Шатохина-Мордвинцева Г. А. Северные Нидерланды в эпоху Наполеоновских войн: от Батавской республики к королевству Нидерландов

   (0 отзывов)

Saygo

Судьба Северных Нидерландов (до 1795 г. - Республика Соединенных провинций) в эпоху наполеоновских войн представляет большой интерес. Этот период нидерландской истории был насыщен различными изменениями в положении и статусе страны: ликвидация статхаудерства и учреждение Батавской республики, образование Голландского королевства и вхождение в состав Французской империи, а в итоге образование Королевства Нидерландов. В зависимости от этого менялась и политика Северных Нидерландов по отношению к Франции и другим европейским державам. Не были исключением и российско-нидерландские связи.

 


800px-William_V%2C_Prince_of_Orange_-_Bone_1801.jpg
Вильгельм V Оранский
Herman_Willem_Daendels.gif
Герман Виллем Данделс
RJschimmelpenninck.jpg
Великий Пенсионарий Рутгер Ян Схиммелпеннинк
800px-LouisBonaparte_Holland.jpg
Луи Бонапарт


Начавшаяся во Франции в 1789 г. революция фактически сразу же расколола нидерландскую нацию на тех, кто поддерживал оранжистское правительство статхаудера Вильгельма V в его резко негативном отношении к революционным событиям, и открытых ее сторонников.

 

С первыми известиями о революции во Франции тотчас же активизировались "патриоты", участники так называемой Батавской революции 1784 - 1787 гг., вновь обретшие надежду уничтожить в Соединенных провинциях режим статхаудера. Они считали, что политика Вильгельма V завела страну в тупик и стала причиной усиления изоляции республики, а в целом и нидерландской дипломатии на европейском внешнеполитическом поле. Возобновившие борьбу "патриоты" и поддерживавшие их из-за границы нидерландские "патриоты"-эмигранты (проживавшие преимущественно во Франции) призывали к государственному перевороту. События во Франции нашли в Соединенных провинциях немало сторонников, что способствовало быстрому распространению в республике идей французской революции и усилению профранцузских настроений.

 

По замыслам "патриотов", счастливому исходу их борьбы должно было способствовать и то, что революционные выступления уже охватили и соседние Южные (Австрийские) Нидерланды, где в 1789 г. началась Брабантская революция, в ходе которой население южнонидерландских провинций пыталось освободиться от австрийского господства. Но на все просьбы о помощи, поступавшие от приезжавших из Брабанта в республику южан, руководителей революционной борьбы, Генеральные штаты республики твердо отвечали отказом. Нидерландские власти опасались повторения в Соединенных провинциях событий 1784 - 1787 гг. и как следствие возможного нового вмешательства Великобритании и Пруссии в дела страны.

 

Но к концу 1790 г. Брабантская революция потерпела поражение. Власть на этой территории вновь перешла к австрийцам, а нидерландские "патриоты" (и непосредственно участвовавшие в брабантских событиях, и приверженцы "патриотических" идей, проживавшие в Соединенных провинциях) заняли выжидательную позицию.

 

В то же время "патриоты"-эмигранты начали действовать и во Франции1. Бежавшие туда после 1787 г. нидерландские "патриоты" основали 22 октября 1792 г. в Париже так называемый Батавский революционный комитет, организованный предположительно по инициативе нидерландца Германа Виллема Данделса. Г. В. Данделс (1762 - 1818), нидерландский адвокат, активный участник движения "патриотов" 1784 - 1787 гг., после подавления Батавской революции эмигрировал в 1788 г. во Францию, где был принят на военную службу. В 1792 г. в чине подполковника он служил в армии генерала Ш. Ф. Дюмурье. "Патриотов" вдохновляли известные им планы французского генерала по завоеванию Южных Нидерландов (предварительно заставив Австрию и Пруссию признать независимость этой территории) с последующим их преобразованием в самостоятельное государство, а затем и "освобождению" Соединенных провинций от власти статхаудера Вильгельма V, естественно, сторонника Людовика XVI и союзника Пруссии2. Но, по сути, речь не шла о дальнейшем существовании этих территорий как независимых от Франции. План в какой-то мере наконец-то должен был воплотить в жизнь уж если не вынашивавшуюся еще с XVII в. и базировавшуюся на "теории естественных границ" мечту Людовика XIV о закреплении северной границы Франции по Рейну, то хотя бы создание вокруг нее республики по образцу и подобию Французской3. Именно эту миссию осуществляла французская революционная армия. Таким образом, профранцузски настроенным "патриотам" оставалось или ждать ее приближения, или вместе с нею входить в Нидерланды. Батавский революционный комитет должен был в случае успешного политического переворота в Соединенных провинциях взять на себя руководство в стране.

 

В 1792 г. из числа участников Батавского революционного комитета был сформирован Батавский легион. Официально он назывался Добровольческий иностранный легион (Legion tranche etrangere), а офицерами легиона были нидерландцы, швейцарцы и жители Южных Нидерландов4.

 

Когда осенью 1792 г. французский Национальный конвент начал так называемую революционную войну (хотя первый ее акт был разыгран еще весной с объявления войны Австрии и Пруссии и попыткой "освободить" Южные Нидерланды) в конце октября военные действия (уже повторно) развернулись на территории Южных Нидерландов5. Стало очевидным, что в скором времени начнется война с Соединенными провинциями, и голландский флот был приведен в боевую готовность6.

 

К концу 1792 г. армия генерала Ш. Ф. Дюмурье, в состав которой входил и Батавский легион, захватила почти все Южные Нидерланды. Специальным декретом объявлялось открытие устья Шельды. Великобритания была решительно настроена на войну с Францией и возврат Австрии южнонидерландских провинций, что соответствовало и интересам Соединенных провинций, не желавших возобновления судоходства по Шельде, которое нанесло бы ущерб торговле морских держав7. Сначала Великобритания объявила войну Франции, а затем 1 февраля 1793 г. французский Конвент объявил войну Великобритании, что автоматически означало и войну с Соединенными провинциями как английским союзником. Официально Франция не объявляла войну республике, но 3 февраля 1793 г. ввела эмбарго на все нидерландские (а также английские, австрийские, прусские и русские) суда во французских гаванях, что было равносильно этому акту8. Армия Соединенных провинций, присоединившихся к Первой антифранцузской коалиции, участвовала в боевых действиях, что было крайне непопулярно среди широких слоев нидерландского населения.

 

Но поражение французских войск 18 марта 1793 г. в битве при Нервиндене (Южные Нидерланды) заставило Национальный конвент на время отказаться от грандиозного плана захвата Нидерландов, и австрийцы вновь заняли южные провинции9. Однако уже летом того же года французская армия под командованием дивизионного генерала Ж. Ш. Пишегрю вступила в Южные Нидерланды, а вскоре пересекла и южные границы Соединенных провинций и овладела рядом крепостей. В результате удачных маневров французам удалось на некоторой период отбросить армии союзников голландцев, англичан и австрийцев, за Маас. Теперь они вели борьбу лишь с оранжистской армией, сформированной из наемников и отрядов провинциальной милиции. Повсюду действовали подпольные группы, поддерживавшие французов и всячески им содействовавшие. 12 октября 1794 г. французские войска взяли Неймеген и Венло, вбив клин между нидерландской и английской армиями. Английские войска вынуждены были отступить за реки Лек и Иссель.

 

Необычайно холодная зима позволила французам легко перейти по льду реки Маас и Ваал, уже в декабре 1794 г. вступить в провинцию Голландия и быстро продвигаться вперед. Попытки правительства Соединенных провинций, отправившего в декабре на переговоры в Париж бывшего посла Г. Брантсена с целью отстоять нейтралитет республики, потерпели неудачу.

 

В составе французской армии на территорию Соединенных провинций пришли ранее составлявшие Батавский легион10 нидерландские "патриоты"-эмигранты во главе с генералом Данделсом. Они начали активно агитировать соотечественников присоединяться к французским войскам11. При содействии местных революционных комитетов 16 января 1795 г. французская армия вошла в Утрехт, 17 - в Арнем, а ночью 18 января из Схевенингена в Великобританию отправился корабль. На его борту находились статхаудер Вильгельм V, его семья и многочисленные сторонники, которым пришлось покинуть страну12. Вслед за статхаудером отправились в Лондон и дипломатические представители ряда европейских государств. Российский посланник в Гааге С. А. Колычев, не дожидаясь каких-либо указаний из Петербурга, еще 16 января 1795 г. выехал в Германию. Поверенным в делах остался советник миссии М. С. Новиков, подробно уведомлявший Коллегию иностранных дел о революционных событиях в стране, об установлении новой системы управления в провинциях, о создании на территории Соединенных провинций Батавской республики13.

 

19 января 1795 г. "дерево свободы" впервые было посажено на площади в Лейдене, затем Утрехт и другие города последовали этому примеру. 22 января французы вступили в Гаагу, и вскоре вся провинция Голландия оказалась в их руках. Крепости в других областях Соединенных провинций были заняты без сопротивления. Французской кавалерии удалось даже 23 января захватить нидерландские корабли, заблокированные льдами у Хелдера. Флот республики, собранный в Текселе, сдался французам, а англичане были оттеснены к своим кораблям. К концу января французские войска заняли Соединенные провинции. Только в Гронингене оранжисты продержались несколько дольше, но во второй половине февраля и там был установлен новый режим14.

 

Наступление французских войск в конце 1794 - начале 1795 г. завершило существование Республики Соединенных провинций, а с ней и правление статхаудеров из династии Оранских-Нассау. Прежняя политическая система страны исчезла навсегда.

 

При том, что, безусловно, в стране существовало недовольство политикой Вильгельма V, приход французских войск воспринимался здесь не с радостью, а скорее с надеждой на то, что таким образом удастся избежать более тяжелой участи, как, например, последствий военных действий. И всё же с каждым днем в Северных Нидерландах число приверженцев идей французской революции росло, а ярым сторонникам оранжистов пришлось затаиться.

