиком посвятил себя сотрудничеству с колонизаторами. Заслуги его были оценены, он стал членом Центрального совета при японском генерал-губернаторстве в Корее. Американская разведка сразу же обратила внимание на его "возможности". Еще шли бои на Тихом океане, а управление стратегической службы США уже включило Ким Сон Су в списки лиц, которых предполагалось использовать в американских интересах после войны. И вот он занял почетное место28 среди двадцати других таких же лиц - реакционеров и врагов трудящихся. Верным сообщником Кима был начальник полицейского департамента американской военной администрации Чо Бён Ок, обладавший недюжинными способностями к перевоплощению. Степень доктора философии, полученная ям после окончания Колумбийского университета в США, не помешала Чо активно сотрудничать с колонизаторами. Японцы включили предателя в созданный в сентябре 1944 г. ЦК Общества скорейшей мобилизации нации. После капитуляции Японии Чо, владелец ряда рудников Южной Кореи, стал верой и правдой служить новым оккупантам. Он организовал разветвленную полицейскую сеть, в которой 53% должностей были заняты теми, кто служил японцам или прибыл в страну по рекомендации американских властей29. Ким, Чо и другие им подобные деятели открывали Ли Сын Ману дорогу к власти. К декабрю 1947 г. 20% высших должностей в администрации Юаной Кореи занимали лица, выполнявшие те же обязанности при колониальном режиме; 83% членов Временного законодательного собрания и 79% судей были ранее коллаборационистами30.

Настало 10 мая 1948 года. Американские военные власти объявили осадное положение. На рейдах в Пусане и Инчоне стояли корабли военно-морского флота США, над головами жителей южнокорейских городов со свистом проносились эскадрильи самолетов: шли выборы в Национальное собрание. Избирателям была предоставлена "полная свобода": они могли прочувствовать удары полицейских дубинок, за порядком следили военные патрули, а с крыш избирательных участков смотрели дула пулеметов. Когда Ходж объявлял о Национальном собрании Южной Кореи, он говорил о форуме "свободного волеизъявления, свободных дискуссий", но не забыл добавить, что за американскими властями сохраняется право "вето" на решения этого органа "свободных дискуссий"31. Ни один рабочий или крестьянин не получил в итоге депутатского мандата. Когда 31 мая 1948 г. стало заседать Национальное собрание, то его депутаты встретились как давнишние коллеги. 86 мест из 200 принадлежало приверженцам крайне правых политических группировок - Демократической партии Хангук и Общества скорейшего достижения независимости, возглавлявшегося Ли Сын Маном. Рядом сидели реформаторы из Лиги труда Великой Кореи - реакционных профсоюзов, лидеры молодежных террористических организаций и члены бывшего чунцинского Временного правительства. Многие депутаты - бывшие чиновники, управлявшие фирмами или помещичьими имениями, - начали новую политическую карьеру уже со сложившимися консервативными убеждениями и непреклонной верой в силу имущего класса. 39 мест принадлежало политическим деятелям, получившим ранее от японцев синекуру в провинции. Они вместе с помещиками составили так называемую "провинциальную элиту"32 и бурно рукоплескали, когда 5 августа в Южной Корее было сформировано марионеточное правительство.

Южнокорейские патриоты с оружием в руках выступили против лисынмановского режима. Эхо народного восстания на острове Чечжудо прокатилось по всей Корее: повстанцы сорвали там проведение выборов сепаратного правительства Ли Сын Мана. 4 тыс. солдат 14-го полка, находившегося в порту Йосу, отказались отправиться на Чечжудо и стрелять в своих соотечественников. Восстание гарнизона Йосу распространилось на Сучхон. Спустя некоторое время восстал гарнизон г. Тэгу. И, несмотря на то, что восстания были потоплены в крови беспощадным террором, вооруженное сопротивление врагу, принимавшее зачастую форму партизанского движения, на Юге Кореи продолжалось.

Сеульское правительство прямо связывало свое благополучие с пребыванием в стране американских войск. Для использования иностранных штыков, как полагали сторонники Ли, ставшего в 1948 г. президентом, создавалась благоприятная обстановка: "берлинский кризис", искусственно вызванный в то время США и их союзниками, обострил международную ситуацию. Западные державы подготавливали условия для создания антисоциалистического военного союза в Европе (будущая НАТО). Ли Сын Ман, играя на антисоветских устремлениях правящих кругов США, немедленно потребовал роста своих вооруженных сил и заявил, что "американцы должны прежде всего обеспечить гарантии интересам США в Корее, основываясь, во-первых, на моральных обязательствах и, во-вторых, исходя из интересов безопасности США"33.

Южнокорейский президент обрушил жесточайшие репрессии на всех, кто в какой-либо мере выступал против присутствия американских войск в Южной Корее. Только с января по октябрь 1948 г. было арестовано 136 360 человек. Даже во времена японского господства в Корее самая большая тюрьма в Сеуле принимала в свои стены не более 3 тыс. заключенных. Теперь же в ее камерах томилось более 6 тыс. человек34. 28 ноября 1948 г. лисынмановское Национальное собрание приняло резолюцию - "просить американские войска остаться на территории Южной Кореи".

Но еще 15 августа 1948 г. в Сеуле состоялась пышная церемония: генерал Макартур объявил о передаче власти в Южной Корее корейской администрации. Ли Сын Ман, теперь уже президент Южной Кореи, стоя рядом с Макартуром, не без бравады позировал суетившимся фотокорреспондентам. Медленно полз вниз по мачте полосатый флаг США, уступая место новому флагу Южнокорейской республики. Еще недавно Макартур, подняв японский национальный флаг над зданием парламента Японии, "открыл пути", как писали о нем ловкие штабные репортеры, к длительному американо-японскому союзу. Теперь процедура повторялась. Разница была в масштабах. Официальная, льстившая самолюбию генерала церемония "передачи власти", по существу ничего не меняла, ибо Ли Сын Ман признавал не только сохранение, но и господствующее положение американских интересов в Южной Корее.

Макартур, выступая в тот же день перед застывшей в почтении толпой американских офицеров и лисынмановских политиканов, бросил с трибуны такой призыв: "В этот час... триумф омрачает одна из величайших трагедий современности - искусственный барьер, разделивший вашу страну. Этот барьер должен быть и будет устранен"35. Недвусмысленный намек вдохновил лисынмановцев и дал повод буржуазной прессе для начала широкой клеветнической кампании против трудящихся Северной Кореи. По мере ухудшения положения в гоминьдановском Китае и роста демократического движения в Японии усиливалась неприязнь Макартура к "либералам" в госдепартаменте, к "англофобам", как он часто называл их. Концепция этих лиц в тот момент состояла в желательности использовать, особенно в американских интересах, идеи национализма в революционном движении Китая. Они уповали на возможность сохранения при этом, даже без применения вооруженной силы, позиций США на Дальнем Востоке. Макартур же не допускал и мысли о каком-либо другом исходе гражданской войны в Китае, кроме как о победе Чан Кай-ши. Штаб Макартура всемерно форсировал консолидацию проамериканских сил. В августе 1948 г. Макартур встретил в Токио представителя Чан Кай-ши Чэна. Последний просил содействия в улучшении китайско- японских отношений ради "экономической координации и коллективной безопасности в Азии". Теперь, с созданием республики в Сеуле, у Макартура появлялись новые надежды на объединение усилий в борьбе с революционным движением в Азии, с демократией в Японии и Корее. 19 октября торопившийся генерал послал на аэродром Кимпхо (Южная Корея) свой личный самолет, чтобы Ли Сын Ман и мадам Ли смогли совершить очередной визит в Токио36. Это был первый в послевоенное время официальный американский политический зондаж относительно возможности сближения Японии и Южной Кореи. "Я буду защищать Южную Корею, - торжественно заверил Макартур д-ра Ли, - так же, как буду защищать свое отечество!"37. Но как защитить лисынмановцев от патриотического движения внутри страны? Сохранить ли в Южной Корее американские войска или вооружить как можно лучше южнокорейскую армию? Мероприятия американской военщины в Южной Корее сочетались с активной деятельностью штаба Макартура в Японии, которую США стали рассматривать потенциальным союзником в борьбе с силами социализма и национально-освободительных революций.

Американские политики разрабатывали сразу несколько планов. Одни лица, представлявшие "европейскую" ориентацию в правящих кругах США, рекомендовали "нажимать" на СССР через Европу; другие, например генерал Ведемейер, считали необходимым в первую очередь спасти престиж США в Китае и в зависимости от этого решить проблему Кореи. Военный министр Форрестол опасался, что корейские базы не помогут США сохранить преобладание на Дальнем Востоке38. Объединенный комитет начальников штабов (генерал Эйзенхауэр, адмирал Нимиц) пряно уведомлял государственного секретаря: "С точки зрения военной безопасности США не заинтересованы в сохранении на территории Южной Кореи войск и баз"39. Ведемейер придерживался примерно тех же взглядов. Еще недавно он, казалось, не видел для спасения Чан Кай-ши иного пути, кроме массового участия американских войск в гражданской войне в Китае. Из Кореи же он, напротив, считал целесообразным вывести американские войска, отправив семь американских пехотных дивизий в Северный Китай40. Чан Кай-ши, в свою очередь, не скрывал от США своего желания установить гоминьдановский контроль над Кореей. Наконец, за вывод американских войск из Кореи неожиданно подал голос Макартур41.

Между тем печальная судьба гоминьдана, разбитого в ходе гражданской войны в Китае, волновала Ли Сын Мана, опасавшегося того же исхода для себя, и он открыто шел на обострение обстановки в стране, не переставая обращаться к жупелу антисоветизма. Его личный представитель в США Чо Бен Ок стучался во все двери, жалуясь на "слабость" южнокорейской армии. Такого рода заявления соответствовали интересам реакционных кругов американского общества, видевших в поддержке лисынмановского режима путь к осуществлению главной задачи - противостоять объединению Кореи на демократической основе. Неудачи американцев в Китае подсказывали в то же время госдепартаментским чиновникам необходимость следить за престижем южнокорейского режима. 2 июня 1949 г. глава дальневосточного отдела госдепартамента Баттервортс вызвал к себе южнокорейского посла Чан Мэна и в назидательном тоне заявил ему, что распространение южнокорейскими деятелями неверной информации о состоянии своих вооруженных сил приносит вред; Чо Бён Ок "ведет ложную пропаганду, а именно: по его словам, только 30 000 корейцев вооружены... несмотря на то, что в данное время в Корее больше 70 000 солдат, больше 50 000 полицейских и более 5 000 человек береговой охраны вооружены соответствующим образом"42.

Важным фактором мира и безопасности в районе Дальнего Востока стало образование в 1948 г. Корейской Народно-Демократической Республики. КНДР признали сразу же все социалистические страны. Трудящиеся КНДР, опираясь на братскую помощь СССР, в трудных условиях искусственного раскола страны стали укреплять новый общественный и государственный строй, налаживать социалистическое производство, крепить свои вооруженные силы, способные ответить на любые провокации американской военщины и лисынмановцев. Успехи КНДР приводили в неистовство реакцию в США и ее союзников в Сеуле. Последние, чтобы форсировать события, усилили провокации в районе 38-й параллели. С января по сентябрь 1949 г. было организовано 432 нападения на КНДР через ее сухопутную границу; имели место многочисленные налеты на КНДР и с моря; нарушалась и воздушная граница43. В результате население прилегающих к южной границе районов КНДР вынуждено было переносить тяжкие лишения, расплачиваясь многочисленными жертвами за авантюры лисынмановской военщины. Многие высшие чины армии США не скрывали, что южнокорейское правительство нарочно вызьтает пограничные инциденты, чтобы поскорее заручиться американской "помощью"44. В середине лета 1949 г., когда в вашингтонском Капитолии разгорелись споры по поводу того, как успешнее поддержать южнокорейский режим, лисынмановцы провели разведку боем у 38-й параллели, но, встретив достойный отпор, убрались восвояси.

Лисынмановская администрация считала для себя чрезвычайно важным срочное решение внутриполитических проблем. Как. быть с оппозицией, отражавшей, пусть даже в незначительной степени, демократические настроения в южнокорейском обществе? Каким образом добиться расширения военной помощи го стороны США? Оппозиция указывала на серьезные противоречил, раздиравшие лисыyнмановскую элиту. Последняя, отдавая неизбежную дань антиколониальным настроениям в Южной Корее, занималась антияпонской демагогией и в то же время, чувствуя свое бессилие перед лицом народного движения и напуганная поражениями Чан Кай-ши, взывала о помощи к тем же коллаборационистам и опиралась на полицию и большую часть высших чиновников, которых народ ненавидел, поскольку те сотрудничали с японцами. Еще в августе 1948 г. Национальное собрание провело закон "О национальных предателях", предусматривавший наказание лиц, сотрудничавших с оккупантами. За закон ратовали сравнительно молодые представители националистического крыла Национального собрания. После принятия закона заместитель министра торговли и промышленности лисынмановского правительства без промедления подал в отставку. Наказания, казалось, ожидали многих влиятельных корейцев, занимавших солидные посты45. Патриотические организации выдвинули лозунг борьбы с национальными предателями. С разоблачением Ли Сын Мана и его социальной опоры выступали также корейские патриоты, находившиеся в эмиграции в США.

"Разве не Ли Сын Ман стал яростным защитником врагов корейского народа, бивших корейских коллаборационистов и национальных предателей? - задавала вопрос читателям издававшаяся в Лос-Анджелесе газета "Корейская независимость". - Разве не он сформировал свое правительство из врагов корейского народа, ставших его опорой?! Разве не Ли Сын Ман с помощью этого предательского, сепаратного правительства заключил с правительством США антинародные "договоры": 1) так называемое "американо-корейское военное соглашение" и 2) так называемое "американо-корейское соглашение о передаче финансов в собственность"? Разве не Ли Сын Ман громче всех ратовал в 1945 и 1946 гг. за немедленный уход американских и советских войск с территории Кореи, а потом разве не он, став президентом поддерживаемого США марионеточного правительства, умолял США оставить на неопределенное время в Корее американские войска, тогда как советские войска ушли полностью из Кореи к 25 декабря 1948 года?"46.

Специальный комитет южнокорейского Национального собрания занялся расследованием деятельности национальных предателей, сотрудничавших с японскими колонизаторами. Члены комитета настаивали перед правительством на осуществлении на практике закона о национальных преступниках. Предприимчивая организация, используя сильные антияпонские настроения среди корейцев, завела свои суды, свой следовательский аппарат, вооруженную полицию и даже тюрьмы, что позволило ей начать& деятельность против лиц, занявших доходные местечки в высших органах государственной полиции. С января по июнь 1949 г. "специальная полиция" почти ежедневно арестовывала и отдавала под суд видных полицейских чинов, запятнавших ранее свою биографию сотрудничеством с оккупантами47. Как считали лисынмановцы, парламентарии доходили до "безумия", требуя большей свободы, чем это допускалось кодексом лисынмановских правил. И когда 18 марта 1949 г. 122 депутата Национального собрания подписали письмо в Комиссию ООН с требованием вывести войска США с территории Южной Кореи, д-р Ли решил, что настал час действовать. Его подручные спешно готовили серию обвинений в "коммунистическом заговоре", "подрывной деятельности;) и т. д. В конце мая по обвинению в "симпатиях к коммунизму" был арестован ряд депутатов Национального собрания. Без каких-либо серьезных объяснений закрывались газеты и журналы. На вопрос о том, почему была прикрыта самая большая газета в стране, "Сеул Синмун", невозмутимые чиновники отвечал);: газета за последние четыре месяца публиковала лишь 40% правительственных материалов. Итого было вполне достаточно, чтобы обвинить редакцию в антиправительственной деятельности48.

В один из дней июня 1949 г. кавалькада "джипов" окружила Специальный комитет Национального собрания по расследованию деятельности национальных предателей. Шестьдесят вооруженных до зубов полицейских, обезвредив охрану, ворвались в здание. Они методически и хладнокровно громили оборудование кабинетов, ломали шкафы, скрупулезно сгребали документы, арестовывали сотрудников. Когда председатель комитета попытался возразить против выходки полиции, то получил не терпящий возражений ответ: "Мы делаем это по личному приказу Ли Сын Мана". 29 июня некий лейтенант южнокорейской армии (как о нем говорили), член "партии независимости", добился аудиенции у Ким Ку. Войдя к нему в кабинет, он четырьмя выстрелами в упор изрешетил старого террориста, который на своем веку не раз использовал такого же рода методы. А через некоторое время президент Южной Кореи стоял уже перед микрофоном и демонстрировал образец лицемерия. "Меня очень тронуло, - говорил он срывающимся голосом, - известие об убийстве Ким Ку - Пэк Бома. Нужно строго допросить убийцу и узнать, с какой целью он совершил убийство и с кем был связан, а затем опубликовать подробные результаты следствия и строго наказать преступника. Я негодую по поводу того, что корейцы занимаются такими делами. Если есть общественные или личные счеты, то их нужно разрешать по закону... Убийство Ким Ку - большая утрата для нации". Следовало, однако, помимо показного негодования, продемонстрировать и свою непричастность к убийству, ибо даже за пределами Кореи было хорошо известно о долголетних спорах между Ли Сын Маном и Ким Ку. "За последнее время, - решил в связи с этим вспомнить оратор, - между нами имелись разногласия в политических взглядах, что и сеяло в политических кругах некоторые сомнения и разговоры. Но я был уверен, что рано или поздно Ким Ку поймет меня, поймет, что мое мнение соответствует единственному пути в большом плане строительства республики. Я был очень рад, что за последнее время он постепенно начинал понимать меня, но, к сожалению, с ним случилось несчастье"49.

2 июля военная полиция арестовала редактора "Сеул Дэйли", поскольку последний осмелился опубликовать доклад ведущих деятелей "партии независимости". Авторы доклада понимали, что "несчастье", которое настигло Ким Ку, может в любой момент постичь каждого из них, и потому опубликовали разоблачающий лисынмановскую полицию материал. Убийцу Ким Ку тем временем держали взаперти под строгой охраной, не допуская никакого общения с внешним миром. Ли оправдывался: "Факты покажут, что смерть Ким Ку - прямой результат расхождений во мнениях в его собственной партии". Но прошло несколько лет, и лейтенант, получивший за убийство Кима по суду пожизненное заключение, стал полковником южнокорейской армии50. Так д-р Ли расправлялся с оппозицией. Он быстро похоронил всю систему борьбы с национальными предателями и уничтожил все улики, кропотливо собранные комитетом по делам коллаборационистов. На следующий день после разгрома комитета посыпались протесты. Стало известно, что лиц, арестованных в результате налета, подвергают пыткам. Под давлением общественности полиция освободила 22 человека. 16 из них вышли на свободу со следами тяжелых пыток51.

Экспатриированные лисынмановцы предпочитали опираться на ярых коллаборационистов и создавали государство в соответствии со своими идеалами, приобретенными в эмигрантских подвалах США. На первом плане их деятельности против демократов стояло обвинение последних в "коммунизме". "Антикоммунизм был всегда гораздо хрупче травяной кровли корейской хижины", - напоминали некоторые здравомыслящие лица Сеулу, но тщетно. Ли Сын Ман, ощущая за своей спиной напор сторонников "холодной войны" и поддержку местной реакции, всесторонне овладел жупелом антикоммунизма. Он постоянно обращался к антикоммунистической демагогии, чтобы оклеветать очередную жертву. Так погибло много корейцев, которые даже и представления не имели о коммунизме, а только позволяли себе не соглашаться с диктатом Ли.

