Sign in to follow this  
Followers 0

Стегний П. В. Первый раздел Польши и российская дипломатия

   (0 reviews)

Saygo

Три раздела Польши, случившиеся в просвещенном XVIII в., не обойдены вниманием историков. В различных странах издано и продолжает выходить в свет огромное количество монографий, мемуарной литературы, архивно-документальных публикаций, в которых подробно излагаются и анализируются обстоятельства исчезновения польского государства с карты Европы1. Разброс же мнений относительно причин трагедии Польши остается значительным: в частности, одна группа польских историков ("пессимисты") видит их в "военной, политической и дипломатической слабости Речи Посполитой", другая ("оптимисты") - в "неблагоприятном для Польши соотношении сил европейских держав и ее противоречиях с Россией и Пруссией"2. В очерченном пространстве время от времени делаются попытки нестандартно взглянуть на проблему разделов3. Однако основные стереотипы, сложившиеся еще в конце XVIII - начале XIX в., под влиянием сначала французской, чуть позже - немецкой и австрийской, польской, русской 4 исторической школы особых изменений не претерпели.

First_Partition_of_Poland1772.png
Первый раздел Речи Посполитой
Rejtan_Upadek_Polski_Matejko.jpg
Картина Яна Матейко "Rejtan na Sejmie 1773 roku" изображает Тадеуша Рейтана, который 21 апреля 1773 года на сейме лег, преградив депутатам выход со словами: "Только через мой труп" ("Chyba po moim trupie!") В русской википедии его слова, как и название картины, искажены.

 

Между тем, временные рамки "польской аномалии" не ограничились XVIII в. Рецидивы разделов Польши в XIX (Венский конгресс) и XX веках (пакт Молотова - Риббентропа) показали, что мы имеем дело со сложнейшим историческим феноменом, природа, причины и следствия которого во многом остаются недостаточно выясненными. Скоординированная работа российских, германских и польских историков в рамках действующих двусторонних комиссий могла бы помочь строить настоящее и будущее Центральной и Восточной Европы не на минном поле взаимных претензий и обид, а на прочном фундаменте общности судеб и долгосрочных интересов. Думается, что ни методические, ни архивные ресурсы для этого еще далеко не исчерпаны.

 

Исследование базируется в основном на документах Архива внешней политики Российской империи МИД России, а также Государственного архива Российской Федерации и Российского государственного архива древних актов, значительная часть которых пока или недостаточно изучена, или нуждается в уточненных оценках.

 

В настоящей работе предпринимается попытка вернуться к первоистокам проблемы первого раздела Польши в контексте развития международных отношений в Европе на этапе кризиса Вестфальской системы, подведшей итоги бушевавшей в Европе Тридцатилетней войны (1618-1648 гг.), проанализировать линию российской дипломатии в польских делах в увязке со стоявшими перед Екатериной II сложнейшими внутриполитическими и династическими проблемами.

 

Автор выражает искреннюю признательность советнику Историко-документального департамента МИД России О. А. Глушковой за помощь в подборе архивных материалов.

 

ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС В НАЧАЛЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ЕКАТЕРИНЫ II

 

В первые же дни после переворота 28 июня 1762 г., приведшего ее к власти, Екатерина была вынуждена вплотную заняться внешнеполитическими делами. За неполные шесть месяцев своего царствования Петр III сумел коренным образом изменить военно-политическую ориентацию России, воевавшей в Семилетней войне (1756-1763 гг.) в союзе с Австрией, Францией и Саксонией против Пруссии и Англии. Заключив в апреле 1762 г. сепаратный мир, а в июне - и союзный трактат с Пруссией, он приказал эвакуировать российские войска не только из Восточной Пруссии, население которой уже присягнуло России, но и из других владений Фридриха II, занятых в ходе войны. Ультиматум Дании по поводу Шлезвига, чреватый опасностью войны за чуждые России голштинские интересы, нелепое и неуместное пруссофильство, демонстративное неуважение к традициям и обрядам православной церкви - все это вызвало такое недовольство в армии и обществе, что низложение Петра III и восшествие Екатерины на престол приобрело характер народной революции.

 

Такая ситуация требовала от Екатерины незамедлительно дистанцироваться от наиболее одиозных сторон политики Петра III. Однако распорядившись о немедленном прекращении приготовлений к датскому походу, успокоив Копенгаген и отправив голштинские войска на родину, новая императрица подтвердила сепаратный мир, заключенный Петром III с Пруссией, воздержавшись только от ратификации союзного трактата и связанных с ним планов повернуть корпуса З. Г. Чернышева и М. Н. Волконского, находившиеся в Восточной Пруссии и Померании, на помощь Фридриху. К концу 1762 г. российские войска были в основном выведены из Пруссии.

 

Главным принципом дипломатии начинавшегося царствования было провозглашено проведение самостоятельной, ориентированной на государственные интересы политики во внешних делах5. "Время покажет, что мы ни за кем хвостом не тащимся"6, - из этой резолюции Екатерины на депеше посла в Берлине князя Долгорукова от 8 (19) ноября 1763 г. вскоре выросла панинско-екатерининская система "Северного аккорда".

 

Намечая летом 1762 г. контуры своей внешней политики, Екатерина, конечно же, не видела смысла в возобновлении войны против Пруссии ради интересов Австрии или Саксонии7. Еще меньше ей, как впрочем и Петру III, должна была импонировать идея приобретения Курляндии в обмен на передачу Польше Восточной Пруссии и восстановление спокойствия на российско-польской границе.

 

С Курляндией, находившейся в то время в полувассальной зависимости от Польши, Екатерина решила вопрос проще и радикальнее, поменяв правившего в Митаве саксонского герцога Карла на возвращенного из ссылки Бирона, вернувшего эту балтийскую страну в орбиту российского влияния8. Та же схема - доминирование с помощью своего ставленника - должна была казаться оптимальной Екатерине и в отношении Польши - но при условии гармонизации (динамического баланса) отношений России с обоими германскими государствами - Австрией и Пруссией. Отсюда - предпринятые осенью 1762 г. попытки посредничать при заключении мира между Веной и Берлином, декларация о необходимости сохранения баланса сил в Священной Римской Империи германской нации и, наконец, высказанная Екатериной в письме Фридриху II от 17 ноября 1762 г. мысль о стремлении принести пользу "Германии вообще"9.

 

Однако "Германии вообще" еще не существовало. Была Австрия Габсбургов и Пруссия Гогенполлернов, уже дважды при жизни Екатерины ввергавшие Европу в войны из-за Силезии. В Вене привыкли извлекать дипломатические выгоды из военных побед России, своего традиционного союзника с петровских времен. Поэтому австрийский посол в Петербурге граф Мерси Д'Аржанто не мог в своих депешах скрыть удивления и раздражения "политическими софизмами", исходившими из ближайшего окружения императрицы, смысл которых сводился к тому, что Россия по своему положению и внутреннему устройству вовсе не нуждается в союзах с иностранными державами10. И напротив, прибывший в Петербург в ноябре 1762 г. новый прусский посол Виктор Фридрих Сольмс, неутомимо интриговавший против Австрии и Саксонии, так строил свои первые контакты с канцлером М. И. Воронцовым и воспитателем наследника престола Н. И. Паниным, что последний, "судя по заботливому состоянию, в каком находился тогда прусский король по неимению ни с кем никакого союза", не сомневался, что "он в замену обеспечения своего нашим союзом, а наипаче по пункту Силезии, охотно уступит нам в общих делах первое место и свободное поле"11. В целом специфика взаимоотношений в треугольнике Вена - Берлин - Петербург, отразившая противоречивые итоги Семилетней войны, во многом предопределила логику развития ситуации в польских делах, а именно они в начале царствования Екатерины II вышли на авансцену политической жизни в Европе.

 

Дело в том, что к середине XVIII в. противоречия олигархического государственного устройства Речи Посполитой - всевластие шляхты и католической церкви, принцип единогласия принятия решений на сеймах - liberum veto, выборность короля - достигли своего апогея. Огромная страна, раскинувшаяся от берегов Балтики до границ Османской империи, включая обширные области с украинским и белорусским православным населением, окончательно превратилась, используя выражение С. М. Соловьева, в "res nullis", ничью вещь, "запасный магазин Европы".

 

Европейские державы и прежде всего соседи Польши - Австрия, Россия и Пруссия - способствовали консервации анархии, окончательно воцарившейся в Польше после пресечения в 1572 г. польско-литовской династии Ягеллонов, хотя цели их при этом были различными. Если прусский король Фридрих II еще в так называемом "Первом политическом завещании", написанном в 1752 г., объявил присоединение польской Пруссии одним из главных условий выживания собственной страны, то Австрия и Россия исходили прежде всего из стратегической важности установления контроля над польско-литовским государством, расположенным на рубеже Западной и Восточной Европы, на границе католицизма и православия. В их подходах к методам осуществления этой задачи сохранялись, однако, принципиальные различия. Петр I, способствовавший укреплению на польском престоле представителей саксонской династии Веттинов, неоднократно отвергал предложения прусского короля Фридриха Вильгельма и саксонского курфюрста Августа II поделить часть польских владений между Пруссией, Саксонией и Россией. Со времени так называемого "немого сейма" в Варшаве в 1717 г. Россия стала основным гарантом польского государственного устройства, обеспечив себе преимущественные позиции в Речи Посполитой.

* * *
"Прощайте, странные случаются в мире ситуации", - так заканчивалось знаменитое письмо Екатерины Станиславу Понятовскому, написанное ею всего через месяц после прихода к власти, - 2 августа 1762 г. Более интересно, однако, начало письма, которое звучит следующим образом: "Я незамедлительно направляю послом в Польшу графа Кейзерлинга с тем, чтобы он сделал Вас королем после кончины нынешнего, а если это окажется невозможным, князя Адама"12.

 

Мотивы, побудившие императрицу написать это письмо, более того, доверить его доставку австрийскому послу в Петербурге, казалось бы, ясны. Екатерина, видя шаткость и даже опасность своего положения, пыталась удержать рвавшегося в Петербург Понятовского в его имении Пулавы, где он проводил целые дни, лежа ничком на неразобранной постели, в головах которой стояли два портрета российской императрицы.

 

Не все, однако, обстояло так просто. Король Польши, саксонский курфюрст Август III, был стар и болен. С возможностью его внезапной смерти в Вене, Берлине и Петербурге вынуждены были считаться с начала 50-х годов, когда даже обсуждалась идея досрочного избрания на польский престол его сына. Зная это, Август III не только не скрывал, но афишировал свою лояльность России. Он, единственный из ее союзников по Семилетней войне, безропотно поддержал декларацию Петра III от 23 февраля 1762 г. о заключении сепаратного мира с Пруссией13.

 

Еще более нестандартной выглядела идея Екатерины возвести на польский престол своего бывшего фаворита, если учесть, что в первое время по воцарении в ее ближайшем окружении преобладали "австрийцы". Среди них - возвращенный из четырехлетней ссылки А. П. Бестужев-Рюмин, убежденный в необходимости для России действовать в польских и турецких делах в союзе с Австрией, близкий к нему фаворит Екатерины и основной участник возведения ее на престол Г. Г. Орлов. Проявлять сугубую осторожность в польских делах рекомендовал и канцлер М. И. Воронцов, советовавший в докладе, подготовленном в июле 1762 г., "и не помышлять о возвращении захваченных поляками земель, поскольку не в интересах России предпринимать новую войну, в которой Польшу поддержит Турция"14. Екатерина знала, что лишь два человека из ее ближайшего окружения - Панин и Кейзерлинг - поддержат ее планы в отношении Понятовского.

 

Но осенью 1762 - зимой 1763 гг. она неоднократно заверяла Понятовского в твердости своего намерения возвести его на польский престол. В чем же причина такого упорства?

 

Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, нам придется вернуться в 1755 год, когда 23-летний граф Станислав Понятовский впервые появился в Петербурге в свите нового английского посла Чарльза Хэнбури-Вильямса. В фондах ГАРФ сохранилась подготовленная в 1865 г. для Александра II рукопись, озаглавленная "Заметки о сэре Хэнбури - Вильямсе, его отношениях с Екатериной II и событиях его времени"15. Ее автор - тайный советник Бреверн, использовавший полученную российским МИДом от бывшего посла Англии в Берлине Роуза переписку Вильямса с Екатериной за вторую половину 1756 г. Знакомство с этим объемистым, более 500 стр., трудом не оставляет и тени сомнения в теснейших связях, существовавших между Вильямсом, его молодым протеже и прусской дипломатией. В этом были уверены осенью 1756 г. и Бестужев, и Елизавета Петровна, считавшая, что молодой поляк находится "aux gages du roi de Prusse"16. Вильямс и сам признавал, что получил от Фридриха II через английского посла в Берлине Митчела 100 тыс. французских экю на подкуп Бестужева. Воспользовался ли Бестужев денежными субсидиями от прусского короля, достоверно, не известно, но то, что Екатерина, будучи великой княгиней, неоднократно брала денежные кредиты от Вильямса (исправно вернув их после прихода к власти) - этот факт установлен.

 

Переписка между Вильямсом и Екатериной показывает, что посол, который и по складу личности, и по задачам, которые ставились перед ним, выглядел скорее авантюристом международного масштаба, чем дипломатом, в деталях обсуждал с ней ее поведение в случае восхождения на российский престол 17 . Не случайным в этом контексте выглядит и упоминаемое Вильямсом имя Н. И. Панина, в то время российского посла в Стокгольме. "Письма Панина доставили мне большое удовольствие, - писал Вильямс. - Особенно последнее. Оно так прелестно, что я могу угадать в его авторе будущего вице-канцлера"18. Упоминание Вильямсом о переписке между Паниным и великой княгиней, относящееся к 1756 г., существенно меняет устоявшееся представление о том, что доверительные отношения между Екатериной и будущим руководителем ее внешней политики сложились, начиная с 1760 г., когда он был назначен обер-гофмейстером (воспитателем) великого князя Павла Петровича.

 

Не случайной фигурой в этой компании выглядел и Герман Карл Кейзерлинг, которому предстояло сделать Понятовского королем Польши. Курляндец по происхождению, он еще в 1733 г., будучи российским послом в Варшаве, помогал только что взошедшему на престол Августу III упрочить свои позиции. Кейзерлинг был своим человеком в семье Понятовского, признававшего, что Кейзерлинг "приобрел интимную дружбу со стороны моей семьи, а также всеобщее уважение и расположение"19. С 1744 г. он преподавал Станиславу логику и математику, привыкнув с тех пор смотреть на будущего короля Полыни как на своего ученика. В 1747-1749 гг. Кейзерлинг был послом в Берлине, где пользовался доверием Фридриха II. Именно Кейзерлинг убедил родителей Понятовского отправить его в Берлин к известному тогда доктору Либеркюну (в юности Понятовский страдал от спазм в желудке), где он и познакомился с Вильямсом.

 

Роль Понятовского в игре, затеянной Вильямсом в Петербурге, очевидна. Молодой польский патриот, представитель влиятельного клана Чарторыйских, считавшегося в то время главным оплотом российского влияния в Польше, ознакомил великую княгиню с разработанным Чарторыйскими планом укрепления "предполья" с учетом российских интересов. Суть его, как можно предположить, сводилась к стремлению заручиться поддержкой Россией широкой программы реформ в Польше, включая восстановление наследственной монархии (разумеется, на польском престоле должен находиться не просто Пяст, но представитель Чарторыйских), в обмен на определенные обязательства нового польского короля перед Петербургом.

 

"Надеюсь, что когда-нибудь Вы сделаете его (С. Понятовского. - П. С.) королем Польши, - эта фраза из письма Вильямса Екатерине от 26 октября 1756 г. многое объясняет20.

 

Недолгое, но сумбурное царствование Петра III, казалось, должно было поставить крест на этих планах. И действительно, австрийский посол Мерси Д'Аржанто в депеше графу В. А. Кауницу от 14 апреля 1762 г. сообщал, что "русский государь сказал некоторым своим министрам и приближенным, что в случае, если бы король польский умер, он употребит все усилия, чтобы доставить упраздненный престол принцу Генриху Прусскому" 21. Через десять дней австрийский посол добавил к этому, что ему "стало известно из достоверного источника" о подготовке соглашения, в силу которого "королю прусскому будет обещана Польская Пруссия, а императору русскому - Малороссия или польская часть Украины"22.

 

Однако в третьей секретной статье русско-прусского союзного договора от 6 июня 1762 г., подписанного Петром III, но не ратифицированного Екатериной, предусматривалось обязательство сторон способствовать тому, чтобы "избран был в короли Польские кто-либо из Пястов, который интересам самой нации, также и всех сочувственных держав приличественнее будет"23.

