Рассадин П. А. Из истории маронитской общины Ливана: становление политического конфессионализма

   (0 отзывов)

Saygo

Конфессиональное многообразие всегда являлось особенностью региона Ближнего Во­стока. Необходимость обеспечения мирного сосуществования в рамках неоднородного в религиозном плане общества способствовала зарождению уникальной системы ком­плексной организации социально-политических отношений - политического конфессионализма. В основе этого феномена лежат два элемента: собственно “конфессио­нальный” (фр. confessionelle) - основанный на религиозной принадлежности и солидар­ности членов общества, и “общинный” (фр. communautaire) - опирающийся на семейно­родовые, патронажно-клиентские и территориальные связи. Все это в совокупности определяет социально-политический статус и положение личности в государстве [Dagher, 2001, р. 132; Khalaf, 2003, р. 110-111]. В многоконфессиональных государствах религиозные меньшинства выступают на политической арене как квазинациональные группы, как обособленные социально-культурные, а иногда и социально-экономические общности. В такой ситуации, утрачивая значение мировоззренческой системы, рели­гия сохраняет лишь значение мощной консолидирующей силы [Ислам в современной политике..., 1986, с. 208].

 

В наиболее полной форме конфессионализм на Арабском Востоке проявился под внешним влиянием в конце XIX - начале XX в. на территории Ливана, входившего то­гда в состав Османской империи. В то время конфессионализм, с одной стороны, вы­ступал в качестве промежуточного этапа между крушением феодального общества и становлением независимого национального государства, а с другой - облегчал Порте контроль над ситуацией в многоконфессиональном Ливане [Makdisi, 2000, р. 166-167, 174]. Позднее Франция проводила в Сирии и Ливане аналогичную политику опоры на этноконфессиональные меньшинства, чтобы противодействовать росту идей арабско­го национализма и национально-освободительного движения. После завоевания Лива­ном национальной независимости конфессиональная система сразу же обнаружила свои негативные последствия. Каждая община отстаивала собственную идентичность, а ее политические и экономические интересы нередко имели приоритет над государ­ственными. Расхождения в воззрениях представителей различных конфессий крайне затрудняли достижение внутреннего согласия в процессе формирования единой ливан­ской нации.

 

В небольшом Ливане сегодня проживают представители по меньшей мере 17 кон­фессий. В силу этого Ливан превратился в своего рода “нервный центр” региона, где непосредственно ощущаются все социально-политические противоречия: ближнево­сточный конфликт, война в Ираке, кризис вокруг ядерной программы Ирана, амери­кано-сирийское противостояние, “карикатурный” скандал и т.д.

 

Особую роль в Ливане традиционно играют христиане-маронмты. По последним данным, они составляют примерно 20% (около 700 тыс. человек) населения страны, яв­ляясь третьей по численности религиозной общиной в Ливане и первой среди христи­анских конфессий. Маронитская община численно уступает суннитам (около 25% на­селения) и шиитам (почти 30%) [syria after Lebanon.., 2005], она является одним из наи­более активных участников ливанской политической жизни. И если мусульманские общины в стране нередко конкурируют друг с другом, то марониты на политической арене зачастую действовали и действуют от имени всех ливанских христиан.

 

Марониты прошли путь от малочисленной сельскохозяйственной общины к верши­не конфессиональной пирамиды ливанского общества, сохраняя такое положение уже более 60 лет. Именно марониты получили наибольшие преимущества в результате функционирования системы политического конфессионализма. Она стала важным фактором, способствовавшим политическому успеху общины до начала 1970-х гг., а также позволила им избежать полной маргинализации после завершения гражданской войны 1975-1990 гг., когда в политическом истеблишменте страны произошли серьез­ные изменения, выразившиеся, в частности, в значительном усилении позиций ливан­ских мусульман, особенно шиитской общины. Нынешнее доминирование шиитов в воен­но-политической области вызывает серьезные опасения прежде всего у представителей христианских общин. Со стороны нового мусульманского большинства периодически зву­чат призывы к ликвидации конфессиональной системы, а также пересмотру Нацио­нального пакта 1943 г. и Таифских соглашений 1989 г. - основ современной ливанской государственности и механизма поддержания статус кво. В сложившихся условиях ма­рониты стоят перед выбором. Им необходимо заново определить свою роль в изменив­шемся обществе и попытаться выстроить доверительные отношения с окружающим их мусульманским миром, что потребует пересмотра ряда традиционных политических принципов маронитской общины, формировавшихся параллельно с развитием конфес­сиональной системы.

BashirChehab.jpg
Башир Шехаб II
Une_carte_des_communaut%C3%A9s_religieuses_et_ethniques_de_la_Syrie_et_Lebanon_(1935).jpg
Религиозные и этнические группы в Сирии и Ливане в 1935 году
Lebanon_sectors_map.jpg
Религиозные общины Ливана по версии Global Security на 1991 год
Lebanon_religious_groups.jpg
Ситуация в 2007 году
793px-Lebanon_religious_groups_distribution.jpg
Ситуация в 2009 году
800px-Syriac_Christian_Churches.svg.png
Разделение христиан-маронитов
Vernet-Lecomte_8.jpg
Женщины-маронитки у фонтана. Художник Эмиль Верне-Лекомт, 1863
800px-DeirAlQamar-Saidet.jpg
Маронитская церковь
800px-St._George%27s_Greek-Orthodox_Cathedral_(Beirut).JPG
Православная церковь св. Георгия в Бейруте

 

В истории становления современного Ливана конфессионализм отнюдь не противо­речил процессу секуляризации. Каждая из ведущих религиозных общин ко второй по­ловине XX в. выдвинула собственную идеологию, ставшую светским выражением кон­фессиональных интересов. Так, сунниты становились на позиции арабского национализма, друзы - “прогрессивного социализма”, шииты отстаивали принципы эгалитаризма. Пер­выми же на этот путь стали именно марониты, которые еще с начала XX столетия выдвинули концепцию “ливанского национализма” [Harik, 2003, р. 23]. Изначально “ливан­ский национализм” подразумевал “веру в существование единой ливанской нации” [Ха­лифе, 2004, с. 446]. Позднее, к середине 1970-х гг., в оборот вошло такое производное понятие, как “маронизм”, который явился дальнейшим развитием партикуляристских устремлений маронитов. Он позиционировал маронитскую общину как главного гаранта сохранения ливанской идентичности и государственности. Доктрина вызвала преимуще­ственно негативное отношение представителей других конфессий. Во многом это было связано с тем, что маронизм отличали такие черты, как радикальный подход к реализации принципов ливанского национализма, стремление к маронитскому господству в управле­нии Ливаном, склонность к изоляционизму, настороженное отношение к сотрудничеству с остальным арабским миром. Таким образом, идеология, изначально основанная на признании особого пути исторического развития Ливана и его выделении из “единой арабской нации”, со временем трансформировалась в идею превосходства и особого положения маронитов даже по отношению к другим ливанцам [Райес, 1988, с. 33-34].

 

* * *
Согласно официальной церковной доктрине, возникновение маронитской общины связано с деятельностью отшельника Маруна (ум. 410), жившего на северо-западе Си­рии в окрестности города Халеб. Послушники основанного после его смерти монасты­ря снискали репутацию ярых защитников официального христианского вероучения, определенного на Халкидонском соборе 451 г. В VI в. монастырь стал крупным рели­гиозным центром, откуда пропагандировались идеи халкидонитов (представителей официального православия) и велась полемика с монофизитами1. В результате араб­ских завоеваний марониты оказались изолированы от своих единоверцев и в 687 г. провоз­гласили собственным патриархом Юханну Маруна ас-Саруми. Независимость в церковных вопросах подкреплялась и экономическим обособлением маронитов, опиравшихся на са­модостаточную сельскую экономику, центром которой было монастырское хозяйство.

 

Возникшая в сирийской культурной среде община сохраняла свою изоляцию и не имела никаких отношений с эллинизированным населением крупных прибрежных ле­вантийских городов, за счет которых пополнялась православная община Византийской империи [Valognes, 1994, р. 370]. Противостояние между маронитами и монофизитами нередко доходило до вооруженных столкновений. Монофизиты пользовались под­держкой Ирана, стремившегося к ослаблению Византии за счет разжигания религиоз­ных противоречий внутри империи [Khalifah, 2001, р. 21]. Изолированность маронитов позволяла им противостоять чуждым религиозным влияниям, а при необходимости си­лой отстаивать интересы и чистоту своего учения. Однако община не смогла существо­вать под постоянным давлением длительное время. С VII в. марониты начинают пере­бираться из Западной Сирии в северную часть Ливанских гор. В X в. из-за постоянных арабо-византийских столкновений в Сирии миграция маронитов приняла массовый ха­рактер, а в XI столетии община почти в полном составе переместилась на территорию нынешнего Ливана.

 

Современные историки сходятся на том, что со становлением независимой церков­ной организации марониты приняли доктрину монофелизма2 с целью окончательного обособления от официальной церкви и византийских властей. При этом принадлеж­ность к этому признанному еретическим учению на определенном этапе затрудняла сближение маронитов с Ватиканом [Муса, 2004, с. 317], поэтому с конца XV в. Маро- нитская церковь начала пропагандировать тезис об “исконном правоверии” маронитов [salibi, 1991, р. 44-45].

 

Относительно этнического происхождения общины можно привести, по меньшей мере, три точки зрения: марониты считаются потомками финикийцев, последователя­ми мардаитов3 иранского или анатолийского происхождения, а также арабами, про­никшими в Левант до арабских завоеваний [Valognes, 1994, р 369]. Отстаивая тезис о не­арабском происхождении маронитов, их собственная историография стремилась дока­зать, что марониты были не просто христианской общиной, а полноценной “нацией”, которая находилась в союзе с Византией и противостояла “экспансии ислама” [Муса, 2004, с. 260]. В то же время современные исследователи, в частности известный ливан­ский историк К. Салиби, утверждают, что марониты, вероятнее всего, были арабским племенем или конфедерацией племен, значительная часть которых переселилась в Ле­вант и находилась на службе у Византии в доисламскую эпоху. Он приводит конкрет­ные сведения о происхождении маронитов, отмечая, что изначально они жили в оазисе на границе современных Саудовской Аравии и Йемена [Firro, 2003. р. 44].

 

Последующие периоды истории маронитов связаны с их утверждением сначала в северной части Ливана (Бшарре, Батрун, Джбейль) и постепенным распространением практически по всей территории страны. Заселение маронитами центральной и южной частей Ливанских гор началось после карательных экспедиций мамлюков в Кисраван в 1291 и 1306 гг., когда Египет, недовольный усилением шиитских нотаблей, начал силой изгонять шиитское население из этих районов. В результате были созданы пред­посылки для последующего освоения этих территорий маронитами. В османский пери­од, начиная с XVI в., маронитская миграция поощрялась местными суннитскими вла­стями как противовес и гарантия против возвращения в Кисраван шиитов. Росту численности маронитской общины в этом районе способствовал и тот факт, что неко­торые местные шииты принимали христианство маронитского толка, чтобы уберечься от гонений [Picard, 2002, р. 14]. Подчиненные османским властям лидеры туркоманских племен, владевших в то время Кисраваном, приглашали маронитских нотаблей в каче­стве своих экономических агентов и управляющих. Уже тогда марониты выделялись достаточно высоким уровнем образования, были знакомы с различными ремеслами [Fawaz, 1994, р. 18].

 

Маронитские крестьяне зарекомендовали себя как искусные земледельцы, что обу­словило готовность практически всех местных правителей Горного Ливана способ­ствовать миграции маронитов на подконтрольные им территории [Valognes, 1994, p. 376]. За счет маронитского крестьянства мусульманские власти также восполняли потери в рабочей силе, нанесенные многочисленными усобицами. Марониты отлича­лись особым трудолюбием и традиционной склонностью к сельскохозяйственному труду, что особенно ценилось при производстве шелка. Тутовый шелкопряд разводил­ся в Горном Ливане с конца VI в., а после появления в Леванте крестоносцев в конце XI в. для местных производителей открылся и европейский рынок. До конца XIX в. шелко­водство являлось наиболее доходным занятием в районе. При этом искусные маронит­ские крестьяне способствовали значительному росту производства шелка, а следова­тельно, и увеличению благосостояния местных феодалов [Смилянская, 1965, с. 7-8].