В Токио, где вершил делами виднейший представитель группировки "Азия прежде всего" в американском конгрессе Дуглас Макартур, слетались сторонники "решительных действий", имевших целью остановить кризис чанкайшистского и южнокорейского режимов. В конце октября 1949 г. глава сеульской миссии в Японии представил дипломатическому советнику при штабе Макартура Себолту южнокорейского министра обороны Син Сен Мо. "Мы достаточно сильны, - хвастал он перед корреспондентами, - чтобы начать поход и взять Пхеньян за несколько дней". Глава группы американских военных советников в Южной Корее бригадный генерал Уильям Роберте, побывавший вместе с лисынмановским министром в Токио, был не менее самоуверен. Роберте, утеряв чувство всякой меры, самовлюбленно говорил о южнокорейской армии: "Моя армия!", "Мои силы!". Особое положение Робертса позволило ему выступать с заявлениями. Его группа военных советников (КМАГ), хотя и находилась официально под контролем американского посла в Сеуле, предпочитала действовать самостоятельно или в согласии со штабом Макартура. Представители КМАГ систематически появлялись в Токио, обсуждали там политические проблемы и информировали людей Макартура о положении в Южной Корее52.

Роберте, гордившийся своей "самостоятельностью", упорно подчеркивал возможность "сокрушить", если понадобится, Северную Корею53. Но в хвастовстве всех превзошел Ли Сын Ман. 30 сентября 1949 г. он решил поделиться своими мыслями с Робертом Оливером. "Я твердо убежден, - писал он своему американскому другу и советчику, - что сейчас психологически наиболее подходящий момент для того, чтобы предпринять агрессивные меры и соединиться с лояльной в отношении нас частью коммунистической армии на Севере, чтобы ликвидировать остальную ее часть в Пхеньяне. Мы оттесним часть людей Ким Ир Сена в горный район и там постепенно заморим их голодом. Тогда наша линия обороны будет укреплена по рекам Тумынь и Ялу. Наше положение улучшится на 100 процентов... Пожалуйста, изложите все это в очень убедительном заявлении, осторожно войдите в контакт с влиятельными лицами и обеспечьте их поддержку. Если бы вы смогли сообщить все вышеизложенное президенту Трумэну, я думаю, это имело бы определенный успех"54.

Оливер, южнокорейский посол Чан Мэн и представитель Сеула в ООН Чо Бён Ок, обсудив предложения Ли, пришли, однако, к мнению, что время для реализации такого проекта не наступило, что еще не подготовлено международное общественное мнение. План, делились они с Ли своими выводами, "должен быть осуществлен, когда мы будем готовы и когда наступит благоприятный момент". 7 октября 1949 г. Ли Сын Ман, не дожидаясь ответа от Оливера, дал интервью Джозефу Джонсону, вице-президенту агентства "United Press". На следующий день интервью было опубликовано в сеульских газетах. Броский заголовок настораживал: "Возможность оккупировать Пхеньян в три дня!" "Северокорейцы просили меня, - заявил Ли, - обратиться по радио к лояльным на Севере корейцам с призывом свергнуть коммунистический режим, и они ожидают, что мы присоединимся к ним. Я твердо убежден, что мы можем оккупировать Пхеньян в три дня. Защищать нашу страну гораздо легче на границах Маньчжурии и Кореи, нежели по 38-й параллели. Какие же причины независимо от того сдерживают меня от акций? Это имеет место потому, что ООН и США обращают внимание на опасность перехода такого рода акций в третью мировую войну. Вот в чем причина нашего терпения и ожидания того момента, когда проблемы коммунизма будут решены параллельно другим проблемам"55. А чего должен был ожидать народ Южной Кореи в новом, 1950 году? И на этот вопрос в своей новогоднем послании решил дать ответ Ли: "Мы должны помнить, ...что в новом году наш долг будет состоять в том, чтобы в соответствии с новой международной обстановкой объединить север и юг Кореи своими собственными силами"56.

Наступил 1950 год. "Меня охватил ужас, - делился 7 января с корреспондентами южнокорейский президент, - когда я получил сообщение о том, что правительство Англии признало КНР... Ведь в прошлом году Англия вместе с другими демократическими странами приняла участие в НАТО!" Нет, заключал он, "нельзя поощрять коммунизм в Азии"57. Но вслед за сообщением о признании КНР Англией последовала очередная, не менее устрашающая для Ли новость. Утром 13 января 1950 г. в палатах Национального собрания царило смятение. Всюду, где толпились взбудораженные депутаты, слышалось имя Ачесона. Последнее заявление государственного секретаря, сделанное им накануне и включавшее в себя тезис о "периметре обороны" США, потрясло стены сеульского Капитолия. Южнокорейские парламентарии, мечтавшие осуществить поход на Север, вдруг впали в замешательство. Они с усердием ипохондриков перечитывали заявление Ачесона и не переставали с удивлением задавать все тот же вопрос: почему Южная Корея и Тайвань не включены в "периметр обороны" США? Оказывается, выступая с речью в Национальном пресс-клубе 12 января 1950 г., Ачесон заявил, что "периметр обороны США проходит от Алеутских островов через Японию, острова Рюкю и Филиппины"58. Содержание речи государственного секретаря, конечно, не ограничилось этим. Основное заключалось в антисоветской направленности его выступления, где были использованы для клеветы на СССР аргументы из арсенала ведущих пропагандистов группировки "Азия прежде всего", хотя его речь по замыслу должна была содействовать успеху "европейской ориентации" во внешней политике США. Освободительной миссии Советского Союза во время второй мировой войны, согласно утверждениям Ачесона, "не существовало". Оратор пытался в то асе время в сверхвыгодном свете представить политику США.

Вашингтонская администрация, оказавшись тем временем перед лицом резко ухудшившегося для нее положения в Китае, лихорадочно искала выход из тупика. "Лучшей мерой", с точки зрения Вашингтона, явился бы компромисс с "новым режимом" в Китае, что позволило бы сохранить позиции США в этой стране. В США развернулась широкая кампания за признание новой власти в Китае (в эту кампанию включился и госдепартамент). Со стороны официальных лиц выдвигались предложения, по существу, открывавшие путь к освобождению Тайваня Народно-освободительной армией. Государственный секретарь Ачесон согласился не препятствовать допуску КНР в ООН и официально объявил о нежелании США включить в свой "периметр обороны" Тайвань и Южную Корею59.

Ли Сын Мана и его сторонников лишь в еще большей степени подогрели тогдашние неудачи дипломатической игры Вашингтона в Китае. Их только на время успокоило соглашение с США о "взаимном обеспечении безопасности", подписанное 25 января 1950 года. Одновременно было подписано соглашение о статусе группы американских советников в Южной Корее, которым вменялось в обязанность готовить вооруженные силы Ли Сын Мана. Курс на использование национализма в революционном национально- освободительном движении Китая, связываемый с именем Ачесона, пока прямым образом в то время не оправдывал себя. В национально-освободительном движении Китая в целом тогда преобладала интернационалистская линия. КНР провозгласила полную солидарность с Советским Союзом и его внешней политикой. 14 февраля 1950 г. были подписаны Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР и ряд других соглашений60. Интернационализм, восторжествовавший тогда в руководстве КПК, удручающе действовал на английских "умиротворителей" китайской революции и их американских последователей. В Китай едут советские специалисты; Общество советско-китайской дружбы насчитывает около ,"32 млн. членов - с беспокойством сообщалось в буржуазной прессе61. Реакционные элементы в США почувствовали, что настало их время. 20 февраля 1950 г. Маккарти начал тяжбу в сенате в связи со своими обвинениями по поводу наличия "коммунистической" деятельности и в госдепартаменте. Основные стрелы озлобленный и блиставший своим невежеством сенатор направил на специалистов-дальневосточников, отдавших, по его мнению, Китай "в руки коммунистов"62.

Между тем обстановка антикоммунистической истерии в США взбодрила д-ра Ли. Южнокорейская армия спешно вооружалась винтовками, карабинами, пулеметами, орудиями американского производства. В распоряжении сеульского командования были военные корабли и самолеты. Провалы дипломатических интриг в отношении Китая заставили правящие круги США пересмотреть и свое отношение к Южной Корее. Были предоставлены дополнительные средства режиму Чан Кайши, а палата представителей США приняла 9 февраля 1950 г. законопроект о дополнительной помощи Южной Корее63. 15 марта 1950 г. конгресс окончательно одобрил ассигнования Южной Корее в размере 10 970 тыс. долларов.

Численность южнокорейской армии достигла к июню 1950 г. 94808 человек. К январю 1950 г. 6145 чел. находились в береговой охране, 1865 - в военно-воздушных силах, 48273 - в полиции64. Согласно данным американского историка Пэйджа, летом 1950 г. Сеул получил из США огромное количество военного снаряжения, южнокорейская армия увеличилась до 98 тыс. человек, а "силы безопасности" - со 114 тыс. до 154 тыс. человек65. На выборах в мае 1950 г. партия Ли Сын Мана добилась в Национальном собрании всего лишь 48 мест, то есть было избрано, несмотря на репрессии, менее 20 % сторонников президента66. Ли по своему обыкновению не следовал известным ему по Вашингтону процедурам расследований - важным атрибутам американской "демократии". Не впадая в противоречие с основными догмами конфуцианской морали, он воспользовался правом сильного: еще 13 депутатов Национального собрания без каких-либо объяснений были посажены за тюремную решетку. Им были предъявлены наряду с прочими следующие обвинения: петиции в ООН; разглашение данных о коррупции властей; выступления против вторжения в Северную Корею южнокорейских сил67. Теперь Ли уже не стеснялся, как это порой бывало раньше, в выражениях, когда находил в американском сенате очередного своего "обидчика". Стоило сенатору Коннэли из Техаса ответить отрицательно на вопрос, является ли Корея "важнейшей частью стратегии обороны США", как Ли пришел в бешенство. "Коннэли, - заявил он публично, - должно быть, забыл, что США связаны с принятыми ими па себя обязательствами и не могут изолировать себя от положения в Корее, если дорожат своим престижем"68. Лисынмановская реакция, направляемая экстремистскими силами США, активизировала свою агрессивную политику. В 1949 и первой половине 1950 г. провокации лисынмановцев вдоль демаркационной линии участились. Только в январе - сентябре 1949 г. было зарегистрировано свыше 400 случаев нарушения демаркационной линии. 71 раз самолеты с юга вторгались в воздушное пространство, а военные корабли постоянно нарушали территориальные воды КНДР69.

Южнокорейская реакция возлагала большие надежды на посещение Кореи советником госдепартамента Дж. Ф. Даллесом в июне 1950 года. Даллес, будучи одним из видных представителей республиканской партии в правительстве, первоначально открыто поддерживал "линию Ачесона в китайской политике. Он даже вопреки давлению гоминьдановских лоббистов считал возможным признание правительства КНР. Но прочные связи с консервативным крылом республиканской партии возымели, особенно в период буйного развития маккартизма, самое непосредственное влияние на становление взглядов Даллеса. На это рассчитывали и сторонники превращения "холодной войны" в горячую. 10 июня Даллес готов был вылететь в Корею. Перед отлетом следовало отдать дипломатическую дань сеульскому посольству в Вашингтоне. Вместе с супругой представитель президента побывал на званом обеде, устроенном послом Чан Мэном. Туда же прибыл и Дин Раек, заменивший Баттервортса на посту руководителя дальневосточного отдела госдепартамента. Были там и другие официальные лица, имевшие отношение к поездке в Сеул. Во время обеда Чан поведал Даллесу, сколь мучительным стало для д-ра Ли ожидание того знаменательного для него момента, когда наконец США решительно заявят о своей полной и безоговорочной поддержке Южной Кореи "и в мирное время и к случае конфликта, как в экономическом, так и военном отношении"70. Даллес заверил Чана: заявление о поддержке он уже готовит. Более того, он подготовил письмо, которое будет зачитано по радио. "В 1938 г., когда я находился на Дальнем Востоке, - объяснялся специальный представитель президента, - начальник бюро информации Японии в Корее пригласил меня посетить вашу страну, но я отказался. На этот раз, однако, я получил личное приглашение президента вашей страны и с радостью принял его".

19 июня Даллес выступил с трибуны Национального собрания Южной Кореи. "Взоры свободного мира, - обратился он к застывшим во внимании депутатам, - обращены к вам. Компромисс с коммунизмом явился бы путем, ведущим к катастрофе". США готовы "оказать необходимую моральную и материальную поддержку Южной Корее, которая борется с коммунизмом...". "Если мы не сможем защитить демократию в холодной войне, - напыщенно декларировал в ответ Ли Сын Ман, - мы одержим победу в горячей войне". Вскоре стало известно, что Сеул отклонил предложение Президиума Верховного Народного Собрания КНДР об объединении в единый законодательный орган Верховного Народного Собрания КНДР и Национального собрания Южной Кореи и осуществлении мирного объединения родины. Свое пребывание в Корее Даллес начал с посещения 38-й параллели, которую генерал Роберте давно уже называл "фронтон", и позировал фотографу, стоя рядом с бронепоездом на расстоянии одной или двух миль от разграничительной линии и склонившись над картой, лежавшей на бруствере окопа. Он подробно расспрашивал далее о дислокации воинских частей и расположении огневых рубежей. После этого сеульская пресса процитировала слова Даллеса, обращенные к южнокорейской армии. "Никакой противник, - подбадривал он своих союзников, - даже самый сильный, не сможет противостоять вам ...Недалеко время, когда вы сумеете продемонстрировать свою доблесть"71.

20 июня Даллес выступал на пресс-конференции. "Я уверен в том, - торжественно говорил он, - что Корея явится одним из борцов в совместной борьбе... Я слышал разговоры, что Корея одинока в борьбе против коммунистической агрессии. Но в ходе бесед с послом в Корее Муччо, государственными деятелями Кореи и депутатами Национального собрания стало ясно, что Корея никогда не будет одинока в этой борьбе". Для рвавшихся в бой южнокорейских политиков и военных такого рода заявления значили гораздо больше, нежели простое утешение. Предстояли переговоры с Макартуром. На них Даллес в присутствии министра обороны Луиса Джонсона и главы Объединенного комитета начальников штабов Омара Брэдли обсудил военную обстановку на Дальнем Востоке. США к этому времени создали там крупную группировку своих войск. В их сухопутных войсках, располагавшихся главным образом в Японии, насчитывалось до 83 тыс. человек, 1080 орудий и минометов, 495 танков. Общая численность американских ВВС в зоне Дальнего Востока составила 1172 самолета, а военно-морской флот включал 26 боевых и 200 транспортных корабле72. Армейские части США, базировавшиеся на Японских островах, уже готовились к десантным операциям. Корабли 7-го флота находились в боевой готовности. Наращивалась сила авиации на базах в Японии. Лисынмановцы, в свою очередь, торопились обострить обстановку. Угроза агрессии с юга нарастала. Именно они, лисынмановцы, предатели корейского народа, а также поддерживавшие и подстрекавшие их наиболее авантюристские круги в самих США несли главную ответственность за возникновение трагических событий на корейской земле в июне 1950 года. Профессор Вандербилтовсвого университета Д. Ф. Флеминг, который в отличие от Р. Оливера предпочитает здраво поразмыслить над происшедшими событиями, подтверждал агрессивность США. "Мы знаем, внезапное начало войны 25 июня 1950 г., - пишет он, -привело к трем последствиям: 1) оно поставило всю мощь США и Объединенных Наций на сторону тоталитарного правительства Ли Сын Мана; 2) оно бросило силы американского флота на защиту Чан Кай-ши, дни которого сочтены; 3) оно облегчило осуществление устремлений Макар-тура, особенно в отношении Формозы, и утвердило тезис, что под его руководством будут решены "комплексные проблемы, доступные политическому опыту", и будут решены путем, который обеспечит (Флеминг приводит далее слова генерала. - В. Б.) " не только объединение и благополучие вашего собственного народа, но и будущую стабильность азиатского континента"73.

Президент Трумэн, отдыхая в Миссури, тем не менее встретился со своими высокопоставленными советниками, военными и гражданскими. На первом же совещании президент поставил вопрос о необходимости использования в действиях США флага ООН. Перед тем как президент вернулся с отдыха, позвонил Генеральный секретарь ООН и потребовал созвать Совет Безопасности. Перед президентом лежали вести от "комиссии ООН по Корее", от посла США в Сеуле. Даллес же, прилетевший из Киото в Токио, вместе с советником госдепартамента Себолтом находился у Макартура. Генерал, информируя их о ходе "операции", выразил уверенность в способности южнокорейской армии быстро добиться своего и подчеркнул необходимость активного участия в этом деле "мощных сил США". К южнокорейским берегам уже двинулись тяжело нагруженные американским вооружением десантные суда. Их прикрывали самолеты, поднявшиеся с американских аэродромов в Японии. США, попирая суверенное право корейского народа на независимость, зафиксированное в документах конференций великих держав и ООН, пошли на грубое вмешательство во внутренние дела Кореи. Агрессивная акция против корейского народа положила начало целой серии авантюр, которые были предприняты в разное время по инициативе США против сил социализма и национально-освободительного движения. Международный империализм предпринял еще одну безуспешную попытку повернуть историю вспять.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. "Цзаго синмун", 28.V.1946. Цит по: "Клика Ли Сын Мана - заклятый враг корейского народа". Пхеньян. 1952, стр. 8.

2. R. T. Oliver. Why War Came in Korea? N. Y. 1930.

3. Ibid., p. IX.

4. См. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943". Vol. III. The British Commonwealth, Eastern Europe, the Far East. Washington. 1963, p. 1092.

5. R. T. Oliver. Syngman Rhee - the Man behind the Myth. N. Y. 1955, p. 178.

6. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943". Vol. Ill, pp. 1093 - 1094.

7. "Правда", 13.III.1946.

8. "Pacific Affairs", vol. XVII. 1944, N 2, p. 236.

9. "Army Operation in China, January 1944 - August 1945", Headquarters USAFFE and Eighth U. S. Army. N72, 12.X.1945, "p. 180.

10. Архив внешнем политики (АВП) СССР, ф. 100, п. 179, л. 248.

11. G. Henderson. Korea. The Politics of the Vortex. Cambridge. 1968, p. 160.

12. "Department of State Bulletin", 1945, October, p. 643.

13. Soon Sung Cho. Korea in World Politics, 1940 - 1950. Berkeley. 1967, p. 133.

14. "Harper's Magazine", 1954, February, p. 31.

15. Soon Sung Cho. Op. cit., p. 77.

16. H. M. Vinacke. A History of the Far East in Moderr Times N. Y., 1959, p. 706.

17. В марте 1947 г. эта группа лиц предприняла попытку объявить себя правительством де-юре. Военная администрация Ходжа дезавуировала эту акцию (Soon Sung Cho. Op. cit, p. 135).

18. "Советский Союз и корейский вопрос (документы)". М. 1948, стр. 58 - 59.

19. Soon Sung Cho. Op. cit, pp. 108 - 109.

20. "Foreign Relations of the United States. The Conferences of Malta and Yalta. 1945". Washington. 1955, pp. 359 - 360.

21. W. G. Burchett. Again Korea. N. Y. 1968, p. 110.

22. "Советский Союз и корейский вопрос (документы) ", стр. 61 - 62.

23. "Правда", 20. VI. 1947.

24. Suon Sung Cho. Op. cit., p. 174.

25. См. "Правда", 6.Х.1947.

26. Ф. И. Шабшина. Очерки новейшей истории Кореи (1945 - 1953). М. 1958, стр. 144 - 145.