 

В Архиве МИД сохранился русский проект24 и прусский контрпроект25 третьей секретной статьи к союзному трактату, из которого видно, что идея избрания Пяста на польский престол исходила от Фридриха II.

 

Нет никаких оснований утверждать, что, настаивая на избрании польским королем Пяста, Фридрих II имел какие-то планы в отношении Понятовского. Вместе с тем вполне очевидны как антисаксонская подоплека позиции прусского короля, так и сложившееся у него ко времени окончания Семилетней войны понимание, что удовлетворить свои территориальные претензии к Польше он сможет только в союзе с Россией.

 

Рескрипт о назначении Кейзерлинга был подписан Екатериной 8 августа 1762 г., в Варшаву он прибыл в конце года. В инструкциях, которыми снабдили нового посла, особо выделена необходимость утверждения в Курляндии Бирона вместо сына Августа III саксонского герцога Карла. Среди важнейших были названы задачи добиваться признания Польшей императорского титула русских государей, удовлетворения жалоб польских подданных православного вероисповедания, подвергавшихся преследованиям со стороны католиков и униатов, заняться упорядочением пограничных отношений, чтобы "подданные каждой страны знали что, кому и куда принадлежит", возвращением беглых, особенно староверов, находивших прибежище в Польше. Особо было приказано стараться о воссоздании в Речи Посполитой "русской партии", причем в этом контексте предлагалось обратить внимание на старых доброжелателей России, среди которых первыми назывались Чарторыйские26.

 

К инструкции прилагалась собственноручная записка Екатерины Кейзерлингу27, написанная, как мы полагаем, с единственной целью - зафиксировать, хотя бы и в неофициальной форме, главное поручение, которое давалось послу, - обеспечить после смерти Августа III избрание короля из поляков. Вполне уместен и вывод о том, что вопрос об избрании короля был обсужден Екатериной с Кейзерлингом устно.

 

Осторожность первых шагов Екатерины в польских делах вполне оправдывалась сложной расстановкой сил, которую Кейзерлинг застал в Варшаве. Многочисленная и влиятельная "фамилия" Чарторыйских, которую возглавляли великий канцлер Литовский Михаил и воевода Русский Август, была готова действовать совместно с Россией, хотя относительно кандидатуры Понятовского в польские короли в ее рядах единодушия не было. Многих смущал его явно недостаточный политический опыт и молодость. Чувствуя слабость поддержки даже внутри собственного клана, Понятовский метался, то обвиняя Кейзерлинга в недостаточно активном отстаивании его интересов, то жалуясь в письмах Екатерине на интриги дипломатов в Варшаве и Петербурге, о которых информировал его, и весьма недобросовестно, датский посол в российской столице Остен28.

 

Чарторыйские, будучи одними из богатейших магнатов Польши, могли рассчитывать на поддержку четвертой части шляхты. Наиболее серьезным их соперником была партия коронного гетмана Браницкого, ориентировавшаяся на Францию. В саксонской партии главную роль играли Радзивиллы, имевшие огромные поместья в Литве и Польской Пруссии.

 

Первоначальные расчеты "фамилии" были связаны с продвижением своего кандидата в короли конституционным путем. Однако активизация Чарторыйских на провинциальных сеймиках привела к их открытому столкновению с кланами Мнишеков и Потоцких, придерживавшихся просаксонской ориентации. Через несколько недель люди Радзивилла пытались взять штурмом дом, в котором жил Понятовский в Вильно во время выборов в трибунал Литвы.

 

В этой обстановке Чарторыйские и Понятовский сделали ставку на открытую поддержку сто стороны России. "Поскольку досадное положение, в котором я оказался, и причины, вызвавшие его, известны Вашему императорскому величеству, - писал С. Понятовский в письме Екатерине от 10 декабря 1762 г., - то уважение, которое я питаю к Вашему чувству справедливости и благожелательному ко мне отношению, не позволяет мне прямо просить Вас о применении силы. Единственное, что я осмеливаюсь Вам сказать, и надеюсь, что это будет мне позволено, это напомнить о жертвах, которые из дружбы ко мне совершили столь многие люди, готовые помочь осуществлению видов Вашего величества. Долг признательности заставляет меня говорить в их пользу"29.

 

Это первое письмо, отправленное Понятовским официально, через Кейзерлинга, следует рассматривать как изложенную в характерной для будущего короля уклончивой манере просьбу о помощи. Дело в том, что еще 11 сентября 1762 г. Екатерина выразила через своего посла в Варшаве старшему из братьев Понятовских соболезнования в связи со смертью их отца, последовавшей в конце августа. В ответном письме Казимир Понятовский писал, что поддержка Екатерины составляет "единственную надежду" его и его братьев и заверял, что "мы приложим все свои силы и усердие, чтобы убедить Вас в нашей почтительной преданности к священным интересам Вашего величества"30.

 

О необходимости принятия срочных мер в поддержку Чарторыйских свидетельствовали, казалось бы, и полученные в начале февраля 1763 г. тревожные известия о состоянии здоровья Августа III. Однако в итоге созванной по этому поводу 3 февраля конференции с участием канцлера М. И. Воронцова, вице-канцлера А. М. Голицына, Н. И. Панина, А. П. Бестужева-Рюмина и М. Н. Волконского российским послам в Париже, Вене, Лондоне, Берлине и Константинополе были направлены рескрипты, в которых говорилось, что хотя российским интересам соответствовало бы избрание на польский престол природного поляка - Пяста, но "выбор наш не решен", в связи с чем в Петербурге "намерены предоставить в нем полную свободу полякам, лишь бы не было и никакого другого давления"31.

 

О том, в какой тайне готовила Екатерина избрание Понятовского, свидетельствуют именные рескрипты, отправленные 5 февраля 1763 г. Кейзерлингу в Варшаву. В одном из них, официальном, говорилось: "Как старость лет, так и настоящее болезненное состояние Его величества короля Польского великую подают нам причину заблаговременно принять надлежащие меры, дабы в случае кончины Его величества возведен был на польский престол такой король, от которого Государственные наши интересы не токмо никакого ущерба не претерпели, но паче вящее приращение возыметь могли б"32. Далее со ссылкой на "долговременное искусство", которое он приобрел в Варшаве, Кейзерлингу поручается "как наискорее нам донести обстоятельно, кто бы, по Вашему рассуждению, наиспособнейшим к тому быть мог из чужестранных ли принцев или из Пястов и на кого бы мы в рассуждении Государственного нашего интереса больше надежды иметь могли?"

 

В другом же, секретнейшем рескрипте, подписанном ею в тот же день33, без всяких экивоков говорилось: "Мы для собственного блага республики желаем, чтобы королем выбран был собственный их патриот, таланты и достоинства к тому имеющий. К чему со своей стороны назначиваем (следующие слова вписаны рукой Екатерины) стольника литовского графа Понятовского или князя Адама Чарторыйского". Кейзерлингу предписывалось делать "внушения при всех удобных случаях" для избрания Понятовского, "о преданности которого к нашей империи мы известны и для утверждения его на польском престоле употребим все способы и от Бога дарованные нам силы"34.

 

Совершенно исключительные меры предосторожности, предпринятые Екатериной в переписке с Кейзерлингом, свидетельствуют, на наш взгляд, о том, что в ходе конференции 3 февраля ей еще не удалось добиться одобрения кандидатуры Понятовского на польский престол. С достаточной уверенностью можно сказать, что тогда императрица могла рассчитывать на поддержку только со стороны М. И. Воронцова и Н. И. Панина, контрассигновавших ее секретнейший рескрипт Кейзерлингу.

 

Даже Кейзерлинг, настроенный вполне антисаксонски, проявлял, по-видимому, в то время какие-то колебания в отношении Понятовского, сильные и слабые стороны которого были ему известны лучше, чем многим другим. Во всяком случае, осенью 1762 г. Понятовский неоднократно просил Екатерину в частной переписке заменить Кейзерлинга М. Н. Волконским. Когда Екатерина отказала - Понятовским и Чарторыйскими овладела идея ускорить естественный ход вещей и решить в свою пользу вопрос о престолонаследии еще при жизни престарелого Августа III с помощью объединения лояльной им шляхты в конфедерацию и русского оружия.

 

Просьбы Чарторыйских попали в Петербурге на благодатную почву. В феврале Сенату был дан указ заготовить 30 тыс. рублей для "чрезвычайных надобностей". Летом 1763 г. находившиеся в Польше незначительные отряды русских войск, охранявшие склады, оставшиеся после окончания Семилетней войны, были усилены до 1,5 - 2 тыс. человек.

 

Понятовский в "Мемуарах" утверждал, что Кейзерлинг поддерживал идею создания антисаксонской конфедерации. Фридрих II в переписке со, своим послом в Петербурге Сольмсом также выражал готовность поиграть, не особенно связываясь, с идеей конфедерации, поскольку он одно время подозревал Екатерину если не в тайных симпатиях к Саксонии, то в желании как-то устроить судьбу сына Августа III принца Карла, свергнутого ею с курляндского трона.

 

Против конфедерации решительно выступил Панин, считавший, что Кейзерлинг вовлекает Екатерину в опасную авантюру: "он неистово возражал против того, что императрица замышляла сделать в Польше"35. В результате летом 1763 г. отношения между Екатериной и Паниным осложнились, в столице начали поговаривать, что Кейзерлинг может быть отозван из Варшавы и назначен канцлером вместо М. И. Воронцова, просившегося за слабостью здоровья на воды36.

 

Только к концу июля 1763 г. Екатерина решила последовать советам Панина и отказалась от поддержки конфедерации. В рескрипте Кейзерлингу от 26 июля 1763 г. она написала знаменательные слова: "Благоразумная политика запрещает переменять королей". И чуть позже: "Мы термином польских дел определяем кончину королевскую"37.

 

Чарторыйским ничего не оставалось, как "умерить свое нетерпение", хотя и после этого Понятовский регулярно обращался к Кейзерлингу с просьбой о поддержке финансами или небольшими военными демонстрациями38.

 

Февральская 1763 г. "тревога", вызванная ухудшением здоровья Августа III, и совпавшее с ней по времени подписание Губертусбургского мира между Пруссией и Австрией способствовали достижению Екатериной II и Фридрихом II договоренности о выдвижении единого кандидата в короли Польши39, что повлекло за собой форсированное русско-прусское сближение в польских делах.

 

С этого времени характер официальной переписки двух монархов заметно изменился. Неприятная для Фридриха тема российского посредничества в прусско-австрийском примирении уступила в ней место откровенному обсуждению совместных действий по обеспечению беспрепятственного ввода войск в Польшу на время выборов короля, мер в отношении саксонского двора и Вены. В письме от 5 апреля 1763 г. Фридрих впервые осторожно поставил вопрос о возобновлении русско- прусского союзного договора 40 . 26 апреля 1763 г. Екатерина ответила: "Считайте, что он уже существует, хотя обычные формальности еще не соблюдены"41. Тем не менее согласование текста договора из-за противодействия Бестужева и поддерживавших его Орловых заняло около года.

 

К осени 1763 г. доверие между Петербургом и Берлином в польских делах уже настолько окрепло, что, когда в Петербург поступило сообщение о кончине 5 октября в Дрездене Августа III, Екатерина немедленно направила послание Фридриху, в котором назвала Станислава Понятовского российским кандидатом на польский престол. Согласие прусского короля действовать в этом вопросе заодно с Россией последовало незамедлительно42.

 

6 октября "во внутренних покоях императрицы" состоялось новое совещание по польским делам, в котором, кроме А. П. Бестужева-Рюмина и Н. И. Панина, участвовали сенатор И. И. Неплюев, Г. Г. Орлов, вице-канцлер А. М. Голицын и кабинет-секретарь императрицы А. В. Олсуфьев. Были обсуждены и намечены дипломатические и военные меры по обеспечению избрания на польский престол приемлемого для России кандидата, причем и на этот раз в протоколе имя С. Понятовского не было названо. Речь шла лишь о том, чтобы "домогаться об избрании в короли не из посторонних, но из Пястов, человека такого, который бы приписуя возведение свое на престол единственно России, ей бы всегда благодарностью обязан, от нее зависим и совершенно в ее интересах доброхотством ей предан был"43.

 

В конце заседания на совещание был приглашен вице-президент Военной коллегии З. Г. Чернышев, изложивший план, в соответствии с которым предлагалось воспользоваться наступившим в Польше междуцарствием для "округления западных границ путем присоединения к России Польской Лифляндии, воеводств Полоцкого и Витебского и части Мстиславского, находившегося по левую сторону Днепра". Главная идея Чернышева состояла в перенесении русско-польской границы за рубеж рек Западная Двина - Друзь - Днепр. План Чернышева не был формально одобрен участниками конференции, но в ее протоколе рекомендовалось "не выпускать оный проект из виду".

 

План Чернышева держался в строжайшей тайне. Он был вложен в пакет, на котором Екатериной собственноручно было написано: "Секретный план, поднесенный от графа Чернышева С. К. К. П. (то есть "на случай кончины короля Польского"). Окромя меня никому не распечатывать". Несмотря на это, сведения о характере обсуждавшихся вопросов каким-то образом просочились за границу. Циркуляром от 11 ноября 1763 г. дипломатическим представителям России было предписано опровергать слухи о том, что "якобы мы намерены с Е. В. Королем Прусским отнять от Республики Польской некоторые провинции и оные между собой разделить"44.

 

Дополнительные шаги для пресечения распространившихся слухов о предстоявшем разделе Польши в Петербурге были вынуждены предпринять в декабре 1763 г., после того как на конференции с А. М. Голицыным 8 декабря французский временный поверенный Беранже заявил, что "помянутый предосудительный слух собственно из Петербурга произошел" и он даже "знает имя повинного в этом русского вельможи"45.

 

Важнейшим следствием обсуждения польского вопроса на совещании 6 октября явилось назначение 27 октября Панина первоприсутствующим в Коллегии иностранных дел. Решающую роль в этом сыграла твердая поддержка Паниным на этом этапе развития ситуации в Польше намерения Екатерины добиться избрания Понятовского на польский престол.

 

11 ноября Екатерина подписала новую инструкцию (общее наставление) Кейзерлингу и направленному ему на подмогу в Варшаву в качестве полномочного министра племяннику Панина Н. В. Репнину. Это первый документ, дающий представление об истинных целях политики, которую Екатерина была намерена проводить в отношении Польши. Характерно само его начало: "Опорожненный польский престол и избрание на него нового короля есть случай наиважнейший существительного интереса нашей империи в рассуждении безопасности ея границ, так и наипаче еще ея особливых выгод для знатного участия в политической системе всей Европе и в ея генеральных делах". Далее перечисляются известные требования к Польше: признание Бирона в качестве курляндского герцога, обеспечение прав диссидентов, урегулирование пограничных споров, отмечается твердая решимость сохранить в Польше действующий государственный порядок, включая liberum veto и ограничения на количество национальных войск. Имя Понятовского как кандидата на польский престол вновь вписано императрицей в текст инструкции от руки.

 

Инструкцией от 11 ноября Кейзерлингу и Репнину предписывалось объявить Понятовскому об условиях, на которых Екатерина была готова поддержать его избрание. Послам надлежало уведомить претендента не только о том, что от него ожидается окончание пограничных с Польшей дел "по справедливости и к нашему совершенному удовольствию", но и о том, что он будет должен "во все время своего государствования интересы нашей империи собственными своими почитать, их остерегать и им всеми силами по возможности поспешствовать, нелицемерною и непременную сохранить к нам преданность и во всяком случае наши справедливые намерения подкреплять не отречется"46. Н. Д. Чечулин прав, когда называет этот пассаж из инструкции "страшно откровенным изложением целей русской политики"47. Собственно в этом, третьем пункте инструкции, обусловливавшим избрание Понятовского обязательством выполнить по существу все предъявленные ему Россией требования, заключалась завязка той трагедии, которая завершилась разделом Польши.

 

К такому выводу подводит и содержание пункта 11 инструкции. В нем говорилось, что если избрание короля не удастся обеспечить без ввода российских войск в Польшу, то "в таком случае мы уже не можем удовольствовать собственный интерес нашей империи предписанными вам в предыдущих статьях кондициями, и прежде ружья не положим, покамест не присоединим оным к нашей империи всю Польскую Лифляндию". Предписание Кейзерлингу и Репнину держать этот пункт в "наиглубочайшем секрете" ничего не меняет по существу дела.