 

26 (по некоторым данным 2015) января 1795 г. сформированное "патриотами" правительство провозгласило образование на территории страны независимой Батавской республики (названа она была так в честь батавов, древнегерманского племени, некогда населявшего дельту Рейна и в 69 - 70 гг. поднявшего восстание против власти Рима). Вскоре заработали Провинциальные и Генеральные штаты, упразднившее институт статхаудерства и провозгласившие суверенитет "батавского народа". Эти радикальные изменения политической системы Северных Нидерландов прошли достаточно спокойно, остававшиеся в стране оранжисты не подвергались репрессиям, напротив, некоторые из них даже вошли в состав правительства.

 

Формально Батавская республика являлась суверенным государством, в действительности же зависимым от Франции. 16 мая 1795 г. в Гааге был подписан союзный договор Батавской республики с Францией, так называемый Гаагский договор, положенный в основу отношений "тесной дружбы" двух государств.

 

По этому договору Франция, стремившаяся окружить себя "независимыми республиками", устроенными по ее образцу, признавала Батавскую республику практически в территориальных границах Соединенных провинций и заключала с ней оборонительный и наступательный союз. Ни одна из стран-союзниц не могла заключить сепаратный мир с Великобританией. Батавская республика направляла 30 военных кораблей и половину своей армии под командование французских офицеров, а также предоставляла в распоряжение Франции 7 военных кораблей и обязывалась содержать в своих границах 25 тыс. французских военнослужащих.

 

Батавская республика при условии денежной компенсации уступала Франции Зеландскую Фландрию (т.е. Государственную Фландрию, бывшую "генералитетской землей"), Маастрихт и Венло. Судоходство по Рейну, Маасу, Шельде и Хонте для кораблей стран-союзниц объявлялось свободным. Франции на неопределенное время переходила гавань Флиссенгена, где французы могли расположить свой гарнизон и в случае вражеского нападения занимать нидерландские крепости Граве, Берген-оп-Зом и Хертогенбос.

 

Недвижимое имущество дома Оранских-Нассау переходило Батавской республике, но за "освобождение от ига статхаудера" Батавская республика должна была выплатить Франции контрибуцию в размере 100 млн. флоринов16. Батавская республика признала аннексию Францией южнонидерландских областей, а мирный договор, заключенный 6 апреля 1795 г. в Базеле между Францией, Пруссией и Испанией, должен был обеспечить неприкосновенность восточных границ Нидерландов от вторжения союзников. Гаагский договор, гарантируя независимость Батавской республике, фактически втягивал ее в войны, которые вела Франция, имевшая к тому же еще и право размещать свои войска на территории Батавской республики.

 

Подписание Батавской республикой союзного договора с Францией, а также заключение нового англо-российско-австрийского союза поставило Россию (разорвавшую с Францией отношения в феврале 1793 г. после казни Людовика XVI) и Батавскую республику по разные стороны баррикад. Петербург не желал признавать на карте Европы это новое государственное образование. Под предлогом отпуска поверенному в делах М. С. Новикову было предписано выехать вместе с архивом дипмиссии в Россию, и 10 мая 1795 г. он покинул Гаагу.

 

Под ударами французской армии коалиция европейских государств после выхода из нее в 1795 г. Пруссии, Испании и Батавской республики по существу распалась. Великобритания и Австрия, всё еще продолжавшие войну с Францией, требовали от России также принять участие в военных действиях. Но смерть Екатерины II в 1796 г. и враждебная позиция Пруссии привела к тому, что русская армия приняла участие в контрреволюционной войне лишь почти через два года. В определенной мере это дало передышку и Батавской республике.

 

Пожалуй, больше всего положение Батавской республики с первых дней ее существования осложняло то, что она как союзница Франции оказалась втянутой в англофранцузскую борьбу, а ее колонии стали объектом соперничества этих держав. Находившийся в Лондоне статхаудер Вильгельм V, пытаясь "использовать" колонии в своей борьбе против Батавской республики, уже 7 февраля 1795 г. начал рассылать из Лондона колониальным властям предписания. В этих так называемых "Письмах из Кью"17 колониальной администрации предписывалось встречать английские корабли как дружественные, так как они "помогают защитить наши владения от французов". Таким образом, всюду, где появлялись британские корабли, англичане практически не встречали сопротивления и брали в свои руки управление нидерландскими колониями. Больше всего Лондон интересовали нидерландские колонии в Тихом и Индийском океанах, имевшие важное стратегическое значение в борьбе с Францией и не требовавшие проведения сложной военной операции по их захвату.

 

Уже в 1795 г. Батавская республика потеряла большую часть своих азиатских владений. В итоге под предлогом защиты законных владений статхаудера Вильгельма V англичане в 1795 - 1796 гг. захватили Цейлон, Малакку, многие нидерландские форты и фактории в Индии и на Западной Суматре, о. Амбон и о-ва Банда18. 16 сентября 1795 г. силами генерала Крейга захватили они и Капскую колонию на мысе Доброй Надежды19, а флот Батавской республики под командованием адмирала Лукаса, посланный туда в сентябре 1796 г., вынужден был сдаться английскому адмиралу Эльфинстону в Салданском заливе20.

 

Но всё же на важнейшее индонезийское владение нидерландской Ост-Индской компании (ОИК) Яву, Великобритания пока не покушалась. Именно это заставило правительство Батавской республики срочно заняться внутренним переустройством ОИК, которая к этому времени находилась уже в глубоком кризисе21. 24 декабря 1795 г. был обнародован декрет "Об упразднении существующего руководства Компании". Однако ОИК была не ликвидирована, а национализирована. Имущество и долги Компании, составившие в 1795 г. 112 млн. флоринов, перешли к Батавской республике, правительство которой надеялось, что ему вполне будет по силам и в условиях военного времени, когда англичане господствовали на море, не только реформировать и спасти, но и укрепить обанкротившееся предприятие. В 1798 г. Компания фактически прекратила свое существование, хотя срок ее очередного патента истекал 31 декабря 1799 г.22

 

В самой Батавской республике, обремененной уже огромным государственным долгом, началась работа над проектом новой конституции, которая должна была заменить Утрехтскую унию 1579 г. В этом активно участвовал присланный из Франции полномочный посол Ф. Ноэль. В результате длительных переговоров и споров между провинциями 18 февраля 1796 г. было принято решение о созыве 1 марта Национального собрания. Но преобладавшая в начавшем работу Национальном собрании крупная торговая буржуазия сопротивлялась проведению реформ и выступала против централизации страны23.

 

В итоге проект конституции, сильно ущемлявший права областей, был отклонен большинством голосов. После этого страна впала в состояние анархии: одно временное правительство сменяло другое, федералисты и сторонники централизованного государства (унитаристы) на протяжении последующих двух лет противостояли друг другу. Наконец в 1797 г. был представлен новый проект конституции. В течение апреля - сентября велась первая в нидерландской истории парламентская дискуссия по конституции государства. Но спорных вопросов оказалось слишком много (основные - государственное устройство, устройство местного управления, колонии, взаимоотношение церкви и государства, отправление культа), и проект Основного закона был отклонен большинством голосов24.

 

Борьба федералистов и унитаристов перешла в диалог лишь в январе 1798 г., когда на выборах перевес получили унитаристы. Подавляющим большинством голосов (153913 "за" и 11597 "против") 23 апреля конституция была принята. Исполнительная власть принадлежала теперь директории из пяти членов, управлявших при содействии восьми министров, законодательная - двухпалатному парламенту. Система независимых провинций перестала существовать, страна была разделена на восемь департаментов. Устанавливалось единство в финансах, в законодательстве и суде. Церковь отделена от государства. Все религиозные конфессии на территории страны впервые были уравнены в правах. Отныне непротестанты (40% населения страны в этот период составляли католики) могли активно включаться в политическую жизнь25.

 

Однако преобразования внутреннего управления на французский лад (что выражалось прежде всего в учреждении Национального собрания вместо прежних Генеральных штатов, а также централизация и упразднение ее провинциальных институтов), пребывание на территории республики французских войск, которых батавы должны были снабжать одеждой, продовольствием и оплачивать военные расходы, и непомерные контрибуции, вооружение и содержание национальной армии, организованной теперь на французский манер, в целом вызывали в стране определенное неприятие26. Но самое сильное недовольство население выражало по поводу прекращения торговли с англичанами, которые тотчас же после учреждения Батавской республики объявили ей войну и стали блокировать ее гавани.

 

Политика нового правительства, а также и произведенные вскоре Г. В. Данделсом, который в чине генерал-лейтенанта возглавлял вооруженные силы Батавской республики, аресты некоторых членов оппозиции, вызвали резкий протест в обществе: по нидерландским меркам эти действия были очень радикальны. Данделс отбыл в Париж "на консультации", а по возвращении из Франции в Гаагу осуществил 12 июня 1798 г. государственный переворот, приведший к формированию еще более модернизированной политической и общественной системы страны, которая копировала французскую27. К тому же частота изменения нидерландской конституции после 1798 г. (в 1801, 1805 и 1806 гг.), заимствование политической терминологии (Национальное собрание, Директория, Государственное регентство) и внезапные перемены политического курса полностью совпадали по срокам с аналогичными изменениями в Париже28. Всё это не только повергло Батавскую республику в состояние анархии, но в определенной мере изменило в стране и общий социальный настрой.

 

Изменения происходили и в расстановке политических сил в Европе. После неудавшихся переговоров с Францией в 1797 г. Павел I занял более жесткую по отношении к ней позицию. Великие державы - Россия, Австрия и Великобритания - решили начать военные действия против французов в Швейцарии, Италии и Батавской республике.