27. Подробнее см. В. М. Мазуров. Создание антинародного режима в Южной Корее (1945 - 1950 гг.). М. 1963, стр. 62 - 73.

28. "Office of Strategic Services. Research and Analysis Branch". Questions on Korean Politics and Personalities. 1945, May 16, p. 7.

29. "Объединенные нации. Первая часть доклада Временной комиссии ООН по вопросу о Корее". Т. III. Приложение IX-XII, дополнение N 9, стр. 147.

30. Там же, стр. 507.

31. G. Henderson. Op. cit., p. 153.

32. "A Pattern of Political Development: Korea". Ed. by C I. Eugene Kim. Detroit 1964, pp. 11 - 20.

33. R. C. Allen. Korea's Syngman Rhee. Tokyo. 1960, p. 106.

34. "Korean Independence", 21.IX. 1949.

35. J. Gun then The Riddle of McArthur, Japan, Korea and the Far East. N. Y. 1951, p. 169.

36. "The China Monthly". Vol. X. January 1949, N 1, pp. 6 - 8.

37. J. Gunther. Op. cit., p. 168.

38. "New York Times", 3.XI.1952.

39. D. Rees. Korea: the Limited War. L. 1964, p. 14.

40. T. Hig gins. Korea and the Fall of Macarthur. N. Y. 1960, p. 5.

41. R. Sawyer. Military Advisers in Korea: KMAG in Peace and War. Washington. 1962. p. 37.

42. "Факты говорят". Пхеньян. 1960, стр. 184 - 185.

43. "A Chronicle of Principal Events relating to the Korean Question 1945 - 1954". 1954, p. 23.

44. "The China Weekly Review", 2.VII.1949.

45. G. Henderson. Op. cit., pp. 236 - 257.

46. "Korean Independence", 20.1 V. 1949.

47. G. Henderson. Op. cit., pp. 2SG-257.

48. "Times", 20.VI.1949.

49. "Енхак Синмун", 28.VI.I949.

50. R. C. Allen. Korea's Syngman Rhee. Tokyo. 1960, pp. 110 - 111.

51. "Compilation of Certain Published Information on the Military Situation in the Far East". Washington. 1951, p. 157.

52. R. K. Sawyer. Op. cit., p. 47.

53. W. T. Sebоll, R. Brines. With McArthur in Japan. L. 1967, p. 182.

54. "Факты говорят", стр. 32 - 35.

55. W. G. Burchett. Op. cit., p. 124.

56. Ibid, p. 125.

57. "Чосон Ильбо", 9.I.1950.

58. "Department of State Bulletin", 23.1.1950, pp. 114 - 115.

59. См. Г. В. Астафьев. Некоторые тенденции в политике США в отношении Китая. "Сборник статей по материалам научной конференции по международным отношениям в бассейне Тихого океана". М. 1968, стр. 27.

60. См. "Правда", 15.II.1950.

61. "Times", 8, 9.VI. 1950.

62. "Senate Comittee on Foreign Relations". Hearings on State Department Employee Loyalty Investigation. 81-st. Cong., 2d Sess., 1950.

63. " G. D. Paige. The Korean Decision June 27 - 30. 1950. N. Y. 1968, pp. 35, 70.

64. E. O Ballance. Korea: 1950 - 1953. L. 1969, p. 1266.

65. G. D. Paige. Op. cit., p. 70.

66. W. Lafeber. America, Russia and the Cold War 1945 - 1966. N. Y. 1967, p. 96.

67. "New York Times", 14.III.1950.

68. В. Мацуленко. Война в Корее. "Военно-исторический журнал", 1970, N 6, стр. 32.

69. I. F. Stone. The Hidden History of the Korean War. N. Y. 1952, p. 12.

70. "Факты говорят", стр. 205.

71. W. G. Burchett. Op. cit., p. 127.

72. В. Мацуленко. Указ. соч., стр. 33.

73. D. F. Fleming. The Cold War and Its Origins, 1917 - 1960. Vol. II. 1950 - 1960. N. Y. 1961, p. 600.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Гребенщикова Г. А. Александр Андреевич Безбородко
      Автор: Saygo
      Гребенщикова Г. А. Александр Андреевич Безбородко // Вопросы истории. - 2007. - № 5. - C. 34-48.
      Пребывание на российском престоле Екатерины II и Павла I невозможно рассматривать без такой яркой политической фигуры, как граф А. А. Безбородко. Княгиня Е. Р. Дашкова называет Безбородко всего лишь "первым секретарем Екатерины"1. На самом же деле функции этого неординарного человека не ограничивались выполнением одних только секретарских обязанностей при императрице. Во второй половине ее царствования он фигурировал уже как одно из первых лиц империи.
      Граф Безбородко относится к крупнейшим политическим и государственным деятелям России второй половины XVIII века. Он составлял важнейшие дипломатические документы, государственные акты и манифесты, которые впоследствии вошли в Полное Собрание Законов Российской Империи. Одной из его обязанностей было редактирование постановлений Сената, после чего они попадали на высочайшую конфирмацию и вступали в силу закона. Императрица диктовала ему именные указы, которые он отсылал по назначению различным лицам. Безбородко передавались на рассмотрение и редактирование многочисленные инструкции, уставы и различные положения. Выходец из Малороссии, стремительно поднявшийся на самую высокую ступень иерархической структуры власти, он до сих пор остается в тени и заслуживает более пристального к себе внимания. Н. М. Карамзин, например, считал Безбородко "хорошим министром, если не великим". Сравнивая этого екатерининского вельможу с современными ему деятелями, Карамзин говорил, что "такого теперь не имеем. Вижу в нем ум государственный, ревность, знание России"2.
      Александр Андреевич Безбородко, впрочем, как и многие другие его соотечественники, которые стяжали себе заслуженную славу, не мог похвастаться родовитостью и знатностью своих предков. Происхождение его рода было окутано полулегендарными преданиями. Официальный источник о дворянских родах - "Общий гербовник дворянских родов" - относит фамилию Безбородко к польской ветви мелкопоместных служилых дворян Ксенжницких. Об этом роде дошли лишь самые незначительные и скупые сведения. Известно лишь, что предок Безбородко Демьян Ксенжницкий жил в первые годы гетманства Богдана Хмельницкого, владел поместьем в Переяславском уезде Полтавской губернии, служил в Малороссийском войске и участвовал в походах против Польши3. Существует предание, что в одной из схваток в сражении Демьяну Ксенжницкому отрубили подбородок и с тех пор его стали называть "безбородым". Отсюда и произошла фамилия будущего графа Безбородко, который незадолго до своей смерти получил титул светлейшего князя и стал государственным канцлером4.