 

К XVI в., еще до массовой миграции в центральные и южные районы Ливана, чис­ленность общины достигала уже 100 тыс. человек, за следующие два столетия она вы­росла в полтора раза. К началу XIX в. марониты составляли большинство во всех рай­онах смешанного населения, за исключением друзского Шуфа. К середине XIX в. они составляли 2/3 населения и в традиционно друзских районах Горного Ливана [Fawaz, 1994, р. 29; Родионов, 1982, с. 18, 33]. Такой рост численности населения не мог пройти бесследно для экономического потенциала Ливанских гор. Так, к концу XIX в. обозна­чилась недостаточность ресурсов Горного Ливана для обеспечения потребностей рас­тущего населения. В 1840 г. население горных районов достигло 200 тыс. человек. При плотности 100 человек на 1 кв.км обрабатываемых земель это был естественный пре­дел для данных территорий [Fawaz, 1994, р. 236]. К тому же значительный ущерб хо­зяйству Горного Ливана был нанесен во время друзско-маронитских вооруженных столкновений 1841-1860 гг., особенно в 1860 г., когда было разрушено несколько сот деревень и разорено около 117 тыс. кв.км сельскохозяйственных угодий. Это привело к значительному сокращению продуктивности ливанской экономики. Например, уро­жай местной пшеницы даже в 1882 г. обеспечивал лишь четверть потребностей насе­ления района, остальное же приходилось закупать в долине Бекаа или прибрежных го­родах, т. е. уже за пределами Мутасаррифийи Горного Ливана [Петкович, 1885, с. 175]. Упадок ливанской экономики сопровождался миграцией населения гор сначала в Бей­рут, куда уже переместился центр экономической жизни, а затем в Египет, Европу, Се­верную и Южную Америку [sneifer-Perri, 1995, р. 17].

 

В то же время, несмотря на все негативные тенденции, маронитская община оста­валась наиболее многочисленной и материально обеспеченной. Согласно переписи 1862 г., на территории Горного Ливана проживало 115 096 маронитов; в 1882 г. их чис­ленность оценивалась уже примерно в 150 тыс. человек. Во второй половине XIX в. ма­ронитская община была самым крупным собственником в Горном Ливане и владела около 50% недвижимого имущества. Ближайшие конкуренты маронитов - друзы - владели примерно 23.8% [Петкович, 1885, с. 124, 158-159]. Несмотря на это, марониты столкнулись с проблемой обеспечения продовольствием в условиях значительного за­медления темпов экономического развития. В такой ситуации наиболее логичным ре­шением было обеспечение непосредственного доступа администрации Горного Ливана к крупным портовым городам (Бейрут, Триполи, Сайда) и сельскохозяйственным уго­дьям восточнее и южнее Ливанского хребта.

 

Параллельно с укреплением благосостояния общины и ростом миграционной ак­тивности интенсифицировалась и ее политическая деятельность. Именно она способ­ствовала преодолению социально-экономического кризиса Горного Ливана. Активное вовлечение маронитов в политические процессы началось в XVII в. при эмире Фахраддине II (1590-1633) из друзской династии Маанов, когда маронитский род Хазинов впервые в истории общины получил феодальный титул и статус мукатааджиев. Отны­не маронитская знать кроме сбора налогов со своих единоверцев осуществляла судеб­ную и административную власть в пределах пожалованного района (мукатаа или ик- та), созывала и возглавляла вооруженные ополчения [Родионов, 1982, с. 21]. Учиты­вая важную роль маронитского крестьянства в обеспечении благосостояния друзских земель, а также растущее экономическое могущество маронитской церкви, Мааны, а впоследствии и союзная им суннитская династия Шихабов все больше сближались с ма­ронитской элитой [Петкович, 1885, с. 123]. Важной вехой в истории маронитов счита­ются 1770-е гг., когда эмиры из династии Шихабов (сунниты), а также представители союзного им рода Абиллама (друзы) перешли в маронизм4, что позволило им значи­тельно расширить свой авторитет среди маронитского населения, составлявшего к то­му времени большинство в эмирате Горного Ливана.

 

Политическое доминирование маронитов явно проявилось при эмире Башире II Шихабе (1790-1841), когда былое могущество друзских феодалов было практически сведено к нулю, а их место заняла маронитская знать. Впервые в истории Горного Ли­вана эмир превратился из “первого среди равных” в независимого единоличного пра­вителя, который в обход всех традиций раздал ключевые посты своим родственникам и наиболее близким союзникам, нарушив функционирование традиционных властных институтов, созданных и отлаженных во времена друзского правления.

 

Изменение традиционного уклада жизни и сложившегося механизма межконфессионального сотрудничества в Горном Ливане протекало на фоне вовлечения Ливана в большую региональную политику, в том числе в вооруженные конфликты на Ближ­нем Востоке. Данное обстоятельство способствовало политизации и милитаризации всего населения, вне зависимости от его конфессиональной принадлежности. Во время египетской оккупации Сирии (1832-1840) с египтянами активно сотрудничал эмир Гор­ного Ливана Башир II. С одной стороны, это благоприятствовало укреплению могуще­ства маронитского эмира, его большей независимости от Стамбула, а с другой - несо­мненно создавало предпосылки для развития антагонизма между маронитами и друза­ми. Друзские феодалы были не только лишены многих традиционных привилегий, но и несли значительные материальные потери. Военная политика египтян, а также яв­ные злоупотребления маронитских ростовщиков в условиях египетской оккупации приводили к разорению друзских крестьян [Смилянская, 1965, с. 90]. Кроме того, ис­пользование властями эмирата членов одной религиозной общины для подавления волнений в другой способствовало возникновению межконфессиональной розни. Так, в 1820 г., еще до египетского вторжения, эмир Башир II потребовал от друзских нотаб­лей Шуфа подавить местное восстание маронитских крестьян. А в 1837-1838 гг. он пе­редал в подчинение командующему египетскими войсками в Сирии Ибрагиму-паше христианские формирования для подавления друзских восстаний в Хауране и Вади ат- Тайм [Ганнам, 1998, с. 116]. Оисленно превосходящие марониты объективно претендо­вали на господство теперь уже и в исконно друзских районах, что грозило еще больше ослабить друзских феодалов. После ликвидации эмирата Шихабов в 1842 г. межконфессиональное противостояние более не сдерживалось какими-либо властными инсти­тутами и приняло открытую форму.

 

Эскалация конфессиональной междоусобицы в Ливане, который находился в орби­те геополитических интересов “Великих держав”, прежде всего Англии и Франции, за­ставила их обратить внимание на реструктуризацию политической системы эмирата. Процесс начался с разделения Горного Ливана после первого друзско-маронитского столкновения в 1841 г. на две каймакамийи (округа): христианскую северную и друз- скую южную. Главы округов должны были подчиняться турецкой администрации в Бейруте. План был предложен австрийским канцлером К. Меттернихом и стал ком­промиссом между французским стремлением к реставрации династии Шихабов и жела­нием Порты сохранить прямое управление страной. Нововведение не привело к мир­ному сосуществованию ливанцев и скорее усугубило религиозные трения, чем сокра­тило их. Христиане составляли подавляющее большинство в северной каймакамийи. На юге же их численность равнялась не менее 2/3 населения [Fawaz, 1994, р. 29]. Новая организация управления Ливаном закрепила религиозный сепаратизм, поддерживала антагонизм друзов и маронитов, и, следовательно, предоставляла Порте и европейским державам предлоги для вмешательства в ливанские дела.

 

Административно-территориальная реорганизация Ливана также усугубила проти­воречия, связанные с переделом собственности. События 1841-1860 гг. характеризова­лись тесной взаимосвязью между конфессиональными противоречиями и конфликтом хозяйствующих субъектов. В районах со смешанным населением ситуация обостря­лась в результате выступлений маронитских крестьян против друзской знати [Смилян­ская, 1965, с. 125]. Антифеодальные настроения маронитов поощрялись духовенством, также участвовавшим в борьбе за власть и имевшим экономические интересы как на маронитских, так и на друзских территориях. Одновременно церковь сохраняла и даже укрепляла свое положение как объединяющей силы маронитской общины. Первое время духовенство выступало главным связующим звеном между маронитскими се­мьями, переселявшимися в друзские земли [salibi, 2003, р. 114]. В дальнейшем, в связи с установлением маронитского господства в Ливанских горах, церковь принимала не­посредственное участие в политической борьбе. При этом религия становилась ин­струментом обозначения не столько культурной, сколько политической ориентации в условиях отсутствия сформировавшихся политических идеологий [Reflexion..., 1993­1994, р. 234]. Более того, церковь была способна подменять светское руководство с це­лью предотвращения вакуума власти, особенно в переходные периоды, как, например, после ликвидации эмирата Шихабов в 1842 г.

 

В то же время друзские нотабли, столкнувшись с жесткой политикой Башира Ши- хаба в период египетской оккупации, отчетливо увидели все пагубные последствия за­селения маронитами Шуфа. Друзы столкнулись с необходимостью серьезных шагов для радикального ограничения влияния маронитов на собственных территориях. Те­перь христиане открыто покушались на власть и социальный статус друзских феода­лов. Своего рода сигналом для друзов стало антифеодальное восстание маронитских крестьян в 1858 г. в Кисраване, после которого друзские нотабли начали готовиться к превентивным действиям, поощряя чувства конфессиональной обособленности у рядо­вых членов своей общины.

 

Значительный вклад в усиление межконфессиональной розни внесла и Порта. С це­лью преодоления все более заметного в середине XIX в. экономического и военно-по­литического упадка османские власти в рамках Танзимата (1839-1876) провели ряд преобразований для централизации административного аппарата и упрочения влияния Стамбула в подконтрольных провинциях. Особое влияние на ситуацию оказали зако­ны, предусматривавшие равенство гражданских прав, отмену смертной казни за “веро­отступничество”, уравнение в правах всего населения Османской империи вне зависи­мости от его национальной и конфессиональной принадлежности. Это отвечало воз­раставшим амбициям ливанских христиан, однако было резко негативно воспринято мусульманами. На местах периодические обострения ситуации нередко были связаны с тем, что турецкие власти косвенно, а иногда и напрямую участвовали в разжигании беспорядков в Ливане, пытаясь найти повод для установления там прямого правления из Стамбула [Fawaz, 1994, р. 22, 214-215].

 

Наиболее острую форму межконфессиональный конфликт принял в 1860 г., когда вооруженные столкновения (в некоторых районах это была резня христианского насе­ления) прокатились по всем районам смешанного населения в Горном Ливане и частич­но в долине Бекаа. Начавшись в Метне и в окрестностях Бейрута, боевые действия быстро распространились на юг, достигнув Джеззина, и на запад, охватив город Захле в Бекаа, а также города Хасбайя и Рашайя у подножия горы Хермон. События мая-июня 1860 г. в Ливане и последовавшая за ними резня христиан в Дамаске (июль 1860 г.) послужили предлогом для французской военной экспедиции (август 1860 - июнь 1861 г.) “для помощи турецким властям в деле умиротворения Сирии”5. Французские войска положили конец вооруженным столкновениям в горах и спасли маронитов от полного поражения. В маронитской среде возникла надежда на то, что после вмешательства Парижа власть в Ливане будет отдана им в полном объеме. Однако заинтересован­ность в ливанском вопросе проявляли и другие державы (в том числе Россия), поэтому окончательное урегулирование было вынесено на рассмотрение Международной ко­миссии. Она собралась 9 июня 1861 г. в Константинополе в составе представителей Франции, Великобритании, Австрии, Пруссии, России и Турции. Результатом работы комиссии стал Органический статут для Горного Ливана, утвердивший режим авто­номной провинции - мутасаррифийи. По Статуту мутасарриф (должность введена по­правкой 1864 г.) - правитель Горного Ливана - назначался из числа христиан Осман­ской империи (но не Ливана) на срок 5 лет с правом переизбрания и подчинялся непо­средственно министру внутренних дел в Стамбуле. Ст. 6 Статута провозглашала отмену всех феодальных привилегий и равенство перед законом всего населения Ливана.

 

Новое административно-территориальное устройство Ливана приобрело оконча­тельный облик в 1864 г.: Ливан был разделен по конфессиональному принципу на семь административных округов, и в четырех из них главами местной исполнительной вла­сти и председателями судов были марониты. На уровне мутасаррифийи учреждался Центральный административный совет, состоявший из 12 членов. Изначально места были поделены поровну между представителями шести основных конфессий (всего шесть мест для христиан и шесть для мусульман) [Низам Джебелъ..., 1998, с. 526], од­нако в окончательной редакции христианам было выделено семь мест, из которых че­тыре (большинство) предназначались для маронитов. Такая система знаменовала со­бой начало процесса ликвидации феодальных институтов власти, а также законода­тельно закрепляла конфессионализм как принцип политического представительства. Однако внутренняя организация самой маронитской общины еще в течение долгого вре­мени сохранила некоторые черты феодального общества, в том числе, господство круп­ных феодальных кланов и клиентизм [Valognes, 1994, р. 646]. В то же время многочислен­ные и более современные институты власти в Ливанской мутасаррифийи способствовали быстрому подъему новых маронитских семей (в том числе и неаристократического проис­хождения), которые сыграли ключевую роль уже в независимом Ливане.