 

Нараставшее от всего происходившего всеобщее недовольство в Батавской республике и начавшиеся там внутренние беспорядки вызвали появление в Лондоне и Санкт-Петербурге следующего плана: в ходе общей атаки антифранцузской коалиции на Францию организовать в 1799 г. военную экспедицию в Северные Нидерланды. Расчет был на то, что при вступлении союзных войск на территорию страны батавы поднимут восстание, в ходе которого, возможно, власть перейдет к статхаудеру Вильгельму V29. К моменту начала боевых действий антифранцузской коалиции на территории Батавской республики находилось небольшое число французских и национальных войск (ок. 21 тыс. чел.), а остальные были заняты в военных операциях французской армии. Главнокомандующим французско-голландскими войсками являлся французский генерал Г. Брюн, генерал Данделс (к своему большому неудовольствию) перешел к Брюну в подчинение30.

 

27 августа 1799 г. первой части англо-российских войск на 10 кораблях, более 7 тыс. чел. под командованием герцога Йоркского и генерал-лейтенанта Германа удалось высадиться на побережье Северной Голландии у Хелдера и быстро занять город (из-за погодных условий в течение недели предпринималось несколько попыток). Основной группе экспедиционного корпуса была поставлена задача овладеть флотом Батавской республики. Заблокированный союзниками в гавани Тексела, он не оказал сопротивления, 31 августа поднял флаг Оранских и сдался англичанам. Батавский флот, состоявший из 10 линейных кораблей и 12 фрегатов, был отведен в Англию, а матросам, списанным на берег, пришлось участвовать в военных операциях союзных войск31.

 

Не последнюю роль в таком развитии событий сыграла деятельность оранжистов, доставлявших на флот агитационные прокламации. В составлении этих прокламаций принимал непосредственное участие находившийся тогда в германском Лингене сын статхаудера Вильгельма V, принц Оранский, обратившийся к соотечественникам с призывом поддержать действия англо-российских войск и восстановить в стране законную власть статхаудера. Когда союзные войска закрепились в Хелдере, принц Оранский прибыл в город. Однако местное население (так же как и ранее в провинциях Оверэйссел и Дренте, где усилиями принца Оранского была предпринята попытка поднять население против французов) не сочувствовало союзникам и никак не отреагировало на появление на территории страны наследного принца. Прибытия в Нидерланды союзных войск оказалось недостаточным, чтобы население Батавской республики выступило против существовавшего профранцузского режима, и союзным войскам ничего не оставалось как начать военные действия32.

 

Для Батавской республики, основу экономики которой по-прежнему составляла морская торговля, уже достаточно пострадавшая в результате союза батавского правительства с Францией, выступление против Великобритании было чревато катастрофой. Поэтому, как только союзные войска высадились в Хедлере, батавское руководство вступило в тайные переговоры с их командованием. Представители его умеренного крыла тотчас же предложили установить нейтралитет республики на внешнеполитическом поле и поддержать существовавший в стране политический режим. Однако поняв, что союзники намереваются вернуть в Нидерландах прежний политический порядок, выразили свое несогласие и переговоры прервали33.

 

Первые попытки боевых действий двух армий были неудачными: обе группировки стягивали войска. Только к середине сентября в Тексел подошли русские морские экспедиции, которыми руководил вице-адмирал П. В. Чичагов34. Затем 47-тысячная англо-российская армия (франко-батавская насчитывала уже 34 тыс. чел.) выступила в южном направлении, следуя через Кампердаюн, Грут и Схорл35.

 

В Петербурге - в надежде на то, что в ближайшее время в Северных Нидерландах будет восстановлена власть статхаудера - было решено учредить дипломатический пост при Генеральных штатах, "коль скоро обстоятельства позволят восстановления оных". Указом от 11 сентября 1799 г. посланником в Гаагу был назначен Густав Оттович Стакельберг (1766 - 1850). Ему предписывалось до "возвращения прежнего правления" находиться в Лондоне при принце Оранском, в случае же наступления перемен и отъезда статхаудера в Гаагу последовать за ним36.

 

Однако англо-российские войска после пяти сражений с противником, имевших место в течение шести недель до начала октября, дошли в итоге лишь до Алкмара и не смогли продвинуться дальше. Практически сразу же стало ясно, что призывы принца Оранского не нашли поддержки у соотечественников. Население не оказывало помощи ни русским, ни англичанам, в массе своей оно поддерживало режим Батавской республики. Что же до приверженцев статхаудера оранжистов, то, увидев неудачи союзников, они "окончательно притаились, а партия республики гордо подняла голову"37.

 

В то же время англо-российское вторжение ввергло Батавскую республику в состояние финансового краха. Нужно было изыскивать средства, чтобы поддерживать и французские оккупационные войска, и свою национальную гвардию, размещать раненых, снабжать мирное население в разрушенных в ходе сражений населенных пунктах. К недовольству, проявлявшемуся на всех уровнях власти, добавилось резкое усиление активности оранжистов в Лондоне, начавших там тайные переговоры со статхаудером, с целью всеми способами противодействовать любым финансовым операциям республики.

 

6 октября союзники предприняли еще одну попытку встретиться с противником на поле боя. Но в двух тяжелейших сражениях при Бергене и Кастрикюме их армия была разбита франко-батавскими войсками и 8 октября начала отступать к Хелдеру. В этих сражениях потери англо-российской армии убитыми, пленными и ранеными составили ок. 10 тыс. чел., приблизительно столько же потеряли французы и батавы38. 10 октября 1799 г. Вильгельм Оранский сообщил о поражении союзников и просил Павла I о дальнейшей поддержке. Но 15 октября воюющие стороны заключили перемирие, а 18 октября была подписана заключительная конвенция, согласно которой до конца ноября англо-русским войскам надлежало покинуть территорию Северных Нидерландов39. 16 ноября 1799 г. Стакельбергу в Лондон был послан рескрипт с указанием вернуться в Петербург. Огорченный император признал, что голландская экспедиция для России оказалась совершенно бесполезной, так как "русские войска, потерпев огромную потерю, ничего не приобрели и для славы своей". С 24 октября союзные войска начали по частям уходить с позиций и грузиться на суда. Последний английский солдат покинул территорию республики 19 ноября, и в тот же день французско-батавская армия вошла в Хелдер40.

 

Важнейшей причиной неудачи англо-российской военной экспедиции в Северные Нидерланды оказалась недостаточная поддержка союзников со стороны местного населения, на симпатии которого рассчитывали последние.

 

Оно оказалось равнодушным как к призывам оранжистов, которыми руководил принц Оранский, так и к действиям англо-русской армии, попытавшейся очистить территорию страны от французов41.

 

Вскоре известие о новом перевороте во Франции - 9 ноября 1799 г. (18 брюмера VIII г.р.) - достигло и Батавской республики. Наполеон Бонапарт, став первым консулом республики, фактически сосредоточил всю власть в своих руках. По его требованию с целью усиления исполнительной власти подверглась изменениям и Конституция Батавской республики. В результате в октябре 1801 г. было сформировано так называемое Государственное регентство, новое нидерландское правительство, просуществовавшее до апреля 1805 г.42 Не без помощи Франции в 1801 г. Батавской республике перешли все владения германских князей, находившиеся на территории страны, а также имения эмигрантов-оранжистов, за что, однако же, батавы должны были выплатить Франции крупную сумму (6 млн. франков)43.

 

В 1801 г. Батавская республика выступила с инициативой восстановления отношений с Россией, торговля с которой так важна была для экономики республики. Министр иностранных дел республики Мартен ван дер Гус сообщил в Петербург о том, что правительство батавов желает "снова завязать отношения, которые с давних времен существовали между этой республикой и Россией"44. Это предложение было встречено в Петербурге с удовлетворением, и 31 мая нидерландский чрезвычайный посланник и полномочный министр Дирк ван Хогендорп прибыл в столицу. Важнейшая цель его миссии состояла в том, чтобы Россия стала воспринимать Батавскую республику в качестве полноценного торгового партнера. Он старался всячески убедить императора, что Батавская республика желает только мира, хотя и не отказывался от того, что в случае необходимости она будет выступать вместе с Францией, так как должна выполнять свои обязательства. И в то же самое время Ван Хогендорп даже заявлял, что Батавская республика по-прежнему стремится быть нейтральной (!)45. Естественно, что из такого смешения понятий ясным было только одно - власти Батавской республики устали от дипломатической изоляции, готовы к восстановлению прочных отношений с Россией (а в данный момент и к ее посредничеству в переговорах с Великобританией о возможном предоставлении республике доли российского рынка), нацелены на мирное урегулирование и очень хотели бы вернуть стране статус нейтральной державы.

 

Однако дворцовый переворот, происшедший в России, несколько замедлил процесс обмена дипломатическими миссиями между двумя странами и обсуждения вопросов двусторонней торговли. Вступивший на престол Александр I, продолжая в отношении Батавской республики политику Павла I, летом 1801 г. отправил в Гаагу качестве и. д. поверенного в делах К. И. Гугберга. Сообщая об этом в одном из своих рескриптов, император подчеркивал, что "восстановление политических и торговых отношений между моей империей и Соединенными провинциями, образующими Батавскую республику, было осуществлено еще покойным императором, моим августейшим родителем. Если бы подобное решение подлежало какому-либо изменению, я не хотел бы приступать к этому в начале моего царствования"46.