 

Любопытен ответ С. Понятовского на послание Екатерины от 22 октября 1763 г., в котором она подтвердила поддержку Россией его кандидатуры на польский престол: "Вне всяких сомнений я не заслуживал бы Вашей поддержки, если бы душа моя не была наполнена теми патриотическими чувствами, которые Вам, Ваше величество, было угодно увидеть во мне". И далее: "Я с большим удовлетворением отмечаю, что чем больше мой народ будет узнавать точные намерения Вашего императорского величества, тем более он убедится в твердости и решимости Вашей воли и тем менее препятствий встретится для Ваших планов в Польше"48.

 

31 марта (11 апреля) 1764 г. в Петербурге были подписаны русско-прусский оборонительный трактат и секретная конвенция относительно Польши49. Тексты этих документов известны, поэтому отметим только, что в соответствии с артикулом третьим трактата Пруссия обязывалась выплачивать России ежегодные субсидии в 400 тыс. рублей в случае ее войны с Турцией и Крымом. Относительно Польши Екатерина и Фридрих достигли полного согласия о выборе короля (имя Понятовского было названо в "артикуле сепаратном секретнейшем" конвенции), зафиксировали готовность сохранять "вплоть до применения оружия" действующие "конституцию и фундаментальные законы" Польши, совместно выступили за возвращение диссидентам "привилегий, вольностей и преимуществ, которыми они ранее владели и пользовались как в делах религиозных, так и гражданских".

 

В Петербурге заключению союзного трактата с Пруссией придавали исключительно важное значение. Содержание подписанных документов действительно давало основание для вывода, что Фридрих сознательно отдавал инициативу России в том, что касалось выбора нового польского короля.

 

Для обеспечения избрания Понятовского Паниным были задействованы все средства: дипломатические интриги, военное давление50, подкуп шляхты. На эти цели было израсходовано около 1 млн. руб.

 

Наиболее серьезными противниками Чарторыйских была партия нового саксонского курфюрста Христиана Фридриха во главе с Радзивиллами, имевшими огромное поместье в польской Пруссии. Весной 1763 г. к ней примкнули партия коронного гетмана графа Браницкого, который, в случае непрохождения саксонского кандидата, сам мечтал о польской короне. Но после того как 6 декабря 1763 г. новый саксонский курфюрст умер, реальным соперником Понятовскому остался только Браницкий. Малолетний сын курфюрста Фридрих Август (ему было всего 13 лет) не мог считаться полноценным кандидатом.

 

Состоявшийся 26 апреля 1764 г. в Варшаве конвокационный (т. е. определивший процедуру выборов) сейм продемонстрировал эффективность тактики Панина и Чарторыйских. Сторонники Браницкого, количество которых достигало 2 тыс. человек, покинули сейм в знак протеста против присутствия российских войск. Несмотря на это в мае в Польшу был направлен новый корпус под командованием князя М. Н. Волконского, впоследствии ставшего послом в Варшаве.

 

Сейм признал императорский титул Екатерины, а также королевский титул за Фридрихом II, подтвердил согласие на назначение Бирона курляндским герцогом, выразил российской императрице благодарность за оказанную помощь. Браницкий был лишен гетманства, которое было передано князю Адаму Чарторыйскому. В Петербург отправлено благодарственное посольство во главе с графом Ржевусским, другом Понятовского.

 

Чарторыйские, воспользовавшись изменившимся в их пользу соотношением сил, провели на сейме ряд реформ, направленных на усиление полномочий короля в военных и финансовых вопросах. Кроме того, были подтверждены все прежние постановления против диссидентов, увеличены доходы казны путем введения ряда единых пошлин.

 

На коронационном сейме, состоявшемся 7 сентября 1764 г. под Варшавой, Понятовский был единогласно избран новым королем Польши под именем Станислава-Августа. Понятовский в разделе своих воспоминаний, озаглавленном "Анекдоты о моем избрании", ставил в заслугу Панину твердость, проявленную им накануне коронационного сейма, когда Екатерина якобы заколебалась, стоит ли называть Понятовского в качестве единственного кандидата России. В этот критический момент Панин, по мнению короля, на свой страх и риск дал соответствующие указания Кейзерлингу51. Подтверждения этой версии в российских архивах мы не обнаружили.

 

ДИССИДЕНТСКИЙ ВОПРОС И ПОСОЛЬСТВО Н. В. РЕПНИНА

 

На следующий день после избрания Понятовского, 8(19) сентября 1764 г., в Варшаве в возрасте 67 лет умер Кейзерлинг. На его место заступил Н. В. Репнин, протеже и племянник Панина. Молодой генерал-майор, отличившийся в Семилетней войне, он в 1762 г. выполнял дипломатические функции при прусской главной квартире в Берлине. Этим и ограничивался его дипломатический опыт, хотя Фридрих II, вполне оценивший как военные таланты Репнина, так и прямоту его характера, при расставании с ним сожалел.

 

Миссия Репнина в Варшаве имела исключительное значение, поскольку именно во время его посольства закладывались основы отношений России с Польшей постсаксонского периода. Судя по действиям Понятовского и Чарторыйских на конвокационном сейме в апреле 1764 г., они были уверены, что реформы, направленные на национальное возрождение Польши, будут поддержаны Россией в обмен на урегулирование территориальных, религиозных и других двусторонних проблем в том виде, в каком они формулировались договором о Вечном мире 1686 г. и ставились российскими дипломатическими представительствами в первой половине XVIII в.52.

 

В первые месяцы после избрания Понятовского из Петербурга поступали, казалось бы, вполне обнадеживающие для реформаторов сигналы. В сентябре 1764 г. прусский посол Сольмс сообщал в Берлин, что Панин поддержал идею польского чрезвычайного посла Ржевусского, друга Понятовского, о проведении различий между liberum veto и liberum rumpo53. Однако уже через два месяца, в ноябре 1764 г., Екатерина под влиянием Фридриха категорически воспротивившегося идеям молодых реформаторов, скорректировала предыдущие указания Панина, запретив Репнину поддерживать идею Ржевусского на предстоявшем в декабре коронационном сейме54.

 

Панин был очень раздосадован такой переменой в настроении Екатерины, поскольку еще 24 сентября специальным рескриптом он поставил перед Репниным задачу изложить на коронационном сейме требования немедленного уравнения в правах польских католиков, православных и протестантов в духе российско-прусской декларации о диссидентах, подписанной 11 июля 1764 г.55. Уступки Чарторыйским по вопросу liberum rumpo могли по расчетам Панина помочь Репнину, которому предписывалось внушить самому королю, что, победив "страшилище суеверия", он приобретет себе "бессмертную славу" и исполнит "торжественное обязательство" перед Россией. О том, какое значение придавали в Петербурге тому, чтобы диссидентский вопрос был решен уже на коронационном сейме, свидетельствует то, что в случае возражений посол должен был пригрозить, что императрица "некоторыми вынужденными способами" добьется того, что король, как подразумевалось в рескрипте, должен был сделать из благодарности к России за свое избрание56.

 

Однако первый приступ Репнина к диссидентскому вопросу оказался неудачным. Коронационный сейм, открывшийся 24 ноября, категорически отказался даже рассматривать декларацию о диссидентах. Более того, он подтвердил реформы, проведенные Чарторыйскими в апреле 1764 г., вызвав тем самым взрыв негодования в Петербурге. Ратификацию коронационным сеймом Вечного мира 1686 г., которой Россия добивалась несколько десятилетий, Екатерина и Панин сочли недостаточным проявлением лояльности.

 

Поскольку следующий сейм, согласно польской конституции, можно было созвать только через два года, в 1766 г., диссидентский вопрос выходил на главное место в российско-польских отношениях. С одной стороны такой поворот дела выглядел естественным. В силу статьи 9 Вечного мира 1686 г. Россия считалась покровительницей православного населения Польши. Требование уравнять в правах так называемых диссидентов (православных и протестантов) с католиками включалось во все без исключения русско-прусские трактаты, начиная с 1720 г. С другой стороны, диссидентский вопрос занял столь непропорциональное место в российской политике в Польше, что Фридрих II впоследствии назвал его "зародышем всех последующих проблем"57, не упоминая, однако, о том, что инициатива в возбуждении болезненного для поляков диссидентского вопроса зачастую принадлежала ему58. Скрытая подоплека его действий объяснялась тем, что значительное количество протестантов традиционно проживало на территории польской Пруссии.

 

Показателен в этом смысле и кризис, спровоцированный Фридрихом II зимой - весной 1765 г. в связи с введением на конвокационном сейме так называемого генерального тарифа. Уже в январе 1765 г. прусский посланник в Варшаве Бенуа объявил, что любые новые пошлины, затрагивающие население польской Пруссии, могут вводиться польским королем только по согласованию с Фридрихом II. В мемуаре, представленном по этому поводу Бенуа от имени жителей Восточной Пруссии и Данцига, утверждалось, что "Польская Пруссия со времени своего присоединения к Польше пользовалась привилегией не подчиняться законам, принятым на сейме, если ее представители, снабженные соответствующими инструкциями и полномочиями, на них не присутствовали"59.

 

В марте 1765 г. Фридрих приказал выстроить в Мариенверде на берегу Вислы таможенный пункт, на котором все товары, направлявшиеся в Данциг, облагались 10-процентной пошлиной. Понятовский, финансовое положение которого было крайне тяжелым, поскольку согласно польской конституции в течение первого года царствования короли не финансировались из бюджета, обратился за помощью к Екатерине. Учитывая активную поддержку Репниным просьбы короля, Екатерина убедила Фридриха пересмотреть свое решение. "Упразднение таможни в Мариенверде есть жертва, приносимая мной русской императрице, - писал Фридрих II Сольмсу в июне 1765 г. - Я прекрасно понимаю, что для меня никакая система не может быть так выгодна, как союз с Россией, так как никто не осмелится тогда тронуть меня"60.

 

Эпизод с успешным посредничеством России в урегулировании таможенных разногласий между Польшей и Пруссией не смог, однако, приостановить процесс неуклонного ухудшения русско-польских отношений из-за полного неприятия в Варшаве требований уравнять сначала в религиозных, а затем и сословных правах католическую шляхту и дворян-некатоликов. Екатерина подчеркнуто жестко отреагировала на неуступчивость Понятовского в диссидентском вопросе. Летом 1766 г., в связи с предстоявшим созывом сейма, Репнину было поручено передать королю, что в Петербурге смотрят на урегулирование диссидентской проблемы как на "пробный камень", по которому там будут судить о возможности "единения политической системы Польши с Российской империей"61.

 

У Екатерины, формировавшей в те годы идейную базу своего царствования в духе просвещенного абсолютизма, веротерпимости, утвердившейся в Европе после окончания Контрреформации, были свои причины стремиться решить старый религиозный спор с Польшей. Архиепископ Могилевский Георгий Конисский, присутствовавший на ее коронации, произвел на присутствовавших в Успенском соборе огромное впечатление своим рассказом о притеснении православной церкви в Речи Посполитой. В июле 1765 г. он представил в Коллегию иностранных дел доклад, в котором приводил сведения о разорении в Польше в последние годы более чем двухсот православных церквей. Кроме того, Екатерина, продолжившая начатые Петром III непопулярные меры по секуляризации монастырских земель, остро нуждалась в поддержке со стороны православного духовенства, в среде которого начали распространяться критические настроения (дело ростовского архиепископа Арсения Мациевича, лишенного сана и сосланного в дальний монастырь за открытые выступления против секуляризации).

 

Подход Панина к "диссидентскому делу" имел свои особенности, связанные с его усилиями по формированию задуманной им "Северной системы" - союза государств Северной Европы, призванного повысить роль России в европейских делах. На диссидентские дела Панин смотрел как на средство насаждения российского влияния в Польше. Показательна его депеша Репнину от 14 августа 1767 г., в которой он ставил задачу "завершить диссидентское дело не для распространения в Польше нашей и протестантской вер, но для приобретения себе оным, через посредство наших единоверных и протестантов, единожды навсегда твердой и надежной партии, с законным правом участвовать во всех польских делах"62. Характерно и то, что в целом ряде рескриптов Репнину Панин предупреждал его о невыгодности для России "излишнего распространения" православия в Польше, поскольку это, на его взгляд, "непременно вызвало бы значительное увеличение числа побегов в Польшу из соседних русских губерний"63. С начала 1765 г. он предписывал Репнину вести дело к заключению союзного договора между Россией и Польшей.

 

Вместе с тем на решающих поворотах польских дел в 1763-1768 гг. Екатерина и Панин действовали скоординированно и жестко. Рескриптом от 26 августа 1766 г. Репнину было дано указание добиваться на предстоящем сейме решения диссидентского вопроса, не останавливаясь перед угрозой применения силы64. "Повеления, данные по диссидентскому делу, ужасны, - писал Репнин Панину, ознакомившись с августовским рескриптом, - истинно волосы у меня дыбом становятся, когда думаю об оном, не имея почти ни малые надежды, кроме единственно силы, исполнить волю Всемилостивейшей Государыни"65.

 

4 ноября 1766 г. на первом заседании сейма, состоявшемся в присутствии короля, Сената и иностранных послов, Репнин, сидя и не снимая в присутствии короля шляпы в соответствии с церемонией, до последней детали разработанной в Петербурге, огласил от имени императрицы письменную декларацию по диссидентам, передав ее затем королю. Послы Пруссии, Дании и Англии поддержали, но не столь решительно, российские требования. Сейм, однако, под влиянием Чарторыйских не пошел на уступки, подтвердив прежние законы о диссидентах.

 

В ответ Репнин взял более чем убедительный реванш, добившись отмены всех реформ, проведенных Чарторыйскими на прежних сеймах. Было торжественно закреплено liberum veto и распущена генеральная конфедерация, созданная Чарторыйскими незадолго до сейма.

 

С конца января 1767 г. Репнин действовал в Польше уже без оглядки на Чарторыйских. Под прикрытием русских войск, количество которых в Польше было увеличено, он принялся формировать так называемую "диссидентскую конфедерацию", опираясь на которую надеялся решить поставленные в Петербурге задачи. Однако после нескольких неудачных попыток организовать православных и протестантов усилиями Репнина была создана так называемая Радомская конфедерация во главе с вернувшимся из эмиграции врагом Чарторыйских К. Радзивиллом. В нее вошли преимущественно католики, настроенные оппозиционно по отношению к Чарторыйским.

 

Опираясь на Радомскую конфедерацию, Репнин добился созыва в Варшаве 23 сентября 1767 г. внеочередного сейма. На первом же заседании была сформирована комиссия для обсуждения диссидентского вопроса. С учетом того, что члены комиссии подбирались в российском посольстве, решения ее были предопределены. Для того, чтобы "привести сейм в полное повиновение", Репнин не остановился перед тем, чтобы арестовать в ночь на 3 октября своего наиболее активного оппонента краковского епископа Солтыка, киевского епископа Залуцкого и графа Ржевусского, которые под конвоем были отправлены в Калугу.

 

К 8 ноября комиссия закончила работу. Подтвердив католическую религию господствующей в Польше, она в то же время высказалась за предоставление православным и протестантам свободы совести и богослужения, избавления их от юрисдикции католических судов, уравняла в гражданских правах представителей всех конфессий. Все эти постановления были объявлены частью фундаментальных законов республики и поставлены под защиту России, Пруссии, Швеции и Дании.

 

21 февраля 1768 г. вновь созванный сейм утвердил все эти постановления. Вместе с тем Репнин при поддержке Панина добился согласия Екатерины на некоторые уступки польским реформаторам. В частности, сеймом было принято решение выносить впредь постановления по экономическим вопросам не на основе принципа liberum veto, а на основе большинства голосов.

 

Еще до окончания сейма 13 февраля 1768 г. был заключен русско-польский союзный договор66, в силу которого поддержание государственного строя Польши и незыблемости его учреждения были поставлены под гарантию России. Уникальность этого документа состоит в том, что приложенный к нему Акт первый сепаратный, в котором расписаны способы урегулирования всех возможных коллизий между католиками и диссидентами, по объему в несколько раз больше текста самого договора.

 

В марте 1768 г. Репнин был награжден орденом Александра Невского и получил 50 тыс. рублей наградных. В письме к нему Панин с особым удовлетворением отмечал, что в польских делах Россия на этот раз действовала совершенно самостоятельно. И действительно, по требованию Панина прусский посол в Варшаве Бенуа не был даже допущен к участию в заключительном заседании сейма. Весьма существенно, что в актив своей политики Панин занес и исключение Пруссии из состава гарантов польской государственности67.