 

Гражданские конфликты 1841-1860 гг. выявили серьезные противоречия внутри самой маронитской общины. Конфликт отразил отсутствие единства среди маронит­ских нотаблей, особенно между традиционно маронитским севером, оплотом воин­ственного маронизма с элементами мессианства по отношению к собратьям по вере из центральных и южных районов [saghieh, 2006], и югом, где христиане длительное вре­мя сосуществовали и сотрудничали с представителями различных мусульманских кон­фессий [Dib, 2004, р. 50-51]. Так, если марониты Метна и Шуфа приняли новую систе­му, то “северяне”, не затронутые трагическими событиями 1841-1860 гг., отличались более радикальными настроениями и менее лояльно относились к новым властям. На севере Ливана племенные и клановые связи играли гораздо большую роль, чем авто­ритет властей или церкви. Силовые методы управления и урегулирования конфликт­ных ситуаций как элемент политической культуры сохранялись в северной части Гор­ного Ливана и в относительно спокойный период мутасаррифийи, и уже в независимом Ливане [см.: Chamoun, 1963].

 

Внутри маронитской общины существовала достаточно влиятельная группировка противников нового режима, недовольная невозможностью назначения ливанца-маро- нита на высший пост в мутасаррифийи. Движение за маронитское управление Ливаном и расширение его территории возглавил Юсуф Карам, выходец из “северного” клана и последний маронитский правитель (1860-1861 гг.) в период двух каймакамий. Надеясь на поддержку Франции, он дважды поднимал восстания (в 1864 и 1867 гг.) против новых ливанских властей, однако каждый раз терпел поражение и в конечном счете был вы­нужден покинуть Ливан [Harris, 1996, р. 111].

 

Усиление политической борьбы, обострение чувства конфессиональной солидар­ности, осознание собственных экономических интересов, а также официально при­знанная автономия Горного Ливана стали благоприятной средой для формирования ос­нов идеологии “ливанского национализма”. Связи с европейцами способствовали воз­никновению национальной арабской элиты, которая, будучи знакома с европейским образом жизни, стремилась перенести европейские традиции и достижения на Ближ­ний Восток [Reflexion..., 1993-1994, р. 224]. Ливанские христиане знакомились с евро­пейскими политическими учениями, в том числе по проблемам национализма. При этом среди ливанских интеллектуалов долгое время не было единого мнения относи­тельно дальнейших путей развития и внешнеполитической ориентации Ливана. Имен­но марониты, в полной мере осознававшие политические и экономические интересы собственной общины, смогли спроецировать их на Ливан и способствовали приданию окончательного облика концепции, получившей название “ливанский национализм” [Entelis, 1982, р. 233]. Эволюционный путь “ливанской идеологии”, приведший в конеч­ном счете к созданию так называемого Великого Ливана, занял около 70 лет и первое время продвигался исключительно маронитами.

 

Представления маронитской аристократии о будущем политическом и социально­-экономическом устройстве Ливана впервые были обозначены в одном из сочинений маронитского епископа Николы Мурада6 в 1844 г. Работа была написана после раздела Ливана на две каймакамийи, поэтому автор выступал за объединение всего Горного Ливана в рамках одного эмирата. Кроме того, он отстаивал точку зрения, что ливан­ская правящая элита “всегда была маронитской” [Harik, 1968, р. 140-141].

 

В процессе развития автономного Горного Ливана происходила более глубокая проработка идеологии ливанского национализма, в частности территориального во­проса. Он был временно закрыт на политическом уровне, однако неоднократно подни­мался в научных работах. Так, в 1902 г. живший в Бейруте бельгийский профессор- иезуит Генри Ламменс заявил, что существовавшая на тот момент мутасаррифийя Гор­ного Ливана была “лишь частью Ливана”. Опираясь на неоднозначность трактовки ис­тории первых веков существования маронитской общины, Г. Ламменс отвергал факт ее арабского происхождения. В 1908 г. концепцию Ламменса развил ливанец Булус Нуджайм, считавший, что “мутасаррифийя - это только основа для достижения неза­висимости”. По его мнению, при поддержке европейцев территория Ливана того вре­мени должна была включить в себя Бейрут, долину Бекаа, а также район Аккар на се­вере и г. Марджайун на юге [Firro, 2003, р. 17, 29].

 

С начала Первой мировой войны и до становления мандатной системы в 1920 г. раз­личные националистические течения в среде арабской интеллигенции были тесно свя­заны друг с другом. На примере работ наиболее известных авторов этого периода (Надра Мутран (1916), Джордж Самне (1920), Г. Ламменс (1921) видно, что ливанский на­ционализм сначала развивался в рамках идеологии пансиризма [Firro, 2003, р. 23-26], а его окончательному обособлению, как и формированию представлений о культурной и исторической уникальности маронитов и Ливана, во многом способствовали внешне­политические факторы: активность ливанских эмигрантских организаций, внешняя политика Франции, а также расстановка сил на Ближнем Востоке.

 

В результате в христианском Ливане арабский национализм стал восприниматься как видоизмененный панисламизм и рассматривался как непосредственная угроза ближневосточным христианам [salibi, 2003, р. 131]. Этот тезис был снабжен дополни­тельной аргументацией благодаря заключениям профессора Ламменса. В работе, вы­шедшей уже после провозглашения Великого Ливана, он выдвинул одну из основопо­лагающих идей ливанского национализма, “Ливанское убежище” (от фр. l'asile du Liban), представив район Ливанских Гор как убежище для угнетаемых религиозных меньшинств на Ближнем Востоке [Dib, 2004, р. 15]. Такой подход к истории Ливана, а также к роли маронитов как защитников ближневосточных христиан весьма популя­рен у ливанских политиков и сегодня [Выступление..., 2005]. После христианских по­громов в Ливане и Сирии в 1840-1860-х гг. у идеологов ливанского национализма по­явился весомый аргумент, который наряду с жесткой политикой младотурецкого руко­водства в Ливане во время Первой мировой войны подтверждал обоснованность тезиса о “традиционной” враждебности мусульманского окружения. Идеологические аспек­ты ливанского национализма к этому времени были тщательно проработаны, однако воплощение концепции в жизнь стало скорее политическим вопросом и в значитель­ной степени зависело от поддержки извне.

 

Внешний фактор, а именно отношения с Западом, традиционно оказывал значи­тельное влияние на эволюцию маронитской общины и становление ее политических воззрений. Первые контакты маронитов с Францией и Ватиканом были установлены в период крестовых походов 1096-1291 гг. В 1099 г. маронитские вооруженные форми­рования впервые поступили на службу к латинскому королю Иерусалима (считается, что это был отряд лучников) [Hitti, 1957, р. 298]. Появление на Святой земле внешней силы в лице крестоносцев дало маронитам возможность преодолеть политическую изоляцию. Контакты с крестоносцами были нужны и для обеспечения бесперебойной торговли с внешним миром. По мере укрепления военно-политических связей между государствами крестоносцев и маронитами происходило сближение маронитской церк­ви с римской курией. Так, в 1180 г. марониты были официально признаны католиками, однако этот жест носил скорее политический характер, и вплоть до второй половины XVI в. Рим не оказывал реального влияния на маронитскую церковь, организация ко­торой не соответствовала канонам Ватикана. Европейская контрреформация требова­ла единства католической церкви, и тогда Рим пошел на активизацию и развитие отно­шений с маронитами, как главной “католической” конфессией на Ближнем Востоке. В 1584 г. в Риме была открыта Маронитская коллегия для подготовки ливанских священ­ников. В 1736 г. маронитская церковь приняла новый устав, формально изменивший церковную организацию и дисциплину по подобию Ватикана. Тем не менее оконча­тельная латинизация произошла лишь во время Луэйзского собора 1818 г. [Valognes, 1994, р. 378]. Отношение к связям с европейцами даже в маронитской среде долгое вре­мя оставалось неоднозначным. Однако в конечном счете во многом именно сближение с Западом, в том числе и по линии церкви, создавало условия для укрепления маронит­ского элемента в ливанской государственности [Айаш, 1991. с. 165].

 

Кроме того, по мере проникновения европейских государств в османскую экономи­ку христиане-униаты, и прежде всего марониты, активно привлекались как агенты иностранных торговых миссий, выполняя функции консулов и переводчиков. В свою очередь, маронитское посредничество способствовало развитию связей европейцев и с местными мусульманскими нотаблями. Таким образом, марониты во многом станови­лись незаменимы и в обеспечении внешних сношений мусульманских правителей [salibi, 2003, р. 147].

 

На рубеже XIX-XX вв. активное участие в формировании идеологии ливанского национализма начала принимать и зарубежная ливанская диаспора - члены так назы­ваемых ливанских и сиро-ливанских обществ, возникших в среде ливанских эмигран- тов-интеллектуалов во Франции, США, Египте, Бразилии и ряде других стран. Их глав­ной задачей был поиск возможных путей достижения суверенитета Ливана в его “есте­ственных границах”. С одной стороны, эти общества занимались идеологическим обоснованием ливанской независимости, а с другой - активно устанавливали связи в ев­ропейских и американских политических кругах и лоббировали “ливанские интересы” [Firro, 2003, р. 18]. Пользуясь господствующим положением в ливанской политике, ма­рониты выдвинули собственное представление о будущем статусе Ливана и начали ак­тивно продвигать его на мирной конференции по итогам Первой мировой войны в Па­риже (1919-1921).

 

В этом контексте можно привести еще один заслуживающий внимания факт. Неза­висимый Ливан в его современных границах мог быть создан еще в 1861 г. Дело в том, что в ходе работы Международной комиссии, занимавшейся проработкой последую­щего политического и административно-территориального статуса Горного Ливана, была обнародована карта Ливана и прилегающих территорий, составленная француз­скими военными топографами во время экспедиции 1860-1861 гг. Опираясь на этот до­кумент, командование экспедиционного корпуса выступило с инициативой расшире­ния ливанских территорий за счет присоединения долины Бекаа, районов Джебель Ак- кар и Джебель Амиль, а также крупных прибрежных городов Бейрут, Сайда и Триполи. Тогда проект заблокировали англичане, и в конечном счете был сохранен территориальный статус-кво [Rabbath, 1986, р. 228]. Однако в 1920 г. не без участия ма- ронитских лоббистов этот документ возник вновь.

 

Марониты контролировали все контакты с европейцами в рамках мирного процес­са и с ливанской стороны играли ведущую роль в определении дальнейшей судьбы все­го Ливана, зачастую действуя в одностороннем порядке и игнорируя интересы других ливанских общин [F.G. Picot., 1981, р. 194]. Делегаты мутасаррифийи требовали при­знания независимости и “восстановления естественных границ, незаконно измененных турецкими властями”. По словам участников делегации, территория в пределах этих границ была “жизненно необходима для экономики Ливана”. Кроме того, в заявлении делегации прозвучало, что их государство будет нуждаться в поддержке Франции как технического и экономического партнера, а также как “арбитра в отношениях между многочисленными ливанскими конфессиями”. Ливанцы также разъяснили свою пози­цию относительно связей с Сирией, заявив, что “с целью сохранения ливанской уни­кальности” они не хотели бы участвовать в каких бы то ни было формах интеграции с Сирией [Lapremiere delegation., 1981, p. 106-108]. Можно видеть, что высказанная де­легацией позиция лежала в рамках концепции ливанского национализма и в полной ме­ре отвечала интересам маронитов. Вторая ливанская делегация (на этот раз во главе с маронитским патриархом Ильясом Хойеком (1898-1931) на Парижской мирной кон­ференции выставляла те же требования и опиралась на аналогичную аргументацию. Однако в этот раз патриарх сделал ставку не на выступление на конференции, а на кон­такты с французскими политиками - он занялся непосредственным лоббированием “ливанской идеи” в ее маронитском понимании [Memoire..., 1981, p. 193, 197].

 

Стоит напомнить, что дискуссии о будущем региона после Первой мировой войны проходили на фоне англо-французского соперничества, с одной стороны, и зарожде­ния арабского национализма - с другой. В марте 1920 г. командующий хиджазскими войсками эмир Фейсал аль-Хашими, вместе с англичанами участвовавший в освобожде­нии арабских территорий от турок, без согласия Парижа и при непротивлении Лондона был провозглашен королем Сирии, Ливана и Палестины. Уже в июле того же, 1920 г. французские войска нанесли поражение небольшому сирийскому отряду у горного про­хода Мейсалун и вошли в Дамаск, положив конец арабскому королевству. Тем самым Париж значительно ослабил позиции противников отделения Ливана от Сирии, а также нанес удар по арабскому национализму, поощрение которого в тот момент было одним из ключевых элементов ближневосточной политики Великобритании, видевшей в этом движении инструмент борьбы с Портой, а также средство укрепления собственного вли­яния на “постосманский” арабский мир. Кроме того, в контексте борьбы за влияние на Ближнем Востоке Франция окончательно убедилась в необходимости создания “хри­стианского очага” - христианского государства в Ливане, - который мог бы стать опо­рой для ее политики в регионе [Corm, 2003, р. 81].