      Александр Безбородко родился 14 марта 1747 г. в городе Глухове Черниговской губернии в семье мелкопоместного дворянина. Его отец, Андрей Яковлевич Безбородко, долгие годы служил в Генеральной канцелярии и по ходатайству влиятельных в Малороссии лиц - князя И. Ф. Барятинского и графа А. И. Румянцева - за свой труд получил деревню с крепостными крестьянами. Матерью Александра была дочь генерального судьи Евдокия Михайловна Забела - женщина широко образованная, любившая изысканное общество и славившаяся своим гостеприимством. От нее будущий канцлер империи унаследовал природный ум и отличную память.
      С 1755 по 1765 г. Александр учился в Киевской духовной Академии. В одном редком издании, вышедшем в 1856 г. в Киеве, есть упоминание о том, какие предметы в тот период входили в курс обязательного изучения. Воспитанникам Академии преподавали богословие, философию, риторику, всемирную поэзию, всеобщую историю, географию, математику и языки - латинский, немецкий, еврейский, греческий и французский. Для того чтобы приучить воспитанников Академии к правильному и четкому изложению своих мыслей, профессора заставляли их вначале написать избранные церковные поучения. После этого слушатели должны были в произвольной форме, внятно и логично вслух изложить тот же самый текст. В стенах духовной академии часто устраивались и публичные диспуты, на которых также ценились убедительность, доказательность и лаконичность при изложении мыслей5. Все это способствовало "образованию ума", тренировке памяти, концентрации внимания, совершенствованию слога и оттачиванию речи будущего канцлера Российской империи.
      После уничтожения на Украине гетманства в ноябре 1764 г. генерал-губернатором Малороссии назначается граф П. А. Румянцев, которому Екатерина II предписывает поторопиться с представлением доклада о внутренних преобразованиях края. Понимая, что для формирования системы управления необходимы квалифицированные сотрудники, новый генерал-губернатор начал свою деятельность с запроса о наличии образованных молодых людей из числа местной аристократии и выпускников Академии. Таким образом, фактически сразу же после окончания духовной Академии решилась судьба 18-летнего Безбородко - среди немногих он оказался в числе сотрудников канцелярии графа Румянцева. Довольно скоро Александр в полной мере смог проявить свои способности и стал незаменимым для губернатора сотрудником. Особенно графа поражала феноменальная память своего секретаря: Безбородко мог запомнить большой объем самой различной, не связанной между собой информации и вспомнить, не проверяя по записям, давно забытые факты из жизни и биографий известных людей.
      С началом русско-турецкой войны 1768 - 1774 гг. Румянцев был назначен командующим второй армией, дислоцированной на юге России для защиты Новороссийской и Екатеринославской областей, и Безбородко в качестве члена военно-походной канцелярии графа отправился на театр военных действий. Как впоследствии будет указано в автобиографическом эссе, поданном им в 1798 г. Павлу I, он тогда "находился в походах против неприятеля между Бугом и Днестром. По назначении Румянцева к предводительству первой армией переведен туда и я, и будучи при нем безотлучно, находился в сражениях. ...Был в баталии при Ларге при передовых корпусах, при славной Кагульской баталии, при штурме наружного Силистрийского ретрашамента"6.
      После окончания войны и заключения Кучук-Кайнарджийского мирного договора фельдмаршал Румянцев, осыпанный милостями императрицы за блестящие победы над турками, не забыл и своего подчиненного. Во время ведения переговоров о мире на Безбородко по особой рекомендации фельдмаршала была возложена ответственная (по канонам XVIII в.) миссия. Он отвечал за безопасность и своевременную доставку турецким представителям подарков, основная часть которых состояла из бриллиантов, мехов, дорогих сервизов и других ценных вещей.
      Несмотря на выдающиеся способности и трудолюбие, Александр Андреевич в течение почти десятилетней службы при Румянцеве не смог, однако, подняться чином выше коллежского асессора. Честолюбивые устремления побудили молодого человека еще до окончания войны с Турцией прибегнуть к протекции князя Г. А. Потемкина и напрямую обратиться к нему. Безбородко достаточно хорошо знал существовавшую в высших кругах придворного общества отлаженную систему патронажных отношений, но в то же время и понимал, что эта система работает по большей части по линии влиятельных родственных связей, которых у него не было. И все же он рискнул. Случай представился в марте 1774 года. Поздравляя князя с присвоением ему звания генерал-адъютанта, Безбородко поспешил заверить его в безграничной преданности и в будущем обещал не забыть своего "протектора и особливого благодетеля", если тот окажет ему покровительство7.
      Стоит оценить этот поступок Александра Андреевича. Факт обращения никому неизвестного малоросса к могущественному Потемкину уже являлся достаточно смелым шагом. Но более всего обращают на себя внимание слова Безбородко, изложенные четко, кратко и, самое главное, уверенно. По сути, секретарь фельдмаршала предлагал князю своего рода сделку - Потемкин оказывает ему покровительство сейчас, а Безбородко обещает не забыть этой важной услуги в дальнейшем. Однако обстоятельства сложились благоприятно и без просимого патронирования князя - неожиданная помощь пришла от непосредственного начальника Безбородко Румянцева.
      Именно в послевоенный период в условиях начавшихся при Екатерине II реформ местного управления с одной стороны, и поднятия престижа России на международной арене с другой происходит дальнейший политический рост Безбородко. Императрица крайне нуждалась в способных секретарях, которые, по ее воззрениям, должны были обладать двумя важными качествами - политической интуицией и государственным складом ума. А. М. Грибовский, автор "Записок" о Екатерине II, излагает собственную версию определения Александра Андреевича ко двору. Согласно Грибовскому, государыня, "заметив в донесениях Румянцева больше складу, чем в реляциях Семилетней войны Апраксина, просила фельдмаршала порекомендовать ей нескольких человек, способных к занятию должности секретарей". Через некоторое время, - пишет Грибовский, - Румянцев, представляя императрице Безбородко, произнес такие слова: "Представляю Вашему Величеству алмаз в оправе. Ваш ум даст ему цену"8.
      Совершенно иной взгляд на этот сюжет встречается в воспоминаниях сардинского дипломата маркиза де Палермо, который шесть лет - с 1783 по 1789 г. - занимал пост посланника при Петербургском дворе. Маркиз утверждает, что после подписания Кучук-Кайнарджийского мирного договора с Турцией в июле 1774 г. Безбородко по личному распоряжению Румянцева отправился в столицу с весьма непростым поручением, возложенным на него фельдмаршалом. Ему предстояло отчитаться перед императрицей в огромных суммах, которые были израсходованы во время войны. Безбородко блестяще справился с возложенной на него важной миссией. Он сумел обоснованно и профессионально отчитаться перед императрицей по всем документам, чем и произвел на нее глубокое впечатление9. Через некоторое время он официально стал секретарем Екатерины II. Столичные "Санкт-Петербургские ведомости" сообщили, что в указе, данном императрицей Правительствующему Сенату 8 декабря 1775 г., повелевалось "полковнику Александру Безбородке быть при Нас для принятия челобитен"10.
      Окончательное становление карьеры Александра произошло в 1776 г. благодаря счастливому стечению обстоятельств. По воспоминаниям однажды на масляной неделе императрица решила пригласить к завтраку на блины всех дежуривших в тот день секретарей. Однако камер-лакей доложил, что никого из них во дворце нет. "Как, - спросила императрица, - неужели нет даже дежурного? - В секретарской есть какой-то Безбородко, - отвечал камер-лакей. - Пригласи его, ведь он тоже секретарь, - сказала Екатерина". Во время обеда разговор зашел о каком-то законе. Безбородко, ни минуту не раздумывая, тут же процитировал этот закон, привел историческую справку к нему и снабдил своими комментариями. Когда удивленная императрица приказала принести книгу, в которой был напечатан этот закон, то Безбородко сразу же указал номер нужной страницы11. Этот случай и предопределил дальнейшую его судьбу.
      О необыкновенной памяти Александра Андреевича сообщал в своих воспоминаниях и его племянник А. Я. Бакуринский. Он рассказывал, что Безбородко часто посылал его в свою огромную библиотеку с просьбой взять ту или иную книгу и всегда безошибочно указывал ее местонахождение12. Абсолютное большинство современников Безбородко, в том числе и иностранцев, единодушно признавали в нем такие качества как необычайную работоспособность, безукоризненное знание русского языка и умение правильно говорить и писать на нем. Впоследствии Безбородко в полной мере реализует свой талант ясно и логично подготавливать тексты государственных бумаг, содержавших важнейшие законопроекты, а также документы дипломатического характера. Екатерина II не могла не оценить своего нового секретаря. Она хорошо осознавала, сколь необходимым для ее аппарата оказался этот человек. Знание нескольких языков, в том числе классических, обладание политической проницательностью, фактическое неучастие в придворных интригах и умение быть бесконфликтным царедворцем - все эти факторы повлияли на дальнейший карьерный рост Безбородко и способствовали его возвышению над остальным штатом придворных.
      В отличие от мнения некоторых российских и иностранных мемуаристов и историков, в большинстве своем высоко отзывавшихся об уме и талантах Безбородко, другой секретарь Екатерины II (с 1795 г.) Грибовский в своих "Записках" пишет о своем коллеге в весьма сдержанных интонациях. В оценке способностей Александра Андреевича Грибовский не высказывает особого восторга и лишь полагает, что "при острой памяти и некотором знании латинского и русского языков Безбородке не трудно было отличиться сочинением указов там, где бывшие при государыне вельможи, кроме князя Потемкина, не знали русского правописания"13.
      Какие бы характеристики ни давались новоявленному секретарю императрицы, важно одно: никто не отрицал наличия у него способностей к государственной службе. Его никогда не обвиняли в том, что для достижения своих целей он приводил в движение все тайные и явные пружины родственно-протекционного механизма, весьма действенного на протяжении XVIII-XIX веков.
      Челобитные, поступавшие на высочайшее имя, Безбородко подавал недолго. Отдавая должное его четким устным разъяснениям и ясным письменным комментариям, императрица стала возлагать на него более ответственные поручения. В середине 1970-х годов у Екатерины II были и другие секретари - тайный советник и сенатор Г. Н. Теплов, тайный советник С. М. Козьмин, статский советник П. Н. Пастухов и генерал-майор П. В. Завадовский. Однако среди них она выделила именно Безбородко, который стал совмещать должность секретаря с докладчиком по особо важным государственным делам. Его доклады проходили ежедневно на протяжении всего царствования Екатерины и это звание он сохранил за собой и при Павле I.
      К концу 1778 г. положение Безбородко при дворе окончательно упрочилось. Он не преминул написать об этом отцу: "Не могу довольно нахвалиться пребыванием своим здесь. Ея Императорское Величество от дня за день умножает ко мне свою доверенность. Меня вся публика и Двор видят яко первого ея секретаря, потому что чрез мои руки идут дела сенатские, Синода, Иностранной Коллегии, не выключая и самых секретнейших, адмиралтейские, учреждения наместничеств по новому образцу, да и большая часть дел собственных"14. На следующий год Безбородко был произведен в бригадиры. Ему было положено одно из самых высоких на тот период жалований - 2000 руб. в год.
      Важной вехой в дальнейшем карьерном росте будущего графа стал 1780 год. 28 февраля (11 марта) 1780 г. Екатерина II обращается к ведущим европейским государствам с предложением присоединиться к подписанию особого акта - декларации, получившей название "вооруженного нейтралитета". Идея политической концепции "вооруженного нейтралитета" принадлежала исключительно российской императрице. Смысл провозглашаемого принципа заключался в защите морской торговли стран, не участвовавших во внешнеполитических конфликтах. Объявление североамериканскими колониями Великобритании своей независимости в начале 70-х годов XVIII в. повлекло войну против метрополии. Англия тогда вынуждена была вести военные действия сразу на двух театрах - на сухопутном с колониями и на морском с Францией и Испанией. Две державы поддерживали американских колонистов, нейтральными оставались Россия, Дания, Швеция, Голландия, Португалия, Пруссия и Австрия. В период военных действий в Северном и Средиземном морях, а также в Атлантике появились вооруженные американские, английские и испанские каперские корабли, которые совершали нападения на мирные торговые суда, в том числе и российские. Возмущенная "дерзким разбоем", захватом купеческих кораблей и "оскорблением российского купеческого флага", Екатерина II обратилась ко всем нейтральным государствам с предложением о подписании декларации о защите прав торговли стран, не участвовавших в конфликтах. Декларация состояла из пяти пунктов, основные позиции которых сводились к двум требованиям: 1. Свободный заход кораблей нейтральных стран в любой порт, включая порты воюющих держав. Исключение составляют места, состоящие в блокаде значительным количеством морских сил; 2. Безоговорочное соблюдение основного правила на период ведения боевых действий, а именно - "Флаг прикрывает груз". Товары, принадлежащие воюющим державам, должны быть неприкосновенны, за исключением военной контрабанды и оружия15. Декларацию о защите торговли нейтральных государств подписали Россия, Дания, Швеция, Голландия, Португалия, Пруссия, Австрия, Королевство Обеих Сицилии; поддержали Франция и Испания. Из ведущих европейских держав одна только Англия отказалась принять участие в этом союзе или поддержать его постановления.
      Роль Безбородко в этом процессе состояла в выполнении им организационно-исполнительных функций. Он объявил высочайшие указы и повеления главам Коллегии иностранных дел графу Н. И. Панину и Государственной Адмиралтейской коллегии графу И. Г. Чернышеву, а также передал императрице отредактированный им протокол, в котором были зафиксированы переговоры, проведенные Паниным с представителями дипломатического корпуса. Одновременно с образованием лиги "Вооруженного нейтралитета" Екатерина II предписала главному командиру Кронштадтского порта адмиралу С. К. Грейгу немедленно подготовить и вооружить в Кронштадте сильную эскадру в составе пяти кораблей и двух фрегатов для следования в Средиземное море16. В ее задачи входила вооруженная защита торговых судов от произвола каперских отрядов. Всего в течение трех с половиной лет в воды Атлантики и Средиземноморья высылалось 15 кораблей Балтийского флота. В течение 1782 - 1783 гг. состоялось подписание конвенций о защите морской торговли между Россией и Португалией и между Россией и Королевством Обеих Сицилии; был заключен трактат о дружбе и торговле с Данией. Эти акты вышли из-под пера секретаря императрицы Безбородко.
      Результатом военно-морской политики, успешно проведенной кабинетом Екатерины II, было полное уничтожение пиратства и произвола на море в отношении торговых судов. Независимая внешнеполитическая линия России явилась несомненным свидетельством ее возросшего престижа на международной арене.
      Дальнейшие политические соображения Екатерины II приводят ее к свиданию с австрийским императором Иосифом II в Могилеве в мае 1780 года. Расчет императрицы строился на практической реализации концепции "греческого проекта", в рамках которой ей предстояла трудная борьба с "врагом всего мира христианского" - Оттоманской Портой. Поэтому заручиться поддержкой (хотя далеко и ненадежной) со стороны Габсбургского дома в будущей борьбе с Турцией Екатерина считала делом полезным и необходимым. Австрийский император, в свою очередь, предпринял сближение с российской императрицей в силу необходимости противостоять своему исконному врагу - прусскому королю Фридриху II. Примерно за год до поездки Екатерина поручила Безбородко поставить в известность губернаторов тех губерний, которые она намеревалась посетить. В ее планы входило посещение Псковской, Полоцкой, Могилевской, Смоленской и Новгородской губерний, в связи с чем императрица снабдила Безбородко инструкцией с перечнем интересовавших ее вопросов, ответы на которые она хотела получить после поездки. Прежде всего, Екатерина II намеревалась узнать, все ли губернии разделены на уезды и какова там численность населения, каковы нужды края, порядок управления и процессуальный порядок ведения уголовных дел. Ее интересовало также состояние городов, развитие промыслов и местных фабрик, работа таможен, уровень цен на продовольствие, деятельность сиротских опек - то есть функционирование всех звеньев государственного механизма17. После высочайшей инспекторской поездки секретарь императрицы не разочаровал ее ожиданий - он представил отчет, в котором обстоятельно и подробно изложил проблемы губерний и дал ответы на все интересовавшие ее вопросы.
      Иосиф II прибыл в Могилев 21 мая 1780 г., а через три дня, 24 мая, в 11 часов утра колокольный звон могилевских церквей и гром пушек известили жителей города о приближении кортежа императрицы. В свите Екатерины II находился и Безбородко, который в ходе переговорного процесса между двумя монархами удостоился высокой чести лично побеседовать с австрийским императором о внешнеполитических делах. Совместная поездка в Белоруссию способствовала дальнейшему росту доверия императрицы к своему секретарю, а его имя вскоре стало фигурировать в числе самых известных государственных мужей и влиятельных придворных.
      Действенный резонанс от могилевской встречи на высшем уровне отразился в записке под впечатляющим названием "Мемориал бригадира Александра Андреевича Безбородко по делам политическим"18. Записка была подана императрице в конце сентября 1780 года. В ней Безбородко суммировал основные общегосударственные проблемы, которые, согласно его представлению, требовали насущного решения. В качестве первостепенной важности для России он обосновывал необходимость приобретения Очакова с частью земель между Бугом и Днестром, Крымского полуострова и одного, двух или трех островов в греческом Архипелаге для развития средиземноморской торговли. Составление такого документа свидетельствовало о глубине государственных взглядов Безбородко. По сути, он предложил Екатерине II механизм осуществления греческого проекта в виде "восстановления древней греческой империи в пользу младшего великого князя, внука вашего императорского величества"19. Как умный и дальновидный политик, он осознавал, что практическая реализация греческого проекта была для императрицы очень важна. Безбородко также хорошо понимал, что одолеть Османскую империю будет не просто, поэтому необходимо заручиться политической и военной поддержкой другого естественного врага Турции - Австрии. С этой целью, по его замыслу, Иосифу II нужно посулить получение Белграда с частью Сербии и Боснии. Далее следовало предложить Австрии проект независимости Молдавии, Валахии и Бессарабии с учреждением там особой формы правления, в которой "владетель назначен был бы закона христианского". Этим "владетелем" мог быть не обязательно уполномоченный России или Австрии - им мог бы стать представитель какой-либо третьей державы.