 

Потребовалось, однако, совсем немного времени для того, чтобы выяснилось, что успехи в Польше оказались пирровой победой. 29 февраля 1768 г. в небольшом польском городке Бар была сформирована конфедерация, объявившая "крестовый поход" в защиту католической веры против России. Лидеры Барской конфедерации получили активную поддержку со стороны Австрии, Франции и Турции. В стране началась, по существу, гражданская война. На юге Польши в пограничных с Османской империей областях вспыхнуло стихийное восстание украинских крестьян, так называемая гайдаматчина, давшее повод к началу русско-турецкой войны в октябре 1768 г.

 

Такой оборот событий поставил Панина как руководителя российской внешней политики в крайне сложное положение. 14 ноября 1768 г. он был подвергнут резкой критике на заседании Государственного совета, созданного после начала русско-турецкой войны за то, что в войну с Османской империей, считавшейся могущественным противником, Россия вступала без союзников. Более того, готовясь к военным действиям с турками, Россия вынуждена была держать в Польше для борьбы с барскими конфедератами значительное количество боеспособных войск.

 

В этих условиях в октябре - ноябре 1768 г. Панин предпринял попытку вновь сблизиться с Чарторыйскими. В составленной по его указанию в российской Коллегии иностранных дел специальной декларации, адресованной Чарторыйским, говорилось, что гарантии России не направлены против волеизъявления польского народа и "применение их несомненно возможно лишь против третьего (третьей стороны. - П. С.), а никогда не против содоговаривающихся, в пользу которых она исключительно и поставлена"68. Было, однако, поздно. После начала русско-турецкой войны и Чарторыйские, и барские конфедераты решили выждать и посмотреть, как обернется дело. Польское правительство с ведома короля запретило русским войскам использовать крепость Каменец-Подольский как опорный пункт для развертывания русских войск в направлении Молдавии.

 

23 декабря 1768 г. Екатерина подписала рескрипт об отозвании Репнина из Польши. С его отъездом закончился второй этап предыстории первого раздела Польши, в ходе которого отчетливо проявилось противоречие между заявленными целями российской политики в Польше и средствами их достижения. Стремясь сохранить анахронизм государственного устройства Польши, замкнуть на себя гарантии его сохранения, Екатерина и Панин пытались опереться на ту политическую партию, которая наиболее последовательно и активно выступала за реформы, модернизацию польских государственных порядков, т.е. менее всего подходила для выполнения отведенной ей роли. Конфликт с Чарторыйскими, а следовательно и ослабление королевской власти были неизбежны.

 

Однако в Петербурге вплоть до осени 1768 г. не только не предпринимали попыток сделать свою линию в Польше более гибкой, но, напротив, методично наращивали давление на короля и население, избрав для этого к тому же такой болезненный для самолюбия поляков вопрос, как диссидентский. Упорство, проявленное Екатериной и Паниным, ложилось тяжким бременем на российский бюджет. Силовая политика в Польше в период с 1764 по 1768 гг. стоила России 7-8% ее годового бюджета, который оценивался в то время приблизительно в 20 млн. руб.69. Результатом же ее стало не только резкое осложнение международных позиций России, но и разрушение традиционных рычагов российского влияния в Польше.

 

М. Н. ВОЛКОНСКИЙ И К. САЛЬДЕРН И ПЛАНЫ "УМИРОТВОРЕНИЯ ПОЛЬШИ"

 

Князь М. Н. Волконский (1713-1788 гг.), сменивший летом 1769 г. Репнина на посту посла в Польше, был известен своей близостью к фавориту Екатерины Г. Г. Орлову, непримиримому оппоненту Панина. Это обстоятельство и сыграло решающую роль при его назначении. Хотя отзыву Репнина из Варшавы постарались придать благопристойный вид, для чего рескрипт об отозвании был подписан со ссылкой на просьбу самого посла, слишком многие связывали неудачи российской политики с диктаторским поведением посла на сеймах 1766-1768 гг., несмотря на то, что сам Репнин, как показывает его переписка с Паниным и Екатериной, хотя и питал сильное предубеждение к Чарторыйским, выступал не более чем исполнителем приказов, поступавших из Петербурга.

 

Волконский, ставший в ноябре 1768 г. членом Государственного совета, выступил вольным или невольным рупором этих настроений. На заседании Совета 14 ноября он "предложил свое мнение, что все теперь делаются приготовления внутри государства, а о внешних не известно, и тем осмеливается спросить: есть ли при нынешнем случае такие союзники, на которых бы можно во время нужды положиться, да и при том обстоятельства ныне в Польше он почитает скорее вредными, нежели полезными для России". Он тут же был поддержан Г. Г. Орловым, поинтересовавшимся "причинами, какие привели Польшу восстать против России". Каким образом Панин "изъяснил те причины", приходится только догадываться, поскольку в сохранившемся протоколе этого заседания Совета говорится лишь, что в связи с его разъяснениями в Совете "происходили разные политические рассуждения"70.

 

Волконский не был новичком в польских делах. В 1756-1758 гг. он прослужил два года российским дипломатическим представителем при польском короле Августе III, с которым сумел наладить столь добрые отношения, что был награжден польским орденом Белого орла. В Семилетнюю войну Волконский дослужился до чина генерал-поручика, а по воцарении Екатерины был сделан сенатором и генерал-аншефом.

 

В инструкциях Волконскому, подписанных 31 марта 1769 г., "главной и единственной целью" нового посла объявлялось "скорейшее успокоение нации и восстановление в ней порядка". Для этого ему вменялось в обязанность (с явным намеком на неодобрение действий его предшественника) всячески "удерживать и одобрять" короля, "обходиться с ним откровенно"71.

 

Изложенные же в рескрипте шесть "генеральных правил", которыми ему следовало руководствоваться, отражали сохранявшуюся противоречивость российской политики. Они состояли: "1-е, в вышепредписанном удержании правительства Польскаво хотя в одной наружности. 2-е, в изыскании есть ли возможно удобнейших средств к успокоению Польши и к возстановлению в ней порядка еще и до решительнаго будущей компании оборота наших военных дел. 3-е, в сохранении диссидентскаго дела в полной его силе и во всем пространстве. 4-е, в утверждении нашей. Республики обещанной, и ею самою требованной гарантии, как на целость владений ея, так и на непременныя узаконения последнего Варшавскаго Сейма. 5-е, в недопущении поляков до соединения с турками под каким бы то видом ни было, а напоследок 6-е, в безопасность Его польскаго величества на престоле"72. Единственным отступлением от прежней линии была предоставленная Волконскому возможность закрыть глаза на некоторые "модификации постановленных диссидентам преимуществ", однако, только в том случае, если бы сами поляки православного и протестантского вероисповедания договорились об этом с католиками в целях восстановления внутреннего спокойствия в стране.

 

Прибыв в конце мая в Варшаву, Волконский обнаружил, что отзыв Репнина был истолкован и в окружении короля, и в стане оппозиции как проявление колебаний в Петербурге относительно целесообразности продолжения жесткого давления на Польшу. Король уверял посла, что без уступок о гарантиях России польской конституции и "диссидентском деле" невозможно и думать о нейтрализации Барской конфедерации и об успокоении Польши. То же повторяли ему и Чарторыйские. "Изо всех моих с здешними магнатами разговоров приметил я, - докладывал Волконский Панину 11 июня 1769 г., - что они не хотят ни за что приниматься в ожидании оборота нашего с турками, которой решит их или в нашу сторону или против нас. Между тем все поведение здешнего двора и Министерства есть таковое, что они нас чуждаются и пред нацией показывают, что никакого сообщения ни согласия с нами не имеют, да и в самом деле отнюдь ничего мне не сообщают и ни об чем не сносятся"73.

 

Только к осени 1769 г., когда наметился первый военный успех России, отразившей набег на южнорусские земли стотысячной армии крымского хана Керим-Гирея, в Петербург начали поступать "планы умиротворения", выдвигавшиеся различными группировками польской шляхты. Панин, поддерживавший идею Волконского о создании новой конфедерации, не только подтвердил данное ему разрешение гибко вести себя в диссидентском вопросе, но и разрешил обнадежить ее лидеров Понинского и Браницкого обещанием уступки Польше Молдавии и Валахии после их завоевания русскими войсками.

 

Однако, король и Чарторыйские, дезориентированные тем примирительным тоном, который принял Волконский, собрали членов непризнанного Россией Постоянного совета при короле, созданного на конвокационном сейме 1764 г., и фактически дезавуировали не только решение сейма 1768 г. о гарантиях и правах диссидентов, но и объявили актом насилия ввод русских войск в Польшу, попутно дав самую нелестную характеристику деятельности Репнина в Варшаве. С декларациями об этом были направлены посольства в различные европейские столицы.

 

Такие действия были расценены в Петербурге как акт вероломства. Особо раздражало Панина то, что обвинения в адрес России король сопровождал постоянными просьбами о денежных субсидиях, которые Волконский, в отличие от Репнина, выплачивал ему регулярно. В начале декабря 1769 г. Волконскому были направлены указания довести до сведения короля со ссылкой на прямое поручение императрицы, что "Чарторыйские и все их креатуры не только от дела единожды навсегда отторгнуты, но и вся их сила, знатность и инфлюэнция в отечестве своем вконец и до последнего края морального небытия истреблены быть должны... Сие есть правило уже совсем решенное в политической системе нашего высочайшего двора относительно до Польши"74.

 

Волконский принялся было создавать, как он выражался, "патриотическую партию", во главе которой он видел примаса Подосского, находившегося в оппозиции королю и Чарторыйским. Однако антирусские настроения в Польше, стимулированные решениями сейма 1768 г. и подпитывавшиеся неопределенностью исхода русско-турецкой войны, уже не позволяли сформировать широкую и прочную коалицию, лояльную России.

 

В Петербурге, судя по всему, начинали понимать это. Екатерина в письме к Фридриху, написанном в январе 1769 г. отмечала, что "оставляет на известное время Польшу в ее политическом усыплении, наблюдая только за тем, чтобы постоянные разбои не превратились в общее восстание"75.

 

12 октября 1769 г. русско-прусский союзный договор, заключенный в 1764 г., был продлен на восемь лет, считая с 31 марта 1772 г. Его секретные статьи были дополнены новыми гарантиями со стороны Пруссии на случай вмешательства в польские дела Саксонии и возможного русско-шведского конфликта в случае восстановления в Швеции наследственной монархии. Россия гарантировала Фридриху II наследование спорных графств Ансбах и Байройт.

 

1770 год стал годом решающих военных успехов России. Победы П. А. Румянцева при Ларге и Кагуле, уничтожение турецкого флота в бухте Чесма русскими эскадрами, действовавшими в Средиземном море под командованием А. Г. Орлова и адмирала Г. А. Спиридова, предопределили исход войны в пользу России.

 

Волконский счел обстановку удобной, чтобы возобновить свои усилия по формированию "патриотической партии". Однако прусский посол Бенуа, которому он показал "главные пункты, на которых должно последовать успокоение Польши", в категорическом тоне заявил, что Пруссия никогда не возьмет на себя гарантии территориальной целостности Польши76.

 

Это заявление Бенуа свидетельствовало о том, что польский кризис вступил в новую фазу. Еще в 1769-1770 гг. Австрия заняла заложенное Полыней Венгрии в начале XV в. графство Цинс и ряд других округов в польской Галиции. В июле 1770 г. захваченные Австрией территории были обнесены пограничным кордоном. Осенью 1770 г. аналогичные меры под предлогом защиты своих войск от свирепствовавшей в Польше чумы были предприняты Фридрихом II в районе польского города Эльбиг и Западной Пруссии.

 

В июне 1770 г. в Польшу для борьбы с Барской конфедерацией был введен дополнительный контингент русских войск. Это произошло тогда, когда Волконский находился в Карлсбаде на водах. Отъезд его, надо думать, носил демонстративный характер. Бенуа же еще в марте 1770 г. доносил Фридриху II: "Волконский того мнения, чтобы вывести русские войска из Польши и предоставить поляков самим себе, а если они нарушат Оливский мир, т.е. запретят диссидентам свободное отправление их религии, то Россия и Пруссия должны отобрать у них ближайшие провинции и позволить австрийцам сделать то же"77.

 

Донесениям Бенуа, большого мастера дипломатической интриги, нельзя доверять полностью. Несомненно, однако, что в конце своей короткой миссии в Варшаве Волконский впал в крайний пессимизм и по примеру своих предшественников настойчиво просил отозвать его в Петербург. В беседах со своими коллегами в Варшаве он открыто жаловался на Панина, сетуя, что тот нарочно присылает ему путаные инструкции, желая, дескать, реабилитировать своего племянника Репнина.

 

16 января 1771 г. Волконский был возвращен на родину. Преемником его на посту посла в Варшаве стал Каспар фон Сальдерн, голштинский чиновник, перешедший на российскую службу. В Петербурге Сальдерн занимал не особо видное, но открывавшее перед ним почти неограниченные возможности место советника Панина. Осенью 1767 г. он сыграл главную роль в окончании "голштинского дела" - размене Шлезвиг-Гольштейна на графства Ольденбург и Дельменгорст, приобретя тем самым репутацию ловкого политического дельца.

 

В конце 1770 г. Сальдерн представил Екатерине записку78, в которой подверг резкой критике поведение Волконского, поссорившегося с королем и Чарторыйскими, и доказывал, что успокоить польские беспорядки можно только противоположными методами. Екатерина не только одобрила мысли Сальдерна, но и предложила Панину отправить его послом в Польшу. Станислав-Август не раз просил о том же. Несмотря на крайнее нежелание покидать Петербург, Сальдерну пришлось согласиться.

 

Инструкция Сальдерну, подписанная 5 марта 1771 г., по существу повторяла указания, дававшиеся прежде Волконскому. Особенное внимание ему следовало обратить на выполнение союзного трактата с Польшей от 1768 г., в особенности на сепаратные артикулы относительно гарантии России основных законов Польши и диссидентского вопроса.

 

Прибыв в Варшаву в середине апреля, Сальдерн весьма энергично принялся исполнять составленный им самим план умиротворения. План этот, однако, имел существенный недостаток: составляя его, Сальдерн, очевидно, имел главной целью угодить Екатерине, для чего заимствовал целые пассажи из ее писем к Понятовскому и его заявлений о возможных уступках требованиям поляков, которые были настолько расплывчаты, что их можно было толковать и в ту, и в другую сторону. Если добавить к этому вздорный и высокомерный характер Сальдерна, удивлявший всех, кто имел с ним дело, - начиная от короля и кончая чинами российского посольства, -то можно согласиться с мнением Н. Д. Чечулина, считавшего, что деятельность Сальдерна в Варшаве была "суетлива, беспокойна и безрезультатна"79.

 

Единственным заслуживающим упоминания "подвигом" Сальдерна в Варшаве было получение им 5 мая 1771 г. собственноручной расписки, в которой Станислав-Август обязывался "совещаться с Ее величеством обо всем и действовать согласно с нею"80. Добиться этого Сальдерну, надо полагать, не представляло особого труда. В депеше Панину, отправленной незадолго до этого, он рисовал следующую печальную картину: "Королю нечего есть и нечем платить своим служителям, он живет в долг день за днем. Он задолжал почти каждому жителю города, и нищета его окружает. На второй же аудиенции он меня спросил, не имею ли я позволения дать ему денег, ибо он убежден, что императрица не может оставить его при такой крайности. Я пожал плечами и скрыл свою жестокую скорбь при виде короля, который со слезами просит милостыни; я был сильно тронут, но не обещал ничего. Утром, в день королевских именин граф Браницкий явился ко мне и мучил меня до тех пор, пока я не дал ему пяти тысяч червонных. Для меня необходимо такими поступками приобрести доверие короля81.

 

13 мая Сальдерн опубликовал в Варшаве декларацию, которой гарантировал амнистию конфедератам и приглашал "всех людей благонамеренных, истинно любящих отечество" договориться с ним "об искоренении всех смут мерами самыми законными"82.

 

Но существенных результатов ни этот, ни другие шаги Сальдерна не имели. Судьба Польши отныне решалась уже не в Варшаве. В конце мая, когда Сальдерн, разделявший убежденность Панина о необходимости для России действовать в Польше собственными силами, обвинил прусского посла Бенуа в интригах против России, тот без обиняков сказал ему по-немецки: "Я хорошо знаю, что вы друг моего короля; ради Бога, сделаем так, чтобы он мог получить приличную часть Польши. Этот неблагодарный народ заслуживает такого наказания, я вам отвечаю за благодарность моего государя". Сальдерн, лишь в общих чертах знавший о начавшихся с февраля переговорах между Россией и Пруссией о разделе Польши, вполне достойно отвечал: "Не нам с вами делить Польшу83.