 

В январе 1802 г. русским посланником в Гааге был назначен Г. О. Стакельберг. В октябре, после того, как туда выехали посланники Великобритании, Австрии и Пруссии, он прибыл в Батавскую республику. В инструкции Стакельбергу излагались следующие задачи российской миссии: "Батавская республика, прикованная к колеснице Франции, не является больше той державой, которую в начале американской войны [1775 - 1783 гг.] одинаково старались привлечь на свою сторону и Франция, и Англия. В связи с разорением ее финансов и торговли столь же мало следует желать союза с ней, как и опасаться ее неприязни, и если бы даже ей удалось сбросить гнетущее ее иго, то еще очень долго она сможет лишь весьма незначительно влиять на соотношение политических сил в пользу партии, которую она захочет усилить. Интерес, который представляют для России сношения с этим государством, касается только торговли. Когда Голландия заживит глубокие раны, нанесенные ее политической системе войной и различными переворотами, которые она пережила, она снова будет в состоянии конкурировать выгодным для России образом с торговлей англичан и французов в наших портах"47.

 

В марте 1802 г. Франция, а вместе с ней и Батавская республика и Испания заключили так называемый Амьенский мир с Великобританией. Подписанием этого мира Батавская республика, как и Великобритания, для товаров которой были закрыты многие европейские порты, надеялась на оживление своей практически сведенной на нет торговли48. Уступив по Амьенскому миру Великобритании Цейлон (Цейлон был объявлен особой, независимой от Индии британской колонией) и Тринидад, Батавская республика, в то же время, возвратила себе остальные ранее завоеванные англичанами колонии в Ост-Индии, а также Суринам, Кюрасао и остров Синт-Эстатиус в Вест-Индии. Что касалось Капской колонии, возвращенной Батавской республике, то по статье 6 договора с 1803 г. порты на м. Доброй Надежды вновь становились открытыми всем кораблям. Статья 18 договора обязывала Батавскую республику компенсировать Оранскому дому его потери в Северных Нидерландах, что было подтверждено отдельной франко-нидерландской декларацией49.

 

Однако ситуация изменилась очень быстро. Уже в мае 1803 г. война между Великобританией и Францией началась вновь, и корабли Батавской республики с товарами из Индонезии стали подвергаться нападениям англичан50. Батавская республика не могла оставаться нейтральной: по приказу из Парижа, где разрабатывались планы вторжения в Англию, она должна была в 1803 г. (на основании военного соглашения, подписанного между Францией и Батавской республикой 26 июня в Париже) выделить средства на содержание 34 тыс. французских войск и выставить 18 тыс. воинов-батавов51, а также флот в количестве 18 кораблей52. Все расходы по организации морской экспедиции в Великобританию ложились на Батавскую республику53.

 

И всё же, представляя в Петербурге Батавскую республику, посланник Ван Хогендорп особенно делал акцент на ее колониальных богатствах. Канцлеру Воронцову он писал: "Чтобы составить себе представление об обширных ресурсах и о реальной силе Батавской республики, надо принять во внимание главным образом ее территориальные владения в обеих Индиях и на мысе Доброй Надежды. Ее ограниченная территория и незначительное количество населения в Европе не могут служить мерилом ее силы. Но ее богатые владения в Америке, ее только еще возникающая, но уже великолепная колония на мысе Доброй Надежды и ее территориальные владения в Ост-Индии, из которых один лишь остров Ява, имеющий самую плодородную почву в мире, насчитывает 5 млн. жителей, - вот основы ее процветания"54.

 

Но самым тяжелым для Батавской республики стало то, что в итоге ей пришлось принять участие к континентальной блокаде. Цель ее заключалась в том, чтобы "взять измором" Великобританию, победа флота которой в Трафальгарском сражении 21 октября 1805 г. с франко-испанским флотом похоронила планы Франции по вторжению на Альбион55. Континентальная блокада, суть которой была определена в Берлинском декрете Наполеона от 21 ноября 1806 г. (коим запрещались всякие контакты с Великобританией и ее колониями и предписывался арест всех британских товаров), несмотря на все ее нарушения, которые Батавская республика себе позволяла, участвуя в масштабной по своим размерам контрабанде, фактически "убила" голландскую торговлю, переместившуюся с континента в Великобританию. Государственные расходы республики вдвое превысили ее доходы, а государственный долг был более 1 млрд. гульденов56. Правительство Государственного регентства стало уклоняться от уплаты большой суммы денег на возобновившуюся в 1803 г. военную кампанию, проявляло невнимание к армии, а также стремилось ограничить в правах католиков.

 

Всё это вызывало сильное раздражение во Франции. И когда Консульство в 1804 г. во Франции сменила Империя, конец эпохи Государственного регентства в Батавской республике стал очевидным фактом. Согласно замыслам Наполеона, Конституция Батавской республики 1805 г. приняла уже, по сути, монархические формы (хотя это была конституция еще республиканского государства). Члены законодательного корпуса, уменьшенного до 17 человек, вновь получили название "Высокомощных" (Hochmogenden). Председатель, наделенный прежним титулом великого пенсионария, получил почти неограниченную власть. На этот пост был избран известный нидерландский политик, "патриот" и один из основателей Батавской республики Руттер Ян Схиммелпеннинк, человек умный и достойный57. Реорганизация администрации и финансов, проведенная Схиммелпеннинком, значительно сократила провинциальные свободы и централизовала управление в стране. Он старался восстановить порядок в совершенно расстроенных финансах страны, однако постоянное вмешательство Наполеона во внутренние дела республики затрудняло реализацию планов правительства и порождало недовольство и рост антифранцузских настроений58.

 

В 1805 г. Схиммелпеннинк в одной из бесед с прусским посланником достаточно четко сформулировал внешнеполитические приоритеты батавов: "Ясно, что только мир может спасти Нидерланды. Я знаю, что только ваш двор и Россия также к тому стремятся, но пока вы лишены контакта с Англией, нам остается лишь быть благодарными за ваши добрые намерения без надежды на их осуществление"59. Ситуация усугублялась еще и потому, что за эти годы Батавская республика вторично лишились многих своих колоний: в 1803 г. Демерары (Гвианы), Эссекибо и Бербиса, в 1804 г. - Суринама, в 1806 г. - Капской колонии (фактически окончательно), а в 1807 г. - Кюрасао.

 

Правление Схиммелпеннинка продолжалось недолго, Батавская республика просуществовала до июня 1806 г. Бремя военных расходов тяжело отразилось на экономике страны, к нему прибавлялись еще и последствия континентальной блокады (больше всего пострадали финансы, внешняя торговля и рыболовство; меньше - промышленность, практически не было затронуто сельское хозяйство)60. Но Наполеона всё больше беспокоил рост антифранцузских настроений в республике, которую он желал превратить в монархию с сильной королевской властью и видел в этом средство наиболее эффективно использовать эту страну в своих целях.

 

По тайному плану Наполеона, нидерландскому вице-адмиралу К. Х. Верхёллу, находившемуся в феврале 1806 г. в Париже, дали понять, что желательно, чтобы от имени всего батавского народа он "попросил императора назначить королем Голландии одного из членов его дома". Отправленная позже из Гааги депутация во главе с тем же Верхёллом просила, правда, о другом, но результат этого визита уже был Наполеоном предрешен61.

 

5 июня 1806 г. декретом Наполеона Батавская республика была преобразована в Голландское королевство, в котором продолжала действовать прежняя конституция как не противоречившая новому порядку. В ответ на инспирированные французами "просьбы" нидерландской делегации, Наполеон "согласился" превратить Батавскую республику в Голландское королевство, посадив на его престол своего брата Луи Бонапарта (в Нидерландах он правил под именем Людовика), ставшего первым нидерландским королем со времен Филиппа II Испанского. Новый король, однако, больше учитывал интересы своих подданных, нежели интересы Франции, и пытался проводить независимую политику62, особенно в том, что касалось континентальной блокады, действие которой совпало по времени с его правлением. Континентальная блокада как план Наполеона нанести наибольший удар по Великобритании был фактически смертельным для экономики торговых Нидерландов. Поэтому Людовика не слишком беспокоила процветавшая контрабандная торговля английскими товарами у нидерландских берегов (маленькие нидерландские суда по ночам доставляли на берег различные колониальные товары с английских кораблей, стоявших на якоре вблизи голландских берегов, а затем торговцы открыто заполняли ими свои склады). Людовик понимал, что строгое соблюдение континентальной блокады явилось бы полным разорением для его подданных. Не выполнялся Людовиком также и запрет Наполеона на ввоз во Францию из Нидерландов колониальных товаров, доставлявшихся из Индонезии в нидерландские порты нейтральными американскими кораблями63.

 

После присоединения к империи Наполеона в марте 1810 г. территорий Южных Нидерландов, расположенных на левом берегу р. Ваал, настал черед и всего Голландского королевства. Для планов Наполеона эта территория была стратегически важной, с ее сложным рельефом и обилием водных преград она была бы лучшим барьером на пути союзнических армий64.

 

Несколько месяцев спустя Наполеон императорским декретом отстранил от власти Людовика. 9 июля 1810 г. северонидерландские земли вошли в состав Французской империи и перестали существовать как самостоятельное государство, на их территории начали действовать французские законы65. Вот как об этом событии сообщал в своем сентябрьском номере российский литературно-политический журнал "Вестник Европы": "Таким образом прекратилось политическое бытие Голландии, бывшей республикою более двух сот лет и королевством четыре года. Вольтер называл Голландию фрегатом, который всегда плывет за линейным кораблем Англии. И в самом деле Соединенные Нидерланды в последние времена истории крепко держались Английской системы, от которой ожидали для себя многих выгод торговых. И от которой отторгнуть их было можно только чрез присоединение ко Франции. Ни одного королевства бытие не было короче Голландского. Людовик Наполеон был первым и последним королем сего государства. Число жителей во Франции приумножилось почти двумя млн. В недавно изданном календаре Императора население Голландии показано состоящим из 1880000 душ"66.

 

С присоединением Голландского королевства к огромной империи Наполеона Бонапарта исчезли не только последние следы прежних, существовавших на этой территории, республиканских форм правления, но и независимость этих областей67. Амстердам стал третьим городом империи после Парижа и Рима.