 

В связи с этим нельзя однозначно утверждать, что продвижением идеи создания не­зависимого Ливана под покровительством Франции занимались исключительно ливан­цы. Инициатива во многом исходила и из Парижа, где значительным влиянием пользо­валась так называемая колониальная группировка, состоявшая в основном из крупных промышленников, торговцев и банкиров. Еще в османский период около 30% их капи­таловложений в турецкую экономику приходилось на Сирию и Ливан. После войны они не желали терять выгодные контракты. Эта группировка способствовала проник­новению в Ливан французской культуры, поддерживала деятельность французских миссионеров, а также непосредственно налаживала связи с политиками - представите­лями лояльных Франции униатских конфессий [Picard, 2002, р. 29]. В итоге 1 сентября 1920 г. на территориях, отошедших под французский протекторат после раздела араб­ских владений Османской империи, было создано государство Великий Ливан. Терри­тория мутасаррифийи была расширена и включила в себя кроме района Горного Лива­на прибрежные города Бейрут, Триполи и Сайду, долину Бекаа, а также район Джебель Амиль на юге и Джебель Аккар на севере. Ливан достиг своих современных пределов, которые в точности соответствовали уже упоминавшейся нами французской карте 1861 г.

 

Великий Ливан унаследовал некоторые принципиальные элементы политической системы “Малого Ливана”, прежде всего сохранив принцип конфессионального пред­ставительства во властных институтах. Так, по законодательству подмандатного Лива­на, представительно-консультативным органом при французском Верховном комисса­ре стала Административная комиссия (с 1923 г. - избираемый Представительный со­вет). Места в ней распределялись по конфессиональному принципу: 6 - для маронитов, 3 - для греко-православных, 2 - для суннитов, 2 - для шиитов, 1 - для друзов и 1 - для греко-католиков [La reglementation..., 1981, p. 363]. Таким образом, в законодательном порядке закреплялась ведущая роль христиан в Ливане, даже когда доля мусульманско­го населения (в результате расширения территории) составляла уже не менее 45% [Pi­card, 2002, р. 33]. Мусульмане, фактически исключенные из процесса государственного строительства и определения направлений политического развития нового государ­ства, резко негативно восприняли выделение Великого Ливана из состава “естественной Сирии”. Их недовольство созданием государства по маронитскому плану приводило к се­рьезным вспышкам насилия, особенно в районах с преобладающим мусульманским насе­лением. С резкой критикой насаждаемого ливанского национализма выступали многие мусульманские интеллектуалы. По их мнению, противоречия в Горном Ливане носили ис­ключительно социально-классовый характер, а “ливанский национализм” стал лишь ин­струментом европейского колониализма для раздела арабских территорий [Firro, 2003, р. 55]. Однако враждебные выпады против ливанских христиан пресекались французами с целью сохранения сложившегося в Ливане порядка [Dib, 2004, р. 53]. В первые годы существования Великого Ливана французская поддержка, в том числе и военная, стала одним из ключевых факторов сохранения маронитского господства в стране.

 

Против закрепления французского влияния в Ливане были представители практи­чески всех крупных некатолических конфессий. Так, по данным американской комис­сии Кинга-Крэйна (1919), значительная часть ливанского населения - сунниты, шии­ты, друзы, а также некоторые греко-православные - выступали за английское или да­же американское покровительство (в отчете Комиссии речь шла о двух возможных вариантах: собственно мандат или поддержка (англ. assistance) при ярко выраженном нежелании находиться под влиянием Франции [Report., 1981, p. 156, 165]. Все это еще раз подтверждает, что маронитский политический истеблишмент и французские ман­датные власти в Ливане и Сирии в значительной степени зависели друг от друга.

 

Таким образом, в 1920 г. при поддержке Франции ливанский национализм в трак­товке маронитов получил реальное воплощение. Возникшее на тот момент государ­ство Великий Ливан было практически нежизнеспособно без внешней поддержки. Си­стема политического конфессионализма в Ливане могла обеспечить мирное сосущество­вание, когда ни один из ее субъектов не претендовал на верховную государственную власть, как это было в период мутасаррифийи. В новых условиях требовалась уже более высокая стадия межобщинного взаимодействия - выработка единого подхода к пробле­мам национальной идентификации граждан многоконфессионального Великого Ливана.

 

К 1920 г. марониты добились создания независимого государства Великий Ливан с закреплением в нем господства христиан. Несмотря на свойственное маронитской ис­ториографии стремление обособить общину, маронитам постепенно удалось органич­но вписаться в арабо-мусульманское окружение, сформировав условия для мирного, легитимного достижения власти. Наряду с сильным теократическим духовенством у маронитов сложилась светская аристократия, которая пополнялась за счет “маронитизации” друзских и суннитских семейств, были неплохо отработаны механизмы само­управления общиной, в том числе в условиях социально-политического кризиса. В те­чение XIX в. они пришли к осознанию политических и экономических интересов общи­ны и смогли сформулировать жизнеспособную идеологию, которая, несмотря на ее неприятие значительной частью мусульманского населения, способствовала сплоче­нию маронитов и становлению ливанской государственности. Марониты приобрели квазинациональные черты, т.е., оставаясь арабами, они стали “нацией” в политико­идеологическом отношении. В условиях необратимого ослабления Порты этот факт способствовал тому, что именно марониты вплоть до 1920 г. сохраняли инициативу в определении направления дальнейшего политического развития Ливана так, чтобы это отвечало их “национальным” интересам.

 

Окончательное закрепление и институционализация роли маронитов в ливанской политике стали возможны в результате введения в середине XIX в. конфессиональной си­стемы. Она была вполне адекватна эпохе становления основ ливанской государственности и стала важным инструментом поддержания внутриполитической стабильности. Конфес- сионализм отвечал интересам всех заинтересованных сторон. Ливанские общины смогли наконец-то легально “поделить” власть, а Порта и Париж получили эффективный меха­низм управления. В христиано-мусульманском Великом Ливане конфессионализм спо­собствовал укреплению барьеров в обществе и тем самым облегчал сохранение пози­ций французских мандатных властей в течение длительного времени. Для маронитов же именно конфессионализм долгое время являлся средством легального и относительно бес­конфликтного утверждения в государственном руководстве. При этом следует учитывать, что конфессионализм способствовал лишь временному урегулированию противоречий в борьбе за власть, сохранив серьезные разногласия между мусульманами и христианами в идеологической и социокультурной сферах. Конфессиональная система с первых лет су­ществования Ливана заблокировала возможность достижения полного национального согласия в стране.

 

Усилению позиций маронитов Ливана способствовали “особые отношения” между маронитами и Францией, которая изначально благоприятствовала экономическому подъему ливанских христиан, а затем оказывала необходимую военно-политическую поддержку своим главным союзникам на Ближнем Востоке. Политическая система не­зависимого Ливана также развивалась под французским влиянием, что наряду с кон- фессионализмом обусловило ее несколько искусственный характер и хроническую ла­тентную нестабильность. Традиционно тесные связи с католической Европой, а также укоренение в сознании маронитской элиты тезиса об уникальной роли Ливана как “убежища для ближневосточных христиан” привели к формированию настороженного и нередко враждебного отношения ливанских христиан к мусульманскому миру.

 

С того момента Ливан прошел достаточно длительный путь исторического разви­тия, пережил две гражданские войны (в 1958 г. и 1975-1990 гг.), однако некоторые фун­даментальные принципы организации ливанского общества сохраняются в неизмен­ном виде с начала XX в. или даже второй половины XIX в., оставаясь питательной сре­дой для постоянных кризисных явлений в политической и социально-экономической жизни страны сегодня.

 

Примечания

 

1. Монофизитство - богословско-догматическое направление в христианстве, возникшее в Византии в V в. (осуждено как ересь на Халкидонском соборе 451 г.). Сторонники этого учения утверждают, что Христу присуща лишь одна природа - божественная [см.: Денисов, 1994, с. 97].
2. Монофелизм - христианское богословско-догматическое учение, возникшее в начале VII в. и утвер­ждавшее, что Христос имел две сущности - божественную и человеческую, но единую волю. Эту бого­словскую доктрину, представлявшую собой компромисс между учением монофизитов и официальной церкви, выдвинул константинопольский патриарх Сергий при поддержке византийского императора Ираклия - покровителя монастыря св. Маруна. Монофелитство было отвергнуто и монофизитами, и пра­вославными, а VI вселенский собор 680-681 гг. осудил учение как еретическое [Денисов, 1994. с. 105-106].
3. Мардаиты (араб. марада - мятежники) - христианские вооруженные формирования, проводившие рейды во владения Халифата Омейядов в Леванте [salibi. 1991, р. 175-176].
4. Историки сомневаются в конкретных именах и датах, так как эмиры-"вероотступники" долгое вре­мя скрывали переход в другую веру [Тимофеев, 2003. с. 453].
5. Турецкая армия также привлекалась к “восстановлению порядка”, однако в действительности она либо бездействовала, либо непосредственно участвовала в столкновениях на стороне друзов.
6. Н. Мурад известен как один из активных участников событий 1841-1860 гг. Как представитель церкви он непосредственно участвовал в распространении антидрузских настроений среди маронитских христиан.

 

Список литературы

 