 

В депеше от 11 июня 1771 г. Панин подтвердил Сальдерну, что раздел Польши, инициатором которого он называл Фридриха II, стал делом решенным. Сальдерн, уязвленный тем, что о важнейшем решении в отношении страны его пребывания он первым узнал от прусского посла, принялся доказывать Панину нецелесообразность раздела Польши между Россией и Пруссией без участия Австрии. Он считал, что это непременно приведет к "генеральной войне" в Европе. Однако в ответ Панин заявил, что принятое решение не может быть пересмотрено. Сальдерн решил отыграться на поляках, взяв недопустимо высокомерный тон в обращении с польскими магнатами. Когда в Петербурге сделали ему по этому поводу реприманд, Сальдерн отвечал 25 сентября в письме Панину: "Я могу и хочу претерпеть все, но я никогда не позволю, чтобы Россия была унижена в то время, как я нахожусь ее представителем... К несчастью, судьба хотела, чтобы я был непосредственным преемником старой бабы (М. Н. Волконский, предшественник Сальдерна. - П. С.), который, будучи природным русским, сносил жестокие оскорбления, хотя был не только послом, но и командиром целого корпуса русской армии"84.

 

Сальдерн был категорически не согласен с планом раздела в том виде, в каком он навязывался Фридрихом. "Я бы в душе одобрил ваши намерения, - писал он Панину, - если бы области, которые хочет приобресть себе король Прусский, были менее важны, если бы он домогался только Вармии и участка на реке Нетце, но вся Польская Пруссия - это смертельный удар для Польши, да и не для одной Польши, а для всего Балтийского Поморья"85.

 

Такая откровенность имела своим результатом то, что с осени 1771 г. Панин прекратил информировать Сальдерна о ходе переговоров с Пруссией. Однако уже с лета 1771 г. Варшава была полна слухов о предстоявшем разделе. В депеше Панину от 1 марта 1772 г., отправленной уже после подписания русско-прусской конвенции от 4 января, Сальдерн писал: "При дворе, в городе и везде в провинциях все заняты только тем, что публично обсуждают оккупацию, которую замыслил король Пруссии. О ней здесь говорится с такими точными деталями, как будто полякам дословно известна последняя конвенция; однако здесь нет ни одной живой души, которой пришло бы в голову подозревать нас в подобном, по меньшей мере - вслух"86.

 

Через две недели, 14 марта Сальдерн информировал Панина в новой шифрованной депеше с плохо скрываемым удивлением о том, что "позавчера прусский посол был извещен своим королем через курьера о том, что состоялось подписание конвенции между Россией и Пруссией. Король приказал послу связаться со мной и согласовать наши совместные действия, направленные на то, чтобы составить себе партии из представителей этой нации и выработать детальный план, который понравился бы влиятельной части польского общества и заставил ее согласиться на уничтожение всех нововведений, которых обе державы добились со времени конвокационного сейма до начала польских смут...

 

Я ответил господину Бенуа, что, несмотря на то, что не получал никаких инструкций от моего двора относительно способа совместных действий, которых следует придерживаться в соответствии с подписанной конвенцией, я всегда готов к совместным действиям". В заключение Сальдерн не отказал себе в удовольствии повторить вновь: "Вот уже двое суток, как в городе не говорят ни о чем другом, как об оккупации прусским королем Польской Пруссии. Считается, что это дело решенное между петербургским, венским и берлинским дворами. Надеюсь, что вы не сочтете меня слишком злым на язык, если я скажу, что имею все основания верить, что эта новость исходит от сотрудников польского посла87.

 

Последние свои месяцы в Варшаве Сальдерн, по выражению С. М. Соловьева, доживал "в глубоком официальном молчании"88.

 

Явная неудача планов "умиротворения Польши" во время посольств Волконского и Сальдерна во многом объясняется тем обстоятельством, что с началом русско-турецкой войны польский вопрос попал в контекст обострившейся борьбы двух основных придворных группировок - так называемой "партии Панина" и "партии Орловых". Не касаясь всего спектра противоречий между братьями Орловыми и Паниным, упомянем лишь - это важно для понимания логики переговоров о разделе, - что в первые десять лет царствования Екатерина вынуждена была маневрировать между панинской и орловской партиями, занимавшими, во многом в силу логики создавшейся при дворе ситуации, различные, нередко диаметрально противоположные, позиции по ключевым внутренним и внешним проблемам российской политики.

 

Во внешнеполитических вопросах Г. Г. Орлов под влиянием Бестужева был сторонником традиционного для России союза с Австрией и противником "Северной системы" Панина. Став членом Государственного совета, он получил возможность не просто озвучивать свои взгляды, но и принимать участие в формировании внешнеполитического курса России. Именно ему принадлежала идея направления в 1769 г. российского военного флота в Средиземное море, основной задачей которого было поддержать готовившееся с помощью российских эмиссаров антиосманские выступления народов Греции и Балканского полуострова. После выдающихся побед русской армии в 1770 г. Орлов выступал за окончание войны путем нанесения прямого военного удара но Константинополю.

 

Панин, более реалистично оценивавший в целом неблагоприятную для России расстановку сил в Европе, понимал, что для закрепления военных успехов и для достижения выгодного и почетного мира с Турцией, была необходима активная дипломатия по широкому фронту, в которой интересы России в Польше отступали на второй план по сравнению с главным - успешным завершением русско-турецкой войны. Отсюда - резкое снижение активности России в Польше во время посольств Волконского и Сальдерна, линия на нейтрализацию и умиротворение Польши даже ценой частичных уступок в вопросах, которые изначально считались ключевыми - диссидентском и о гарантиях России государственного строя Речи Посполитой.

 

В целом же в этой завязавшейся сложнейшей дипломатической интриге, в результате которой была решена участь Польши, первая роль, несомненно принадлежала королю Пруссии. Манипулируя острейшим диссидентским вопросом, от прямой вовлеченности в который он с 1768 г. намеренно дистанцировался, Фридрих сначала дал увязнуть Екатерине и Панину в польских смутах, а затем убедительно показал, что решение главной геополитической задачи для России - останется ли Польша форпостом "Восточного барьера" или превратится в предполье активной российской политики в Европе - зависит от готовности Петербурга согласовывать свои действия с Берлином и Веной.

 

РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ КАК СРЕДСТВО ОБЕСПЕЧЕНИЯ "РАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ИНТЕРЕСА" ПРУССИИ, РОССИИ И АВСТРИИ

 

Приступая к анализу дипломатической истории русско-прусско-австрийских переговоров о первом разделе Польши, необходимо отметить, что в совокупности вызвавших его разноплановых и, на первый взгляд, противоречивых обстоятельств присутствовала железная логика. Из нескольких вариантов решения проблем, возникавших на различных этапах польского кризиса, неизменно реализовывались те, которые в наибольшей степени отвечали стратегическим интересам лишь одной из держав-участниц - Пруссии.

 

Еще в так называемом "Первом политическом завещании" 1752 г. Фридрих II объявил присоединение Польской Пруссии задачей sine qua nоn (одним из главных условий. - П. С.) самого дальнейшего существования своего государства. Такая значительно более глубокая, по сравнению с Австрией и Россией, мотивированность польской политики Фридриха II обусловила его инициативную роль в выстраивании взаимодействия трех держав - участниц раздела. В то же время крайне ослабленное состояние, в котором находилась Пруссия в результате войны за австрийское наследство 1740-1748 гг. и Семилетней войны 1756-1763 гг., побуждало Фридриха действовать в тактическом плане предельно осторожно, добиваясь поставленных целей не только сугубо дипломатическими методами, но и, с учетом крайне неустойчивого баланса сил в Европе, всемерно маскируя существо своих действий даже в отношениях с потенциальными союзниками.

 

Такая тактика была особенно характерна для действий прусской дипломатии до начала русско-турецкой войны 1768-1774 гг. Опубликованные донесения прусского посла в Петербурге В. Сольмса о его беседах с Н. И. Паниным в 1763-1768 гг. и его переписка с Фридрихом свидетельствуют о том, что прусский король поначалу как бы резервировал свою позицию в ответ на любые высказывания с российской стороны, которые могли быть истолкованы как допускающие при определенных обстоятельствах территориальные приобретения за счет Польши. Подобные намеки, кстати, делались Паниным лишь в критические моменты развития ситуации, когда возрастала возможность вооруженного вмешательства Австрии в польские дела, причем, в форме, допускавшей различное толкование его слов. В частности, в декабре 1763 г., когда Вена еще не рассталась с надеждой оставить польский престол за Саксонией, Сольмс доносил в Берлин о следующих словах Панина: "Королю Прусскому не придется сожалеть о вступлении в обязательство с русским двором, потому что если сверх ожидания дела дойдут до последней крайности, то он ручается, что король Прусский, равно как и Россия, будут вознаграждены за свой труд и что даром хлопотать не придется"89. В ответе Сольмсу от 20 января 1764 г. Фридрих писал: "Намек, сделанный Вам гр. Паниным в темных выражениях, мне кажется, так ясно обнаруживает мысль о разделе Польши в случае войны с ней, что я не могу не подозревать в этом министре планов первостепенной важности, могущих, в случае осуществления, вновь повергнуть Европу в те бедствия, от которых она едва избавилась"90. Эта и ряд других подобных фраз Фридриха из его переписки с Сольмсом впоследствии активно использовались прусскими историками для оправдания его политики в польских делах. Между тем ясно, что Фридрих в данном случае обеспокоен вовсе не планами раздела Польши, а перспективой оказаться втянутым в войну с Австрией.

 

К сожалению, Панин не фиксировал письменно своих разговоров с Сольмсом, которого как старого друга и коллегу по совместной работе в Стокгольме принимал обычно в неформальной обстановке91. Даже имеющиеся в прусской интерпретации слова Панина о "вознаграждении за труд" правильнее рассматривать не в качестве приглашения к разделу Польши, а в контексте завершавшихся в то время переговоров о русско-прусском союзном трактате, зафиксировавшем обязательства Пруссии содействовать России в случае вооруженного конфликта с Османской империей.

 

Тот же прием Панин использовал в контактах с Сольмсом в начале 1767 г. во время наивысшего обострения диссидентского вопроса, когда перспектива войны с Австрией, а, возможно, и с другими католическими державами, стала представляться реальной и в Петербурге. "Императрица охотно соглашается, чтобы король отыскал себе вознаграждения повсюду, где представится возможность его взять, на счет державы, которая своими поступками возбудит войну"92, - сказал Панин от имени императрицы прусскому послу в беседе от 1 февраля 1767 г. Показательно, что реакция Фридриха на этот раз носила совершенно другой характер: "Объяснение по поводу вознаграждения, какое я необходимо должен обеспечить себе в случае военных действий, не оставляет желать ничего лучшего и я с удовольствием вижу в этом объяснении как чувство справедливости со стороны императрицы России, так и дружеского расположения ее ко мне"93.

 

Ряд отечественных и зарубежных исследователей, в частности Н. Д. Чечулин, истолковывают эти выдержки из дипломатической переписки Сольмса для обоснования тезиса о том, что идея первого раздела Польши исходила из России. Такой подход представляется неоправданным упрощением реальной ситуации. Все державы-участницы раздела действовали в силу понимания ими "рационального государственного интереса" (если использовать терминологию представителей реалистической исторической школы) и в рамках вполне обычной в XVIII в. практики округления границ, рассматривая линию на поддержание соседних государств в ослабленном состоянии как средство обеспечения собственной безопасности.

 

Что же касается позиции Чечулина, то разделяя высокую оценку его работ рядом современных исследователей, мы не видим достаточных оснований приписывать Панину роль инициатора первого раздела Польши. У Панина, конечно же, были свои идеи, свои амбиции - и главная из них - создание "Северной системы", призванной упрочить безопасность России и ее влияние в европейских делах. Он не только рассматривал Польшу в качестве "пассивного члена" Северной системы, но и всемерно пытался "подтянуть" к такой позиции Фридриха II (переговоры К. Сальдерна в апреле 1766 г. в Берлине). Польша представлялась ему своеобразным полигоном, на котором он рассчитывал наработать взаимодействие "активных членов" союза северных государств - России, Пруссии, Англии и Дании. "Польша, если бы торговля ее и учреждения были благоустроеннее, могла бы заменить для союзников Австрию, не делаясь для них опасной", - эти слова из инструкции Панина одному из российских послов в Варшаве исчерпывающе отражают суть его позиции.

 

Не менее важно и то обстоятельство, что расхождения между Паниным и Екатериной по польскому вопросу, накапливавшиеся в течение 1763-1768 гг., с началом русско-турецкой войны, кардинально изменившей ситуацию в Центральной Европе, проявились открыто. В немалой степени этому способствовала прусская дипломатия. "Война между Россией и Турцией перемешала всю политическому систему Европы, открылось новое поле для деятельности; надо было вовсе не иметь никакой ловкости или находиться в бессмысленном оцепенении, чтобы не воспользоваться таким выгодным случаем"94, - признавался впоследствии Фридрих в своих мемуарах.

 

Депешей Сольмсу от 2 февраля 1769 г. Фридрих впервые изложил идею тройственного раздела Польши, приписав его графу Линару, бывшему в начале 50-х годов датским посланником в Петербурге95. В депеше, в частности, говорилось: "Гр. Линар возымел довольно смелую мысль соединить в пользу России интересы всех государей и разом дать делам Европы другой оборот. Он хочет, чтобы Россия предложила венскому двору за его содействие против турок Леопольд (Лемберг), Ципс, а нам Польскую Пруссию с Вармией и право покровительствовать Данцигу, а Россия, чтобы вознаградить себя за военные издержки, захватила бы такую часть Польши, какую хочет; тогда зависть между Пруссией и Австрией прекратилась бы и они бы наперерыв помогали бы России против турок"96. Прежде чем говорить с Паниным, Сольмс, представлявший себе его образ мыслей, предупреждал Фридриха, что "в Петербурге слишком не доверяют Австрии и думают, что если в Вене представить такой проект, то им воспользуются лишь для того, чтобы бросить тень на все предшествующие поступки императрицы, и станут объяснять их как давно составленный план разграбления Польши"97.

 

И действительно, Панин весьма холодно реагировал на подходы Сольмса. Он высказался, что если уже устраивать союз между Россией, Пруссией и Австрией против Турции, то "разве ж только для того, чтобы совершенно изгнать турок из Европы", а из бывших турецких владений "доставить Австрии такое вознаграждение, которое заставило бы ее забыть потерю Силезии". Что же касается России, то, по мнению Панина, она "не имела никакой претензии участвовать в дележе, так как у нее и без того земель более чем нужно"98.

 

Существует множество интерпретаций такой реакции Панина. Одни считают, что Панин был принципиальным противником раздела, другие усматривают в его словах лишь ловкий маневр, направленный на то, чтобы побудить Пруссию выступить открыто и тем самым взять на себя всю ответственность за предстоявший раздел. Мы бы хотели предложить еще одну, как представляется, более близкую к реальности, версию появления "плана Линара".

 

План этот был целиком плодом фантазии прусского короля, который сам признавался в этом в той части своих мемуаров, которая была написана в 1775 г. Стоит, однако, задуматься, почему, предлагая своему послу впервые обсудить идею тройственного раздела с Паниным, Фридрих использовал имя датского дипломата. Ответ на этот вопрос наводит на любопытное предположение. Дело в том, что в начале 50-х годов в Петербурге Линар вел переговоры об обмене Шлезвиг-Гольштейна на Ольденбург и Дальменгорст. Переговоры тогда оказались неудачными, но в своей депеше в Копенгаген от 12 октября 1751 г. Линар, много общавшийся с Екатериной, которой Петр III доверил направлять переговоры о судьбе своего наследственного владения, писал: "Я забыл упомянуть об одном проекте великой княгини, которая, ... будучи непрестанно занята мыслями, как поднять значение Цербстского дома, задумала идею, заручившись поддержкой со стороны великого князя, состоящую в том, что тот, взойдя на престол и завоевав Шлезвиг, уступил бы все свои владения в Германии цербстскому князю, который уже владеет Еверном. К этому можно было бы добавить Остфризские земли, которые король Прусский уступил бы при условии, что Россия помогла ему завоевать Польскую Пруссию. После этого можно было бы отобрать также Бремен и Верден у Ганновера и сформировать из всех этих земель новое, десятое по счету, маркграфство"99.