 

В целом введение на территории Нидерландов французского буржуазного законодательства имело большое значение: было установлено равенство граждан перед законом, отменены привилегии торговых компаний, введена единая налоговая система и т.д. Еще одним важнейшим изменением явилось уравнение в правах приверженцев всех религиозных течений68. Вместо 10 страна была поделена уже на 7 департаментов. Нидерланды должны были посылать в Париж 6 сенаторов, 6 депутатов в Государственный совет, 25 депутатов в Законодательный корпус, 2 судей в Кассационную палату. Армия и флот вошли в состав французских вооруженных сил.

 

Хотя никакого сопротивления вхождению Северных Нидерландов в империю Наполеона внутри страны не наблюдалось, но нидерландцы, чье благосостояние упало за годы предыдущего тесного альянса их страны с Францией, не выражали восторга по поводу этого события69. Только в одном Амстердаме насчитывалось около 60 тыс. неимущих, что создавало в городе достаточно сложную обстановку. К тому же почти два десятилетия участия Нидерландов в наполеоновских войнах истощили государственную казну, присоединение к континентальной блокаде разоряло нидерландскую промышленность и сельское хозяйство. С 1800 г. поступления в государственную казну сократились почти на 30%, резко вырос государственный долг. Высокие налоги, введение карточной системы на продукты первой необходимости, произвол французской администрации и особенно введение обязательной службы в армии - всё это вызывало недовольство населения, то тут, то там выливавшееся в голодные бунты и антифранцузские выступления.

 

Что же до элиты нидерландского общества, то царившие в этой среде настроения хорошо были продемонстрированы 9 октября 1811 г. во время посещения Наполеоном Амстердама. Когда стало известно, что Наполеон и Мария-Луиза решили посетить театр, все билеты были мгновенно раскуплены, а во время представления стоило императору лишь пошевелиться, как сразу же вся публика забывала о сцене и устремляла на него свои взоры70.

 

В ходе англо-французских войн колонии Нидерландов отошли Великобритании, в 1811 г. захватившей и важнейшее их колониальное владение - Яву. Так была поставлена точка в реализации профранцузского курса "патриотов". Захват англичанами колоний, равно как и последовавшее прекращение нидерландской торговли вызвали наивысшую степень отторжения французского режима. Нидерландская таможенная служба была подчинена французской, введена была конскрипция, и сотни французских таможенных чинов и жандармов в портах и на побережье отыскивали и сжигали все обнаруженные ими английские товары. Три года прошли для Северных Нидерландов фактически в борьбе за выживание, но в конце 1812 г. весть о гибели наполеоновской армии в России подала надежду на скорое изменение ситуации.

 

Период французского господства в Нидерландах закончился в 1813 г., когда, по прошествии чуть более 10 лет, российская армия вновь оказалась в этой далекой от России стране, сыграв важнейшую роль в ее освобождении от французской оккупации и восстановлении ее независимости71.

 

После поражения Наполеона в битве под Лейпцигом в октябре 1813 г. два корпуса российско-прусских союзных войск под командованием генерал-лейтенантов Ф. Ф. Винценгероде и Ф. В. Бюлова, предшествуемые отрядом генерал-майора А. Х. Бенкендорфа, двинулись к границам Нидерландов72. Быстро завладев Зволле, они тут же направились к Амстердаму73. За 50 дней, с (2) 14 ноября 1813 г. по (22 декабря 1813) 3 января 1814г., была осуществлена операция по освобождению страны, одна из самых блестящих в истории российской армии74.

 

Как только российские войска перешли восточную границу Нидерландов, давно ожидавшие этого момента нидерландские оранжисты стали повсеместно вести агитационные действия, вооружаться, а на улицах городов и деревень появились прокламации, призывавшие к свержению французского режима. Несмотря на то, что силы французских оккупационных войск составляли еще около 10 тыс.75, т.е. имели численное превосходство, столь неожиданное развитие ситуации и наступление отрядов казаков заставило французов спешно покидать страну76. Когда стало известно, что французы еще и задумали взять на вооружение традиционный нидерландский план спасения отечества - разрушить плотины и затопить центральную часть страны77, - нидерландцы, стремясь не допустить этого, подняли 15 ноября антифранцузское восстание78. Как только французы покидали тот или иной населенный пункт, местное население громило или поджигало ненавистные таможни и вывешивало на ратуши флаги Оранской династии. Начавшиеся 15 ноября в Амстердаме и Гааге волнения, хорошо продуманные и организованные теоретиком оранжистского движения Карелом Гербертом ван Хогендорпом, подготовили почву для быстрого формирования временного правительства, главной целью которого должно было стать восстановление в стране власти представителей династии Оранских-Нассау.

 

17 ноября Г. К. ван Хогендорп первым надел оранжевую кокарду, символ власти Оранской династии. Народ повсюду уничтожал изображение императорских орлов, и знамя дома Оранских-Нассау было поднято на ратуше, расположенной на центральной площади Амстердама.

 

Воодушевленные приближением армии союзников, амстердамцы, изгнав из города остававшихся там французских солдат (ок. 1800 человек), 21 ноября учредили временное правительство79. В Амстердаме власть сосредоточилась в руках членов правительства оранжистов Г. К. ван Хогендорпа и Ф. А. ван дер Дёйн ван Маасдама, а граф Л. ван Лимбург-Стирум, представитель древнейшего нидерландского рода, руководил в Гааге. Первой задачей временного правительства было вступить в контакт с принцем Оранским.

 

К принцу Вильгельму в Лондон была отправлена делегация, чтобы пригласить его вернуться на родину "и возглавить свой народ"80. Зная о положении дел в Северных Нидерландах, он тут же выехал из Лондона и 30 ноября высадился на берег Схевенингена (деревушки примерно в 10 км от Гааги). Принц Вильгельм был провозглашен суверенным князем, "избранным по праву рождения и волеизъявлению народа". Сопровождаемый ликующими толпами, 2 декабря он торжественно въехал в Амстердам, уже занятый отрядом Бенкендорфа81. Вслед за этим была провозглашена независимость Северных Нидерландов от Франции.

 

Между тем войска Бенкендорфа, подкрепляемые войсками Бюлова и наскоро собранными нидерландскими отрядами городской и сельской милиции, смогли к началу декабря очистить от французов всю северную и восточную Голландию. К концу декабря ими была взята и самая важная нидерландская крепость - Бреда, в операции по захвату которой англичане так и не приняли участия. Их войска (ок. 4 тыс. чел.), спешившие на помощь союзникам, только 20 декабря смогли высадиться на берег Зеландии82. В конце 1813 г. в руках французов оставались лишь города Керворден, Делфзейл, Нарден, Берген-оп-Зом, Горкум, Хертогенбос, Флиссинген, Антверпен и несколько второстепенных крепостей. В начале 1814 г., главным образом уже в результате действий английских войск, все эти населенные пункты и крепости также перешли под власть союзников, а затем были освобождены и все Южные Нидерланды83.

 

Столь быстрое освобождение Северных Нидерландов от французской оккупации стало возможным (это отмечал как Бенкендорф в "Записках", так и исследователи, занимавшиеся позже данной темой) только при поддержке местного населения84. Территориальные изменения, разрушение экономики и торговых связей, вынужденный отход от традиционной политики неучастия в конфликтах на континенте и вовлечение страны в военные действия Франции, а затем и полная потеря независимости и всех колониальных владений (впервые за период существования нидерландской колониальной империи) вызвали глубокое разочарование нидерландцев как в идеях "патриотов", направленных прежде всего на установление тесных связей Нидерландов с Францией, так и в необходимости для Нидерландов вообще участвовать во внешнеполитических играх европейских государств. Всё происшедшее лишь подтверждало правильность выбранного ранее курса на нейтралитет, которым Соединенные провинции Нидерландов следовали практически на протяжении всего XVIII в.

 

Страна обрела независимость, а принц Вильгельм Оранский получил власть во многом благодаря действиям российских войск (а фактически из рук генерала Бенкендорфа, по всей вероятности, наделенного на этот счет некими тайными полномочиями либо самим Александром I, либо одним из его доверенных лиц)85. Стремление России контролировать ситуацию и в ходе освобождения Северных Нидерландов опередить Великобританию86, действуя при этом весьма осторожно, способствовало не только укреплению российско-нидерландских отношений (в том числе и на уровне упрочения династических связей), но и усилило влияние России среди держав коалиции, а также изменило соотношение политических сил на континенте.

 

Занятие Парижа союзными войсками и отречение Наполеона от престола окончили войну и упрочили самостоятельность Северных Нидерландов. Вопрос об их судьбе обсуждался главами держав - участниц антифранцузской коалиции еще до начала освободительной кампании 1813 г.: обязательное восстановление независимости этой территории должно было стать одним из условий примирения Великобритании, Австрии, России и Пруссии с Францией87. В итоге 29 марта 1814 г. была принята конституция нового государства, а 30 марта Вильгельм Оранский был провозглашен суверенным государем Нидерландов (государства пока еще в границах бывших Соединенных провинций)88.

 

Так, реализация во внешней политике профранцузского курса "патриотов", изначально антиоранжистского по своей сути, волею судьбы даже доведенная до слияния двух государств в единое целое и стоившая Нидерландам потери независимости, в итоге не только вернула Оранских к власти, но и стала причиной смены в стране политического режима.

 

Согласно конституции, Вильгельм I являлся главой исполнительной власти, законодательная власть принадлежала королю и однопалатному парламенту - Генеральным штатам (им было возвращено их прежнее название). Хотя столицей Нидерландов с начала XIX в. (с 1808 г.) являлся Амстердам, заседания Генеральных штатов по-прежнему проходили в Гааге.