Аййаш Гассан. Маджмуа алъ-Лувейза 1736. Аль-Маркяз аль-уатаний лиль-маалюмат вад-дирасат, 1991.
Выступление Председателя “Катаиб” К. Пакрадуни на конференции в честь объединения партии // Ан-Нахар. 14.11.2005.
Ганнам Рияд. Аль-мукатаат аль-любнанийя фи зылли хукми аль-амир Башир аш-Шихаб ас-сани ва ни­зам аль-каимакамиятейн 1788-1861. Бейрут, 1998.
Денисов Е. Ю. Монофизитство. Ересь или схизма? // Восток (Oriens). 1994. № 5.
Ислам в современной политике стран Востока (конец 70-х- начало 80-х годов XX в.). М., 1986.
Муса Мати. Аль-Мауарина фи ат-тарих. Дамаск, 2004.
Низам Джебель Любнан валь-брутукуль аль-мульхак биха, 9 хазиран 1861 // Ганнам Рияд. Аль-муката- ат аль-любнанийя фи зылли хукми аль-амир Башир аш-Шихаб ас-сани ва низам аль-каимакамиятейн 1788­1861. Бейрут, 1998.
Петкович К. Д. Ливан и ливанцы. Очерки нынешнего состояния Автономного ливанского генерал-губернаторства в географическом, этнографическом, экономическом, политическом и религиозном отноше­ниях // Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. 19. СПб., 1885.
Райес Рияд Н. Аль-масихиюн ва аль-урубба. Л., 1988.
Родионов М. А. Марониты. Из этноконфессионалъной истории Восточного Средиземноморья. М., 1982.
Смилянская И. М. Крестьянское движение в Ливане в первой половине XIX в. М., 1965.
Тимофеев И. В. Камалъ Джумблат. М., 2003.
Халифе Набиль. Мадхалъ иля алъ-хусусийя алъ-любнанийя. Джбейль, 2004.
Chamoun Camille. Crise аи Моуen-Orient. P.: Editions Gallimard, 1963.
Corm Georges. Le Liban contemporain. Histoire et societe. P., 2003.
Dagher Georges. Radicalisation de l’identite confessionel au Liban // Les Cahiers de L’Orient. № 61. Premier tri­mester, 2001.
Dib Kamal. Warlords and Merschants. The Lebanese Business and Political Establishment. Beirut, 2004.
Entelis John P. Ethnic Conflict and the Reemergence of Radical Christian Nationalism in Lebanon // Religion and Politics in the Middle East. Boulder, 1982.
Fawaz Leila Tarazi. An Occasion for War. Civil Conflict in Lebanon and Damascus in 1860. L., 1994.
F.G. Picot, Haut-comissaire en Syrie et en Cilicie - S. Pichon, Ministre des affaires Etrangeres. Le Caire-Beyrouth, 23 mai 1919 // Hokayem Antoine; Bittar Marie.-Claude. L’Empire Ottoman, les arabes et les grandes puissances. 1914­1920. Beyrouth, 1981.
Firro Kais M. Inventing Lebanon. Nationalism and the State under the Mandate. L., 2003.
Harik Iliya F. Politics and Change in a Traditional Society Lebanon, 1711-1845. Princeton, 1968.
Harik Iliya F. Toward a New Prospective on Secularism in Multicultural Societies // Lebanon in Limbo. Postwar Society and State in an Uncertain Regional Environment. Baden-Baden, 2003.
Harris William W. Faces of Lebanon: Sects, Wars and Global Extensions. Princeton, 1996.
Hitti Philip. H. Lebanon in History. From the Earliest Times to the Present. L., 1957.
Khalaf Samir. On Roots and Routes: the Reassertion of Primordial Loyalities // Lebanon in Limbo. Postwar Society and State in an Uncertain Regional Environment. Baden-Baden, 2003.
Khalifah Bassem. The Rise and Fall of Christian Lebanon. N.Y., 2001.
Makdisi Ussama. The Culture of Sectarianism. Community, History and Violence in Nineteenth Century Ottoman Lebanon. Berkeley, 2000.
Memoire de la delegation lebanaise a la conference de la paix. Paris, 25 octobre 1919 // Hokayem Antoine; Bittar Marie.-Claude. L’Empire Ottoman, les arabes et les grandes puissances. 1914-1920. Beyrouth, 1981.
Picard Elizabeth. Lebanon a Shattered Country. Myths and Realities of the Wars in Lebanon. N.Y., 2002.
La premiere delegation Libanaise a la conference de la paix, 13 fevrier 1919 // Hokayem Antoine; Bittar, Marie.- Claude. L’Empire Ottoman, les arabes et les grandes puissances. 1914-1920. Beyrouth, 1981.
Rabbath Edmond. La formation historique du Liban politique et constitutional. Essai de syntese. Beyrouth, 1986.
Reflexion sur la crise de la communaute maronite. Document // Les Cahiers de Г Orient. № 32. Quatrieme trimestre 1993 - premier trimestre 1994.
La reglementation provisoire de l’Administration du Grand Liban, ler septembre 1920 // Hokayem Antoine; Bittar, Marie.-Claude. L’Empire Ottoman, les arabes et les grandes puissances. 1914-1920. Beyrouth, 1981.
Report of the American Section of Inter-Allied Commission on Mandates in Turkey. An Official United States Government Report. // Hokayem Antoine; Bittar Marie.-Claude. L’Empire Ottoman, les arabes et les grandes puissances. 1914-1920. Beyrouth, 1981.
Saghieh Hazem, Michel Aoun, Samir Geagea: Two Distinct Environments. The Free Patriotic Movement, a Suffering-Free Political Continuity. The “Lebanese Forces” Diverse and Manifold Potential. Part II of II // Al-Hayat. 12.04.2006.
Salibi Kamal. A House of Many Mansions. L., 2003.
Salibi Кamal. Maronite Historians of Mediaeval Lebanon. Beirut, 1991.
Sneifer-Perri Regina. Guerres Maronites, 1975-1990. P., 1995.
Syria after Lebanon, Lebanon after Syria // International Crisis Group Middle East Report. № 39. 12.04.2005.
Valognes Jean-Pierre. Vie et mort des Chretiens d’Orient. Librairie Artheme Fayard, 1994.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Аварский каганат
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про Аварский каганат и относящиеся к этой теме вопросы.
      Прошу только по делу, только с опорой на источники и всякую литерАтуру типа писаний Коломийцева сюда не тащить.
      Засим прошу начать в оговоренном выше порядке!
    • Военная история Грузии от Тотлебена и до ...
      Автор: Чжан Гэда
      Кстати, и вопрос вырисовался - Хертвиси перешел под контроль русских войск по результатам войны с турками только в 1828 г.
      А до этого кто владел им? Ахалцихский паша?
      И, соответственно, когда Ираклий разбил турок и дагестанцев при Аспиндзе - он к Хертвиси не пошел?
      Тотлебен, как я понимаю, и до Аспиндзы не дошел, что уж говорить про Хертвиси ...
    • Военная история Грузии до Тотлебена
      Автор: kusaloss
      батоно вахтанг можно ли поинтересоваться на счет одного вопроса который напрямую не касается этой темы но напрямую имеет отношение к грузинскому военному искусству. а конкретно вопрос касается боевого строя грузинской феодальной армии. 
      мнение о подобном расположении грузинских войск превалирует в историографии а конкретна эти схемы взяты из данной книжки https://www.academia.edu/4261018/%E1%83%A1%E1%83%90%E1%83%A5%E1%83%90%E1%83%A0%E1%83%97%E1%83%95%E1%83%94%E1%83%9A%E1%83%9D%E1%83%A1_%E1%83%A1%E1%83%90%E1%83%9B%E1%83%AE%E1%83%94%E1%83%93%E1%83%A0%E1%83%9D_%E1%83%98%E1%83%A1%E1%83%A2%E1%83%9D%E1%83%A0%E1%83%98%E1%83%98%E1%83%A1_%E1%83%A1%E1%83%90%E1%83%99%E1%83%98%E1%83%97%E1%83%AE%E1%83%94%E1%83%91%E1%83%98_1921_%E1%83%AC%E1%83%9A%E1%83%90%E1%83%9B%E1%83%93%E1%83%94
       как вы думаете насколько жизнеспособна подобная формация и могла ли иметь она место быть? 


    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Автор: hoplit
      В китайских и японских текстах часто мелькает оборот "имярек ворвался в строй врага, кого-то зарубил и вернулся". Варианты - "прорывался и возвращался", "неоднократно врывался и возвращался". 
      С одной стороны - можно предположить, что боевые порядки противников были довольно разреженными. Но вот сколько это - "довольно". 
      Жмодиков А. писал, что в конце 18 и начале 19 века регулярная кавалерия РИ строилась так, что по фронту на всадника полагался аршин. Реально - чуть менее метра. При этом, если два строя действительно сходились (редкий случай), то, чаще всего, они "проходили насквозь" с непродолжительным обменом ударами. Так как - две шеренги глубины, да интервалы между эскадронами и полками, да растягивание строя при движении, да неизбежное его нарушение - даже после считанных десятков метров на галопе/карьере. То есть - даже у регулярной кавалерии, с ее групповой подготовкой и ранжированием лошадей, к моменту контакта построение было схоже уже не на сплошную стену из людей и коней, а на ломаную прерывистую линию из групп всадников, так что два строя действительно могли "пройти насквозь".
      С учетом того, что про тех же казаков конца 18 и начала 19 века пишут, что плотность строя, аналогичную регулярной кавалерии, они поддерживать не могут... 
      Иррегулярная конница даже в "плотном строю" строились, скорее всего, свободнее, чем европейская на наполеонику. "Сколько метров" - вопрос, но даже полтора метра на всадника на фронте - уже много. Ранжирования лошадей не было. Коллективной подготовки не было, зато часто был героический этос. Строй в виде "клина" или "колонны" применялся не везде и не всегда. Но тогда можно сделать вывод, что, если доходило до контакта, построение должно было в гораздо большей степени напоминать "цепочку разрозненных групп с большими интервалами", чем у регулярной кавалерии 18-19 века. И всадник или группа всадников точно не имели проблем с выбором места, куда "можно ворваться". Отмечу - даже в тех условиях, когда изначальное построение противников являло собой "стену коней и людей", "колено к колену", "чтобы и ветер не мог проникнуть между нашими копьями", насколько это вообще возможно для иррегулярной конницы Средних веков.
       
      Бродящий по рунету фрагмент из Де ла Ну.
       
      Регулярная кавалерия 18-19 века карьером обычно скакала буквально несколько десятков метров в финале атаки, да и то - не всегда. Галоп - около 20 километров в час, обычно от менее минуты до пары минут, после чего эскадрону требовалась передышка. На этом фоне страдания и вздохи большей части авторов про "мелких и слабосильных" японских лошадей, которые под всадником в доспехах обычно скакали рысью со скоростью до 10 км/ч, развивая большую скорость только на короткое время - откровенно смешат. Размеры лошадей любят при этом сравнивать с современными породами, как будто в Средние века и ранее рыцари на тракенах разъезжали. Отсылки к степным лучникам, без каких-либо чисел, подразумевают, что уж они-то точно часами на карьере носились, пуская тучу стрел. Понятно, что были еще нюансы, тот же рыцарь мог иметь коня пусть и не столь внушительного, как кирасирский, зато - "только под бой", а не "две недели делал по 25 км, таща всадника и всю его поклажу". Но постоянно повторяющиеся в англоязычной литературе по Японии сравнения со "сферическим идеалом в вакууме", добросовестно переписываемые друг у друга еще века так с 19, утомляют.
    • Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.)
      Автор: bachman
      Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.) // Parabellum novum. - № 7 (40). - СПб., 2017. - С. 55-69.
      Важным аспектом истории Причерноморья были отношения Золотой Орды с жителями Крыма. Отношения генуэзской Каффы* с Золотой Ордой исследованы в студиях О. Гайворонского, В. Гулевича, О. Мавриной, А. Григорьева, В. Григосьева1. Вопрос отношений Феодоро с татарами рассматривают В. Мыц, А. Герцен и Х.Ф. Байер2. Задачей данной работы является выяснение времени отделения Феодоро от владений Джучидов, анализ главных тенденций взаимоотношений татар с итальянскими торговыми республиками и пересмотр устоявшихся стереотипов относительно некоторых частных вопросов.
      В 1342 г. наступил кризис в отношениях между венецианцами и генуэзцами. Но это некоторое время не влияло на отношения с Золотой Ордой. Джанибек 30 сентября 1342 г. был лояльным к венецианцам. За них хлопотали эмиры Нангудай, Али, Могулбуга, Ахмат, Беклемиш, Куртка-бахши, Кутлуг-Тимур, Ай-Тимур3. К конфликту Золотой Орды с Венецией привели действия венецианцев. В 1343 г. произошло обострение отношений. В августе или сентябре случился инцидент между Андреоло Чиврано и Ходжой Омером, в результате которого татарин погиб. В отместку, много генуэзцев, венецианцев, флорентийцев и других европейцев было убито и ограблено татарами. Венецианцы в ноябре 1343 г. отправили следственную комиссию в Тану-Азак и арестовали Чиврано. В 1343 г. войско Джанибека подошло к Каффе и взяло город а осаду. Она продолжалась до февраля 1344 г. В ходе осады татары потеряли 15 тыс. человек к были вынуждены отойти, уничтожив осадные машины. Такие потери явно были вызваны эпидемией, а не военными действиями, которые в то время были значительно скромнее. Стоит помнить, что в 40-х гг. XIV в. Золотую Орду поразила эпидемия чумы, известная как «чёрная смерть». Андреа Дандоло отправил в Азак миссию Николетто Райнерио и Дзанакки Барбафела, После нахождения в Азаке они направились в ставку Джанибека. 28 апреля 1344 г. дож получил информацию от послов о переговорах. Татары ждали большого венецианского посольства. В июне 1344 г. Марко Лоредан и Коррадо Цигала вели переговоры о возмещении убытков. Венецианцы договорились с генуэзцами об общем посольстве, но генуэзцы не выполнили свои обещания и вели сепаратные переговоры. Генуэзцы уже в 1344 г. торговали с татарами. Венецианцы запротестовали, и генуэзский дож был вынужден уверять их в том, что нарушители будут наказаны. Венецианцы же наладили контакты с Азаком-Таной и восстановили венецианское поселение в городе. Тем временем генуэзцы начали проводить политику, которую никак не назовёшь мирной торговлей. В 1344-1345 гг. генуэзцы взяли Чембало в Крыму. Ситуация 40-х гг. XIV в. характеризировалась конфликтом с Джанибеком. Правители общин Готии находились под властью Золотой Орды, как и Судак. Эти земли также платили дань и подчинялись Трапезундской Империи. Продвижение генуэзцев на эти территории было равноценно провозглашению войны. Татары ответили на это походом. В 1345 г. войско Могул-Буги взяло в осаду Каффу. Венецианцы Азака и генуэзцы Каффы в том году платили контрибуцию татарам. Габриэль де Мусси указывал, что в то время владения татар были поражены чумой, и перед осадой Каффы прекратило существование поселение в Тане, а её население бежало в кораблях в Каффу. Во время осады татары, используя катапульты, забрасывали в город трупы своих умерших, вследствие чего болезнь поразила и итальянцев. Те выдержали осаду, но, прибыв в Венецию и Геную, способствовали распространению чумы. В 1346-1347 гг. генуэзцы и венецианцы не оставляли попыток договориться с Джанибеком о возмещении убытков, понесённых в 1343 г. В декабре 1347 г. венецианцы получили от татар согласие на восстановление фактории в Азаке и позволение разместить свои представительства в разных городах, в частности в Керчи-Воспоро. За венецианцев хлопотали эмиры Могул-Буга, Ягалтай и Кутлуг-Буга. В 1348 г. в Тану был назначен консул Филиппо Микьель. События около Азака и Каффы получили широкий резонанс. О них сообщал Иоанн Кантакузин. По его данным, было столкновение в Азаке, и иноземцы на протяжении нескольких годов не могли плавать по Танаису. Венецианцы пробовали восстановить торговлю, а татары на протяжении двух лет безуспешно воевали против жителей Каффы. То, что татары не смогли взять Каффу, было обусловлено не только эпидемией, но также и тем, что город был хорошо укреплён в эпоху правления в Золотой Орде хана Узбека. Генуэзцы сделали надлежащие выводы из событий 1347 г., когда им пришлось бежать из Каффы на судах от войск Токты4.
      В 1355 г. венецианцы и генуэзцы отправили посольства в Золотую Орду. Венецианское посольство, которое возглавлял Андре Венерио, прибыло осенью 1355 г. Татары играли на противоречиях между итальянскими республиками. Переговоры велись через наместника Крымского улуса Зайн ад-Дина Рамадано (Рамазана). Этот эмир отправил послание венецианскому дожу Джованни Градениго, где указывал на предоставление новых торговых возможностей. Письмо было написано 4 марта 1356 г. в Гюлистане. Письмо наместника улуса было подготовлено в ставке хана, с позволения Джанибека. Тем самым днём было датировано сообщение Зайн ад-Дина Рамадана венецианским купцам, что они должны платить налог в 3%, а также и иные налоги. Но также планировалось и ослабить фискальное давление. В 1356 г. татары позволили венецианцам обустроить порт в бухте Провато5.