 

План, что и говорить, по всем статьям химерический. Простим, однако, Екатерине, которой, кстати, было в то время всего лишь 23 года, заботу о своей угасавшей ветви Ангальт-Цербстского дома и обратим внимание на другое. Линар был одним из тех дипломатических агентов, которым представители различных германских домов доверяли улаживать свои династические дела. Используя его имя, Фридрих II ввел проблему в совершенно иное русло - русло династической дипломатии Екатерины II, ее связей с Германией100.

 

Выдвигая эту версию, мы ни в коей мере не хотим поставить под сомнение общую направленность внешней политики Екатерины, ее преданность интересам своей новой родины, стремление утвердить ее в качестве великой европейской державы. Дело, на наш взгляд, в другом. В основе внешнеполитического мышления российской императрицы лежала убежденность в возможности и полезности для России "гармонизировать" ее отношения с двумя германскими государствами с соответствующими благоприятными для России последствиями не только на европейском, но и на балтийском и, главное, черноморском направлениях ее внешней политики. В этом смысле, кстати, можно говорить и о более глубоких противоречиях между императрицей и Паниным, поскольку такой подход, включавший в себя налаживание сотрудничества с Австрией, по существу, сводил на нет усилия Панина по созданию "Северной системы".

 

ВИЗИТ ГЕНРИХА ПРУССКОГО В ПЕТЕРБУРГ

 

Решающее объяснение по поводу раздела Польши произошло в ходе поездки брата прусского короля принца Генриха в Петербург в сентябре 1770 - январе 1771 гг.

 

По русским архивным источникам давно установлено, что эта поездка готовилась, по крайней мере, с начала 1770 г., а вовсе не была спонтанной инициативой самого Генриха, как это пытался представить Фридрих в мемуарах101.

 

Важен и политический контекст поездки, совпавшей со вторым в течение двух лет свиданием короля с австрийским императором Иосифом II, на этот раз в моравском городе Нойштадте в августе 1770 г. Можно согласиться с теми отечественными и немецкими историками, которые считают, что "историческое примирение" Иосифа II и Фридриха II относительно Силезии, состоявшееся в ходе первого из этих свиданий (в гор. Нейсе), устранило препятствия на пути формирования треугольника Берлин - Вена - Петербург, предопределившего дальнейшее развитие польского вопроса102. Начатая в Нойштадте работа по преодолению русско-австрийских противоречий вокруг Молдавии и Валахии, занятых в ходе войны русскими войсками, за счет территориальных компенсаций в Польше по существу сформировала основу, на которой через два года была достигнута окончательная договоренность в отношении раздела Речи Посполитой. В результате польский вопрос, используя выражение Т. М. Исламова, "стал как бы частью и, можно сказать, подчиненной частью восточного"103.

 

Весьма важно иметь в виду и то обстоятельство, что среди задач, которые ставились перед миссией принца Генриха в Петербурге, помимо уточнения российских условий мира с турками и дополнения продленного в 1769 г. союзного трактата с Пруссией российскими гарантиями прав прусского короля на Байройт и Ансбах, Генриху было поручено обсудить с Екатериной и чрезвычайно важный вопрос о предстоявшем браке великого князя Павла Петровича, которому в сентябре 1772 г. исполнялось 18 лет. Со своей обычной предусмотрительностью Екатерина еще с конца 1770 г. искала пути нейтрализации надежд тех при ее дворе, прежде всего Панина, кто надеялся, что по достижении совершеннолетия Павел по примеру Иосифа II, провозглашенного Марией-Терезией соправителем в 1765 г., будет допущен к более активному участию в государственных делах. Эта, возможно, основная для Екатерины часть миссии принца Генриха была реализована вполне успешно. После брака Павла с принцессой родственного Пруссии Гессен-Дармштадтского дома Натальей Алексеевной 29 сентября 1773 г. так называемый "кризис совершеннолетия" был преодолен, и Екатерина получила возможность сохранить до конца жизни в своих руках всю полноту самодержавной власти104.

 

Пребывание и переговоры принца Генриха в Петербурге как ключевой эпизод первого раздела детально описаны в исторической литературе. Утвердилось мнение, опирающееся на воспоминания и письма самого Генриха, о том, что вопрос о разделе Польши был поднят Екатериной в разговоре с принцем в конце декабря, когда он совсем уже было собрался уезжать. В письме Фридриху от 28 декабря 1770 г. Генрих сообщал: "Уже написавши это письмо, я вечером был у императрицы, которая шутя сказала мне, что австрийцы заняли в Польше два староства и обнесли их пограничными столбами с имперским гербом. Она прибавила: "Почему бы и всем не взять точно так же?" Я сказал, что вы, мой любезный брат, хотя и держите кордон в Польше, но старосте не занимали. "А почему же бы и не занять?" - сказала императрица со смехом. Немного спустя ко мне подошел гр. Чернышев и, заговорив со мной по тому же поводу, сказал: "Почему бы вам не взять епископства Вармийского? Потому что надо уж всем взять что-нибудь". Хотя это и были шутливые речи, но несомненно, что это недаром, мне кажется очень возможным, что вы воспользуетесь случаем"105. С этого, казалось бы, шутливого разговора и начались прямые контакты между Россией и Пруссией о разделе Польши, к которым с осени 1771 г. присоединилась и Австрия.

 

Уже с конца XVIII в. в печати начали появляться дипломатические документы, в основном из французских и прусских архивов, в которых миссия принца Генриха в Петербурге описывалась несколько в ином свете106. В частности, в труде Л. Феррана, использовавшего сделанные Рюльером записи его разговоров с принцем Генрихом о пребывании последнего в Петербурге, отмечается, что основной задачей принца являлось предложить Екатерине идею раздела Польши как "средство умиротворения" не только барских конфедератов, но и - в широком смысле - Австрии, ревниво относившейся к успехам России в войне с Османской империей, при условии подключения Вены к разделу107. Существенно, что сам Генрих, неоднократно заявлявший впоследствии о том, что идея раздела Польши принадлежала ему108, рассказывал Рюльеру, что обсуждал с Екатериной план раздела Польши в мельчайших деталях, разложив на столе карту, на которой было отмечено, какие части могли бы взять себе Пруссия и Россия. Трудно предположить, что подобный образ действий не обсуждался им предварительно в какой-то форме с Фридрихом II109.

 

Показательно и признание Генриха Рюльеру о том, что Панин, ссылаясь на занятость воспитанием великого князя, уклонялся от встреч с ним. Вместо Панина принц беседовал с К. Сальдерном, которого описывает как грубого педанта, читавшего ему лекции о международной политике. Однажды, когда в разговоре с Сальдерном они перебирали различные возможности заключения русско-турецкого мира, Генрих заметил, что "нужно придумать что-нибудь, чтобы оторвать австрийцев от турок". Сальдерн на это ответил: "Очень хорошо, только это не должно быть сделано за счет Польши"110.

 

Вполне созвучна с этим и депеша В. Ф. Сольмса Фридриху, отправленная 31 декабря 1770 г., т.е. через три дня после вышеописанного разговора Генриха с Екатериной и Чернышевым: "Говорил я также с этим министром (Паниным. - П. С.) о территории, занятой австрийцами в Польше, - докладывал посол. - Он очень смеялся над призрачностью их прав, будучи того мнения, что если венский двор и позволяет себе подобные выходки, то Вашему величеству и России скорее должно помешать ему, чем следовать его примеру; что касается его, то он никогда не даст своей государыне совета завладеть чем-либо, ей не принадлежащим. Наконец, он меня просил не говорить в таком тоне во всеуслышанье и не поощрять в России идеи приобретения на основании того лишь, что поступать так удобно"111.

 

И наконец, сам прусский король свидетельствовал в мемуарах о том, что "граф Панин, заявивший при начале беспорядков в Польше, что Россия готова гарантировать территориальную целостность этого государства, испытывал отвращение (repugnance) к идее раздела; он, однако, пообещал не противиться этому, если дело будет передано в Совет"112.

 

Для характеристики отношения Панина к идее раздела Польши и расстановки сил при российском дворе по этому вопросу очень важна депеша Сольмса Фридриху от 1 марта 1771 г. В ней прусский посол, несомненно, уже информированный о благожелательной реакции Екатерины113 на предложение Генриха, пытался убедить Панина в том, что участие России в разделе Польши совместно с Пруссией и Австрией - единственная возможность преодолеть сопротивление Вены заключению мира с турками на выгодных для России условиях. Будучи уверен в прочности своих тылов, Сольмс строил беседу в наступательном ключе, сходу заявив, что "настоящее поведение поляков в отношении России не заслуживает больше с ее стороны сочувствия, которое она имела основание прежде выказывать для сохранения нераздельности Польши". Панин, возражая, ссылался на самые различные соображения - от опасения "новых смут" в Польше, ослабления позиций короля до негативных последствий, которые мог бы иметь раздел Польши для настроений в турецкой столице, где набирали силу сторонники прекращения войны. "Я не думаю, чтобы раздробление Польши между тремя державами, предпринятое одновременно, - отвечает Сольмс, - сделало бы поляков более отважными, так как я всегда полагал, что и Россия поступит в этом деле согласно с двумя другими державами и, напротив, думал, что, видя согласие между ее соседями, нежелание щадить их более, они (поляки. - П. С.) тем скорее исполнят их желания, лишь бы спасти, что можно, из владений республики и не сделаться всем чьими-либо подданными, вместо того чтобы остаться свободными". Панин, понимая, очевидно, что раздел предрешен, замечал Сольмсу, что "это дело такого рода, которое должно решиться в Совете, и хотя... его там вполне одобрят и что оно даже вызовет решение ему подражать, он, однако, боится, чтобы те, которые в настоящую минуту более всего выкажут по этому делу сочувствия Вашему величеству, не постарались бы, если вследствие этого приобретения дела еще более запутаются, породить охлаждение между Вашим величеством и его государыней". Сольмс, тонко чувствовавший ситуацию, не пытался даже спорить с Паниным, отмечая лишь в конце своей депеши, что "хотя слово "приобретение" для России совершенно противно принципам графа Панина, он все же должен будет в конце согласиться на этот исход, потому что значительнейшее большинство будет против него"114.

 

19 мая 1771 г. участие России в разделе Польши впервые обсуждалось на заседании Государственного совета. Панин, информируя членов Совета (Екатерина покинула заседание перед его выступлением) о том, что "король Прусский отозвался здешнему двору в доверенности, что он не намерен быть спокойным зрителем" захвата Австрией польских земель, поскольку "также имеет право на соседние с его владениями польские земли и намерен равномерно присоединить их", заявил, что такая ситуация представляется ему "случаем, о котором всегда помышляемо для исполнения всеми желаемого было, что находим мы теперь удобность в ограничении себя от Польши реками; что хотя Россия и не имеет никакого права на Польскую Лифляндию, однако намерен он вывести права на оставленные в Польше десять заднепровских полков и требовать возвращения, а особливо чтоб Польша не исполнила получения оных обещаний; что негоциируя о сем и согласясь на всегдашнюю уступку присвоенных австрийцами и некоторых из требуемых королем Прусским польских земель, исключая Гданьска, можем мы получить Польскую Лифляндию и желаемое ограничение границы, а Польше отдать взамену отбираемых у нее земель княжество Молдавское и Валашское"115.

 

Анализируя очевидную эволюцию подхода Панина к польским делам, необходимо указать, что на участие в разделе он смотрел как на вынужденный шаг, понимая, что без содействия Пруссии и Австрии закончить войну с турками крайне необходимым России почетным и выгодным миром было невозможно. В том же выступлении в Совете он мотивировал свою позицию тем, что "заинтересовав сим образом венский и берлинский дворы, скорее можно будет заключить предполагаемый мир с турками и успокоить польские замешательства".

 

Особого внимания заслуживает высказанная Паниным мысль о необходимости компенсации территориальных потерь Польши передачей ей Молдавии и Валахии. Вряд ли в этом, кстати, неоднократно впоследствии повторявшемся предложении следует усматривать лишь антиавстрийскую подоплеку.

 

Еще в марте 1771 г. Панин, явно пытаясь спасти если не Польшу, то свое любимое детище - "Северную систему", - счел необходимым в специальном письме прямо предупредить польского короля о том, что "никогда положение Вашего королевства не представляло опасности большего распадения"116.

 

Для оценки мотивов, побудивших Панина с мая 1771 г. превратиться если не в сторонника, то в активного участника раздела Польши, необходимо иметь в виду и противоречия, существовавшие между ним и Г. Г. Орловым относительно способа окончания турецкой войны. В основе их лежало различное отношение к блестящим военным успехам России в 1770 г. Орлов был убежден в том, что почетный мир России принесут не дипломатические заигрывания, как он считал, с Пруссией и Австрией, а решающая военная победа - взятие Константинополя. Панин же, реалистичней смотревший на возможности России, только финансовые затраты которой за три года войны составили около 25 млн. руб., что равнялось ее бюджету за два года, выступал за скорейшее окончание войны, понимая выгоды начала мирных переговоров с турками на пике военных успехов.

 

ПОДГОТОВКА И ПОДПИСАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКИХ КОНВЕНЦИЙ 25 ИЮЛЯ 1772 г.

 

С апреля 1771 г. инициатива переговоров о разделе полностью перешла в руки Фридриха II. Панина он приучал к мысли о неизбежности раздела обещаниями снять противодействие Австрии мирному окончанию русско-турецкой войны. В беседах же с австрийским послом в Берлине Ван Свитеном утверждал, что идея раздела исходила из России117, нейтрализуя тем самым возможные австрийские претензии к Пруссии, чреватые угрозой вооруженного конфликта. Одновременно он виртуозно использовал затруднительное положение, в котором оказался австрийский канцлер В. А. Кауниц после опалы, постигшей в конце 1770 г. руководителя французской внешней политики герцога Э. Ф. Шуазеля, его верного союзника и ярого недоброжелателя России. В марте 1771 г. стараниями Фридриха в Петербурге вновь появился австрийский посол граф Лобкович.

 

Суть дипломатической игры, которую Фридрих вел в Вене и в Петербурге, заключалась в последовательном преувеличении опасности военного вмешательства Австрии в русско-турецкую войну на стороне Османской империи. Австрийский посол в Константинополе Тугут, заключивший в июле 1771 г. так называемую "субсидную конвенцию" с турками, якобы без ведома Кауница, сознательно или бессознательно - трудно сказать - подыграл Фридриху II. Несмотря на то, что "субсидная конвенция" так и не была ратифицирована Веной, в Петербурге с осени 1771 г. не только пошли на серьезные смягчения условий мира, но и приняли "добрые услуги" (но не посредничество берлинского и венского дворов).

 

В этих условиях Панин уже без всяких оговорок подключился к игре, начатой прусской дипломатией. Угроза территориальных приобретений в Польше Россией и Пруссией без участия Австрии превращалась для него в элемент дополнительного давления на Вену. В депеше Сальдерну от 23 августа 1771 г. он писал, что "мы должны отправляться от одного твердого и неизменного пункта, именно, что удастся ли убедить венский двор приступить к нашему соглашению с королем Прусским, или же он останется в стороне или формально воспротивится ему - во всяком случае решено, что мы тем не менее будем приводить его в исполнение"118. В тот же день Панин направил Сальдерну прусский проект раздела Польши и контрпроект, составленный в Петербурге. Вручить эти документы было поручено не обычному курьеру, а генералу А. И. Бибикову, направлявшемуся в Варшаву с приказанием передать их лично в руки посла.

 

В целом, секретность, которой были окружены переговоры о разделе, не знает прецедентов в истории. Седлер, секретарь австрийского посла в Петербурге Лобковича, говорил французскому посланнику в Петербурге Сабатье де Кабру: "Завеса тайны окутывает все, что касается сношений с королем Пруссии. Все обсуждается путем секретной переписки двух монархов; они принимают невиданные предосторожности даже относительно тех деталей, которые вынуждены сообщать своим министрам. Секретарям посольства не доверяется копировать важные бумаги, послы делают это сами"119. В результате ни английские, ни французские дипломаты в Петербурге и других европейских столицах не имели точных сведений о ходе подготовки первого раздела Польши. Сальдерн, как мы уже отмечали, узнавший о подписании конвенции о разделе как о свершившемся факте, смертельно обиделся на Панина и перешел на сторону его врагов.

 

Наиболее важную часть переговоров по разделу вели в Петербурге Панин и Сольмс. Однако Фридрих не доверял полностью даже собственному послу. Опасаясь, что Панин переиграет Сольмса, он тайно направил в Петербург своего эмиссара, работавшего ранее в прусском посольстве в Стокгольме. Тот сблизился с З. Г. Чернышевым, наиболее последовательным сторонником раздела в окружении Екатерины, и контролировал ход переговоров между Паниным и Сольмсом, информируя прусского короля об их мельчайших деталях120.