      Безбородко знал, что вариант независимости княжеств был бы возможен только в том случае, если турецкий султан согласится на мирное решение вопроса. Однако он предусматривал, что вероятность такого исхода дела была чрезвычайно мала. Поэтому Турция, размышлял он, наверняка будет "упорствовать" и препятствовать России и Австрии, что автоматически даст подходящий повод для ее "совершенного истребления".
      Предлагая императрице такой проект, Александр Андреевич учитывал и то, что ведущие западные державы не пойдут на принятие основных его положений. Он пишет, что Вена, несомненно, захочет также "иметь какое-либо основание в Средиземном море для своей торговли, а Англия, Франция и Испании востребуют и себе некоего приобретения". Что касается Франции и Испания, то эти государства тут же захотят получить удобные порты на северном побережье Африки, например в Египте, однако, по мнению Безбородко, этого допускать ни в коем случае нельзя. Автор "Меморандума" предлагал провести большую дипломатическую работу в этом направлении. Британский посланник при дворе Екатерины II Джеймс Гаррис был хорошо осведомлен о содержании проекта и в своей переписке с Лондоном называл его не иначе как "романтическим". Однако, как опытный дипломат, Гаррис не исключал вероятности того, что "Иосиф будет действовать с ней (Екатериной - Г. Г.) заодно до тех пор, пока не получит Боснии и Сербии"20. Проект Безбородко так и не получил практического воплощения, и далее дипломатической переписки Петербурга с Веной дело не продвинулось.
      Можно предположить, что именно "Меморандум" послужил веским поводом для причисления Александра Андреевича к коллегии Иностранных дел с формулировкой "полномочного для всех негоциации" и одновременным присвоением ему звания генерал-майора21. Произошло это 24 ноября 1780 года. С того момента он становится непосредственным участником всех важнейших внешнеполитических процессов. На новом посту - "сообразно видам и намерениям государыни" - в полной мере раскрываются его дипломатические способности. Это подтверждается и в депешах британского посланника. В начале 1781 г. Сент-Джемский кабинет направил Гаррису инструкции с предписанием провести переговоры с Екатериной II на предмет оказания Россией военной помощи Англии в случае войны с Голландией, если последняя не пойдет на ряд уступок. Гаррис нашел себе могущественного союзника в лице князя Г. А. Потемкина, к которому, однако, он не всегда мог обратиться. Поэтому английский дипломат остановил свой выбор на Безбородко, и при личной встрече откровенно излагал ему свою просьбу для доведения до сведения императрицы.
      Отчетные депеши Гарриса в Лондон позволяют узнать, какое мнение составил известный дипломат о Безбородко. Гаррис пишет: "Это личность честная и незараженная предрассудками, и с ним одним императрица рассуждает об иностранных делах. ...Безбородко ежедневно возвышается в ее глазах. ...Секретарь императрицы выслушал с величайшим вниманием все, что я ему сказал"22. Выслушав английского посланника, Александр Андреевич твердо пообещал передать его просьбу императрице и поддержать интересы Англии по голландским делам. Екатерина действительно приняла решение о вооруженном вмешательстве в англо-голландский конфликт, но этого не потребовалось. После урегулирования вопроса Гаррис напишет главе внешнеполитического ведомства Великобритании лорду Стормонту: "Теперь лицо, пользующееся величайшим влиянием и внушающее общую зависть своим возвышением, это Безбородко. Подделываясь под все ее (Екатерины II - Г. Г.) капризы, он приобрел ее доверие, а вследствие своих редких способностей и необыкновенной памяти он ей чрезвычайно полезен. Почти исключительно ему поручено внутреннее управление империи, и он имеет большое участие в ведении иностранных дел"23.
      Не только британский посланник оценил деловые качества нового члена Коллегии иностранных дел - все без исключения западные дипломаты отдали предпочтение Безбородко перед вице-канцлером графом И. А. Остерманом. Последнего в кулуарах называли "простым министром", а "единственным человеком, на которого можно положиться, и от которого можно получить существенную помощь", по их убеждению, был исключительно Безбородко. Таким образом, основываясь на свидетельстве Гарриса, можно с достоверностью утверждать, что уже в самом начале своей внешнеполитической карьеры Александр Андреевич оказывал сильное влияние на развитие отношений России с ведущими европейскими государствами.
      В начале 1781 г. аккредитацию при дворе Екатерины II получает новый австрийский посланник граф Л. Кобенцль, сразу же выразивший искреннее желание восстановить с Россией прежние союзные отношения. 9 января 1781 г. он подал графу Панину записку, в которой от имени императора Иосифа II предлагал заключить оборонительный союз, основываясь на прежнем союзном трактате 1746 года. Для проведения переговоров с австрийским посланником Екатерина назначила своими уполномоченными Панина, вице-канцлера Остермана и генерал-майора Безбородко. 18 мая 1781 г. между Австрией и Россией был подписан трактат оборонительного союза. Важным достижением российской дипломатии было тогда включение войны Австрии с Турцией в пункт о casus foederis: в случае нападения Порты на Россию Иосиф II обязался через три месяца после сделанного ему требования объявить Турции войну и совершить вторжение в ее владения. Иосиф писал Екатерине: "если в продолжение предполагаемой войны с Портою на Вас будет сделано нападение со стороны какой-либо другой державы, я буду считать такое нападение не только pro casus foederis, но даже делом общим, и буду считать себя обязанным помогать всеми силами, насколько это будет возможно, не подвергая опасности моих собственных владений"24.
      В начале 80-х годов XVIII в. Безбородко начинает составлять тексты различных конвенций, трактатов и других дипломатических актов, которые Россия заключала с иностранными государствами. К их числу относятся, например, морская конвенция, подписанная 13 (26) июля 1782 г. Екатериной II и королевой Португалии Марией-Франциской-Изабеллой, трактат о дружбе и торговле, заключенный между Россией и Данией 8 (19) октября 1782 г., и трактат о торговле с Турцией 1783 года. Тем временем приблизилась знаменательная для русского двора дата - 28 июня 1782 года. В летней резиденции императрицы Царском Селе состоялись пышные торжества по случаю двадцатой годовщины вступления на престол Екатерины II. Среди блеска праздничных балов, маскарадов и великолепных ужинов государыня не забыла и про Безбородко - ему было пожаловано 10000 руб. наградных денег, что составляло вдвое больше, чем было подарено остальным секретарям (а она все еще иногда называла его своим секретарем). 22 сентября того же 1782 г. в честь двадцатилетней годовщины коронации императрицы был утвержден орден Святого Равноапостольного князя Владимира, разработкой проекта статуса которого занимался Александр Андреевич. В этот день Екатерина сама возложила на него знаки отличия ордена 1-го класса - звезду и ленту. В числе первых кавалеров ордена Св. Владимира стали виднейшие сановники и военные деятели империи - князь А. М. Голицын, фельдмаршал граф П. А. Румянцев-Задунайский, князь Г. А. Потемкин, князь Г. Г. Орлов, граф Н. И. Панин, И. И. Бецкой.
      В начале 80-х годов XVIII в. в связи с обострившейся проблемой государственного дефицита правительство Екатерины II вплотную приступило к рассмотрению вопроса о мерах по стабилизации финансовой ситуации. Ко времени вступления Екатерины на престол государственный доходный бюджет России формировался из шести главных статей - подушной подати, питейных, соляных, канцелярских и таможенных сборов и сибирских доходов. Войны последних десятилетий (Семилетняя и русско-турецкая), покрытие внешних займов, увеличение расходов по двору, растущий штат чиновников поглощали значительную часть финансовых ресурсов и диктовали необходимость их упорядочения. Были предприняты некоторые меры по улучшению организации финансового управления, такие как создание при Правительствующем Сенате экспедиции о государственных доходах и казенных палат в губерниях. В феврале 1783 г. по распоряжению императрицы создается особая комиссия "для приумножения государственных доходов". Ее членами стали всего четыре человека, которым самодержица доверила судьбу российских финансов, а следовательно, и дальнейшее благополучие государства - это генерал-прокурор (должностное лицо империи, в чьем ведении находились финансы) князь А. А. Вяземский, директор ассигнационного банка граф А. П. Шувалов, президент Коммерц-коллегии граф А. Р. Воронцов и генерал-майор А. А. Безбородко.
      После двух месяцев работы комиссии были выработаны положения, на основании которых 3 мая 1783 г. Екатерина II направила Сенату пять именных указов: о продаже казенной соли по 35 коп. за пуд; об обложении всех государственных, экономических и дворцовых крестьян мужского пола 3 руб. казенного оброка вместо 2 руб. (что тем самым уравнивало их с крестьянами помещичьими); о взимании податей с купечества в ряде Российских губерний (Киевской, Черниговской, Новгород-Северской, Харьковской, Могилевской, Полоцкой, Рижской, Ревельской и Выборгской) по 1 руб. в год, с мещан по 1 руб. 20 коп., с крестьян казенных, монастырских, церковных и помещичьих по 70 коп. в год, с крестьян казенного ведомства по 1 руб., с казачества по 1 руб. 20 коп. в год; о повышении цены гербовой бумаги; об установлении налога с купечества, вместо предоставляемых рекрут, 500 руб. за каждого рекрута вместо прежних 360 рублей25. Таким образом, в результате совокупности предпринятых мер государственные доходы возросли на семь миллионов рублей. За работу в комиссии Александру Андреевичу высочайшим распоряжением были пожалованы деревни.
      31 марта 1783 г. умер президент Коллегии иностранных дел граф Панин и этот пост с сохранением должности вице-канцлера занял граф Остерман. Однако фигура Остермана оставалась чисто номинальной, фактически же во главе Коллегии встал Безбородко. В одной из работ, посвященных Панину, явно просматривается негативная оценка личности Безбородко и звучат косвенные обвинения его в участии в отстранении Панина от дел в Коллегии26. Доказательств тому, однако, нет. Безбородко был хорошим исполнителем, корпел над составлением документов, редактировал множество постановлений, являлся советником императрицы по вопросам международной политики, но даже при большом влиянии его на Екатерину у него вряд ли бы хватило могущества отстранить Панина.
      Первым крупным мероприятием Александра Андреевича стала подготовка документов о присоединении к России Крыма. Это важное политическое событие состоялось при активной поддержке князя Потемкина, а 8 апреля 1783 г. манифест, текст которого был написан Безбородко, всенародно объявил о присоединении к России Крыма, полуострова Тамани и части кубанских земель. 28 декабря 1783 г. особым трактатом Турция узаконила этот акт, в подписании которого большую роль сыграл также и посол России в Константинополе Я. И. Булгаков. За приобретение Тавриды и Крыма Потемкин и Безбородко не остались без высочайше пожалованных наград.
      21 октября 1783 г. во время торжественного открытия и первого заседания Академии Наук состоялось избрание Александра Андреевича ее почетным членом, а в начале февраля 1784 г. он получает повышение (согласно табелю о рангах) и становится действительным тайным советником. В этот период у него уже есть собственный дом на Почтамтской улице, где он живет зимой, лето же проводит на даче в Полюстрово или же в Царском Селе. Довольно быстро городской дом Безбородко наполняется редкими и ценными произведениями искусств, к которым он выказывает особую страсть, славится изысканной картинной галереей и слывет за один из богатейших и гостеприимных домов столицы. Александр Андреевич начинает вести жизнь настоящего вельможи. Он устраивает у себя роскошные балы, официальные торжественные и праздничные обеды, которые иногда удостаивает своим посещением сама императрица. Гости всегда оставались довольны радушием и приветливостью хозяина, не подозревая о том, что несколько вечеров подряд обходились ему в гигантскую сумму - 50000 рублей. Вскоре Безбородко предпринимает еще один шаг, который произвел должное впечатление на великосветское общество: он заказал художнику Д. Г. Левицкому, находившемуся в зените своей славы, портрет Екатерины II в полный рост и вывесил его в своей гостиной. Сохранилось описание внешнего вида и самого Александра Андреевича, который, "являясь к императрице во французском кафтане, при всем щегольском наряде придворного, иногда не замечал осунувшихся чулок и оборвавшихся пряжек на своих башмаках; был прост, несколько неловок и тяжел, в разговорах то весел, то задумчив". Или другое: "Росту он был выше среднего, толст. Лицо имел несколько продолговатое и всегда веселое, нос прямой, рот широкий, часто разинутый, глаза серые. Стан нескладный, ноги толстые, на которых белые шелковые чулки всегда были складками"27.
      Е. Ф. Комаровский, служивший у Александра Андреевича курьером, вспоминал: "Ничего не было приятнее слышать разговор графа Безбородко. Он одарен был памятью необыкновенной и любил за столом много рассказывать, в особенности о фельдмаршале графе Румянцеве-Задунайском, при котором он находился несколько лет. Беглость, с которой он, читая, схватывал смысл всякой речи, почти невероятна. Я слышал от графа Моркова, что он не мог надивиться непостижимой способности Безбородко читать самые важнейшие бумаги с такой беглостью, и так верно и скоро постигать смысл оных"28. Отметим еще один штрих к его биографии: к Безбородко начинают обращаться за помощью его бывшие земляки. Его приемная заполняется приезжими из Полтавы, Чернигова и других городов тогдашней Малороссии - все эти люди просят своего влиятельного земляка помочь обустроиться их детям и родственникам, и он по мере возможностей старался выполнить просимое. Он, конечно же, не оставлял без покровительства и заботы своих многочисленных племянников, один из которых - В. П. Кочубей занял при Александре I один из ключевых государственных постов.
      В 1784 г. в жизни Безбородко происходит важное событие. Его беседы в Могилеве с австрийским императором Иосифом II не остаются без последствий, и 12 октября Екатерина II собственноручно пишет ему: "Труды и рвение привлекают отличие. Император дает тебе графское достоинство. Будешь Comes! He уменьшится усердие Мое к тебе. Сие говорит императрица. Екатерина же дружески тебе советует и просит не лениться и не спесивиться за сим"29. Александр Андреевич получает графский титул. Общественное мнение, формировавшееся в узком придворном кругу, отнеслось к этому событию (которое, надо полагать, явилось полнейшей неожиданностью и для самого Безбородко) весьма негативно. Новоявленный граф тотчас был подвергнут насмешкам, а количество его завистников увеличилось. Очевидец событий граф Энгельгардт оставил записки, в которых привел пример одной из выходок, учиненных при дворе против Безбородко. Суть заключалась в следующем. Сразу же после возведения Безбородко в графское достоинство при дворе распространилась злостная анонимная сатира. Энгельгардт вспоминал: "Фрейлина Эльмт (баронесса Софья Ивановна), Дивова (Елизавета Петровна), брат ее, флигель-адъютант князя Потемкина, граф Дмитрий Петрович Бутурлин и некоторые другие сделали на многих знатных людей сатиру в рисунках с острыми, язвительными и оскорбительными надписями. В сатире не пощажена была и сама императрица. Долго не находили сочинителей пасквиля. Оный сожжен был на эшафоте палачом. Но по некотором времени парикмахер, убирая фрейлину Эльмт и имея надобность в бумагах на папильоты, взглянул в угол и, видя разорванные лоскутки бумаги, хотел оные употребить, но взявши их, увидел рисунки лиц. Он представил их обер-гофмаршалу, который, узнав ту сатиру, написанную рукою фрейлины Эльмт, донес императрице. Фрейлину Эльмт обер-гофмейстерина высекла розгами, и она была отправлена к отцу в Лифляндию; Дивова с мужем удалена из столицы; граф Бутурлин отставлен с запрещением въезжать в местопребывание государыни. Всех острее изображен был Безбородко, недавно пожалованный графом"30.
      "Злостная" сатира, однако, не причинила графу никакого морального вреда - он отнесся к ней совершенно равнодушно. Александр Андреевич тогда не воспринимал всерьез придворные пересуды, и тем более не реагировал болезненно на подобного рода насмешки. Он продолжал много работать, и сфера его деятельности неуклонно расширялась - он занялся разработкой законодательных актов, касающихся винных откупов и других казенных подрядов. Интриги намного серьезнее и опаснее для него начнутся несколько позже, летом 1787 г. во время путешествия Екатерины II в Крым. Тогда у Безбородко появилась возможность представить императрице своего племянника Г. П. Милорадовича, который был истинным красавцем. Милорадович привлек к себе внимание и благосклонность императрицы, что автоматически повлекло ненависть к Безбородко екатерининских фаворитов - сначала А. М. Мамонова, потом П. А. Зубова.
      Результатом работы комиссии, учрежденной в 1783 г. "для приумножения государственных доходов", стало пополнение государственной казны на несколько миллионов рублей, однако ей не удалось полностью решить всех финансовых проблем и избавить Россию от дефицита. Эти проблемы побудили генерал-прокурора князя А. А. Вяземского в конце 1785 г. представить на рассмотрение императрице свои соображения по дополнительному увеличению доходов империи. Екатерина передала бумаги Безбородко, и вскоре свой критический взгляд на проект Вяземского с редакторской правкой он изложил в обширной записке. После высочайшего одобрения проект был принят. 28 июня 1786 г. по указу императрицы учреждается Заемный Банк, производится выпуск ассигнаций на сумму 100 млн. руб. и все Ассигнационные Банки объединяются в один, который получил название Государственный Ассигнационный Банк31. 20 августа 1786 г. Екатерина II пожаловала графу Безбородко звание гофмейстера Двора.
      В 1787 - 1788 гг. Россия оказалась втянутой в войну на двух театрах - с Турцией на южном и со Швецией на Балтийском. В тот напряженный период Александр Андреевич вел большую работу в Совете при Высочайшем Дворе, где обсуждались насущные вопросы государственной жизни страны. Наряду с другими членами Совета он занимался важнейшими теоретическими разработками по военно-стратегическим вопросам, а также вопросами обороны. Еще до открытия кампании со шведами (в июле 1788 г.), после систематического получения тревожных сообщений из Стокгольма о военных приготовлениях шведского короля Густава III, Безбородко представил в Совет две записки. В первой излагались неотложные меры по обеспечению защиты берегов Балтики, Лифляндских и Финляндских границ от возможных диверсий со стороны Швеции, а также задачи Балтийского флота в связи с возможным началом военных действий. Безбородко предлагал также провести переговоры с союзной Данией на предмет осуществления совместных сухопутных и морских операций против шведской армии и флота.