 

Республика в Нидерландах окончательно уступила место унитарной монархии, и Генеральные штаты отныне обрели новый характер, представляя не семь независимых провинций, как было прежде, а весь народ Нидерландов. При этом полномочия Провинциальных штатов в системе государственного управления сильно уменьшились.

 

Что же касалось идеи расширения территории этого государства за счет объединения всех нидерландских областей, то по мере развития мирных переговоров с Францией обсуждение этого проекта державами-победительницами также подошло к завершению, и 1 марта 1814 г. они подписали Шомонский договор89. В одном из пунктов его секретной статьи было записано: "Голландия - государство свободное и независимое под верховной властью принца Оранского с увеличением территории и устройством соответственной границы"90. "Объединенные Нидерланды" прекрасно вписывались в разработанную британскими политиками схему равновесия политических сил на европейском континенте. Нидерландским областям отводилась важная роль государства-буфера у французских границ, а его существование, по словам российского посланника в Гааге, "будет полностью зависеть от заинтересованности в нем сильных держав, склонных оказывать этой стране прямую или косвенную поддержку"91. По замыслу властителей великих держав, "установление равновесия в Европе требует, чтобы Голландия получила размеры, которые дали бы ей возможность поддерживать свою независимость своими собственными средствами"92. При этом кандидатура Вильгельма Оранского как возможного суверена этого государства не у всех вызывала положительную реакцию. Российский посланник в Гааге К. Л. Фуль указывал на то, что "царствующий принц, хотя и весьма прилежен, редко имеет собственное мнение. Тот, кто чаще беседует с ним, почти наверняка увлечет его за собой"93. Представители Великобритании с опаской относились к германской, точнее прусской, модели мышления Вильгельма I (этого вечного выбора между свободой и властью), вполне объяснимой соответствующим воспитанием и его близким родством с прусской династией (Вильгельм I был женат на Вильгельмине Прусской, сестре прусского короля Фридриха Вильгельма III). Это выражалось скорее в стиле управления, которому была присуща определенная авторитарность (что было чревато проблемами, так как речь шла о воссоединении с южными, романизированными областями Нидерландов), нежели во взглядах на взаимоотношение со странами-соседями, в которых доминировала явно пробританская ориентация94. Последнее и сыграло решающую роль.

 

По Парижскому мирному договору 30 мая 1814 г. между коалицией (Великобритания, Австрия, Пруссия, Россия, Испания и Португалия) и побежденной Францией предусматривалось объединение Северных и Южных Нидерландов под властью династии Оранских-Нассау (ст. 6). Договоренность между державами по этому вопросу была достигнута 21 июня 1814 г. Союзные державы передавали принцу Оранскому Южные Нидерланды во временное управление95.

 

Важнейшим условием формирования этого нового государства был возврат Нидерландам Великобританией захваченных ею колоний (о чем стороны вели переговоры еще летом 1813 г). Возвращение нидерландских колоний было частью европейских планов Великобритании, однако англичане рассчитывали на уступки нидерландской стороны и не имели намерения отказываться от некоторых территорий96.

 

На основании подписанной в Лондоне 13 августа 1814 г. англо-нидерландской конвенции, подкрепленной решением Венского конгресса о создании единого нидерландского государства, Великобритания вернула Нидерландам все их колонии в Ост- и Вест-Индии, удержав за собой лишь стратегически важную Капскую колонию97, а также территории Эссекибо, Демерары и Бербиса в Южной Америке (в Гвиане)98. Несмотря на такие потери, нидерландский посол в Лондоне барон Х. Фагель назвал этот договор очень выгодным и самым важным для Нидерландов, сравнив его по значимости и результатам с Мюнстерским миром 1648 г.99

 

В качестве платы за уступку Северными Нидерландами (Голландией) части своих колоний Великобритании последняя соглашалась взять на себя часть долга России Голландии.

 

Долг России Соединенным провинциям образовался из займов, предоставленных голландскими банкирами Хопе в период царствования Екатерины II. Выплата долга и процентов по нему были приостановлены, когда Голландия оказалась присоединена к Франции. Видя, как Великобритания заинтересована в создании нового нидерландского государства, Россия за поддержку унии Северных и Южных Нидерландов изменила свои первоначальные планы возложить выплату своего долга банкирскому дому "Хопе и Ко" (Норе & Со) в Амстердаме на Голландское государство и начала вести с Лондоном переговоры о его реструктуризации100. И эти предложения должны были быть "поставлены на первое место среди целей, достижение которых необходимо для удовлетворения непосредственных интересов России"101.

 

В марте 1815 г., когда политическая обстановка в Европе осложнилась и потребовалась мощная поддержка (прежде всего войсками) со стороны России, российская сторона была почти уверена, что в такой обстановке Великобритания не только окажет ей финансовую помощь, но еще и пойдет ей навстречу в решении вопроса о ее долговых обязательствах102.

 

16 марта 1815 г. в Брюсселе Вильгельм I был провозглашен королем Объединенных Нидерландов103.

 

Конвенция между Россией, Великобританией и Нидерландами о порядке уплаты русского долга Нидерландам была заключена 7(19) мая 1815 г. Великобритания и Королевство Объединенных Нидерландов брали на себя обязательство "уплатить по 25 млн. гульденов русского долга Нидерландам и процентов по нему Амстердамскому банку". Часть долга, которую брали на себя Великобритания и Нидерланды, не должны были превышать 50 млн. гульденов, что составляло половину долга (к началу 1816 г. общий долг России составлял 101 486 600 гульденов). Конвенция теряла силу в случае отделения бельгийских провинций от Нидерландов104.

 

Великобритания четко оговаривала условия и подчеркивала, что если она вносит свою долю как вознаграждение за полученные от Нидерландов колонии, то она считает разумным, в том случае если Нидерланды утратят Южные Нидерланды и окажутся в положении слабой страны и попадут в зависимость от противника, то это "вынудило бы Англию в силу ее колониальной системы не только приостановить выплату всяких вознаграждений за уступленные Голландией колонии, но и вновь оккупировать даже те, которые были оставлены Голландии и которые последняя ввиду ее слабости не могла бы в этих условиях сохранить за собой". Конвенцию сопровождала и секретная статья, направленная на то, чтобы предупредить возможные споры между сторонами в том случае, если южнонидерландские провинции окажутся временно оккупированы противником или же частично отделятся от владений короля Нидерландов. Было принято решение, что в случае отделения будет рассматриваться численность населения отделившихся областей, из которой станут исходить при определении сумм, подлежащих вычету105.

 

После подписания конвенции о голландском долге больше не существовало препятствий для заключения договора между Россией и Нидерландами о статусе Нидерландского королевства. 19 (31) мая 1815 г. в Вене был подписан договор между Россией и Нидерландами106, а в июне переговоры относительно выплаты русского долга Нидерландам (которые неофициально велись еще с осени 1811 г., хотя и неоднократно прерывались) были успешно завершены107.

 

Венский конгресс в подписанном Заключительном (генеральном) акте от 9 июня 1815 г. вынес окончательное решение об объединении Северных Нидерландов и Южных Нидерландов (будущая Бельгия) в одно государство - Королевство Объединенных Нидерландов - и о границах этого государства, в которое вошли также Лимбург (на правах провинции), бывшее епископство Льежское и Великое герцогство Люксембург.

 

Примечания

 