      Рис. 1. Карта средневекового Крыма
      Смерть хана Джанибека внесла свои коррективы в политику итальянцев. Им снова нужно было отправлять послов, чтобы на этот раз договориться уже с Бердибеком. Послами были Джованни Квирини и Франческо Бон. Они получили от дожа приказ добиться восстановления венецианского квартала в Азаке и прежних гарантий для купцов. В конце мая 1358 г. посольство было уже в Азаке, а 20 июня венецианский сенат приказал направить в Азак консула Пьетро Каравелло. В 1358 г. наместник Солхата Кутлуг-Тимур позволил им, кроме Провато, использовать ещё гавани Калиеры и Судова для основания торговых факторий. Венецианцам приказывали строго придерживаться закона и платить налоги. Бердибек предостерег венецианцев от неподобающих действий, чтобы инцидент 1343 г. никогда не повторился. Ярлык был выдан венецианцам 13 сентября 1358 г., и за венецианцев хлопотали Хусейн-Суфи, Могул-Буга, Сарай-Тимур, Ягалтай, Кутлуг-Буга6.
      В тот самый день было написано уведомление Бердибека Кутлуг-Тимуру. В ярлыке Бердибека и уведомления Кутлуг-Тимура сказано, что венецианцы получали ряд льгот на торговлю в Судаке, Янгишехре и Калиере. 20 сентября 1358 г. было подготовлено сообщение венецианцам от Кутлуг-Тимура. С 24 по 26 сентября все три документа в оригиналах были вручены венецианским послам Джованни Квирини и Франческо Бону. В сообщении Бердибека Кутлуг-Тимуру указывалось, что между татарскими и венецианскими купцами произошёл инцидент в Константинополе. Двое татар было убито, а двух других два года держали в тюрьме. Венецианцы ограбили татар на сумму в 2330 сомов серебром. Зайн ад-Дин Рамадан получил приказ добиться от венецианцев возмещения убытков. Наместник Крыма отправил посла к венецианцам, но так ничего и не получил.Также сообщалось, что галлеи венецианцев напали на купца Бачмана и ограбили его товары на сумму в 500 сомов. Кутлуг-Тимуру и Черкес-беку приказывалось обратиться к венецианскому консулу за возмещением убытков. Этот документ подписали Могул-Буга, Кутлуг-Тимур, Тимур, Кораган, Черкес-ходжа. Бердибек требовал вернуть до 300 тыс. дирхемов или около 50 тыс. динаров. Лично Бачману требовали возместить убытки на сумму в 10 263 динара или 60 тыс. дирхемов. Требовала возмещения убытков и Тайдула-хатун. В её письме венецианцам, которое датировано 4 марта 1359 г., упомянуты те же самые случаи, что и в письме Бердибека Кутлуг-Тимуру. Тайдула-хатун желала облегчить фискальное давление для венецианцев Азака и ограничила сумму иска 550 сомами (102,96 кг серебра). Джованни Квирин и Франческо Бон выступили против таких действий Тайдулы. Но хатун проигнорировала отказ послов, и возмещение убытков татарским купцам произошло 4 марта 1359 г. в Гюлистанском дворце. В тот же день Тайдула-хатун отправила платёжную ведомость венецианскому дожу с перечислением персон, которым необходимо возместить убытки. В этот список попали и татарские эмиры, которые хлопотали в этом деле и представляли интересы купцов. Таким образом, венецианцы были вынуждены платить и за услуги посредников при составлении документов7. Однако свои коррективы внесла Великая Смута (Замятня) в Золотой Орде.
      Интересен аспект с образованием Княжества Феодоро. Теодоро Спандуджино описывал конфликт Андроника Палеолога со князем Готии. Х.-Ф. Байер считает, что королем Готии был князь Молдавии, а В. Мыц полагал, что против ромеев воевал Добруджанский деспотат. Много ученных в XVIII-XIX в. (И. Тунманн, П. Кеппен, А. Шлецер) предполагали в Дмитрие-солтане белорусско-литовских летописей правителя Феодоро (Готии). Н. Малицкий, А. Васильев, В. Залесская видели Дмитрия в тумархе Хутайни одной из мангупских написей. Ф. Брун считал Дмитрия правителем Феодоро, думая, что только у правителя Феодоро могло быть такое имя. А. Герцен и М. Крамаровский видят в Дмитрии правителя города Мангуп. А. Анбабин считает, что монгупский князь зависел от татар во время битвы на Синих Водах. В. Мыц полагает, что Дмитро-солтан — это татарский эмир Темир (Темирез), который воевал с литовцами в 1374 г. В персонах Хутайни и Чичикее часто видели первых правителей Феодоро, но такие догадки беспочвенны. Хутайни отстроил Мангуп и Пойку. Х-Ф. Байер относил надпись с упоминанием Хутайни к 1301 г. Он в ней назван всадником. Необходимо упомянуть и о военачальнике Тзитсе, который, вероятно, был татарином. Временем его деятельности считали период власти Токтамыша в Улусе Джучи. Вышеупомянутые сотники были наёмниками из кавказцев-лазов. В 60-70-х гг. XIV в. ещё нельзя говорить об оформлении княжества Феодоро. По мнению Д. Мыца, существовали общины в Готии со своей аристократией в виде сотников. Х.-Ф. Байер считает их просто военными предводителями. Ни о каком княжестве Феодоро при правлении Токтамыша не может идти речи8.
      Когда в Золотой Орде начался династический кризис, итальянцы уже не считали себя чем-то обязанными татарам. Генуэзцы повели наступление на татарские зоны влияния. Защищаться пришлось даже татарам. Около города Солхат в 1362-1365 гг. были сооружены земляные валы. Крымским Улусом в 1362-1365 гг. правил Кутлуг-Буга. В 1361-1362 гг. началась постройка стен Мангупа. М. Крамаровский считал, что сооружение валов в 1363 г. было связано с литовской угрозой. По сведениям армянского сборника, который в 1363 г. подготовил Степанос сын Натера в Солхате, правитель города приказал выкопать ров около города и много домов уничтожил. В 1364 г. при неизвестных обстоятельствах погибли жители с. Лаки — Чупан и Алексей. В 1365 г. между Кутлуг-Бугой и Мамаем назревал конфликт. Мамай был кыйатом и родственником Тюлек-Тимура и Али-бея, а Кутлуг-Буга был найманом. В армянской рукописи указано, что в Солхате собрались беженцы со всего Крыма от Кеча (Керчи) до Сарукермана (Херсонеса). По сведениям источника, Мамай находился в дне пути от Солхата в Карасу (Карасубазар). По данным армянского летописца Аветиса, 23 августа 1365 г. Кутлуг-Буга бежал из Солхата. В 1368 г. в Солхате от голода погибло много горожан. Положение Крымского улуса было тяжёлым — Мамай переформатировал местную элиту, проведя чистки и, в ответ на экспансионизм генуэзцев, в 1375 г. приступил к сооружению стен из камня. Их строительство продолжалось до 1380 г. Относить же осаду Феодоро-Мангупа Мамаем к 1373-1380 гг., как это считает Х.-Ф. Байер вряд ли возможно. Во-первых, в Готии не было достаточно сил и ресурсов, чтобы противостоять татарам. Во-вторых, на эллинизированное население Крыма давили генуэзцы. Нужно отметить, что Херсонес и Готия пострадали от вторжения 1365 г. Был опустошён Херсонес. Также можно констатировать прекращение жизни на Баклы и Тепе-Кермене, были опустошены Гурзуф и Алушта. Предполагается опустошение Ламбата и исчезновение Ялты как поселения. Солхат же не особо пострадал от Мамая. При нём Солхатом правил Хаджи-Байрам-ходжа, Хаджи-Мухаммед, Сариги. Предполагается и правление наместника Шейх-Хассана9.