      Во второй записке он привел выписки из прошлых планов, которые существовали у России на случай внезапного нападения шведов на пограничные районы. Совет утвердил предложения Безбородко и вынес постановление о принятии конкретных мер по обеспечению обороны Балтики 32. Во время русско-шведской войны 1788 - 1790 гг. он не прекращал выполнять и свои прямые обязанности члена Коллегии иностранных дел. Ему приходилось прямо или косвенно принимать участие в длительных переговорах с английским и прусским посланниками, которые предлагали России посредничество своих государств при заключении мира со Швецией, а также вести обширную переписку с российскими дипломатическими представителями в Копенгагене, Лондоне, Берлине и Вене.
      После подписания мирного договора со шведами (без посредников) Безбородко занимается исключительно внешнеполитическими делами. Блестящие победы русских войск над турецкими в 1791 г. предвещали скорый мир и с Турцией. Проведение мирных переговоров было возложено на князя Потемкина, Безбородко же в этот период впервые задумывается над тем, чтобы отойти от дел, просить отставку и поселиться в своих украинских поместьях. Однако произошло совершенно непредвиденное. 24 июля 1791 г. Потемкин выехал из Петербурга, а 5 октября 1791 г. по дороге из Ясс, не доезжая Николаева, скончался. Весть об этом достигла столицы 12 октября в 5 часов пополудни. В тот же день в 8 часов вечера все члены Совета получили пригласительные повестки срочно явиться во дворец. Экстренное заседание с объявлением о смерти генерал-фельдмаршала князя Г. А. Потемкина-Таврического открыл Безбородко. Он просил членов Совета высказать свои соображения о дальнейших действиях России в переговорном процессе с турками, на что единогласно получил полномочия действовать в качестве правопреемника князя по ведению мирных переговоров.
      Ровно через четыре дня Безбородко выехал в Яссы. По дороге у него была хорошая возможность не торопясь обдумать артикулы будущего мирного договора с Турцией, с представителями которой 23 декабря начались переговоры. 29 декабря 1791 г. между Россией и Оттоманской Портой состоялось подписание "Трактата вечного мира и дружбы". Это было дипломатическое торжество графа Безбородко. Турция согласилась на утверждение границы по Днестру: все земли на левом берегу Днестра признавались собственностью Российской империи и подтверждались статьи о Крыме, Тамани и Кубани33. Ратификация договора состоялась 29 января 1792 года.
      Нельзя, однако, полагать, что после успешно завершенного выполнения важного государственного поручения в жизни Александра Андреевича все складывалось гладко. Он получил очередные, высочайше пожалованные, награды, но в то же время против него усиливается партия во главе с новым фаворитом П. А. Зубовым. Безбородко завидуют, на него клевещут. Из дневника статс-секретаря Екатерины II А. В. Храповицкого можно понять, что в той ситуации в свое оправдание Александр Андреевич предпринял ответные меры. Через камердинера императрицы З. К. Зотова он подал ей записку. Храповицкий отмечал в дневнике: "Записка читана со вниманием, никому не показывана, и с ответом на трех страницах к графу Безбородке возвращена. Зотов сказывал, что ни при чтении, ни при писании ответа не сердились, но задумчивость была приметна. ...Граф Безбородко дал мне прочитать собственноручный Ея Величества ответ. В нем изображена ласка, похвала службы и усердия"34. Весьма примечательно и довольно метко определил характер поведения Безбородко при дворе его современник граф Ф. В. Ростопчин. Он, как и Александр Андреевич, состоял в длительной дружеской переписке с послом России в Лондоне графом С. Р. Воронцовым. В одном из писем Воронцову Ростопчин писал: "Граф Безбородко сам по себе никогда не будет опасен для тех, кто захочет овладеть исключительным влиянием. Он слишком ленив, слишком дорожит своим спокойствием и в то же самое время слишком уверен в своей полезности, чтобы стеснять себя и хвататься за власть, которую он столько раз имел в руках"35.
      Остается только предполагать, что Безбородко изменил тактику поведения при дворе и поступил, как посоветовала ему императрица - он стал носить бумаги для прочтения П. А. Зубову. Это была чистая формальность, ни к чему его не обязывающая, но это тешило самолюбие фаворита. Ознакомившись с тем или иным документом, Зубов делал пометы на полях и вносил в текст свои замечания, как правило, всегда несущественные. Таким образом, благодаря своей гибкости и сговорчивости Безбородко сумел наладить отношения с новым фаворитом. Вскоре Екатерина II проявляет очередную милость к своему сотруднику. В день бракосочетания своего любимого внука Александра Павловича с принцессой Баденской Луизой она назначает Безбородко шафером к невесте, а несколько позже, в октябре того же 1793 г., жалует ему звание обер-гофмейстера двора.
      В 1795 г. он скрепил своей подписью конвенцию относительно раздела Польши, заключенную между Россией и Пруссией при участии Австрии, за что получил 50 тыс. руб. единовременно и 10 тыс. руб. пожизненной пенсии. Он уже не просится в отставку, по-прежнему ведет роскошный образ жизни, устраивает на даче пирушки с пушечной пальбой и строит дом в Москве, куда приезжает в поисках "отдохновения от государственных трудов". Безбородко никогда не был женат, но от актрисы О. Д. Каратыгиной у него была дочь Наталья Александровна Верецкая. Интересный эпизод из его жизни приводит писатель Н. И. Греч. "Однажды, - пишет Греч, - государыня прислала за Безбородко из Царского Села. Гонец застал его среди оргии. Безбородко приказал пустить себе кровь из обеих рук, протрезвился и отправился. Государыня спросила у него: "Готова ли такая-то бумага?". "Готова, Ваше Величество", - отвечал Безбородко и, вынув из-за пазухи какую-то другую бумагу, прочитал, что требовала государыня. "Хорошо, - сказала она, - только мне самой хотелось бы пройти эту бумагу с пером. Подайте ее". Он упал на колени и признался в обмане. Наконец, государыне надоела эта гениальная Luderlichkei (распущенность), и она очень деликатно дала ему почувствовать, что он стареет, что ему трудно вставать рано и просила присылать к ней вместо себя какого-нибудь из своих секретарей. Граф выбрал коллежского советника Д. П. Трощинского, ставшего впоследствии министром юстиции"36.
      6 ноября 1796 г. явилось переломным этапом в жизни Александра Андреевича - в этот день от апоплексического удара скончалась Екатерина II. В воспоминаниях некоторых очевидцев событий того времени, а также в работах историков XIX в. высказывается версия о посвящении высших лиц государства в намерение императрицы изменить порядок престолонаследия в пользу своего внука Александра, минуя Павла Петровича. Когда же на престол вступил Павел, то многие придворные не сомневались, что к этому самым непосредственным образом был причастен Безбородко. Энгельгардт пишет следующее: "Говорят, императрица сделала духовную, чтобы наследник был отчужден от престола, а скипетр бы принял внук ея Александр, и что она хранилась у графа Безбородко. По приезде государя (Павла) в Петербург он отдал ему оную лично. Правда ли то - неизвестно. Многие, бывшие тогда при дворе, меня в том уверяли"37.
      Автор биографии Безбородко Н. И. Григорович приводит неофициальное "устное" предание о том, как Александр Андреевич поступил с завещанием Екатерины II. Когда Павел Петрович вместе с Безбородко разбирали бумаги в кабинете императрицы, то граф указал Павлу на пакет, перевязанный черной лентой с надписью "Вскрыть после смерти моей в Совете". "Павел, - пишет Григорович, - предчувствуя, что в пакете заключается акт об устранении его от престола, акт, который будто бы написан рукою Безбородко и о котором кроме его и императрицы никто не знал, вопросительно взглянул на Безбородко, который молча указал на топившийся камин. Эта находчивость Безбородко, который одним движением руки отстранил от Павла тайну, сблизила их окончательно"38.
      О факте сожжения Безбородко завещания императрицы упоминает и известный историк Н. К. Шильдер на страницах своей книги о Павле I, а также еще один очевидец событий Н. А. Саблуков. Последний вспоминает: "До нас дошли слухи о том, что произошло во дворце по прибытии нового Императора: говорили, что он с графом Безбородкою деятельно занимался жжением бумаг и документов в кабинете Ея Величества, что Павел глядит очень пасмурно и с большим нетерпением ожидает прибытия собственных своих войск из Гатчины"39. В многочисленных записках и воспоминаниях о драматических событиях, связанных с кончиной Екатерины II, авторы едины в оценке поведения ее незаменимого помощника. Все пишут о том, что в тот роковой день 6 ноября 1796 г. Безбородко в течение 30 часов не выезжал из Зимнего Дворца. "Он был в отчаянии, - информирует посла С. Р. Воронцова граф Ф. В. Ростопчин, - Неизвестность судьбы, страх, живое воспоминание о благодеяниях усопшей императрицы - все это наполняло его глаза слезами. Раза два он говорил мне умилительным голосом, что он надеется на мою дружбу, что он стар, болен, имеет 250 тыс. руб. годового дохода и единой просит милости - быть отставленным от службы без посрамления"40. В этих строках Ростопчина содержится объяснение поступка Безбородко по отношению к духовному завещанию императрицы (поступка, резко осуждаемого большинством его современников), если такой важный факт действительно имел место в российской истории.
      По словам графа Ростопчина, именно Безбородко Павел приказал подготовить текст манифеста о его вступлении на престол. Вместо ожидаемой неизвестности своей дальнейшей судьбы милости вдруг начинают сыпаться на Безбородко как из рога изобилия. 19 января 1797 г. новый император жалует ему звание сенатора, возводит в княжеское достоинство и дарует 6 тыс. душ крепостных, что вызывает резко отрицательную реакцию при дворе и создает дополнительную почву для различных пересудов о нем. 21 апреля 1797 г. князь Безбородко получает звание канцлера. Он является незаменимым сотрудником и для императора Павла в решении внешнеполитических проблем, остается его доверенным лицом и сохраняет определенное влияние при дворе. Несмотря на сильное недомогание, в этот период он начинает серьезную работу над составлением записок по обоснованию самодержавной власти в России и прав дворянства, а также над трактатом о судопроизводстве в России.
      Между тем его здоровье резко ухудшается, и Безбородко окончательно убеждается в необходимости отставки. Он мечтает поселиться в Москве, где отстроил роскошный дом. Польский король Станислав-Август Понятовский, бывший в России в 1797 г., в своих записках упоминает о московском доме Безбородко: "Во всей Европе не найдется другого подобного ему в пышности и убранстве. Особенно прекрасны бронза, ковры и стулья. Это здание ценят в 700000 рублей. ...Петербургский его дом, который богаче драгоценными картинами, не может равняться с московским в великолепии убранства. Многие путешественники, имевшие случай видеть Сен-Клу в то время, когда он совсем был отделан для французской короны, утверждают, что в украшении дворца Безбородко более пышности и более вкуса. Золотая резьба на стульях выполнена в Вене, а лучшая бронза куплена у французских эмигрантов. В обеденном зале находится парадный буфет, установленный множеством прекрасных сосудов, золотых, серебряных, коралловых"41. В этом доме останавливался император Павел, будучи в Москве по случаю своей коронации.
      Последним важным дипломатическим актом, который подготовил князь Безбородко, был союзный трактат с Англией. Договор был заключен в Петербурге 18 (29) декабря 1798 г. и подписан английским посланником Чарльзом Уитвортом и канцлером Безбородко. Грибовский утверждает, что Безбородко "как член Иностранного министерства при каждом с иностранными дворами заключаемых трактатах получал немалые подарки червонцами и бриллиантами. Пред кончиной государыни имел он уже крестьян 16 000 душ, соленые озера в Крыму и рыбные ловли в Каспийском море. К сему император Павел прибавил в Орловской губернии город Дмитриев с 12 000 крестьян. Одним словом, гетману нашему в течение 20 лет рекою лилось богатство. ...В продолжение двадцати лет, с 1776 по 1796 годы, он достиг первейших чинов и приобрел богатейшее состояние и несметные сокровища в вещах и деньгах, не теряя тем своей репутации. ...Он... собрал горы серебра и осыпал себя бриллиантами. ...В торжественные праздники он приезжал ко двору в великолепной позолоченной восьмистекольной карете, имея на себе Андреевскую звезду, погон для ленты, пуговицы на кафтане, эфес на шпаге и пряжки башмачьи, все из бриллиантов"42.
      В начале весны 1799 г. здоровье канцлера вновь ухудшилось. Вскоре последовал паралич, повлекший резкое ослабление памяти и отнятие речи. Он с трудом ходил, и при нем неотлучно находился его племянник В. П. Кочубей. Александр Андреевич Безбородко скончался 6 апреля 1799 г. в Петербурге на 52 году жизни и был похоронен в Александро-Невской Лавре.
      Примечания
      1. Записки княгини Е. Р. Дашковой, писанные ею самой. Пер. с англ. Лондон. 1859, с. 185, 217.
      2. Архив князя Воронцова (АКВ). Кн. 13. М. 1879, предисловие.
      3. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи. СПб. 1798, ч. 1, N 29.
      4. ТЕРЕЩЕНКО А. Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России. СПб. 1837, ч. 2, с. 167.
      5. Киев с древнейшим его училищем и Академиею. Киев. 1856, ч. 2, с. 268 - 270.
      6. Князь Безбородко. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 592.
      7. А. А. Безбородко - Г. А. Потемкину, 18 марта 1774 г. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 597.
      8. ГРИБОВСКИЙ А. М. Записки о Екатерине Великой. М. 1847, с. 10.
      9. Князь Безбородко. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 595 - 596.
      10. Санкт-Петербургские Ведомости, 12 января 1775 г., N 9.
      11. ХАНЕНКО А. Рассказы о старине. - Русский Архив. 1868, с. 1076 - 1077.
      12. Там же, с. 1077.
      13. ГРИБОВСКИЙ А, М. Ук. соч., с. 11.
      14. А. А. Безбородко - А. Я. Безбородко, 30 ноября 1778 г. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 620.
      15. О вооруженном морском нейтралитете. - Морской сборник. 1859, N 9 - 10. Часть неоф, с. 34 - 43.
      16. Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, канц. 2 отд., д. 168, л. 1, 18.
      17. Дневная Записка путешествия Ея Императорского Величества чрез Псков и Полоцк в Могилев, а оттуда обратно чрез Смоленск и Новгород. - Сборник Императорского Русского Исторического Общества (СБ ИРИО). Т. 1, с. 385 - 386.
      18. СОЛОВЬЕВ С. М. История падения Польши. М. 1863, с. 163 - 165.
      19. Там же.
      20. Джеймс Гаррис - Хьюго Эллиоту, 16 (27) августа 1782 г.. - Diaries and Correspondence of James Harris, First Earl of Malmesbury, Containing an Account of His Missions at the Court of Madrid, to Frederick the Great, Catherine the Second, and at the Hague; and of His Special Missions to Berlin, Brunswick and the French Republic. Ed. By His Grandson, the Third Earl. Vol. I. London. 1845, p. 468.
      21. ТЕРЕЩЕНКО А. Ук. соч., ч. 2, с. 172.
      22. Джеймс Гаррис - лорду Стормонту, 19 (30) января 1781 г. - Diaries and Correspondence of James Harris..., p. 329.
      23. Дж. Гаррис - лорду Стормонту, 25 июня (6) июля 1781 г. - Diaries and Correspondence..., p. 371.
      24. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. 2. СПб. 1875. Трактаты с Австриек), с. 96, 114 - 115.
      25. Полное Собрание Законов Российской Империи (ПСЗРИ). СПб. 1830. Т. XXI, N. 15. 724, с. 907.
      26. ГАВРЮШКИН А. В. Граф Никита Панин. М. 1989, с. 168 - 169.
      27. ТЕРЕЩЕНКО А. Ук. соч., ч. 2, с. 190; ГРИБОВСКИЙ А. М. Ук. соч., с. 72.
      28. Из записок графа Е. Ф. Комаровского. - Осьмнадцатый век. М. 1868. Т. 1, с. 350.
      29. Письма Екатерины 11 к разным сановникам. М. 1839, с. 140.
      30. ЭНГЕЛЬГАРДТ Л. Н. Записки. 1766 - 1836. М. 1867, прим. 94, с. 58.
      31. ПСЗРИ. Т. XXII, N 16407, с. 614 - 625.
      32. Российский государственный исторический архив, ф. 1146, оп. 1, д. 6, л. 160 - 161.
      33. ПСЗРИ. Т. XXIII, N. 17.008, с. 287 - 292.
      34. ХРАПОВИЦКИЙ А. В. Дневник. Напечатан с подлинной рукописи секретаря Екатерины II. М. 1902, с. 432.
      35. Ф. В. Ростопчин - С. Р. Воронцову, 18 мая 1794 г. - Русский Архив. 1876. Кн. 1, с. 116.
      36. ГРЕЧ Н. И. Записки. - Русский архив. 1873. Кн. 1, с. 331.
      37. ЭНГЕЛЬГАРДТ Л. Н. Ук. соч., с. 165.
      38. ГРИГОРОВИЧ Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени. Т. 2. СПб. 1881, с. 353.
      39. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Павел Первый. СПб. 1901, с. 282; САБЛУКОВ Н. А. Воспоминания о временах Павла Первого. - Русский Архив. 1869, с. 1887.
      40. Архив князя Воронцова. Кн. 8. М. 1876, с. 164 - 165.
      41. Отрывки из дневных записок последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, писанных во время пребывания его в России со 2 марта 1797 г. по 12 февраля 1798 г. - Вестник Европы. 1808. Ч. 39, N 11, с. 133 - 134.
      42. ГРИБОВСКИЙ А. М. Ук. соч., с. 68 - 70.
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.
    • Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
      Личность княгини Дарьи Христофоровны Ливен (1785 - 1857) вызывает весьма активный интерес как зарубежных, так и отечественных исследователей1. Историки вновь обращаются к изучению деятельности этой незаурядной женщины, которую по праву можно считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии первой половины XIX в. Исследованию этой темы способствует и богатейшее документальное, прежде всего эпистолярное, наследие Дарьи Христофоровны, представленное тысячами писем, политических заметок и дневниковых записей. Из неопубликованных источников, хранящихся в российских архивах, наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. В первую очередь речь идет о переписке Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 гг., хранящейся в фонде "Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца". Эти документы, мало задействованные исследователями, позволяют существенно расширить представление о деятельности Д. Х. Ливен, а также скорректировать имеющиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкендорфом и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом2.
      Не меньший научный интерес представляют опубликованные источники, а именно - обширнейший обмен корреспонденцией между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами: австрийским канцлером К. Меттернихом, английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, оживленная и весьма содержательная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, с леди Пальмерстон, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Пальмерстона, с А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне3. В настоящее время некоторые публикации переиздаются.
      Кроме того, богатейший материал содержится в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, работах публицистического характера, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют дневниковые записи герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш.-М. Талейрана, воспоминания А. де Буань, хозяйки модного литературно-политического салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо4.