 

Косвенным подтверждением того, что наиболее щекотливые вопросы решались через тайных поверенных, является и помета неизвестного лица на послании Екатерины Фридриху от 25 ноября 1771 г.: "Что до меня, то я остаюсь, как хотят, посредником инкогнито"121. Понятовский, имевший также своих информаторов в Петербурге, отмечал в записках, что, по его информации, этим посредником являлся барон Ахац Фердинанд Ассебург, бывший датский посол в Петербурге.

 

К концу 1771 г. русско-прусские договоренности по Польше были в основном готовы. Согласившись с основными притязаниями Фридриха II (Польская Пруссия), Екатерина настояла на том, чтобы из них были исключены Данциг и Торн, причем относительно Данцига напомнила, что она является гарантом независимости этого города. Твердость в отношении Данцига проявил в переговорах с Сольмсом и Панин122, понимавший, что передача устья Вислы в руки Фридриха II означала бы экономическое удушение Польши. Не поддались в Петербурге и давлению со стороны прусского короля, настаивавшего ввиду вероятного, как он одно время утверждал, сопротивления Австрии разделу на немедленном, до конца 1771 г., занятии российскими и прусскими войсками присоединившихся территорий Польши.

 

В этих условиях Панин принял решение о прямых контактах с австрийцами. С лета - осени 1771 г. условия мира с турками обсуждались им напрямую с Лобковичем, а проблемы Польши было поручено трактовать с Кауницем российскому послу в Вене Д. М. Голицыну. Уже в октябре 1771 г. австрийский канцлер сообщил Голицыну, что Австрия готова способствовать началу мирных переговоров между Россией и Турцией, одновременно дав понять, что она "не будет противиться" разделу Польши. В ответ в Вену через Лобковича было подтверждено принятое в Петербурге решение отказаться от дунайских княжеств.

 

Сообщения Голицына из Вены помогли Панину увереннее ориентироваться в сути дипломатических комбинаций, рождавшихся в треугольнике Мария-Терезия - Иосиф II - Кауниц. Выяснилось, что в качестве территориальной компенсации за согласие на присоединение польской Пруссии к владениям Фридриха II в Вене хотели бы получить обратно часть Силезии, захваченной Фридрихом в 1740 г., и графство Глац. В Берлине и слышать не хотели об этом. Претензии Австрии распространялись также на Сербию с Белградом и часть Боснии, что не устраивало уже Петербург.

 

Своего рода переломным моментом в контактах между Петербургом и Веной стало письмо Панина Голицыну от 5 декабря 1771 г., в котором он поручал послу уведомить "в крайней конфиденции" Кауница о том, что Россия и Пруссия готовятся предъявить "весьма основательные притязания на Польшу" и приглашают Австрию присоединиться к ним123. В частном письме к Голицыну, датированном тем же числом, Панин, отмечая, что "важность настоящего нашего с Венским двором положения определяет достаточно сама по себе всю цену министериального Вашего там бдения", извещал посла о том, что направленные ему в конце сентября 1771 г. инструкции добиваться содействия Вены в "примирении Польши" утрачивают силу. "Напротив, милостивейшая Государыня изволила решиться согласно с королем Прусским обратить на поляков собственную их неблагодарность и сделать на счет их пристойные приобретения как границам империи своей, так и границам союзного своего короля Прусского, следуя в том примеру венского двора, который забрал в свои руки староство Ципское с окружностями его по некоторым старым притязаниям"124.

 

Предварительное соглашение между Пруссией и Россией по польским делам было достигнуто уже в начале 1772 г. В феврале Панин и Голицын с российской стороны и В. Сольмс с прусской подписали Секретную конвенцию относительно раздела Польши и Союзную конвенцию относительно содержания вспомогательного войска125. В конвенциях определялись польские территории, отходившие к России и Пруссии, и говорилось о приглашении Австрии участвовать в разделе. В случае отказа Вены стороны согласились осуществить раздел без ее участия.

 

Датированы русско-прусские документы были 4 января - на месяц раньше их фактического подписания. Смысл этой дипломатической уловки состоял в том, чтобы ускорить согласие Австрии на участие в разделе. Оно последовало 21 января, а 8 февраля 1772 г. в Петербурге и Вене Иосифом II, Марией-Терезией и Екатериной II был подписан акт, подтвердивший согласие Вены с принципами раздела Речи Посполитой126. 10 апреля были утверждены полномочия Панину с Голицыным и Лобковичу подготовить текст окончательной конвенции127.

 

В основу переговоров, растянувшихся на полгода, был положен принцип полного равенства присоединявшихся территорий. Несмотря на элегантность формулировок, торговались яростно. Фридрих II, претендовавший на самую выгодную в стратегическом отношении часть польских земель, продолжал примеряться к Данцигу и Торну. Кауниц, Иосиф II и Мария-Терезия, состязаясь друг с другом в лицемерии, требовали добавить к своей доле то Краков, то Львов, то соляные копи в Величке, дававшие треть доходов в польскую казну.

 

Самым употребительным в дипломатической переписке стало слово "mince" - "тощий, худой". Крылатой сделалась фраза Марии-Терезии о том, что не стоит терять репутацию ради худой выгоды - "pour un profit mince".

 

Екатерина и, особенно, Панин пытались умерить разыгравшиеся территориальные аппетиты Австрии и Пруссии. Панин твердо стоял за то, чтобы Польша и после раздела сохранила свою политическую независимость, став буфером между тремя державами - участницами раздела. В переданном австрийцам мемуаре, озаглавленном "Observation fondees sur l' amitie et bonne foi"128, он настаивал на том, чтобы оставить Польше "une force et une consistence intrinseque, analogues a une telle destination"129. Предложенный им комплексный подход к оценке равенства долей позволил доказать несоразмерность австрийских претензий на Краков и прусских - на Данциг и Торн.

 

В целом, однако, переговоры в тройственном формате шли вязко, все намеченные сроки срывались. Фридрих, проявлявший в связи с этим особую нервозность, сетовал впоследствии в Мемуарах на "медлительность и нерешительность русских"130.

 

Медлительность, которую проявляли в Петербурге, имела свои причины. Орлов и его сторонники открыто заявляли, что ни Пруссия, ни Австрия как державы, прямо не участвовавшие в русско-турецкой войне, не имели права претендовать на какие-то территориальные компенсации. В сентябре - конце ноября 1771 г., когда русско-прусские контакты по польским делам вступили в решающую фазу, Орлов оказался в Москве, где занимался усмирением Чумного бунта.

 

Вернувшись в Петербург, он вновь принялся заявлять о необходимости закончить войну прямым походом на турецкую столицу. "Желание Ее императорского величества решительно положить, полезна ли к получению мира намеряемая в сем году экспедиция на Константинополь"131, - говорил он в Совете 23 января 1772 г.

 

На следующий день Совет собрался специально для обсуждения предложения Орлова. З. Г. Чернышев прочел мнение, сводившееся к тому, что "предпринять посылку войска в Константинополь раньше июня месяца нельзя". Панин также высказался против, указав на большую вероятность того, что Австрия в ответ оккупирует Валахию и введет свои войска в Польшу. Орлов тем не менее продолжал настаивать на необходимости нанести двойной - сухопутными и морскими силами - удар по турецкой столице, предлагая привлечь к этому и запорожских казаков.

 

Однако эти амбициозные замыслы разбились о суровую реальность. Фельдмаршал Румянцев, которому план Орлова был сообщен еще в декабре 1771 г., отнесся к нему скептически. "Для осуществления столь дерзкого проекта, - писал он Екатерине, - нужно по крайней мере удвоить дунайскую армию". И действительно, две попытки перейти Дунай, предпринятые Румянцевым в 1772 г., закончились неудачей.

 

Летом 1772 г. основные спорные вопросы были наконец согласованы. 25 июля в Петербурге состоялось подписание двух секретных конвенций: одной между Россией и Пруссией, другой между Россией и Австрией132, стремившейся таким образом показать, что инициатива раздела Польши принадлежала Пруссии и России. Согласно статье 4-й обеих конвенций Австрия и Пруссия обязались содействовать заключению мира России с Турцией.

 

К трем державам отошло около трети территории и 40 % населения Речи Посполитой. Самыми существенными были приобретения Пруссии, решившей важную для себя задачу - воссоединение Восточной и Западной Пруссии. К Пруссии были присоединены княжество Вармия, воеводства Поморское без Данцига, Мальборгское, Хелминское (без Торуня), часть Иноврацлавского, Гнезненского и Познаньского, всего 36 тыс. кв. км с населением 580 тыс. человек. Фридрих II, именовавшийся до раздела "королем в Пруссии", принял титул "короля Пруссии". Летом 1772 г. он зондировал через Сольмса возможность наградить Панина прусским орденом Черного орла. Однако тот отказался под предлогом, что ранее уже не принял шведский орден Св. Серафима.

 

Наиболее обширными оказались австрийские приобретения - Восточная Галиция с Львовом и Перемышлем, но без Кракова - 83 тыс. кв. км с населением 2 млн. 650 тыс. человек.

 

К России отошли Восточная Белоруссия и часть Ливонии - 93 тыс. кв. км с населением 1 млн. 300 тыс. человек.

 

Державы-участницы раздела опубликовали в 1772-73 гг. брошюры, в которых доказывали свои "исторические права" на присоединенные территории Польши. Интересно, что аргументация, подготовленная в КПД России, сводилась, в основном, к констатированию нарушения Польшей границ, установленных двусторонними договорами, начиная с 1523 года (захват в свою пользу плодородных земель общей площадью в 1300 кв. верст). В ней полностью отсутствовал тезис о "собирании русских земель", активно использовавшийся впоследствии для обоснования участия России в разделе133.

 

2 сентября 1772 г. в Варшаву прибыл новый российский посол Отто Магнус Штакельберг, сменивший Сальдерна. 8 сентября он вместе с прусским послом Бенуа официально известил Станислава-Августа о состоявшемся 25 июля 1772 г. соглашении между Россией, Пруссией и Австрией о разделе Польши.

 

Станислав-Август обратился было за поддержкой в Париж и Лондон, но французы не могли, а англичане не хотели ввязываться в польские дела. На сообщение представителей трех держав при Сент-Джеймском дворе в октябре 1772 г. дан был следующий ответ: "Его величество король очень желает думать, что три двора основывали свои притязания на справедливости, хотя его величество не осведомлен об основаниях, на которых они действовали"134.

 

31 октября 1772 г. Станислав-Август направил Екатерине "грамоту", содержание которой показывает, что даже через месяц после официального объявления о разделе он отказывался верить в происходившее. Выражая надежду на то, что императрица "склонится паче чего к выслушанию короля, которого Ваша многомочная рука вела к престолу, на который он вступая, на Ваших обещаниях, Вашей непоколебимой дружбе утверждал безопасность знаменитейших особ и границ своего владения, короля, который собственною своею кровью запечатлел наименование Вашего друга и который, лишившись нынче способов для пристойного сохранения достоинства да и живота своего по сие время сам себе верить не хочет, чтобы Вы могли и были причиною приведения его в бедность и претерпевание оной". В заключение Станислав-Август в самых душераздирающих выражениях высказывал надежду: "Дай Бог мне после столь продолжительных терпений дожить до той отрады дабы со всем моим народом воскликнуть мог, прославляя Ваше величество своею избавительницей. Дай Бог, чтобы Ваша десница уподобилась богатырскому оружию, которое то, что ранило прикосновением своим, исцелить смогло"135.

 

Незадолго до этого, 14 октября, Штакельберг доносил из Варшавы, что "в то время как король делает по своему обыкновению заявления, порочащие Россию, он пытается убедить представителей шляхты, которых собрал из окрестностей Варшавы, в том, что императрица согласна поддержать конфедерацию против раздела"136.

 

Однако попытки Польши сопротивляться разделу были обречены на неудачу. Результатом их стало лишь появление новой русско-прусской декларации, в которой говорилось, что, если по истечении установленных сроков требования, предъявленные Польше, не будут исполнены, Россия, Австрия и Пруссия сами "прибегнут к средствам, которые они признают действительными и целесообразными для полного осуществления своих прав"137. 3 декабря в Петербурге и 7 января 1773 г. в Вене Екатерина II, Иосиф II и Мария-Терезия подписали акт об обязательствах соблюдать постановления конвенции 25 июля 1772 г.138.

 

Однако и после этого Станислав-Август не оставлял надежды на чудо. В письме Екатерине от 18 января 1773 г. он писал: "Я говорю от имени тех несчастных остатков моей страны, которые должны носить отныне имя Польши. Ваша щедрость и чувство справедливости должны компенсировать Польше ее страдания. Стоит Вам лишь захотеть и Вы можете заставить Ваших союзников уважать Вашу волю, как только она будет высказана. Если они вовлекли Вас в то, чтобы причинить зло Польше, заставьте их в свою очередь сделать добро. Приобретите над ними столь ценное преимущество, которое должно импонировать Вашему благородству". И далее: "Что же касается моих нынешних планов, то они таковы. Я повсюду искал помощи, но мне в ней было отказано. Со всей откровенностью и без страха должен признаться, что убежден в том, что мои ошибки (если они были столь серьезны) не делают мне чести в Ваших глазах и наверняка сказались на Вашем уважении ко мне. Разделяя общее отчаяние, я чувствую, как приближается момент, когда я и мой народ должны будем склониться перед нашей общей судьбой. Я это чувствую и вовсе не пытаюсь бравировать этим. Но прежде чем я склонюсь под ударами судьбы, не отвергайте меня, умоляю Вас, Ваше величество, не отказать мне в утешении, проинформировать меня собственноручно о том, что Вы хотите делать, какую компенсацию предназначает нам Ваше чувство справедливости. И если всякая надежда спасти Польшу от раздела становится невозможной, соблаговолите согласиться с тем, что я имею право быть проинформированным о некоторых деталях, касающихся будущего Польши, которые, по крайней мере, могли бы хоть немного уменьшить наши несчастья"139.

 

Только это, второе обращение заставило Екатерину взяться за перо. 27 февраля 1773 г. она направила Станиславу-Августу ответное письмо, в котором, в частности, говорилось: "Откровенность, с которой Ваше величество объяснились со мной, обязывает меня ответить Вам в том же духе. По своему характеру я не признаю другого языка и именно на нем я говорила каждый раз, когда должна была говорить Вам о Ваших интересах и об интересах Вашей нации. Я не буду напоминать здесь о прошлом, потому что это было бы столь же неприятно Вам, как и мне. Обстоятельства изменились, и в настоящее время они таковы, что от меня одной, без моих союзников, невозможно принятие решения о тех или иных шагах, касающихся состояния Вашего королевства... Несмотря на все затруднения, которые поляки чинили моим планам, я вовсе не прекратила думать об их общем благе. В том, что касается Вас лично, Ваше величество, мои планы состоят в том, чтобы продолжать обеспечивать неприкосновенность Вашей короны и принадлежащего Вам государства. Что касается польской нации - полное умиротворение, свободное, лучше управляемое и более спокойное, более надежное правительство для нее и для ее соседей". В заключение Екатерина все же не удержалась от того, чтобы напомнить королю о том, что он сам привел свою страну в состояние "полной анархии", прислушиваясь к советам "интриганов", которые привели бы Польшу к "полному краху, если бы не вмешательство трех соседних держав"140.

 

19 апреля 1773 г. конфедерационный сейм, созванный Станиславом-Августом под давлением трех держав, признал произведенный раздел. В ходе проходивших параллельно русско-прусско-австрийских переговоров выяснились разночтения в названии пограничной реки, польско-австрийская граница переместилась к речке Сбруч. Пруссии удалось получить дополнительные земли в верховьях реки Нотец. России отошли города Минск, Витебск и Полоцк141. 7 сентября делегация сейма подписала раздельные договоры с Россией, Пруссией и Австрией. 30 сентября они были утверждены сеймом, а 8 ноября 1773 г. Станислав-Август ратифицировал их. Однако работа по пограничному разграничению продолжалась еще несколько лет, вплоть до 1782 г.

 

ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ И "КРИЗИС СОВЕРШЕННОЛЕТИЯ" ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА

 

Так закончился последний акт трагедии первого раздела Польши. Логика участия в нем российской дипломатии не будет, однако, вполне ясна, если не сказать несколько слов о сложнейшем внутриполитическом контексте, в котором он происходил.

 

Подписание Петербургской конвенции по многозначительной случайности день в день совпало с открытием русско-турецкого мирного конгресса в Фокшанах. Узнав о том, что раздел состоялся, Орлов, вновь в решающий момент оказавшийся вне Петербурга, пришел в сильнейшую ярость и открыто заявил, что "составители раздельного договора заслуживают смертной казни".