      Рис. 2. Осада монголами города. Миниатюра из «Собрания летописей» Рашид ад-Дина (начало XIV в.)
      Пользуясь анархией в Золотой Орде, генуэзцы захватили ряд татарских владений. В 1365 г. генуэзцы заняли 18 поселений от Qosio до Osdafum (Qosio — с. Солнечная Долина (Козы)), Sancti Joannis (Солнечногорское, Куру-Узень), Tarataxii (долина Ай-Ван), de lo Sille (Громовка, Шелен), Vorin (Ворон), Osdafum (урочище Сотера вблизи Алушты), de la Canechna (курорт Луч), de Carpati (Зеленогорье, Арпат), de lo Scuto (Приветное, Ускут), de Bazalega (Малореченское, Кучук-Узень), de Buzult (Рыбачье, Туак), de Cara ihoclac (Веселое, Кутлак), de lo Diauollo (Копсель), de lo Carlo (Морское, Капсхор), Sancti Erigni (Генеральское, Уоу-Узень), Saragaihi (упрочите Карагач), Paradixii (Богатовка, Токлук), с. Междуречье, de lo Cheder (Ай-Серес)) и город Судак. Эти земли вошли в Солдайское консульство. Поселения Орталан, Сартан и Отайя остались в составе Золотой Орды10. Территории около Каффы принадлежали Каффинской кампании. Присутствие генуэзских консулов в Алуште, Партените, Гурзуфе, Ялте в 1374 г. засвидетельствовано книгой массариев Каффы. В Готию прибыла миссия Антонио де Акурсу и Джиованни де Бургаро. Завоевание этих территорий генуэзцами можно датировать 60-70-ми гг. XIV в., то есть временем Великой Смуты (Замятни)11.
      Летом 1365 г. Мамай блокировал Каффу с суши. В ответ, 19 июля, генуэзцы взяли Судак. Об этих событиях сообщал Карапет из Каффы в памятной записи от 15 августа 1365 г. Он писал, что пришли тяжелые времена, и что Нер (он же Чалипег) исмаильтянин (мусульманин) убил многих христиан. Нарсес же убил многих мусульман и иудеев в Судаке. Под контроль генуэзцев попал не только Судак, но и его сельская округа. Отузская долина, которая ранее принадлежала татарам, также стала генуэзской. Отузы в 1366 г. вошли в церковный округ Каффы, который в церковном отношении подчинялся Константинополю. Важно указать, что греческие поселения края от 1204 г. до 1364 г. включительно находились под протекторатом Трапезундской империи. Еще в 1364 г. Заморье (Ператеа) упоминалось в титуле императора Алексея III. В надписи в церкви Св. Троицы в с. Лаки упомянуто о Чупане сыне Янаки и сыне Чупана Алексее, которые жили во время Темира (Кутлуг-Тимура). Генуэзское завоевание региона Крыма, населенного эллинизированным населением, которое находилось под властью Трапезундской империи и Золотой Орды, обозначило конец эпохи кондомината. В 1375 г. Мамаю удалось вернуть татарам контроль над Готией и сельской округой (18 поселений) Судака, но генуэзцы сохранили контроль над Судаком. Генуэзцы много раз отправляли посольства к Мамаю, желая урегулировать с татарами отношения. Консул Джулиано де Кастро отправлял посольства к Мамаю, Ага-Мухаммеду, неназванному императору татар (так обычно называли правителя Солхата) и к Ак-Буге. Мамай и Ага-Мухаммед требовали возвращения под контроль татар сёл между Каффой и Судаком. Требования татар были исполнены, и управление над селами было передано наместнику Солхата. В русских летописях указано, что после поражения в Куликовской битве Мамай бежал к генуэзцам в Каффу, где его и убили, однако в тюркских источниках упомянуто о гибели Мамая от рук сторонника Токтамыша. По гипотезе Р. Почекаева, Мамай действительно мог бежать в Крым и искать помощи у генуэзцев, но не был убит ими. Если эффективно противостоять Мамаю не могли даже генуэзцы, то что же говорить об общинах Готии.
      Администрация же Токтамыша в Крыму проводила отличную от Мамая политику. Целью татар было оживить торговлю с итальянцами. В 1380 г. наместник Солхата Яркасс (Черкес), представитель Конак-бега, подписал с генуэзцами новый договор, по которому возвращались завоевания 1365 г. В договоре от 23 февраля 1381 г. Джанноне де Боско и Ильяс сын Кутлуг-Буги подтверждали контроль Генуи над Готией и Судаком. Генуэзцам возвращались земли приморской части Готии и поселения Солдайского консульства. Консульства Гурзуфа, Ялты, Партенита и Алушты сначала были организованы в викариат Готии. В 1387 г. он был реорганизирован в Капитанство Готии, которое простерлось от Алушты до Чембело. По мнению А. Бертье-Делагарда, границы генуэзской Готии простирались от Туака до Фороса. Воюя с генуэзцами, феодоритский князь Алексей в 1У23 и 1433 гг. дважды захватывал Чембало, но оба раза был выбит оттуда генуэзцами. В Каффе был утвержден новый таможенник и чиновник для контроля над татарами Каффы. В 1382-1383 гг. между татарами и генуэзцами были подписаны дополнительные договора. В Каффе появился татарский тудун (наместник) , который контролировал татарское население города. Но даже эти шаги не привели к примирению между татарами и генуэзцами. В 1383-1385 гг. генуэзцы построили вторую линию фортификаций Каффы. В 1385-1386 гг. между татарами и генуэзцами происходил конфликт, известный под названием «Солхатская война». Генуэзцы занимали южное побережье Крыма. В 1358 г. они не допустили закрепления в гавани Калиеры венецианцев. В 1365 г. генуэзцы заняли территорию около гавани, а в последней четверти XIV в. соорудили там крепость12.
      По данным генуэзских документов, в 1380-1381 гг. общины Готии были переданы Ильясом сыном Кутлуг-Буги из владений Империи Татар (Золотой Орды) под протекторат генуэзцев. Население Готии принимало участие в «Солхатской войне» на стороне татар, и генуэзцам даже пришлось направить галеру из метрополии, чтобы подавить восстание. Начало строительства в Мангупе под руководством Чичикея нужно датировать 1386-1387 гг., поскольку в тексте есть указание, что эти события произошли при правлении Токтамыша13. В другой мангупской надписи упомянут тумарх (сотник) Хутайни. В надписи также упомянута местность Пойка. В. Мыц считает, что Пойка — это духовный и культурный центр Феодоро.
      По мнению С. Бочарова, Провато в 1382 г. контролировали татары, поскольку венецианцам была позволена остановка в этой гавани. Исследователь считает, что регион между Каффой и Судаком в 1382-1386 гг. снова контролировался татарами. В 1383 г. Бек-Булат ударил по Каффе. «Солхатскую войну» с генуэзцами начал Тука-Тимурид Бек-Булат, который требовал от генуэзцев признать его, как императора татар. В 1386 г. он провозгласил себя ханом в Крыму. Генуэзцы отказались признавать его власть, и в июне 1386 г. началась война. Тогда татарскими войсками руководил некто Саисале, которым Бек-Булат заменил Кутлу-Бугу. Об этом эмире было сообщение у армянского писаря. Сообщалось, что тот разорил передовой аванпост и много церквей и храмов вне Каффы. Села Йычал и Кыпчак были опустошены татарами. В мае 1387 г. гарнизон Каффы отбил нападение татар. Флот генуэзцев блокировал Керченский пролив и пути в Азак-Тану. 17 июня 1387 г. генуэзцы Каффы стреляли фейерверками в честь победы в Солхатской войне. Регион от Каффы до Судака снова стал генуэзским владением. Однако Крымская Готия осталась в составе Улуса Джучи. О Солхатской войне сообщалось и в надписи на армянском Евангелии. Автор надписи Саргис сообщал, что когда Полат-хан воевал с Каффой, при отступлении татар это поселение было захвачено генуэзцами. Татары были вынуждены подписать мирный договор с генуэзцами14.
      Войны Токтамыша с Тимуром не имели прямого влияния ка Крым. Эмиры Тимура опустошили татарские улусы на Днепровском Левобережье, но тимуридские хроники на фарси ничего не сообщали о пребывании Тимура или его полководцев в Крыму. Войска Тимура дошли только до реки Узи (Днепр). Арабские же хронисты сообщали об опустошении Крыма и содействовали появлению такого исторического фантома, как поход Тимура в Крым. Ибн Дукмак говорит, что Тимур овладел Крымом, 18 дней держал в осаде Каффу и захватил город. Практически то же пишет и ибн ал-Форат. Ал-Макризи просто сообщал, что Тимур занял Крым и взял Каффу. Ибн Шохба Ал-Асади говорит, что Тимур занял Крым. Ибн Хаджар ал-Аскалани писал, что в 1394-1395 гг. Тимур 18 дней держал в осаде Каффу, взял и опустошил её. Через два года после описываемых событий сообщалось, что Токтамыш воевал против генуэзских франков. Тимуридский хронист Муинн ад-Дин Натанзи просто указывал, что владения Токтамыша простиралась до Каффы. Османский историк XVII в. Ибрахим Печеви писал, что Тимур два или три раза лично вторгся в Крым. Но сведения османской хроники не находят подтверждения даже в арабских хрониках, не говоря уже о тимуридских. Тимуридские хронисты Низам ад-Дин Шами и Шараф ад-Дин Йазди сообщали о продвижении войск Тамерлана до Азака и Узи, но не Крыма. Действия войск Тамерлана затронули только Тану в Азаке. Поэтому закономерен вывод В. Гулевича о том, что арабские писатели искажают события в Крыму. Там действовал не Тимур, а Идигей. Он в 1397 г. должен был воевать у Каффы и Мангупа15.
      Однако влияние сведений арабских хронистов обозначилось на историографии вопроса. Предположение о вторжении Тамерлана в Крым высказали еще В. Смирнов, Ф. Брун и Н. Малицкий. Следуя за этой исторической традиции, А. Якобсон, А. Герцен и М. Крамаровский также не сомневались в том, что Тамерлан взял Каффу и опустошил Крым. Археологические исследования не подтверждают гипотезы этих учёных. Ни генуэзские, ни армянские крымские источники не зафиксировали пребывание врага около стен крымских городов. Единственным аргументом за, казалось бы, являются сведения иеромонаха Матфея о опустошении города Феодоро, но врагами названы «агаряне», которыми могли быть кто угодно из татар. Поскольку феодориты дружили с татарами Токтамыша, то их врагами могли быть лишь татары Тимур-Кутлуга и Идегея, а также иных противников Токтамыша. При этом Идегей лишь иногда мог отвлекаться на крымские дела, поскольку у него были куда более опасные враги — Токтамыш и Тамерлан16.
      Отдельно необходимо обратить внимание на мифический поход Витовта в Крым. На протяжении долгого времени учёные соглашались со сведениями Яна Длугоша о походе Витовта на Нижний Дон. Этом у верили М. Грушевский и Ф. Шабульдо. Сведения письменных источников критически проанализировал Я. Дашкевич. По сведениям Иохана Посильге, тевтонцы и литовцы пребывали в устье Днепра. Продолжатель Дитмара Любекского в хронике города Любек указывал, что литовцы под Каффой победили татар и покорили их себе. В другой хронике города Любека, которую написал Руфус, сообщалось, что Витовт, помогая Мосатану, собрал большое войско из ливов, русинов и верных царю (хану) татар, ворвался в край по направлению к Каффе, опустошил край и покорил его себе. Каффа в немецких хрониках была обозначением Крыма. Я. Дашкевич предположил, что литовцы со своими союзниками воевали в землях по направлению к Крыму на территории нижнего течения Днепра. Вполне вероятно, что Мосатан — это Токтамыш17.
      А. Якобсон считал, что в Крым вторглись войска Идегея. Гипотезы о крымском походе Тамерлана придерживали М. Сафаргалиев, А. Романчук и А. Герцен. В. Мыц считает, что археологический материал, собранный А. Романчук и А. Герценом, не подтверждает гипотез об опустошении Херсона и Мангупа. Вторжение войск Тамерлана в Крым В. Мыц считает историографическим мифом. В поэме иеромонаха Матфея сообщается о девяти годах вражды жителей города Феодоро с агарянами (мусульманами). Поскольку край входил в состав владений Золотой Орды, то собственно поход 1394-1395 гг. Тимура против Золотой орды привёл к обособлению княжества Феодоро, так как общины Готии ранее были лояльны хану Токтамышу. Конечно, татары этого не простили местному эллинизированному населению и опустошили Мангуп-Феодоро. Жителям пришлось заново отстраивать город18.
      «Агаряне» Матфея — это татары. Н. Малицкий считал их воинами Идегея. По данным одной из надписей, татары совершили набег и захватили два воза. Когда феодориты усышали об этом, то сразу отправили конницу для преследования татар. Они преследовали и убивали их до поселения Зазале. Феодоритские всадники, возглавленные таинственным человеком из Пойки, преследовали татар до реки Бельбек. Эти события предшествовали опустошению Феодоро. Понятно, что феодориты могли нанести татарам лишь локальные поражения во время небольших набегов, когда же татары собирали сильное войско, то феодориты были бессильны против них. Нужно сказать, что первыми датирующими время существования Феодоро источниками были надписи от 1425 и 1427 гг., где была указана дата 1403 г. А в 1411 г. генуэзцы сделали подарок Алексею, дуке (князю) Теодоро. В 1422 г. генуэзцы уже выделили деньги на охрану Чембало от Алексея, государя Теодоро. В конце XIV — начале XV в. происходило становление княжества Феодоро. Разрозненные общины аланов и готов в Крымской Готии объединились в единое государство, чтобы противостоять генуэзцам и татарам19.
      Действия феодоритов против агарян были связаны с внутренним противостоянием Идегея и Токтамыша. В мае 1396 г. Токтамыш вернулся из Литвы в Крым и провозгласил себя ханом этой территории. Осенью 1396 г. или зимой 1396-1397 гг. Тимур-Кутлуг и Идегей объединили свои силы против Токтамыша. Уже весной 1397 г. Тимур-Кутлуг изгнал Токтамыша из Крыма и предоставил тарханный ярлык Мухаммеду (сыну Хаджи Байрама)20. Но Токтамыш вернулся в Крым, а могущественный клан Ширин признавал его, как легитимного правителя Золотой Орды21.