      Доротея Христофоровна Ливен

      Христофор Андреевич Ливен
      * * *
      Жизнь Доротеи, или, как ее называли в России, Дарьи Ливен, урожденной Бенкендорф, с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, впоследствии вышедшая замуж за военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа, прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. После смерти в 1797 г. госпожи Бенкендорф ее сыновья Александр и Константин и дочери - старшая Мария и младшая Даша - остались на попечении императрицы, которая заботилась о них до самой своей смерти. Она обеспечила их материально, дала сестрам приданое и в своем завещании просила императора оказать покровительство детям особы, которая была "ее ближайшим другом и память о которой была ей всегда дорога"5. Императрица, опекавшая Смольный институт, устроила туда сестер Бенкендорф, хотя они уже вышли из того возраста, когда девочек принимали в Смольный. Там они получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения императрица позаботилась обустройством их личной жизни. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I 26-летнего Христофора Андреевича Ливена (1774 - 1839) - военного министра, генерал-лейтенанта, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери, Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков императрицы Екатерины II и 45 лет состоявшей при дворе. Император Павел I в свою очередь покровительствовал братьям Бенкендорфам.
      Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили привилегированного положения семьи Ливен. Дарья находилась при дворе, ведя веселую светскую жизнь и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Граф Ливен оставил пост военного министра, но продолжал пользоваться полным доверием Александра I.
      В конце 1810 г. он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине. Там супруги Ливен пробыли до лета 1812 г., а уже 5 сентября 1812 г. граф получил очень важный пост посла в Великобритании, где и началась дипломатическая карьера его супруги.
      По многочисленным отзывам современников, именно Д. Ливен являлась настоящей посланницей Российской империи в Лондоне в 1812 - 1834 гг., превосходя своего мужа и политическим талантом, и дипломатическими способностями. Как отмечал авторитетный английский исследователь Х. Темперли, никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем большим влиянием6.
      После нескольких лет пребывания в британской столице графиня Ливен неофициально становится одной из центральных фигур европейской дипломатии. Она ведет активную переписку с вице-канцлером К. В. Нессельроде, с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а с 1832 г. - с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной. Переписка с императрицей продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 гг.
      Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В частности, в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен: Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна произвела очень сильное впечатление на императора. После первого же разговора с ней он заметил ее брату А. Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем"7.
      В то же время этот визит показателен и в другом плане: хотя Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей была абсолютно чужда придворная лесть, и, несмотря на радость оказаться на родине, она очень тяготилась "невыносимым придворным этикетом". "Я видела это зрелище прежде, - писала она, - но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала"8.
      Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Дарьи Христофоровны произвели на опытного царедворца Нессельроде. Как отмечала Ливен в своих "Политических воспоминаниях о союзе с Англией", вице-канцлер, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним (Александром I. - Н. Т.)"9. Сказывались 12 лет, проведенных в Англии, где Ливен была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, европейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде, как верно подметил П. Ю. Рахшмир, в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности и почему она предпочтет жить за границей10.
      С глубокой скорбью графиня Ливен встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона Чарльзу Грею, с которым незадолго до этого у нее завязалась переписка: "Император Александр был наилучшим из государей - наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ"11.
      Восшествие на престол Николая I еще больше упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Затем последовало приглашение прибыть в Петербург, где посланник удостоился важной роли на церемонии коронации, царь пожаловал ему княжеский титул12. Теперь уже княгиня, Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: "Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека... Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он (Х. А. Ливен. - Н. Т.) был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя"13. Несколько месяцев спустя она писала брату: "Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость - это сделалось его credo"14.
      В 1828 г., после смерти Шарлотты Карловны Ливен, император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.
      * * *
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста в Лондоне. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России Стратфорда Каннинга, которая не устраивала российское министерство иностранных дел. Истинные же причины заключались в возникновении противоречий между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князя Ливена обвиняли в том, что он едва ли не умышленно еще больше запутал их.
      После возвращения в Петербург Христофор Андреевич был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.
      8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Царь сделал все, чтобы отъезд из Лондона не казался им немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, новое назначение князя было обставлено так, что "могло польстить его самолюбию и утешить"15. Для княгини привыкание к новым условиям оказалось очень тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. "Мои письма глупы и неинтересны, - отмечала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы"16.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу ускорило ужасное несчастье: в марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына - Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, и так неважное. Врачи предписали ей на время уехать из России.
      Получив разрешение, в начале апреля 1835 г. Д. Ливен отправилась в сопровождении мужа в Берлин, где он ее оставил, чтобы вернуться к своим обязанностям. Христофор Андреевич и брат Александр настаивали на том, чтобы после окончания курса лечения она поселилась в Царском Селе. Но княгиня уже приняла решение не возвращаться на родину. В одной из бесед с герцогиней де Дино Ливен обмолвилась, что они с мужем уже давно разместили все свои сбережения за границей, "чтобы быть защищенными от царских указов"17. К тому же в Бадене, как и в Берлине, доктора единодушно утверждали, что ей не пережить зимы в России. В конце августа, когда курс лечения в Бадене подходил к концу, она начала высказывать в своих письмах желание обосноваться в Париже.
      Между тем по российским законам эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. В соответствии с указом Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 г., "наличное имущество лица, безвестно отсутствующего, берется... в опеку. Доходы, с оного собираемые, за уплатою долгов и за назначением приличного, по усмотрению опеки, содержания жене и детям, в России пребывающим, отсылаются в Кредитные установления". После установления опеки в официальных российских изданиях печатались соответствующие объявления. Если по истечении шестимесячного срока после публикации человек не объявлялся, он считался "оставившим отечество, и вследствие того имущество его остается по смерть его в опекунском управлении, на основании 2-й статьи сего указа". "Срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом" по этому указу определялся так: для дворян - пять лет, для "всех прочих состояний" - три года; для более длительного пребывания за границей нужно было получить личное разрешение императора или отсрочку, что было явлением весьма редким18.
      Именно на это разрешение и уповала Дарья Христофоровна. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование. Моему телу необходим отдых, а для ума мне необходима пища. Я постараюсь найти и то, и другое в кругу моих друзей... Я предполагаю провести там (в Париже. - Н. Т.) осень. Мне кажется, дорогой брат, что я слишком дорого заплатила за право искать утешения в моем ужасном горе там, где я могу найти его. Если на это необходимо получить разрешение императора, то я полагаю, что он не откажет мне в этом"19.
      Однако Николай I отнюдь не был согласен с тем, чтобы его подданная, за которой еще в Лондоне закрепилась слава интриганки, обосновалась в Париже, в этом эпицентре революций, к тому же свободная от каких-либо ограничений формального характера. Так начался многолетний конфликт между Дарьей Ливен и Николаем I.
      Очень скоро Дарья Христофоровна почувствовала изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, прежде всего по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая той же осенью отдыхала в Баден-Бадене. Ливен жаловалась брату: "Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь".
      Она просила брата заступиться за нее перед царем и разрешить ей остаться в Париже: "Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти"20.
      Между тем князь Ливен, действуя строго в соответствии с указаниями царя, писал жене, что он "разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже"21. Но княгиня не изменила своих планов. За зиму в Париже у нее уже завязались дружеские отношения со многими французскими политиками. Она познакомилась с Ф. Гизо, П. Берье, А. Тьером, Л. Моле. Извещая брата о своем решении провести и следующую зиму в Париже, она послала ему медицинское свидетельство с просьбой предоставить его государю.
      Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, извлекавшей информацию откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из газет и писем. По словам герцогини де Дино, "получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение - для сна"22. Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей "естественной среды". В июне 1836 г. она приняла приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то, что "ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой". А все потому, писала де Дино, что "здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума - двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления - ничто из этого не было ее привычкой"23.
      Сюда, в Валансэ, Ливен было доставлено письмо от мужа, который сообщал о негативной реакции императора Николая на ее пребывание в Париже, причиной которой стал парижский салон княгини. Де Дино записала в своем дневнике 10 июня: "В Санкт-Петербург передавали разговоры и целые речи, которые якобы произносила княгиня и которые, конечно, являлись выдуманными, поскольку она была верна своему хозяину. Но если ты много общаешься и если ты у всех на виду, то в любом случае ты будешь скомпрометирован. Это очень возмутило княгиню"24.
      Оставшиеся летние месяцы княгиня провела в Бадене, не получая писем от мужа, послушно выполнявшего волю императора, о чем Дарья Христофоровна сообщала графине Аппоньи, супруге австрийского посла во Франции: "Я не могу строить никаких планов относительно будущего; я не знаю, где я буду в сентябре"25.
      В ее письмах постоянно повторяются жалобы на скуку, дурную погоду, упорный кашель, ревматизм, отсутствие писем от мужа, но вместе с тем видно, что княгиню уже захватил Париж и она только и думает, как бы вернуться туда. "Я думаю сегодня о Париже немного более, чем обыкновенно, - писала она в августе, - так как вы переживаете теперь министерский кризис. Я сожалею о том, что Тьеру придется выйти из министерства, так как Вы знаете, что я питаю к нему симпатию, и он любит власть, как всякий человек. Мне очень хочется знать, кто заменит его"26.
      Княгиня все еще надеялась, что встреча с мужем состоится, и писала об этом лорду Абердину 18 июля: "Мой муж приедет навестить меня, вероятно, в конце лета, и тогда мое будущее определится"27. Кроме того, она не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она лично просила императора Николая. В ее письме царю от 18 (30) августа 1836 г. говорится: "Мое пребывание в Париже - это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне"28.
      Она постоянно отправляла в Россию медицинские свидетельства, в которых отмечалось, что Италия, Германия и особенно Россия противопоказаны ей и что доктора настаивают на ее немедленном возвращении в Париж. "Мне будет очень грустно, если мой муж не поверит мне", - писала она Христофору Андреевичу 5 (17) сентября 1836 г.29
      В сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: "Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины"30.
      Почему император был против проживания Дарьи Ливен в Париже? Представляется, что определяющим фактором для Николая I явился выбор княгиней именно Парижа, столицы Франции, центра революционных потрясений и бунтов, страны, управляемой королем-узурпатором. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, Николай I никак не мог принять.
      Так полагала и сама Дарья Христофоровна. В письме Гизо от 25 сентября 1837 г. она отмечала: "В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому, что я единственная дама во всей Империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня"31.
      Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", царь понимал, что она не будет вести в Париже спокойный, размеренный образ жизни, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Герцогиня де Дино 15 августа 1837 г. сделала следующее замечание, которое в определенной степени объясняет гнев Николая: "Я знала стремление Ливен влиться в парижскую жизнь, но я не считала, что она пытается подменить собой посольство России. Ее нынешнее положение нейтрально и не чревато последствиями, в то время как официальный статус грозит неисчислимыми затруднениями"32.
      Сама Дарья Христофоровна тоже полагала, что император ставил ей в вину ее салон в Париже, но, защищаясь, совершенно иначе определяла его характер: "Политический салон, это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, то есть все выдающиеся по уму из разных партий, но, в общем, бывает всего пять французов: Моле, Гизо, Тьер, Берье и герцог де Ноай. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь?.. Вас, быть может, удивит, если я Вам скажу, что с г-ном Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии... Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники - австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Объясните мне, что худого в подобной жизни?"33.
      О беспочвенности обвинений в свой адрес княгиня писала и Ф. Гизо: "Я всегда была в курсе европейской политики. Но я всегда воспринимала политические интриги во Франции только как повод для шуток... То, что происходит здесь, - это забавный спектакль. Но только спектакль, которым я наслаждаюсь в моем маленьком кругу, невинно и беспечно"34.
      Американская исследовательница Дж. Кромвель в своей недавней работе о Д. Ливен подметила еще одну характерную деталь. Оказавшись в Париже, княгиня с большим энтузиазмом возобновила свои прежние знакомства. Одними из близких ей людей, как уже упоминалось, стали Ш.-М. Талейран и его племянница. Российский самодержец, ненавидевший этого политика и считавший его заклятым врагом России, не мог принять таких предпочтений своенравной княгини. А тем более, когда узнал, что Ливен принимает приглашения Талейрана и является частой гостьей в его замке35.
      * * *
      Несмотря на требование русского правительства, Дарья Христофоровна решила остаться в Париже и скоро уже вела тот образ жизни, который только и представлял для нее интерес. Как записала в своем дневнике де Дино, "она считала себя вправе остаться здесь ad vitam oeternam ("на вечные времена". - Н. Т.) без каких-либо притеснений"36. Герцогиня также отмечала, что если княгиня "снова окажется во власти императора или вне пределов Франции, она исчезнет, подобно старой московской бороде"37.
      Созданный Ливен литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, славившейся умением соединять людей самой различной политической ориентации. Салон - это прежде всего пространство, где происходит светское общение. В то же время салон - это пространство политическое. Можно согласиться с мнением французской исследовательницы А. Мартен-Фюжье, что в то время не существовало границы между политическими занятиями, парламентскими дебатами и салонами, каждый из которых мог похвастать своим "тенором". В так называемых политических салонах, по сути дела, происходило вечернее продолжение той политической игры, которая велась днем: депутаты и все остальные гости обсуждали последнее заседание палаты, обменивались сведениями и мнениями38.
      Салон Ливен имел немаловажное значение для России в условиях непростых франко-русских отношений и частой смены послов, которых с 1841 г. сменили поверенные в делах39. Частая смена послов не позволила русской миссии в Париже принимать полноправное участие в светской жизни. Кроме того, как отмечал Р. Аппоньи, царь выделял русским дипломатам слишком скромное содержание. При графе Палене в русском посольстве очень редко устраивали большие приемы, а русские подданные, оказавшиеся в Париже, жаловались на отсутствие протекции со стороны посла40.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже княгиня создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы ото всех, кроме одного человека, которому вскоре стала поверять свои тайны. Этим человеком был Франсуа Гизо. Их многолетней дружбе суждено было сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии.
      В начале июля 1837 г. княгиня отправилась в Лондон, где только что скончался Вильгельм IV и на престол вступила юная королева Виктория. По приезде в Лондон она получила письмо от мужа, который уведомлял, что едет в Германию на воды, а оттуда в Италию и, поскольку не может взять ее с собой, просит назначить на его пути какое-нибудь место, где они могли бы встретиться, но только не во Франции. Поручая своему другу, графу А. Ф. Орлову41, направлявшемуся в Лондон, передать княгине это письмо, князь настоятельно просил его убедить Дарью Христофоровну в необходимости этого свидания. Однако Орлов, увидев слабое состояние здоровья княгини, посоветовал ей назначить мужу встречу в Гавре или Дьеппе. Княгиня так и написала мужу, подчеркнув, что может с ним увидеться только во Франции, и как можно ближе к Парижу. Ливен писала Гизо 25 июля: "Хотя моему мужу нет места ни в моей душе, ни в моем сердце, он меня любит, он заботится обо мне, я ему принадлежу. Это - близость, привычка, все то, что так необходимо, так мило женщине. Но для меня началась другая жизнь"42.
      В начале августа она покинула Лондон и направилась в Париж ожидать там ответа от мужа. По дороге ее состояние резко ухудшилось, и 6 августа княгиня была вынуждена остановиться в Аббевилле. В Париж она прибыла лишь 10 августа. Все это время княгиня вела активную переписку с мужем, о чем сообщала Гизо, находившемуся в Валь-Рише: "Мы пишем друг другу каждый день; это настоящий журнал. Я не могу больше этого выносить. Через несколько дней я должна получить его ответ на мое предложение встретиться на территории Франции и на мое заявление, что я могу встретиться только на этих условиях"43.
      Однако вскоре княгиня получила известие от сына Александра из Бадена, сообщавшего, что отец не приедет во Францию. 1 сентября 1837 г. она писала своей подруге леди Каупер, в замужестве Пальмерстон: "Мой муж отказался приехать навестить меня, а мой доктор запрещает мне уезжать. Я написала ко двору с просьбой дать моему мужу разрешение приехать ко мне. Это единственное, что я могла сделать"44.
      Об этом княгиня сообщала и лорду Грею: "Император не разрешает моему мужу встретиться со мной. Доктора, со своей стороны, категорически запрещают мне путешествовать. Даже короткое путешествие в Англию принесло мне столько страданий! Никто в России не верит, что я действительно больна... Одним словом, они хотят, чтобы я приехала жить в Петербург, и с целью заставить меня сделать это они готовы лишить меня всех средств к существованию. Для меня сейчас ехать жить в Петербург, значит ехать туда умирать"45.
      Тем временем связь Ливен и Гизо стала предметом обсуждений в парижском обществе. 18 сентября 1837 г., т. е. в самом начале их романа, герцогиня де Дино отметила в своем дневнике: "Я получила вчера письмо от Моле. Он с досадой пишет о внимании, которым Гизо окружил мадам Ливен, принимающую это с воодушевлением"46. Сама княгиня не скрывала этой связи. Она показывала письма Гизо леди Гренвил, супруге английского посла, которая рыдала от наплыва эмоций, и посвящала в свои тайны лорда Абердина. Мадам де Кастеллан и герцогиня де Дино обсуждали подробности их отношений. По словам де Дино, по Парижу ходили слухи, что "характер отношений между Гизо и Ливен возмущает общественность и, возможно, это станет предметом обсуждений в палате депутатов"47. Вскоре об этой связи стали писать в газетах. 18 сентября 1837 г. в проправительственной газете "Le Temps", в разделе "Политическая хроника" появилась статья, озаглавленная "Влюбленный доктринер".
      Конечно, об этом романе стало известно и Христофору Ливену. Статья в "Le Temps" привела его в бешенство. И дело было не только в ревности: связь его жены с французом, к тому же простым буржуа, хоть и министром, компрометировала Христофора Андреевича при дворе, в российском обществе. Князь призывал супругу вспомнить о ее долге жены и матери, поразмыслить над своим поведением. Княгиня писала Гизо 27 сентября: "Но, боже мой, чего он хочет? Может быть, он требует развода? Почему? Потому что я остаюсь больная в Париже?"48. Князь приказывал супруге немедленно покинуть Париж и заканчивал свое письмо от 19 сентября следующими словами: "Я настоятельно требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твоей стороны"49. Понятно, что Христофор Андреевич должен был отчитаться перед императором, который не меньше обманутого супруга был взбешен своеволием княгини. 24 сентября Ливен писала Гизо: "Очевидно... он обещал императору заставить меня покинуть Париж любой ценой". 21 октября 1837 г. в письме Гизо она передавала слова императора Николая, сказанные князю Ливену: "Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте ее подчиниться, а если Вам это не удастся, я сам ее сотру в порошок"50.
      Дарья Христофоровна пыталась протестовать, напомнив мужу о мнении графа Орлова, который полагал, что она могла жить в Париже, не нарушая воли государя, подробно описывала ему свои страдания и ссылалась на заключения медиков, хотя понимала, что муж им не верит. Она жаловалась Гизо: "Ясно, что он не верит ни одному слову из медицинского сертификата. Он писал мне: "Забавно наблюдать, что врачи Гренвила советуют тебе уехать из Парижа, а твои врачи приказывают тебе остаться здесь. Они очень услужливые""51.
      Княгиня обратилась также к К. В. Нессельроде и А. Ф. Орлову, умоляя их замолвить за нее слово, чтобы смягчить гнев государя. "Любезный граф, - писала она Орлову, - угрозы моего мужа станут свершившимся фактом, если я не выеду через неделю из Парижа, чтобы жить вместе с ним; он лишит меня своей поддержки, и я останусь без гроша. Вот к каким крайним мерам он будет вынужден прибегнуть, чтобы сдержать данное им, по-видимому, императору слово вызвать меня во что бы то ни стало из Франции, ибо я вижу ясно из его писем, что он обязан дать ему отчет в принятом по отношению ко мне решении. Мои письма и отзывы врачей им получены; поэтому ясно, что он желает, чтобы я уехала отсюда живая или мертвая... Нет, не может быть, чтобы император приказал моему мужу поступить таким образом с его женою... Относительно меня вопрос как нельзя более прост; надобно выяснить, не хочу я или не могу уехать из Парижа... Если будет подтверждено, что я не в состоянии уехать, то я прибегну к покровительству императора и попрошу его сказать моему мужу, что он ошибается, полагая сделать ему приятное, ставя свою жену в безвыходное положение и предлагая ей на выбор либо рисковать жизнью, уехав из Парижа, либо жить в нищете, если она останется там. Во всяком случае, я избираю последнее. Но, любезный граф, нищета, на которую я буду обречена, будет всем известна. Г-на Ливена все считали до сих пор человеком чести, дворянином. Никто не поверит, что бы он мог сделать поступок столь необъяснимый. А что касается меня, то я человек всем известный и живу на глазах у моих друзей, а вам известно, как много их у меня. Все будут доискиваться причин тех притеснений, коим я подвергнусь"52.
      Княгиня искала поддержки у российских дипломатов графа П. Палена и графа П. Медема. Она писала Гизо 27 сентября: "Сегодня утром у меня был организован совет, состоящий из графа Палена и графа Медема. Мы изучали, анализировали, комментировали письмо моего мужа. Они склонны усматривать в нем только исполнение воли императора. Они ожидают от двора официальных инструкций"53.
      О заступничестве она просила и брата Александра, решительно заявляя, что не может покинуть Париж: "Предпринять путешествие - значит, обречь себя на смерть. Я не доставлю мужу постыдное удовольствие сказать императору: "Ваше Величество, я исполнил ваше приказание, но моя жена умерла""54.
      Однако все ее доводы были напрасны. В конце сентября князь Ливен выдвинул ей ультиматум: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег. Я должен предупредить тебя также на случай, если настоящее письмо останется без ответа, что если таковой не будет получен мною через три недели, то я буду вынужден поступить так, как будто ты ответила мне отказом"55.
      Княгиня писала Гизо 1 октября 1837 г.: "Знаете ли Вы, какое чувство преобладает во мне? Это великая жалость к человеку, способному на такой поступок. Очевидно, что все это было согласовано с императором, обещано императору"56.
      В конце октября в Париж неожиданно приехал сын княгини Александр, посланный отцом, чтобы разъяснить матери неизменную волю императора и печальные последствия, которым она подвергает себя, оставаясь в Париже. Княгиня Ливен писала 20 октября 1837 г. Гизо: "Мой сын проведет здесь только два дня. Мы не расставались все утро, и я так ошеломлена всем тем, что он мне сказал, всем тем, что я ему наговорила, что у меня не осталось даже сил Вам написать". В другом письме она с грустью замечала: "Бедный мальчик, оказавшийся между отцом и матерью в очень неприятных обстоятельствах. У меня нет никакой надежды, что муж сюда приедет, он совсем потерял голову. Надо, чтобы я приехала к императору, но Вы понимаете, что это невозможно"57.
      Однако Александр Ливен, видя состояние матери и поговорив с врачами, посоветовал ей остаться, но полагал, что вряд ли сможет повлиять на позицию отца. Дарья Христофоровна писала Гизо: "Истинную боль мне причиняет то, что мой муж не хочет ничему верить и что он выбросил медицинский аттестат, даже не читая его. Александр уедет убежденным, что я не вынесу переезда. Мой врач уже ему об этом говорил. Но его убеждение так и останется при нем; он думает, что мой муж его поддержит, только если получит приказ императора"58.
      В начале следующего года князь Ливен привел в исполнение свои угрозы: он приказал своему банкиру прекратить все платежи княгине59. 21 января она сообщила об этом леди Каупер: "Я давно не получаю известий от мужа. Это невыносимо; от угроз он перешел к действиям. Мой банкир получил приказ прекратить все выплаты"60.
      Княгиня очень тяжело переносила разрыв с мужем и его изменившееся к ней отношение. Х. А. Ливен в это время находился в Германии и ожидал цесаревича Александра, которого сопровождал в путешествии по Европе. Он упорно отказывался приехать к жене в Париж, о чем Ливен писала леди Каупер 2 марта 1838 г. В этом же письме Дарья Христофоровна позволила себе выразить свое мнение о суверене: "Император очень жесток, если он вмешивается в отношения между мужем и женой". В другом письме леди Каупер, от 1 октября 1838 г., она писала о реакции Николая I: "Императорский гнев против Парижа и меня, обитающей в этом греховном городе, силен как никогда. Это забавная ситуация, но я останусь здесь, потому что я не представляю, где бы я еще могла жить".
      Жалуясь подруге на отсутствие новостей от мужа, княгиня восклицала: "Какое экстравагантное родство!"61, - а в письме лорду Грею с грустью отмечала: "Вы не спрашиваете императора Николая, можете ли Вы осмелиться любить меня и можете ли Вы осмелиться сказать мне это!"62. Лаконичнее всего свое возмущение княгиня выразила в письме Гизо от 8 июля 1838 г.: "Что за страна, что за государь, что за отец!"63
      Гизо также не скрывал своего негодования действиями Николая I и князя Ливена, отмечая, что от них "всего можно ожидать". Гизо сообщал княгине, что известный французский геолог Эли де Бомон прислал ему заметки о путешествии на Этну, и сравнивал поведение императора и князя Ливена с извержением вулкана: "Земля в любой момент может разверзнуться у Вас под ногами. То же самое и с варварами. Ни в чем нет уверенности"64.
      В это время на княгиню обрушилось еще одно несчастье: в июне 1838 г. в Америке скончался ее сын Константин. Причем император запретил сообщать ей об этом, и Дарья Христофоровна узнала о смерти сына, лишь получив обратно посланное ему письмо с пометкой "скончался". Между тем, по словам княгини, ее петербургский банкир сообщил ей, что еще 6 июля он отправил известие об этом трагическом событии Христофору Андреевичу. Княгиня в отчаянии писала лорду Грею: "И это отец моего сына! Мой муж оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала обо всем таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик! Ему так доставалось от его отца при жизни, и теперь, когда он умер, его отец отказывается сообщить об этом". "Мне, матери его сына, - продолжала Дарья Христофоровна, - он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни"65.
      А. Бенкендорф объяснял такое жестокое поведение князя Ливена стремлением отомстить за многие годы доминирования жены: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Дарья Ливен отвечала брату: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"66.
      Итак, не имея официального разрешения и находясь в весьма непростой финансовой ситуации, княгиня приняла решение остаться в Париже. В июле 1838 г. с улицы Риволи она переехала в предместье Сент-Оноре. Княгиня поселилась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором тот в 1814 г. принимал императора Александра I67. После смерти прославленного дипломата его племянница, герцогиня де Дино, продала дом Джеймсу Ротшильду, который в свою очередь сдал антресоли в этом особняке княгине Ливен.
      Здесь она прожила 20 лет, ежедневно после полудня и по вечерам принимая у себя виднейших европейских дипломатов и политиков. Как было подмечено журналистами, княгиня неслучайно обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она была его истинной наследницей. А. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"68.
      * * *
      С 1838 г. отношения между супругами были, по сути, прерваны. С Христофором Андреевичем Дарья Ливен так и не встретилась, писем от него почти не получала. "Никаких новостей, которые могли бы прояснить тайну этой грустной истории. Мне никто об этом ничего не пишет; я не получила ни единой строчки от моего мужа"69, - писала она лорду Грею 10 декабря 1838 г.
      Христофор Ливен в это время находился в Италии, в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия. Там же был и сын княгини Александр, от которого Дарья Христофоровна получила письмо, содержавшее неожиданную новость: князь Ливен "твердо решил приехать в Париж как можно скорее после окончания европейского путешествия цесаревича и провести там зиму". Это известие, если судить по письмам княгини, необычайно ее обрадовало. Как писала она мужу 9 января 1839 г., "это был первый счастливый момент за многие годы и лучший за прошедшие полтора года! Эти восемнадцать месяцев были такими печальными, такими болезненными! Но в итоге я смогу забыть страдания. Я хочу забыть их все и вновь обрести счастье видеть себя рядом с Вами"70.