1. "Литтихские (Льежские. - Г. Ш. - М.) и бельгийские мятежники, убежавшие к французам и учредившие в Живет (Живе - город во Франции на границе с Бельгией. - Г. Ш. - М.) так называемый комитет, начинают рассевать на границах манифесты и забирают общественные деньги именем Литтехцов и Бельгийской нации. Таким образом, взяли они в Динане 360, да в Герметоне 408 флоринов" (Московские ведомости. М., 1792. 30 мая, с. 362 - 363).
2. Пол П. вам дер. Консул в трудные времена. Карл Йохан Багге. - Голландцы и бельгийцы в России XVII-XX вв. СПб., 2004, с. 84.
3. Harouel J. - L. Les republiques soeurs. Paris, 1997, p. 9 - 11, 24.
4. Ibid., p. 4.
5. Московские ведомости. М., 1792. Октябрь - ноябрь 1792 г., с. 1469, 1625 - 1643.
6. Wit C. H. E. de. Oud en modern. De Republiek 1780 - 1795. - Algemene Geschiedenis der Neder-landen (далее - AGN), d. 9. Haarlem, 1980, p. 113 - 126.
7. Smit C. De buitenlandse politiek van Nederland. Eerste deel. De Republiek der Vereenigde Nederlanden. Tweede deel. Koninkrijk der Nederlanden. Den Haag, 1945, p. 287.
8. Пол П. ван дер. Указ. соч., с. 83 - 84.
9. Политический журнал. М., 1793, ч. I, с. 135; ч. II, с. 117; ч. III, с. 65.
10. После поражения в битве при Нервиндене Батавский легион был расформирован и вошел в состав французской армии, Батавский революционный комитет также был распущен в 1793 г. (Harouel J. - L. Op. cit, p. 15).
11. Verberne L.G.J. De laatste jaren van de Republiek, 1787 - 1795. - Algemene Geschiedenis der Nederlanden, d. 8. Antverpen; Utrecht, 1950, p. 407 - 412.
12. Harouel J. - L. Op. cit., p. 24; Wit C.H.E. de. De Noordelijke Nederlanden in de Bataafse en de FranseTijd 1795 - 1813. - AGN, d. 11. Weesp, 1983, p. 158.
13. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Голландией, оп. 50/6. 1795 г., д. 389, л. 16 - 17, 26 - 27; д. 390, л. 1.
14. Wit C. H. E. de. Oud en Modern..., p. 124 - 125.
15. Wit C.H.E. de. De Noordelijke Nederlanden in de Bataafse en Franse tijd 1795 - 1813. - AGN, d. 11. Haarlem, 1980, p. 159.
16. Colenbrander H. T. Gedenkstukken der Algemeene Geschiedenis van Nederlanden van 1795 tot 1840, d. 2. Vestiging van den eenheidsstaat 1795 - 1798. 's-Gravenhage, 1905,p. 103 - 104; Harouel J.L. Op. cit., p. 5.
17. Они получили такое название (Kew-letters) по имени предместья Лондона - Кью, где размещалась резиденция Вильгельма V (Губер А. А. Избранные труды. М., 1976, с. 172).
18. См.: Депеши из Лондона от 25 марта (5 апреля) и 21 ноября (2 декабря) 1796 г. полномочного министра России в Англии СР. Воронцова главе Коллегии иностранных дел И. А. Остерману о захвате англичанами нидерландских колоний. - Политика европейских держав в Юго-Восточной Азии (60-е гг. XVIII - 60-е гг. XIX в.). Документы и материалы. М., 1962, с. 97.
19. Cornevin R. Histoire de l'Afrique des origines a nos jours. Paris, 1956, p. 264.
20. Южнее залива Св. Елены (33 градуса южной широты).
21. См.: Послание Комитета по делам Ост-Индской компании Генеральным штатам о положении дел компании и о плане займа для оказания ей помощи. 28 июня (8 июля) 1790 г. Гаага (Перевод); Послание Комитета по делам Ост-Индской компании Генеральным штатам о мерах по улучшению дел Ост-Индской компании. 10 (21) января 1791 г. Гаага (Перевод). - Политика европейских держав..., с. 66 - 93; GaastraF.S. De VOC in Asie 1680 - 1795. - AGN, d. 9. Haarlem, 1980, p. 436.
22. Gaastra F.S. Op. cit., p. 436.
23. Legrand Z. Les Pays Basdepuisle Traited'Utrecht. - La Hollande. Paris. [1889], p. 313. Harouel J.-Z. Op. cit., p. 77 - 78.
24. Документы на 600 страницах, освещающие эти парламентские дебаты, были впервые изданы лишь в конце XX в. См:. Het Ontwerp van Constitute van 1797. De behandeling van het plan van Constitutie in de Nationale Vergadering, d. I-III. 's-Gravenhage, 1984 - 1985.
25. Legrand L. Op. cit., p. 314.
26. Одета национальная армия была также на французский манер: обмундирование было синего цвета с различными сочетаниями белого и красного, в зависимости от рода войск (Канник П. Военная униформа. Все страны мира. СПб., 2002, с. 129 - 130).
27. О неоднозначной оценке в республике действий Данделса свидетельствовало то, что после событий июня 1798 г. он получил прозвище "Второй Брут".
28. Verdam P. J. Centralisation et decentralisation aux Rays-Bas a l'epoque contemporaine. - Bijdragen en mededelingen betreffende de geschiedenis der Nederlanden (далее - BMGN), d. 94, aflevering 3, 1979, p. 409 - 410.
29. Милютин Д. А. История войны России с Францией в царствовании императора Павла I в 1799 г., т. 5, ч. 7, 8. СПб., 1853, с. 7 - 8, 12, 24.
30. Там же, с. 10 - 11, 35, 323 - 326. После завершения республикой военной кампании 1799 г. против англо-русского экспедиционного корпуса Г. В. Данделс был обвинен в неумелом военном руководстве и ушел в отставку.
31. Там же, с. 17 - 20, 23, 25, 28, 31 - 33.
32. Милютин Д. А. Указ. соч., с. 34 - 35, 42.
33. Harouel J.-L. Op. cit., p. 91.
34. См.: Чичагов П. В. Записки. М., 2002, с. 662 - 670.
35. Там же, с. 43 - 49, 323 - 326.
36. АВПРИ, ф. Сношения России с Голландией, оп. 50/6. 1799 г., д. 397, л. 1 - 2; д. 93, л. 1 - 1 об.
37. Милютин Д. А. Указ. соч., с. 60 - 73, 84, 86.
38. Там же, с. 53 - 56, 76 - 84. В сражениях на территории Нидерландов в 1799 г. погибли ок. 5 тыс. русских воинов. В 1902 г. по инициативе российской стороны на месте, где были захоронены 500 русских казаков (по имеющимся предположениям, на этой территории есть еще разрозненные захоронения российских воинов, однако пока так и не установлено, где именно они находятся), был воздвигнут величественный монумент. Это большой белый крест из белого каррарского мрамора, возвышающийся на обрамленном массивными цепями пьедестале из серо-красного шведского гранита. На его цоколе начертаны слова: "Вечная память русским воинам, павшим под Бергеном 8 и 21 сентября 1799 года".
39. Милютин Д. А. Указ. соч., с. 88 - 89; Harouel J.-L. Op. cit., p. 91.
40. АВПРИ, ф. Сношения России с Голландией, оп. 50/6. 1799 г., д. 397, л. 1 - 1об.; Милютин Д. А. Указ. соч., с. 89, 90 - 92.
41. Милютин Д. А. Указ. соч., с. 7 - 8, 12, 34 - 35, 42, 60, 84; Harouel J.-L. Op. cit., p. 92.
42. В числе 12 членов Государственного регентства, под председательством президента, сменяемого каждые три месяца, были уже и оранжисты, и "патриоты". 4 министра управляли департаментами: иностранных и внутренних дел, военным и морским. 1 генеральный казначей и 3 советника - финансами, 2 советника - колониями. Законодательную власть представляли 35 депутатов, но они могли лишь принимать или отвергать предложенные им проекты (Wit C. H. E. de. De Noordelijke Nederlanden... p. 175 - 178).
43. Ibid, p. 176.
44. АВПРИ, ф. Административные дела, 1 - 6, 1801 г., д. 1, п. 3, л. 3.
45. Дрил Р. ван. Дирк ван Хогендорп в Санкт-Петербурге (1803 - 1805). - Голландцы и бельгийцы в России XVIII-XX вв. СПб., 2004, с. 105, 111, 115, 127.
46. Внешняя политика России XIX и начала XX в. Документы Российского министерства иностранных дел (далее - ВПР). М., 1960, т. 1, с. 53, пр.
47. АВПРИ, ф. Канцелярия, д. 5891, л. 19об. - 22.
48. Реляции российского посланника из Гааги графа Г. О. Штакельберга (Стакельберга) Александру I, ноябрь 1802 г. - март 1803 г. - Политика европейских держав..., с. 100 - 103.
49. См.: Colenbrander H. T. Gedenkstukken der Algemeene Geschiedenis..., d. 5. Staatsbewind en raadpensionaries. 1801 - 1806. 's-Gravenhage, 1910, p. 377.
50. Реляция российского посланника из Гааги графа Штакельберга (Стакельберга) Александру 19 (31 мая) 1803 г. - Политика европейских держав..., с. 103 - 104.
51. Harouel J. - L. Op. cit., p. 120.
52. Совокупный флот Франции (39 кораблей), Батавской республики (18 кораблей) и Испании (60 кораблей) значительно уступал английскому (192 корабля), но континентальная блокада во многом зависела от сухопутных сил - здесь Франция имела перевес, располагая 428 тыс. солдат {Родина Т. А. Проблемы войны и мира в британском парламенте. Амьенский мир и новая оппозиция. - Россия и Британия, вып. 2. М., 2000, с. 85, 86).
53. Дрил Р. ван. Указ. соч., с. 117.
54. Из памятной записки голландского посланника в России Дирка ван Хогендорпа канцлеру А. Р. Воронцову от 4 августа 1803 г. - Политика европейских держав..., с. 104.
55. Как считал В. Г. Трухановский, Наполеон разрабатывал планы вторжения в Англию только до Трафальгарской битвы, а потом вынужден был их отменить (Трухановский В. Г. Судьба адмирала: триумф и трагедия. М., 1984, с. 295 - 296, 299 - 300, 307). Известно, что готовясь к этому, Франция активно вела строительство судов и в близко расположенных к Великобритании гаванях Южных и Северных Нидерландов. Вот что сообщали "Московские ведомости" в январе 1805 г.: "Из Антверпена, декабря 24 [1804 г.]. Сюда прислано множество галерных невольников, чтоб на корабельных наших верфях, где господствует чрезвычайная деятельность, работать. Пять линейных кораблей закончены будут строением наступающею весною. Материалы и корабельная амуниция подвозятся в изобилии, и в скором времени Антверпен учинится одною из первых строевых корабельных гаваней Франции" (Московские ведомости. Январь 1805 г., с. 95). Таким образом, возможно, что столь "ускоренное" потом превращение Батавской республики в Голландское королевство преследовало и еще одну цель (помимо установления режима Континентальной блокады) - заполучить, кроме Флиссенгена, в полное распоряжение Франции и другие северонидерландские верфи и порты. Следовательно, можно предположить, что и после Трафальгара Наполеон еще не отказывался от планов вторжения в Англию.