      Поражение Токтамыша и Витовта в битве на Ворскле должно было содействовать восстановлению в Крыму власти Идегея. Принимая во внимание сведения иеромонаха Матфея, можно утверждать, что феодориты вернулись под власть Идегея только в 1404 г., когда была написана поэма иеромонаха Матфея. Заниматься одними только феодоритами Идегею мешала активность Токтамыша в разных улусах Золотой Орды, кроме того, в конце своей жизни Токтамыш достиг взаимопонимания с Тамерланом, и ожидался их общий поход против Идегея. Однако этому помешали почти синхронные смерти Токтамыша и Тамерлана. В последующие годы литовский князь Витовт, пользуясь войсками Токтамышевичей, беспокоил пограничье Золотой Орды. Разные огланы совершали походы на территорию, подконтрольную Идегею. В 1407-1419 гг. Идегей боролся за власть с Токтамышевичами, а также с рядом ханов, которых он сам ранее поставил. Вот, например, Шадибек захотел сместить Идегея, но это не удалось, и он вынужден был искать укрытия от эмира у ширваншаха Шейх-Ибрагима, которого поддерживали Тимуриды. Вместо него ханом был сделан Пулад. Его ставлеником в Крыму был правитель Алушты Ак-Берди-бей, которому Каффа заплатила деньги в 1410 г. В 1411 г. силы ставленника Идегея были выбиты из Крыма Джелал ад-Дином сыном Токтамыша. Летом и осенью 1411 г. в Крыму были упомянуты беи Черкес и Мухаммед, Джелал-ходжа и Балче. Армянский источник из Крыма под 1412 г. упоминал правление Джелал ад-Дина. В том году Джелал ад-Дин погиб в сражении со своим братом Керим-Берди. Новая креатура Идегея, Тимур, владел более восточными землями. Более того, он начал войну с Идегеем и вытеснил его в Хорезм. В Крыму же некто Кавка в 1413 г. взял в осаду Каффу. О том, кому он подчинялся, и подчинялся ли он кому-то вообще, неизвестно. В 1416 г. в Литву бежали Джабар-берди и Кепек, спасаясь от войск Идегея и его ставленника, хана Дервиша. На протяжении нескольких лет Идегей поддерживал свою власть в Крыму. В 1419-1420 гг. на золотоордынских монетах чеканились имена Бек-Суфи, Дервиша и Девлет-Берди. После смерти Идегея в 1419 г., в Крыму получил власть Бек-Суфи. Ему служили Ак-Берди и Исмаил, которые ранее подчинялись Идегею. Бек-Суфи служил Тенгри-Берди. В 1420 г. в Крым вторгся Улуг-Мухаммед и выдал ярлык на правление Керчью Туглу-бею. Там он сражался с Бек-Суфи, который удерживал власть еще в 1421 г. Потом борьба за трон развернулась между Девлет- Берди и Улуг-Мухаммедом. Девлет-Берди правил Крымом в 1421-1423, 1424, 1426-1428 гг. В 1421 г. каффинцы заплатили Девлет-Берди значительную сумму. В 1423 г. они сделали очередное подношение этому хану. При Девлет-Берди в Солхате правил Татол-бей, а после не го Кутлуг-Пулат. В 1424 г. больших успехов достиг Улуг-Мухаммед. Его ставленником в Солхате был Саид-Исмаил. В развернувшейся в этом году борьбе за Крым между Девлет-Берди и Улуг-Мухаммедом первый бежал из региона уже в июне. Трем сановникам Улуг-Мухаммеда каффинцы заплатили значительную сумму. На протяжении конца 1424-1425 гг. Улуг-Мухуммед отсиживался у Витовта, поскольку его изгнал Девлет-Берди. Генуэзцы финансировали последнего, пока тот удерживал Крым. Это было связано с тем, что каффинцы желали избежать татарских набегов. Зимой 1425-1426 гг. Улуг-Мухаммед находился в низовьях Днепра. Весной 1426 г. он завладел Крымом, но ненадолго. Вмешавшись в конфликт Барака с его противником (Улуг-Мухаммед был противником Барака и, помогая его врагам, ограничивал возросшую власть царевича из восточной части Дешт-и Кыпчак), он утратил контроль из-за вторжения Девлет-Берди. В 1426 г. армянин Ованес в письме Витовту от имени хана Девлет-Берди заверил великого князя, что хан никогда не был врагом Литвы. В 1427 г. контакты с Витовтом наладили беи из рода Ширинов. Представители этого рода не утрачивали возможности беспокоить Каффу. Первое своё письмо османскому султану Улуг-Мухаммед отправил в 1428 г. Осенью 1427 г. Улуг-Мухаммед владел Крымом и Нижним Поволжьем с Сараем. В 1428 г. татары разоряли монастыри в генуэзской части Крыма22.
      Поражения от Тимура, а также внутренние усобицы отвлекали внимание татар от Крыма и сделали возможным обособление Феодоро из состава Золотой Орды. Первым по-настоящему известным и достоверно установленным правителем Феодоро был Алексей I. Начало его правления относится к июлю 1411 г., когда генуэзские документы впервые зафиксировали Алексея. Имя Алексей (Кириалеси, Алеси) зафиксировал генуэзский нотарий Джиованни Лабаино, который находился при консуле и вёл переговоры с правителями греческих государств. В мае 1411 г. магистрат Каффы отправил к татарам дипломатическую миссию Джорджо Торселло. Неизвестно, к кому и с какой целью было отправлено посольство. Поскольку Феодоро оставалось независимым, то, скорее всего, разговор шёл о торговых делах генуэзцев. Необходимо отметить, что хан Пулад в 1410 г. опустошил поселение Тана в Азаке. К хану Тимуру посольство было отправлено скорее всего с целью добиться возмещения убытков и обговорить условия торговли, которые со времен Токтамыша не менялись. После визита к татарам Джорджо Торселло находился с дипломатической миссией в Готии (то есть Феодоро). 24 октября 1411 г. в Каффу прибыл Кеасий из Феодоро. Возможно, таким образом Феодоро и Генуя установили дипломатические отношения. В 1420 г. в Каффу снова прибыл посол феодориоов. Каффинцы договорились с ним о поставках продовольствия в Каффу23.
      Проведя исследование, мы пришли к таким выводам: отношения Джучидов с итальянцами и эллинизированным населением Крыма можно разделить на несколько периодов. В период 1342-1410 гг. нарастает напряжение в отношениях между татарами и итальянцами. В 1343 г. татары разгромили венецианскую Тану, и на протяжении 40-х гг. XIV в. Джанибек два раза воевал против Каффы и потепел в этих войнах поражение. Во время Великой Смуты (Замятни) в 1365 г. генуэзцы заняли земли, ранее бывшие кондоминатом Трапезундской Империи и Улуса Джучи, кроме Готии и Херсона. В 1375 г. беклярбек Мамай смог вернуть контроль над частью утраченных владений, кроме Чембало, Судака, Ялты, Алушты. В 1381 г. Токтамыш признал за генуэзцами завоевания 1365 г. Отношения Токтамыша с генуэзцами были сложными и сменялись с дружественных на враждебные. В 1386-1387 гг. генуэзцы выиграли Солхатскую войну против татар. В 1395 — 1396 гг. Каффа и генуэзские колонии Крыма не пострадали от войск Тамерлана. Вторжение чагатаев только затронуло венецианскую Тану в Азаке. Противостояние Идегея и Токтамыша обусловило выделение из состава Улуса Джучи княжества Феодоро. Общины аланов и готов консолидировались в княжество для того, чтобы противостоять генуэзцам и татарам. Идегей мог лишь иногда уделять внимание Крыму, поскольку был занят противостоянием с Токтамышем и Тимуром, а также их сыновьями.
      Комментарии
      * Топоним Каффа с двумя ф — калька с итальянского Caffa — как называли генуэзцы свою колонию, существовавшую на территории современной Феодосии с последней трети XIII в. по 1475 г., когда захватившие оную турки переименовали её в Кефе. Термин Каффа широко используется в нынешней украинской литературе (напр.: Феодосия, путеводитель. Симферополь, б. д. С. 7-8), тогда как в российской (до 1917 г., советской, включая украинскую, и постсоветской) научной и прочей литературе для обоих периодов, генуэзского и турецкого, принят топоним Кафа, с одним ф (см., напр.: Всемирная история. Т III. М., 1957. С. 788-789; Історія міст і сіл української РСР. Кримська область. Київ, 1974. С. 15, 624, 625); тем более, что поселение Кафа (греч. Кафас) в данном месте упоминается византийским императором Константином Багрянородным уже в Х веке (Константин Багрянородный. Об управлении империей / Пер. Г. Г. Литаврина. М., 1989. С. 255, 257 (гл. 53)). Г. Г. Литаврин в примечании уточняет, что «переименование Феодосии Кафой обычно относят ко времени после IV в.» (Там же. С. 454, прим. 24). Получается, что генуэзцы, равно как и турки, просто переиначили уже существовавшее название на свой лад. Под таким именем город был известен вплоть до 1784 г., когда, после вхождения Крыма в состав России, ему вернули изначальный древнегреческий топоним Феодосия (Богом данная). (прим. Д. А. Скобелева)
      Примечания
      1. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции: Источниковедческое исследование. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. 276 с.; Гулевич B. П. Северное Причерноморье в 1400-1442 гг. и возникновение Крымского ханства // Золотоордынское обозрение. № 1. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2013. С. 110-146; Гайворонский Л. Повелители двух материков. Т І: Крымские ханы XV- XVI столетий и борьба за наследство Великой Орды. К.: Майстерня книги; Бахчисарай: Бахчисарайський музей-заповедник, 2010. 400 с.; Мавріна О. С. Виникнення Кримського ханства в контексті політичної ситуації у Східній Європі кінця XIV — початку XV ст. // Сходознавство. № 25-26. К.: Інститут сходознавства ім. А. Кримського., 2004. C. 57-77; Маврина О. С. Некоторые аспекты генуэзско-татарских отношения в XIV веке // Там же. 2005. № 29-30. С. 89-99; Мавріна О.С. Від улусу Золотої Орди до Кримського ханства: особливості політичної еволюції // Там же. 2006. № 33-34. С. 108-119; Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша та зміна політичної ситуації на півдні Східної Європи наприкінці XIV ст. // Там же. 2006. № 35-36. С. 66-76; Мавріна О. Кримське ханство як спадкоємець Золотої Орди // Україна-Монголія: 800 років у контексті історії. К.: Національна бібліотека України імені В. І. Вернадського НАН України, 2008. С. 27-34.
      2. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро в XV в.: Контакты и конфликты. Симферополь: Универсум, 2009. 528 с.; Герцен А.Г. Описание Мангупа-Феодоро в поэме Иеромонаха Матфея // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Вып. Х. Симферополь: Крымское отделение Института востоковедения им. А. Е. Крымского, 2003. С. 562-589; Байер Х.-Ф. История крымских готов как интерпретация Сказания Матфея о городе Феодоро. Екитеринбург: Издательство Уральского университета, 2001. 477 с.
      3. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 10-1р, 14, 26, 43-44, 74.
      4. Типаков В. А. Общины Готии и капитанство Готии в уставе 1449 г. // Культура народов Причерноморья. № 6. Симферополь: Межвузовский центр Крым, 95X599. С. 218-224; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 79-86, П8-121 ; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... (2. 6; Кантарузин Иоанн. Истории / Пер. Е. 13. Хвальков. 2011; Р. Империя Степей: Аттила, Чингисхан, Тамерлан // История Казахстана в западных источнииах. Т II. Анматы: Санат, 2005. C. 154; Wheelis M. Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa; Ciociltan V. The Mongols and Black Sea Trade in Thirteenth and Fourteenth Centuries. Leiden: Brill, 2012. P. 204-212.
      5. Бочаров С. Г. Отуз и Калиера // Золотиордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды, посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань , 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани; ООО Фолиант, 2011. С. 255; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция. C. 122, 169, 171-172, 178-179.
      6. Григорьев А. П, Григорьев В. П. Коллекция.... C. 123, 130, 148, 157-159, 163—164, 166.
      7. Там же. C. 185, 187-189, 192-194.
      8. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 14-15, 18-19, 23, 30-34, 54—55; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 178-193.
      9. Крамаровский М. Г. Человек средневековой улицы: Золотая Орда, Византия, Италия. СПб., Евразия, 2012. С. 220-227; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 41-42; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 196; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди і західні землі улусу Джучі в кінці ХIIІ-XIV ст. // Спеціальні історичні дисципліни: питання теорії та методики. Число 22-23. К.: Інститут історії України, 2013. С. 153-155.
      10. Бочаров С. Г. Заметки по исторической географии генуэзской Газарии XIV-XV веков: Консульство Солдайское // Античная древность и Средние века. Вып. 36. Екатеринбург: Изд-во УрФУ им. Б. Н. Ельцина, 2005. С. 282-285, 289-292.
      11. Типаков В. А. Общины Готии... (2. 218-224.
      12. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 94-96; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 39; Пономарев А. Л. «Солхатская война» и «император» Бек Булат // Золотоордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды», посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань, 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани, ООО Фолиант, 2011. С. 18-21; Бочаров С. Г. Отуз и Калиера. С. 254-255, 260-261; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. СПб.: Евразия, 2010. C. 232-233; Типаков В. А. Общины Готии. С. 218-224; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 194—195.
      13. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 28-30; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 184—191.
      14. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 96; Пономарев А. Л. «Солхатская война». С. 18-21; Бочаров С. Г Отуз и Калиера. С. 254-255; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 7, 33; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 195; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      15. Золотая Орда в источниках. Т 1: Арабские и персидские сочинения / Составление, вводная статья и комментарии Р. П. Храпачевского. М.: ЦИВОИ, 2003. C. 154, 168, 197, 201, 204, 315; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 45-47, 57-63; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Издание мордовского университета, 1960. С. 168; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      16. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 45-63.
      17. Там же. C. 16-18; Дашкевич Я. Р. Литовські походи на золотоординський Крим в кінці XIV ст.: між історією та фікцією // VIII сходознавчі читання А. Кримського. Тези міжнародної наукової конференції. м. Київ, 2-3 червня. К.: Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України, 2004. С. 133-135; Гулевич В.П. Тука-Тимуриди... С 160.
      18. Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша... (2. 72-73; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... C. 580-587; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 46-55, 57-61; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. С. 168.
      19. Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 577; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 31; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 205-206.
      20. Мавріна О. Кримське ханство... С. 30; Мавріна О. С. Від улусу... С. 112-113; Заплотинський Г. Емір Едігей: оснолвні віхи державницької політики // Український історичний збірник. К.: Інститут історії України, 2005. Вип. 8. C. 40.
      21. Шабульдо Ф. М. Витовт и Тимур: противники или стратегические партнері. // Lietuva ir jos koimynai. Nuo normanu iki Napoleono. Вильнюс: Вага, 2001. С. 95-106.
      22. Чоркас Б. Степовий щит Литви: Українське військо Гедиміновичів (XIV—XVI ст.): науково. популярне видання. К.: Темпора, 2011. C. 50; Заки Валиди Тоган. Восточно-европейская политика Тимура // Зооотоордынская цивилизация. Вып. 3. Казань: Изд-во «Фэн» АН РТ, 2010. С. 214; Zdan M. Sitosunki litewsko-tatarskie za czasow Witolda, w. Ks. Litwy // Ateneum Wileńskie: Czasopismo naukowe poswiecone badaniom prieszlosci ziem Wielkiego X. Litewskiego. Rocznik VII. Zeszyt 3-4. Wilno, 1930. S. 564-569; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро. С. 576-578; Гулевич В. П. Северное Причерноморье. С. 111-112, 114-115, 118—121;Гулевич В. П. Крым и императоры Солхата в 1400-1430 гг: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. № 4 (6). Казань, 2014. С. 166-181.
      23. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 69-71; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 206.