      Но вскоре Александр сообщил, что Христофор Андреевич тяжело заболел. Княгиня в письмах выражала свое участие и заботу, повторяла желание восстановить отношения, обещала регулярно писать князю (Александр упоминал, что отцу доставляло удовольствие чтение ее писем). Надеясь, что супруг сменил гнев на милость, она просила его восстановить выплату ей денег71. Однако 10 января 1839 г. князь Ливен умер.
      Несмотря на видимое охлаждение между супругами, смерть мужа оказалась для княгини тяжелым ударом. Она признавалась лорду Грею: "Последние годы моей жизни, как Вы знаете, я жила вдали от мужа, и последние месяцы он почти не писал мне из уважения к воле императора, которому считал своим долгом повиноваться... По окончании воспитания и путешествия цесаревича по Европе муж мой должен был приехать ко мне для отдыха после пятидесятилетней службы. И вот накануне исполнения этого плана смерть отняла у меня человека, с которым я была связана на протяжении тридцати восьми лет моей жизни, с которым я пережила хорошие и тяжелые дни, величайшие радости и величайшие несчастия. Я не получила ни одного слова сочувствия и симпатии от императора"72.
      В другом письме лорду Грею Ливен сообщала, что ее сыновья после смерти отца встречались с императором и что он отнесся к ним, как к членам своей семьи. Княгиня передавала Гизо слова императора, сказанные ее сыновьям: "Держитесь возле меня; я хочу, чтобы наши отношения никогда не прерывались"73. Однако, проявляя такую заботу о братьях, император в разговоре с ними ни словом не обмолвился об их матери. "Как будто это я умерла", - с горечью замечала Дарья Христофоровна74.
      Охлаждение царя к княгине отразилось и на отношении к ней прежних друзей и знакомых в России, которые поспешили прервать с ней былые связи75.
      После смерти мужа ее финансовое положение продолжало оставаться неопределенным. Ситуация осложнялась тем, что Христофор Андреевич не оставил завещания. По российским законам наследования Дарья Христофоровна имела право на седьмую часть состояния мужа. Кроме того, часть сбережений князя была размещена за границей, в Англии. Князь Ливен регулярно посылал деньги в Лондон своим банкирам из дома "Харман и Ко"76. По сведениям графа Орлова, которого княгиня просила выяснить ее финансовые дела, ежегодный доход князя Ливена составлял 6 - 7 тыс. фунтов стерлингов. Она не знала, под английские или под российские законы наследования подпадают заграничные сбережения князя Ливена, и пыталась выяснить это через леди Каупер. Княгиня надеялась, что наследство подпадает под английскую юрисдикцию. "Тогда я была бы богатой женщиной, в противном случае - увы", - писала она. (Как уже отмечалось выше, проживание княгини за границей "без дозволения" императора грозило передачей в опеку принадлежавшей ей в России недвижимой собственности.) Кроме того, она просила леди Каупер узнать, она или кто-то из сыновей являются наследниками английских сбережений князя Ливена77. Впоследствии княгиня не раз ездила в Лондон с целью продать свои бриллианты, так как ее финансовое положение было "неблестящим"78.
      Эта непростая финансовая ситуация усугубилась еще и нетактичным поведением сына княгини Павла, который, узнав, что отец не оставил завещания, "настойчиво, назойливо, а позднее даже с угрозами", как писала княгиня, просил ее дать ему доверенность на ведение финансовых дел. Дарья Христофоровна пообещала это сыну, однако "с большим нежеланием". Она писала брату Александру из Бадена 5 августа 1839 г.: "Сама идея вести напрямую дела с моими сыновьями была для меня невыносима". Ее очень угнетало поведение Павла, заявившего матери, что "в делах нет места чувствам и почтительности". Сыновья решили поделить даже посуду, дорогой семейный сервиз на 30 персон. Точнее, они решили поделить 200 тыс. франков, вырученных за этот сервиз, когда кто-нибудь из них троих захочет выкупить его целиком79.
      Княгиня поручила урегулировать этот наследственный спор своему брату Александру. Павел, узнав об этом, пришел, по словам Дарьи Христофоровны, "в такое возбуждение, что ушел, не попрощавшись", и заявил ей через своего брата, что она его больше не увидит. Княгиня надеялась, что Александр Христофорович все-таки сумеет урегулировать вопрос с наследством и поможет ей наладить отношения с детьми80.
      Однако любимый брат не встал безоговорочно на сторону сестры. Отвечая ей, он писал 13 (25) сентября: "Если Павел немного любит деньги, так это семейная болезнь, которой он заразился от матери". Княгиня, сообщая о содержании этого письма Гизо, заметила на полях: "Все это меня очень ранит. Разве я это заслужила?". Бенкендорф даже советовал княгине поблагодарить сыновей, "всячески старавшихся ей помочь". "Прежде чем благодарить, я хотела бы знать, за что?" - спрашивала Ливен Гизо81.
      К этому времени Дарье Христофоровне удалось выяснить, что по английским законам она одна является наследницей всех капиталов, размещенных ее мужем в Англии. Она писала А. Бенкендорфу, что князь Ливен еще при жизни говорил, что именно она - наследница его английских денег и что ее сыновья знали об этом. Именно по этой причине, по мнению княгини, ее муж и не оставил завещания. Ливен писала брату: "Я не претендую ни на что иное, кроме следования принципу, которому меня научили мои сыновья: действовать строго в рамках закона, и, если английский закон на моей стороне, я хочу воспользоваться преимуществами, которые он мне предоставляет, точно так же как мои сыновья хотят воспользоваться тем, что им гарантируют российские законы82.
      В конце концов вопрос с наследством разрешился следующим образом: княгиня отказалась от российской части наследства в пользу своих сыновей - Александра и Павла, однако они были обязаны выплачивать ей регулярное пособие в размере 2 тыс. рублей, что равнялось 8 тыс. франков.
      Ежегодная рента от английского капитала составляла 13 тыс. франков83. Кроме того, у княгини были и свои собственные сбережения. Все это обеспечивало ей относительно скромный годовой доход в 60 тыс. франков. Этих денег хватало на содержание салона в элегантном и комфортабельном доме на улице Сен-Флорантен. Княгиня купила антикварную мебель за 30 тыс. франков84, пианино, ковры и попросила свою сестру Марию выслать из Санкт-Петербурга ее книги. Вместе с леди Гренвил, супругой английского посла, княгиня была завсегдатаем антикварных магазинов. У нее была компаньонка, прислуга. Дарья Христофоровна могла позволить себе содержать экипаж и лошадей, ложу в опере, посещать Лондон и фешенебельные курорты, а в теплое время года снимать дом в Босежуре, недалеко от Версаля.
      Как в свое время утверждали, что в Лондоне у России два посла, так теперь в Париже говорили, что во Франции два министра иностранных дел: Гизо и княгиня Ливен85. Княгиню, теперь уже не обремененную официальным статусом, упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывает заметное влияние на дипломатический корпус. Герцогиня де Дино отмечала, что в Париже "много говорили о том, будто княгиня назначает и отзывает послов", и это вызывало раздражение дипкорпуса86. Сама де Дино придерживалась аналогичного мнения: "Так считают повсюду, и, я думаю, для этого есть все основания87.
      Важная деталь биографии Дарьи Ливен, которая дала повод обвинять ее в шпионаже, - это возобновленная с 1843 г. переписка с императрицей Александрой Федоровной. Она сообщала императрице все новости политического характера, отправляя свои письма на имя графини Нессельроде. До сих пор историки спорят о причинах изменения поведения Ливен и ее желании сотрудничать с российским двором. Ведь княгиня могла затаить обиду на императора, запретившего ей жить в Париже, оставившего ее без средств к существованию, не позволившего сообщить о смерти сына Константина. 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть только жители Варшавы"88, имея в виду подавление варшавского восстания царскими войсками в 1831 г.
      Действительно, к 1843 г. Д. Ливен проживала в Париже на птичьих правах, так и не получив официального разрешения. Ее очень беспокоила эта неопределенность, и она пыталась выяснить через брата, применимо ли к ней российское законодательство, а именно - упоминавшийся выше царский указ от 27 апреля 1834 г., предусматривавший передачу в опеку имущества лица, без императорского разрешения отсутствовавшего в России более пяти лет. Она надеялась, что письмо, адресованное ей братом Александром в 1836 г. и содержавшее разрешение императора остаться за границей, освобождало ее от этой ответственности.
      Она жаловалась Александру Христофоровичу на свое сложное материальное положение: "Вы знаете, что я не владею землями и что мой единственный источник дохода, приходящий из России, - это пенсия, которую мне дают мои сыновья". Исходя из этого, она полагала, что у нее есть две причины не подпадать под юрисдикцию российских указов: во-первых, отсутствие источника доходов; во-вторых, императорское разрешение от 1836 г.89
      Ливен не раз обращалась к своему высокопоставленному брату с просьбой посодействовать в разрешении ее проблемы, взывая к состраданию и отмечая, что ей больше не к кому обратиться: "Вы хорошо знаете, что нет никого, кто мог бы меня защитить. Вы неоднократно доказывали, что Вы один можете мне помочь"90.
      Однако из писем брата она узнала, что на ее случай все-таки распространяется действие указа. Александр Христофорович советовал сестре немедленно обратиться лично к императору и просить о предоставлении неограниченного отпуска. Княгиня оказалась на перепутье: ей было трудно написать непосредственно императору, а брат, любимец императора, один из немногих приближенных, допущенных к императорским обедам для узкого семейного круга, отказывался поговорить с ним сам. "Вы считаете, - писала она, - что не можете поговорить с императором. Этот ужасный император! Как мое письмо может быть лучше Ваших слов? Вот уже восемь лет, как император меня судит со всей строгостью, даже суровостью!". Она сомневалась, что Николай I, от которого на протяжении многих лет она не услышала ни слова поддержки, будет к ней великодушен. Дарья Христофоровна была в отчаянном положении; в ее письмах того времени неоднократно звучала одна и та же фраза: "Мне страшно!". Она писала, что "стоит на краю бездны"91.
      В конце концов она все-таки решила последовать совету брата и обратиться лично к императору, надеясь добиться "отпуска на неограниченное время" и ссылаясь на то, что подобная милость была пожалована трем известным ей русским особам, пребывающим в Париже. Копию письма императору она отправила Александру, которому сообщала 24 марта (5 апреля) 1843 г.: "Я прошу милости, это правда, но я не прошу ничего такого, что не было бы пожаловано другим"92. Княгиня умоляла брата заступиться за нее, "защитить от ужасных русских чиновников"93 (слово "чиновники" в тексте написано по-русски), повторяла, что, уехав из России, она не совершила никакого преступления. И добавляла: "Двадцать пять лучших лет моей жизни я провела за границей. Мое короткое пребывание на родине было прервано ужасным несчастьем. У меня не было на родине никаких привязанностей и никакого невыполненного долга. Я не была ограничена никем и ничем, врачи настоятельно рекомендовали мне уехать. Проходили годы, и я больше не надеялась выздороветь. Я прошу милости разрешить мне прожить мою жизнь спокойно. Это к Вам, мой дорогой брат, я обращаюсь с этой просьбой. И если память обо мне не найдет благоприятного отклика в душе императора, напомните ему о моем муже и его полувековой постоянной и преданной службе"94.
      Княгиня не особенно надеялась на благоприятный исход дела. В письме брату от 25 марта (6 апреля) 1843 г. с пометкой "очень конфиденциально" она вновь упоминала о своих страхах и опасениях и вновь подчеркивала свою верность интересам России и лично императору: "Я знаю, что я служила императору, и я продолжаю ему служить... Моя жизнь - спокойная и тихая - для меня, но моя жизнь - полезная - для вас"95. Далее она сообщала, что передала свою просьбу и К. В. Нессельроде: "Я ему немного говорила о моем деле. Может быть, Вы также сможете с ним переговорить"96. Эта фраза показательна. Она позволяет предположить, что все эти годы Ливен вела переписку и с Нессельроде, информируя его о ситуации во Франции и международной обстановке. Она не переставала общаться с его женой Марией Дмитриевной.
      Неизвестно, получила ли Дарья Христофоровна разрешение остаться в Париже на неограниченное время: документ, свидетельствующий об этом, нами не обнаружен. Однако возобновление переписки с императрицей является косвенным тому подтверждением.
      Первое письмо, адресованное императрице, которое удалось обнаружить в ГА РФ, датировано 19 сентября (1 октября) 1843 г. В нем Дарья Христофоровна поздравляла Александру Федоровну с рождением внука, сына цесаревича Александра, и осторожно спрашивала, "позволит ли император поздравить также и его?"97
      Императрица за завтраком передавала письма Ливен августейшему супругу, и тот нередко уносил их с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Надо полагать, Ливен действительно ощущала себя русской, была предана интересам своей родины и гордилась тем, что могла быть полезной в Париже "ее императору", точно так же, как прежде в Лондоне, будучи посланницей России. Как отмечала мадам де Мирабо, племянница первого секретаря посольства Франции в Лондоне де Бакура, с которым Ливен состояла в переписке, "она была драгоценной помощницей для России, она служила ей преданно и страстно"98.
      Французский военный и политический деятель маршал Кастеллан с солдатской прямотой заявлял, что "княгиня Ливен и мадам Нарышкина - это два неофициальных посла в юбках, которых российский император всегда имеет в Париже"99.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно упоминала о ней, стараясь показать, что не заслуживает обвинений в шпионаже.
      Герцог де Брой так отзывался об этой стороне деятельности княгини: "Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись". Однако де Брой добавлял: "Разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем"100.
      Кроме того, княгиня поддерживала постоянную переписку с братом А. Бенкендорфом, а также с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом. Письма, адресованные брату, должны были быть прочитанными и К. В. Нессельроде. Важная деталь: княгиня вроде бы не скрывала своей переписки и все знали о ее активной корреспондентской деятельности, однако брату она часто писала шифрованные послания симпатическими чернилами, которые проявлялись при нагревании. Так, в одном из этих писем читаем: "Я Вам открыто сказала то, что можно было сказать. Вот то, что есть на самом деле и о чем не было сказано"101.
      Поскольку почерк у княгини был неразборчивым, что усугублялось заболеванием глаз, шифрованный текст был написан под ее диктовку, как правило, ее компаньонкой Марион. Следуя рекомендациям медиков, Ливен часто писала на зеленой бумаге. Эти знаменитые "зеленые письма" княгини очень быстро стали предметом пересудов по всей Европе; в них видели очередную интригу. Шифрованный текст содержал детальные сведения, обычно касающиеся актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний личностного характера, психологических зарисовок, что было очень свойственно княгине.
      Как видим, несмотря на то, что переписка с императрицей была возобновлена только в 1843 г., Ливен не прекращала через брата информировать российское правительство о важнейших внешне- и внутриполитических событиях. И об этом знал и император. В частности, в ГА РФ содержится письмо княгини из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру, где она приводит копию письма Ф. Гизо от 12 августа, касающегося египетского вопроса. В том же деле имеется записка Николая I по поводу этой копии102. Итак, даже непризнанная и опальная, оставленная без содержания, Ливен не прерывала связей с Россией и продолжала ей служить.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию. Вернулась в Париж она осенью 1849 г. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки: "Его (императора Луи Наполеона. - Н. Т.) принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"103.
      Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны, ошибочно полагая, что Франция не будет воевать против России, и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе и на российского посланника Н. Д. Киселева.
      Было среди современников княгини и другое мнение относительно ее деятельности в Париже и ее влияния на развитие событий. В частности, граф де Рейзе, поверенный Франции в делах в Санкт-Петербурге, полагал, что при царском дворе письмам княгини не придавали большого значения и воспринимали их лишь как описание слухов и сплетен, циркулировавших в парижских салонах. В депеше министру иностранных дел Франции Друэну де Люису от 2 июля 1853 г. он, в частности, сообщал, что княгиня "дерзко и настойчиво" продолжает вести переписку только для того, чтобы "сохранить видимость доверия" к своей персоне и "позабавить" императрицу и ее окружение, сообщая "самые смешные и самые неправдоподобные истории о политических деятелях". Дипломат также полагал, что император Николай испытывал лишь "отвращение к подобного рода сплетням" и однажды, когда застал императрицу за чтением очередного письма от княгини, написанного на зеленой бумаге, с негодованием воскликнул: "О, это все та же противная зеленая бумага!"104
      Вряд ли стоит полностью доверять словам французского дипломата. Действительно, императрица Александра Федоровна была совершенно в стороне от политики; самой сильной ее страстью были танцы и придворные развлечения. Как отмечал А. Труайя, императрица, "не зная ничего о стремлениях и нуждах своих подданных, живет лишь внешним веселием балов, праздников, спектаклей"105. Но вряд ли для Александры Федоровны чтение писем Ливен было "забавой". Дело в том, что письма Ливен даже самым близким людям - это, как правило, переписка сугубо на политические темы. Ее письма императрице - настоящая политическая хроника, подробнейший, порой ежедневный отчет не о светских сплетнях и пустых разговорах, а об актуальнейших событиях европейской политики и дипломатии, о визитах не просто светских денди, а ведущих французских и европейских политиков. И вся эта информация предназначалась, конечно, не Александре Федоровне, а царю и его ближайшему политическому окружению.
      Из писем Ливен императрице за 1852 - 1854 гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично и в итоге "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. она писала императрице каждый день, и это только подтверждает понимание ею всей сложности и серьезности ситуации.
      Ливен была окружена вовсе не только бывшими лидерами Июльской монархии, выражавшими мнение относительно слабости и непрочности режима, о чем княгиня неоднократно писала императрице. Кроме Гизо и Моле, она по-прежнему находилась в тесном контакте с ведущими европейскими дипломатами, вела активную переписку с иностранными друзьями, в том числе с англичанами, т. е. была в курсе событий.
      Дарья Христофоровна, как представляется, сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. В письме от 29 мая (10 июня) 1853 г. она замечала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Действительно, в целом наиболее "здоровая" и значительная часть публики как в Париже, так и в Лондоне искренне хотела мира, хотя уже и не считала, как раньше, войну невозможной106. Аналогичные сведения в эти же дни сообщал и Н. Д. Киселев. 28 мая (9 июня) он писал о неприязненном отношении к России, а еще через десять дней - уже о прямых указаниях в прессе на возможность войны в случае занятия русскими войсками Дунайских княжеств107.
      Из писем Ливен никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находясь под впечатлением миролюбивых заявлений графа Морни, не видела франко-английского сближения и создания антирусской коалиции. Но ситуация на самом деле была неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и все это очень тонко подмечала княгиня. Она писала из Парижа в начале сентября 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"108. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о том, какую линию занять в отношении России. На этих колебаниях, очевидно, сказалась борьба, которая велась в окружении Наполеона между сторонниками России, стремившимися не доводить дело до разрыва с ней и пытавшимися использовать все средства для мирного урегулирования конфликта, и сторонниками Англии, считавшими необходимым действовать более решительно109.
      Княгиня Ливен объективно оценивала международную ситуацию накануне Крымской войны, видела различные сценарии развития событий и обо всем этом сообщала в Россию. Она была совершенно свободным человеком, не обремененным официальными полномочиями и должностями; ей незачем было кому-то угождать, льстить, даже самому государю-императору. И если Николай I увидел в ее письмах (как и в донесениях российских дипломатов и резидентов) только то, что хотел видеть, говорит лишь о его политической слепоте, обернувшейся трагедией для России, да и для него самого.
      После обнародования царского манифеста "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею" 9 (21) февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Вернулась в Париж она только 1 января 1855 г. С этого времени и до конца жизни княгиня оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что обратного путешествия она не перенесет.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме де Дино, эта новость "не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться""110. Эта фраза Ливен весьма показательна: значит, княгиня не забыла и не простила обиду, нанесенную ей государем. Несмотря на ее верноподданническое отношение к Николаю I, на возвышенные отзывы о нем, Дарья Христофоровна в отличие от мужа-сановника не была подвержена приступам придворной лести и сохраняла объективный взгляд на политику императора. В частности, еще в середине 1830-х годов она не одобряла образа действий Николая I в польском вопросе, называя его выступление в Варшаве 10 октября 1835 г., полное угроз и упреков в адрес поляков, "катастрофой"111.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках у Гизо и сына Павла. Похоронили ее в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы, в семейном склепе, рядом с сыновьями. На покойной было черное бархатное платье фрейлины российского императорского двора, княжеская корона и распятие из слоновой кости в руках.
      * * *
      Княгиня Дарья Христофоровна Ливен была своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облеченная официальными должностями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она была русской по духу и, как это свойственно русскому человеку, отдавалась своей страсти полностью и без оглядки. А главной ее страстью, любовью всей ее жизни была политика, которую, по ее собственным словам, она "любила гораздо больше, чем солнце"112.
      Куда бы ни забрасывала ее судьба, как бы она ни страдала, каковы бы ни были ее обиды и разочарования, она всегда служила интересам России, преданно и бескорыстно.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: Данилова А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М., 2004; Сакун О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6; Cromwell J. L. Dorothea Lieven: a Russian Princess in London and Paris, 1785 - 1857. Jefferson, 2007.
      2. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 332, 364, 406, 424, 431; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17; д. 1421, 1427, ч. 1 - 3; д. 1842, 2530.
      3. Princess Lieven during Her Residence in London, 1812 - 1834. Ed. by L. G. Robinson. London, 1902; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818 - 1819. Ed. par J. Hanoteau. Paris, 1909; Gordon G. H. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. London, 1938; The Private Letters of Princess Lieven to Prince Metternich. 1820 - 1826. Ed. and with a biographical foreword by P. Quennell. New York, 1938; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828 - 1856. London, 1943; Letters of Dorotea, Letters of Princess Lieven to Lady Holland. 1847 - 1857. Oxford, 1956; Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven. Preface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3. Elibron Classics, 2006; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      4. Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps, v. 1 - 8. Paris, 1858 - 1867; idem. Mélanges biographiques et litteraires. Paris, 1868; Metternich. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich, t. 1 - 8. Paris, 1880 - 1884; Broglie A. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 1 - 4. Paris, 1886; Greville. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. Paris, 1889; Barante. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866, v. 1 - 8. Paris, 1890 - 1901; Castellane E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862), t. 1 - 5. Paris, 1896; Boigne. Mémoires de la comtesse de Boigne, t. 1 - 4. Paris, 1908; Dino D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Croniquede 1831 a 1862, t. 1 - 5. Paris, 1909 - 1910; Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de l'ambassade d'Autriche à Paris, t. 2. Paris, 1913; Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.
      5. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 188.
      6. Temperley H. The Unpublished Diary and Political Sketches of Princess Lieven Together with Some of Her Letters. London, 1925, p. 11.
      7. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 7об.
      8. Там же, л. 5об.
      9. Там же, л. 7об.
      10. Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005, с. 230 - 231.
      11. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 198.
      12. Титул светлейшей княгини был пожалован матери Х. А. Ливена Шарлотте Карловне и всем ее потомкам.
      13. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 200.
      14. Там же.
      15. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 84.
      16. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 423.
      17. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 395.
      18. Черкасов П. П. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826 - 1836). - Россия и Франция. XVIII - XX века, вып. 7. М., 2006, с. 188.
      19. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426.
      20. Там же, с. 426.
      21. Там же, с. 427.
      22. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 196.
      23. Ibid., t. 2, p. 52.
      24. Ibid., p. 54.
      25. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 428.
      26. Там же.
      27. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven, p. 55.
      28. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 188.
      29. Ibidem.
      30. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об.
      31. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; t. 1, p. 121.
      32. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 175.
      33. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 433.
      34. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 121.
      35. Cromwell J. L. Op. cit., p. 181.
      36. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 206.
      37. Ibid., p. 248.
      38. Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М., 1998, с. 241.
      39. До 1834 г. послом был К. О. Поццо ди Борго; в 1835 г. на этот пост был назначен граф П. П. Пален, который был отозван из Парижа в конце 1841 г. С этого времени Россию в Париже представлял поверенный в делах Н. Д. Киселев.
      40. Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004, с. 180.
      41. А. Ф. Орлов был одним из доверенных лиц Николая I, входил в Государственный совет, а после смерти А. Бенкендорфа в 1844 г. сменил его на посту начальника III Отделения императорской канцелярии.
      42. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 49.
      43. Ibid., p. 81.
      44. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 135.
      45. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 247 - 248.
      46. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 183.
      47. Ibid., t. 3, p. 152.
      48. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 125.
      49. Ibid., p. 119.
      50. Ibid., p. 119, 148.
      51. Ibid., p. 119.
      52. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 431.
      53. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 127.
      54. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 432.
      55. Там же, с. 430.
      56. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 132.
      57. Ibid., p. 145, 147.
      58. Ibid., p. 145.
      59. Cromwell J. L. Op. cit., p. 203.
      60. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 141.
      61. Ibid., p. 147, 156.
      62. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 265.
      63. Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 166.
      64. Ibid., p. 179.
      65. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 282.
      66. Цит. по: Шаховская-Глебова-Стрешнева. Княгиня Ливен. М., 1904, с. 6 - 7.
      67. В этом здании сейчас находится посольство США.
      68. Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 219.
      69. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 287.
      70. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 207.
      71. Ibidem.
      72. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 292 - 293.
      73. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 244.
      74. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 303.
      75. Данилова А. Указ. соч., с. 320.
      76. Cromwell, J. L. Op. cit., p. 186.
      77. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 169.
      78. Ibid., p. 170.
      79. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 319.
      80. Ibid., p. 266.
      81. Ibid., p. 282 - 283.
      82. Ibid., p. 267.
      83. Ibid, p. 282, 283.
      84. Ibid., p. 306.
      85. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 402.
      86. Ibid., t. 3, p. 64.
      87. Ibid., p. 119.
      88. Ibid., t. 2, p. 248.
      89. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об. Письмо А. Бенкендорфу от 29 декабря 1842 г. (10 января 1843 г.).
      90. Там же, л. 49об.
      91. Там же, л. 75 - 76об. Письмо А. Бенкендорфу от 23 февраля (4 марта) 1843 г.
      92. Там же, л. 95.
      93. Там же, л. 77об.
      94. Там же, л. 95об. - 96.
      95. Там же, л. 102.
      96. Там же, л. 102об.
      97. Там же, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 1664, т. 17, л. 5 - 5 об.
      98. Цит. по: Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven, p. 366.
      99. Castellane E. V. E. B. Op. cit., t. 5, p. 27.
      100. Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 184.
      101. ГА РФ, ф. 1126, оп. 16, д. 4246, л. 360.
      102. Там же, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2.
      103. Там же, д. 1664, ч. 10, т. 1, л. 99.
      104. Archives des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie, v. 209, f. 231 - 232 verso. Этот материал из Архива министерства иностранных дел Франции был любезно предоставлен автору д. и. н. П. П. Черкасовым.
      105. Труайя А. Николай I. М., 2003, с. 128.
      106. Кухарский П. Ф. Франко-русские отношения накануне Крымской войны. Л., 1941, с. 148.
      107. Там же, с. 103.
      108. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 11, ч. 1, л. 2об.
      109. Кухарский П. Ф. Указ. соч., с. 117.
      110. Dino D. Op. cit., t. 4, p. 202.
      111. Ibid., p. 385.
      112. Цит. по: Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 214 - 215.