56. Stuijvenberg J. H. van. De economie in de Noordelijke Nederlanden 1770 - 1970. - AGN, d. 10. Haarlem, 1981, p. 290; Zanden J. L. van, Riel A. van. Nederland 1780 - 1914. Staat. Institutes en economische ontwikkeling. Uitgeverij Balans, 2000, p. 67.
57. См.: Vries Th. de. Rutger Jan Schimmelpenninck. Nijmegen, 1979; Colenbrander H.T. Schimmelpenninck en koning Lodewijk. Amsterdam, 1941.
58. Wit C. H. E. de. De Noordelijke Nederlanden..., p. 178 - 180.
59. Губер А. А. Указ. соч., с. 177.
60. Zanden J. L. van., Riel A. van. Op. cit., p. 31, 65, 68, 92, 105, 108.
61. В действительности по настоянию Схиммелпеннинка делегация должна была попытаться предотвратить учреждение королевства (Балт В. Б. Й. Взлет и падение: миссия Виллема Сикса в Санкт-Петербурге (1808 - 1810) - Голландцы и бельгийцы в России в XVIII-XX вв. СПб., 2004, с. 135).
62. Король Людовик много внимания уделял вопросам национальной культуры и даже выучил нидерландский язык, что, безусловно, нравилось нидерландцам. При непосредственном содействии короля был открыт Королевский институт науки, литературы и искусства (в 1808 г.), перестроен королевский дворец в Амстердаме, в котором был создан Королевский музей, основа будущего государственного художественного музея - Рейксмузеума, формировалась национальная библиотека и активно действовал театр (См., например: Brummel L. Het toneel onder Lodewijk Napoleon. - BMGN 88, afl. 1, 1973, p. 52 - 79).
63. Colenbrander H. T. Gedenkstukken der Algemeene Geschiedenis..., d. 6. Inlijving en opstand. 1810 - 1813. 's-Gravenhage, 1912, p. 330.
64. Smit C. Diplomatieke geshiedenis..., p. 122.
65. Ibid., p. 123.
66. О прежних переменах в Голландии по нынешнем ее присоединении к Франции. - Вестник Европы. М., 1810, N 17, с. 74 - 75.
67. С прекращением существования Голландского королевства дипломатические отношения России с Нидерландами были прерваны (до этого они прерывались еще в 1805 - 1807 гг.). Возобновлены были в 1814 г., русским посланником в Нидерландах в 1814 - 1826 гг. был К. Л. А. Фуль, бывший немецкий генерал, в 1806 г. перешедший на русскую службу.
68. Voogd Ch. Op. cit., p. 155 - 156; Wit C.H.E. de. De Noordelijke Nederlanden..., p. 185 - 186.
69. См. подробнее: Йор Й. Движение протеста и антинаполеоновская пропаганда в Голландии в 1806 - 1813 гг. - Французский ежегодник 2012: 200 лет Отечественной войны 1812 года. М., 2012, с. 265 - 294.
70. Wit C. H. E. de. De Noordelijke Nederlanden..., p. 185 - 186.
71. О русских планах по освобождению Нидерландов см.: Донесение начальника штаба при Александре I П. М. Волконского К. В. Нессельроде от 28 октября (9 ноября) 1813 г., а также прим. 225. - ВПР. Серия первая, т. 7. М, 1970, с. 433 - 434, 758; Записка генерал-майора Ф. В. Тейля-Фан-Сероскеркена от 9 (21) ноября 1813 г. - Там же, с. 472 - 475.
72. Подробное описание этой операции, сделанное самим генералом Бенкендорфом и опубликованное сразу же после войны с Наполеоном, практически на два века было забыто исследователями. Новая публикация появилась лишь в 2001 г. (См.: Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов. М., 2001). Тем не менее советская историография всё же пополнилась одной статьей на эту тему, подробной и написанной на обширном архивном материале. См.: Рогинский В. В. Россия и освобождение Нидерландов от наполеоновского господства. - Новая и новейшая история, 1985, N5, с. 45 - 61.
73. Записки Бенкендорфа..., с. 207 - 211.
74. К такому выводу приходит Н. П. Грюнберг, определяя ее как "ярчайшую страницу военной истории" и "совершенное произведение военно-политического искусства" (Грюнберг Н. П. "За Амстердам и Бреду". - Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов. М., 2001, с. 280 - 281).
75. Рогинский В. В. Указ. соч., с. 50; Примечания. - Записки Бенкендорфа, с. 248.
76. Записки Бенкендорфа, с. 216.
77. Там же, с. 212, 219, 222; Рогинский В. В. Указ. соч., с. 53; Грюнберг Н. П. Указ. соч., с. 283.
78. Записки Бенкендорфа, с. 210 - 213.
79. Там же, с. 210 - 213,215.
80. Там же, с. 218.
81. Там же, с. 220 - 221; Рогинский В. В. Указ. соч., с. 55 - 56; Грюнберг Н. П. Указ. соч., с. 284 - 285.
82. Записки Бенкендорфа..., с. 267 - 271; Грюнберг Н. П. Указ. соч., с. 293. Позже генералу Бенкендорфу, признавая его роль в освобождении страны, нидерландский король Вильгельм I подарил золотую шпагу с лаконичной надписью "Амстердам и Бреда".
83. Подробное описание военной кампании в Европе, сообщения о продвижении генерала Бюлова по территории южнонидерландских провинций, обстановке в Брюсселе, Антверпене, Бреде см.: Вестник Европы. М., 1814 г., части 73 - 75.
84. Записки Бенкендорфа..., с. 211 - 212, 218, 264, 266; Рогинский В. В. Указ. соч., с. 47, 50 - 51; Грюнберг Н. П. Указ. соч., с. 277 - 278, 284, 289.
85. Записки Бенкендорфа..., с. 216 - 218, 220 - 221; Рогинский В. В. Указ. соч., с. 53 - 54, 56; Грюнберг Н. П. Указ. соч., с. 291 - 292.
86. Пруссия поддерживала действия России по освобождению Северных Нидерландов. Это проявилось в том, что генерал Бюлов способствовал быстрому продвижению войск Бенкендорфа и не мешал его инициативам в скорейшем установлении в стране власти династии Оранских (Примечания. - Записки Бенкендорфа, с. 248).
87. См.: Рогинский В. В. Указ. соч., с. 48 - 49.
88. Bornewasser J. A. De zelfstandige eenheidsstaat in de Noordelijke Nederlanden gegrondsvest, 1813 - 1814. - AGN, d. ll.Bussum, 1983, p. 222.
89. Hamel J. A. van. Nederland tusschen de mogendheden. Amsterdam, 1918, p. 357 - 358; См.: К. В. Нессельроде Александру I. 1 (13) января 1814 г. - ВПР, т. 7, с. 542 - 546; Договор об оборонительном союзе между Россией и Австрией от 17 февраля (1 марта) 1814 г., а также прим. 304, 312. - Там же, с. 587 - 595, 782, 784 - 787.
90. ВПР, т. 7, с. 784 - 787.
91. См.: К. В. Нессельроде министру иностранных дел Англии Каслри. 22 февраля (6 марта) 1814 г. - Там же, с. 600 - 602; Посланник в Гааге К. Л. Фуль Александру I. 17 (29) июля 1814 г. - ВПР, т. 8. М., 1972, с. 74 - 77; Инструкция К. В. Нессельроде генерал-лейтенанту К. Л. Фулю. 5 (17) июня 1815 г. - Там же, с. 380 - 382.
92. Даневский Вс. Системы политического равновесия и легитимизма и начало национальной безопасности в их взаимной связи. СПб., 1882, с. 8 - 9; Мартене Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами, т. XIV. СПб., 1905, с. 258.
93. Из письма К. Л. Фуля Александру I из Гааги от 19 сентября (1 октября) 1814 г. - ВПР, т. 8, с. 628 - 629.
94. Там же; Посланник в Гааге К. Л. Фуль Александру I. 10 (20) октября 1814 г. - Там же, с. 118 - 119.
95. См.: К. В. Нессельроде Александру I. 12 (24) июня 1814 г; Прим. 13. - Там же, с. 27 - 29, 621.
96. Smit C. Op. cit., р. 7; прим. 185. - ВПР, т. 7, с. 676; Губер А. А. Указ. соч., с. 209.
97. За Капскую колонию Великобритания выплатила нидерландской короне компенсацию в размере 6 млн. гульденов (2 млн. фунтов) (Cornevin R. Op. cit., p. 264; Smit C. Op. cit., p. 20).
98. За южноамериканские колонии Нидерланды получили от Великобритании 3 млн. фунтов: 2 млн. на строительство укреплений по границе Нидерландов с Францией, а 1 млн. Великобритания выплачивала Швеции в счет долга Нидерландов этой стране (ВПР, т. 8, прим. 171, с. 672; прим. 185, с. 677; Вестник Европы. 1815 г., ч. 81, N 19 - 20, с. 255).
99. Colenbrander H. T. Gedenkschriften van Anton Reinhard Falk. 's-Gravenhage, 1913, p. 150.
100. ВПР, т. 7, д. 225, 228, прим. 305, с. 572 - 574, 577 - 578, 782 - 783; т. 8, д. 46, с. 105 - 106, 108).
101. ВПР, т. 8, д. 74, с. 181, 183.
102. Там же, д. 98, с. 234; д. 111, с. 261 - 262; д. 143, с. 315 - 316.
103. Bornewasser J. A. Het koninkrijk der Nederlanden, 1815 - 1830. - AGN, d. 11. Bussum, 1983, p. 225 - 226.
104. ВПР, т. 8, д. 78, с 192 - 193; д. 88, с. 215 - 216; Аннотация, с. 322; д. 147, с. 324 - 325, 327.
105. Там же, д. 148, с. 328 - 333.
106. Там же, аннотация, с. 361.
107. Там же, аннотация, с. 376; прим 102, с. 641.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Richard W. Bulliet. The Camel and the Wheel.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Richard W. Bulliet. The Camel and the Wheel.
      Richard W. Bulliet. The Camel and the Wheel. 1990.
      Первое издание было в 1975. Книга рассказывает об истории распространения вьючного верблюда, который с начала новой эры изрядно потеснил колесный транспорт на пространстве от Марокко до Китая.
      Автор hoplit Добавлен 10.12.2018 Категория Передняя Азия
    • Richard W. Bulliet. The Camel and the Wheel.
      Автор: hoplit
      Richard W. Bulliet. The Camel and the Wheel. 1990.
      Первое издание было в 1975. Книга рассказывает об истории распространения вьючного верблюда, который с начала новой эры изрядно потеснил колесный транспорт на пространстве от Марокко до Китая.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.