 

Самое неприятное заключалось в том, что Орлов был не одинок. Члены Государственного совета, неоднократно обсуждавшие на своих заседаниях польский вопрос, вели себя с разумной осторожностью, объяснившейся отчасти тем, что план раздела был тесно увязан с началом мирных переговоров с Турцией, в необходимости которых у большинства не было сомнений. Однако усиление Австрии и, особенно, Пруссии многим казалось слишком высокой ценой за полученные преимущества. Известно, как реагировал Сальдерн на сообщения Бенуа о предстоявшем разделе. Менее известно, однако, что и российский посол в Лондоне А. И. Мусин-Пушкин еще до раздела, в депеше от 6 (17) марта 1772 г. сообщал, что в английском министерстве "сумневаются, чтоб прусской Король при настоящих обстоятельствах не присвоил себе более, нежели справедливо ему принадлежать могло. Опасение сие иногда распространяется не токмо на всю Польскую Пруссию вместе с Гданьском, но и на раздробление Польши". Далее в той же депеше посол, уже от своего имени, писал, что "большое Короля Прусского усиление могло бы знатно уменьшить российскую инфлюенцию в генеральных делах европейских"142.

 

Так же смотрели на раздел многие в Петербурге. Федор Голицын, племянник и воспитанник Ивана Шувалова, писал в "Записках": "Россия, почти всегда господствовавшая в Польше, усилив соседей, себе выгоды ни малейшей не приобрела". Будущий преемник Мусина-Пушкина в Лондоне С. Р. Воронцов и вовсе называл раздел "актом величайшей несправедливости"143. Прямым следствием раздела Польши выглядел и неблагоприятный для России переворот, произошедший в августе 1772 г. в Швеции. Осенью на русско- шведской границе возникла реальная опасность военного конфликта.

 

В довершение всего мирный конгресс в Фокшанах не оправдал надежд, которые связывали с ним в Петербурге. В провале переговоров Панин обвинял Орлова, "бешенство и колобродство" которого, как писал он в эти дни, "испортили все дело". И действительно, тактику, избранную Орловым в Фокшанах, нельзя признать удачной. Вопреки инструкциям, полученным от Панина и утвержденным Екатериной, он начал переговоры с самого трудного, требования признания Турцией независимости Крыма. Турки уперлись - и уже 1 сентября в Совете была прочитана депеша о прекращении работы фокшанского конгресса.

 

Вызывающее поведение Орлова в Фокшанах во многом предопределило его дальнейшую судьбу. Десятилетний союз Екатерины с Орловым был в немалой степени союзом политическим - он, с одной стороны, обеспечивал императрице поддержку гвардии, с другой - уравновешивал амбиции так называемой "партии Панина", вес и влияние которой в политической жизни России того времени были во многом связаны с ее особой близостью к наследнику престола великому князю Павлу Петровичу. Удаление Орлова от двора, официально последовавшее после разрыва Фокшанского конгресса, изменило баланс политических сил при дворе в пользу Панина и его сторонников.

 

Все эти перипетии приобрели особую остроту в связи с начавшимся с лета 1772 г. уже упоминавшимся выше "кризисом совершеннолетия"144. Дело в том, что с достижением великим князем Павлом 18-летнего возраста (20 сентября 1772 г.) не только его сторонники, но и ряд влиятельных придворных связывали ожидания более четкого определения статуса наследника престола. К этому времени относится, в частности, так называемый "заговор Сальдерна", целью которого, по некоторым сведениям, было объявление Павла соправителем своей матери.

 

Создавшаяся ситуация активно использовалась Фридрихом II для углубления доверительных отношений с Екатериной. В июле 1772 г., накануне подписания Петербургских конвенций, Фридрих рекомендовал российской императрице вывести из Петербурга гвардию. Совет прусского короля был услышан. 27 июля Сольмс доносил в Берлин: "Меры предосторожности, предпринимаемые к гвардейцам, заключаются в том, что их почти не пополняют набором, так что в каждом из полков недостает одной трети против определенного положением. Затем тайно и без шума удаляют лиц, подозреваемых в стремлении к возмущению, переводя их в армейские полки. Наконец, во всех этих полках имеются майоры и несколько офицеров, доверенных немцев или финляндцев, зорко наблюдающих за поступками солдат, дабы иметь возможность погасить искру возмущения. Вследствие этого весьма трудно составить заговор без того, чтобы не дошло до сведения тех лиц, которые могли бы предупредить его"145.

 

Как и следовало ожидать, никаких серьезных изменений в статусе великого князя 20 сентября 1772 г. не произошло. В этот день было отмечено лишь так называемое "немецкое совершеннолетие" Павла, после которого он вступил во владение своим голштинским наследством. В разговорах с иностранными послами Панин заявлял, что если ложное положение, в котором оказался его воспитанник, продлится, то он вынужден будет удалиться от службы.

 

Почувствовав, что ситуация может выйти из-под контроля, Екатерина приняла быстрые и решительные меры, чтобы исправить опасный перекос в балансе придворных партий, возникший в связи с удалением Орлова. 21 мая 1773 г., т.е. через месяц после того, как конфедерационный сейм в Варшаве признал раздел, неожиданно последовал высочайший указ о возвращении Орлова ко всем занимавшимся им ранее должностям "ввиду поправки здоровья". Это был сильный удар по панинской партии.

 

А через три месяца, осенью 1773 г., наступила очередь Панина. 23 сентября в связи с предстоявшим браком великого князя Павла, в устройстве которого непосредственное участие принимали Фридрих II и принц Генрих, Панин был отставлен от должности обер-гофмейстера, воспитателя великого князя, которую исполнял с 1760 г. Сохранив за собой пост первоприсутствующего в Коллегии иностранных дел и даже будучи повышен в первый, фельдмаршальский класс в соответствии с "табелью о рангах", прежнего значения в государственных делах он уже не имел146.

 

В эти, надо полагать, критические для него дни Панин написал частное письмо послу в Варшаве О. Штакельбергу, которое как бы приподнимает завесу над обстоятельствами, в которых происходил последний акт трагедии раздела: "Обстоятельства, в которых мы находимся, слишком отвлекают все умы от польских дел для того чтобы можно было их оценить, зрело взвесить и завершить их устройство с той точностью, которая не оставляла бы желать ничего иного. Полезные шаги, которые могут быть намечены, всегда ускользают от нашего взора, потому что польза приходит только после расходов, а любой сомнительный аванс плохо согласуется с нашим положением; к этому надо добавить известную Вам предубежденность против этих дел, которая вовсе не уменьшилась, как Вы могли бы думать, но возобновилась в своей изначальной активности. И все же нужно заканчивать. Мы нуждаемся в этом и, кроме того, не сможем остановиться, когда другие продолжают свой бег. Наилучший совет, который осторожность могла бы дать послу, попавшему в подобную ситуацию, состоит в том, чтобы побыстрее перейти к штукатурке здания, завершить его хотя бы внешне, оставив тем не менее двери открытыми, для того чтобы при более благоприятных обстоятельствах можно было бы и с той, и с другой стороны возобновить переговоры по тем важным пунктам, которые, возможно, не удастся в достаточной степени определить... Я чувствую, как трудно устроить это дело так, чтобы все остались довольными. Основная Ваша цель, однако, состоит в том, чтобы избавить Ваш двор от любого обязательства в отношении каких-либо особых затрат в настоящее время... Если все-таки Вы не будете иметь определенных инструкций по какому-нибудь пункту, договаривайтесь с Вашими коллегами, пусть они говорят первыми, следуйте их советам, а в Ваших депешах сюда показывайте, что вынуждены были принять самостоятельное решение только в силу необходимости покончить с делами в соответствии с духом Ваших инструкций. В целом, однако, на этом заключительном этапе я хотел бы, чтобы оба Ваших коллеги шли впереди Вас или, в крайнем случае, вы все трое играли бы абсолютно равные роли. Подобные нюансы никогда не повредят депешам, которые Вы будете нам направлять. Заканчивайте быстрее, мой дорогой друг, я Вас умоляю"147.

 

НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ

 

1. Логика первого раздела Польши во многом предопределена длительным и исключительно сложным процессом формирования геополитических структур в Центральной и Восточной Европе после завершения Контрреформации и Вестфальского мира в 1648 г. Происшедшее в ходе 30-летней войны 1618-1648 гг. ослабление внутреннего единства Германской империи привело к созданию на пространстве от Рейна до Эльбы зоны своеобразного вакуума власти, который поочередно пытались заполнить Людовик XIV, Карл XII и Фридрих-Вильгельм I. Развязанные ими войны в течение полувека сотрясали Европу, по существу начав процесс расшатывания Вестфальской системы. Особенно рельефно подчеркнули неустойчивость баланса сил и интересов ведущих европейских держав, зафиксированного мюнстерским и оснабрюкским трактатами, Силезские 1740-1742, 1744-1745 гг. и Семилетняя войны, утвердившие новую роль Пруссии в европейских делах.

 

К середине XVIII в. эпицентр острого противоборства двух ведущих германских государств - Пруссии и Австрии, обусловленного их заинтересованностью как в корректировке определенного Вестфальском миром раздела "сфер влияния" в Европе, так и в компенсации материальных, а для Австрии - и территориальных потерь, понесенных во взаимных войнах, сместился на периферию Вестфальской системы, в сторону Восточной Европы, конкретно - Речи Посполитой, предельно ослабленной своим анахроничным государственным устройством. В качестве естественного оппонента подобным устремлениям традиционно выступала Франция (Grand Dessein, "Восточный барьер"), для которой Польша являлась, однако, не только важным средством обеспечения ее геополитических интересов, но и основным объектом тайной династической дипломатии Бурбонов, цели которой далеко не во всем совпадали с официально объявленной государственной политикой. Эта имманентная двойственность французской политики предопределила ее рассогласованный и в целом неэффективный, конъюнктурный характер во время первого раздела Польши.

 

2. Планы раздела Речи Посполитой, территориальная целостность которой не обеспечивалась мюнстерским и оснабрюкским трактатами, обсуждались Пруссией (на более раннем этапе Саксонией), Австрией с участием России с начала XVIII в. Однако Петр I неизменно отвергал предложения принять участие в разделе, предпочитая политику косвенного доминирования России в Польше под политическим "зонтиком" союзов с Австрией и Саксонией. Объективные и субъективные предпосылки для перевода планов раздела в практическую плоскость сформировались с вступлением на российский престол Екатерины II.

 

Обеспечив в сентябре 1764 г. в тесном взаимодействии с Пруссией избрание С. Понятовского королем и связав его условием "во все время своего государствования интересы нашей империи собственными своими почитать", Екатерина сочла создавшуюся ситуацию благоприятной для того, чтобы попытаться разрешить весь комплекс проблем, исторически накопившийся в российско-польских отношениях. Однако силовая реализация этой линии в 1764-1768 гг. (блокирование назревших внутренних реформ, одностороннее гарантирование анахроничного государственного строя Польши, прямолинейность в особо деликатном диссидентском вопросе) существенно разошлись с коллегиально (в рамках Государственного Совета) согласованными целями российской политики в Польше - урегулирование пограничных проблем, включая создание оборонительных рубежей по рекам - "план Чернышева", - возвращение беглых, обеспечение свободы вероисповедания некатоликам.

 

3. Вопрос о мотивации и целях такого поворота событий остается в значительной мере открытым. Вместе с тем вся последующая история екатерининской дипломатии - "Константинопольский проект", планы создания Дакии, "проект Зубова" - свидетельствуют о том, что идея овладения Константинополем и проливами, "изгнания турок из Европы" рассматривалась Екатериной как приоритетная по сравнению с другими внешнеполитическими задачами. С учетом этого союз с Пруссией 1764 г. и действия в Польше, включая сменивший силовую политику 1764-1768 гг. курс на ее "умиротворение", выглядят как попытка обеспечить прочный тыл, прежде чем открыто сместить вектор своей политики с европейско-балтийского направления на юг.

 

4. Говоря о генезисе русско-турецкой войны 1768-1774 гг., нельзя упускать из виду два обстоятельства. Во-первых, она явилась результатом политики России в Польше в период 1764-1768 гг. Во-вторых, - еще за несколько месяцев до ее начала (в мае 1768 г.), А. Г. Орлов (под предлогом болезни) с братом Федором выехали в Италию, где продолжили начатую еще в Петербурге подготовку восстания греков и народов Балканского полуострова против Османской империи. В январе 1769 г. старший из братьев Орловых, Григорий, выдвинул на заседании Совета предложение о направлении в Средиземное море русской эскадры под командованием Г. А. Спиридова. К концу войны в Средиземноморье находились четыре русские эскадры, имевшие в качестве задачи не только блокирование подвоза продовольствия в Константинополь через Дарданеллы, но и участие в планировавшемся двойном - морском и сухопутном - ударе по турецкой столице.

 

5. План этот, однако, в силу целого комплекса военных, экономических и политических причин оказался неосуществимым. К концу 1770 г. Россия настолько истощила свои военные и финансовые ресурсы, что скорейшее заключение мира с Турцией стало для нее вынужденной необходимостью. Раздел Польши совместно с Австрией и Пруссией сыграл в этих условиях роль той политической комбинации, которая позволила России, нейтрализовав открытое противодействие со стороны Австрии и скрытое - Пруссии, добиться весной-летом 1774 г. решающих успехов на театре военных действий и завершить войну подписанием Кючук-Кайнарджийского мира в 1774 г., обеспечившего ей свободу торгового мореплавания в Черном море и открывшего дорогу для присоединения Крыма в 1783 г.

 

6. Действия Екатерины II в польском вопросе были во многом обусловлены сложнейшим внутриполитическим контекстом первого десятилетия ее царствования, обострением династических проблем, связанных с необходимостью утверждения легитимности ее царствования. Активизация в этих условиях противоборствующих центров влияния (группировки Н. И. Панина и Г. Г. Орлова), прямая вовлеченность Фридриха II в улаживание вопросов, вставших в ходе "кризиса совершеннолетия" Павла Петровича, с одной стороны, во многом ограничили свободу маневра российской дипломатии, снизив эффективность внутренней оппозиции разделу, с другой - возможно, побудили Екатерину зайти в польском вопросе дальше, чем она первоначально планировала.

 

7. В политических кругах и общественном мнении Европы итоги первого раздела Польши были расценены как крупный политический просчет со стороны России, не компенсированный даже чрезвычайно выгодными для нее условиями Кючук-Кайнарджийского мира. Последующие события подтвердили справедливость этой оценки. Второй и третий разделы Польши в конце екатерининского царствования не только подвели окончательную черту под Вестфальской системой. На полтора века, до 1917 г., польский вопрос стал основным "раздражителем" во внешней политике России, существенно замедлив ее интеграцию в европейское сообщество.

 

Примечания

 

1. Обзоры основных русских и иностранных исследований по польскому вопросу см.: Кареев Н. Падение Польши в исторической литературе. СПб., 1888; Бильбасов В. А. История Екатерины II, т. I-XII. СПб., 1890-1896; Анализ современных немецких и польских исследований см.: Borntrager E.W. Katharina II. Die "Selbstherrsherin aller Reussen" Universitait Freiburg, 1991; Туполев Б. М. Фридрих II, Россия и первый раздел Полыни. - В кн.: Россия и Германия, вып. 1, М., 1999; см. также спецвыпуск журнала "Родина", 1994, N 12; Виноградов В. Н. Трудная судьба Екатерины II в историографии. - В кн.: Век Екатерины II. Дела балканские. М., 2000. Попытка современного прочтения истории разделов предпринята составителями сборника "Польша и Европа в XVIII в. Международные и внутренние факторы разделов Речи Посполитой". М., 1999, а также А. Б. Каменским в книге "Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация". М., 1999,с.269-281.
2. Туполев Б. М. Указ. соч., с. 45.
3. Скавронек Е. Удары с трех сторон: разделы Польши как составная часть европейской истории. - Родина, 1994, N 12, с. 36.
4. Rulhiere Cl. de. Histoire de I'anarchie de Pologne. Paris, 1807, 5 vol.; Ferrand L. Histoire des trois demembrements de la Pologne, 3 vol. Paris, 1820; Sorel A. La question d'Orient au XVIII siecle. Paris, 1878; Smitt F. Frederic II. Catherine et Ie partage de la Pologne, Paris - Berlin, 1861; Beer A. Die Erste Teilung Polens, Wien, 1873; Lelewel I. Panowanie kzola polskiego S. Poniatowskiego, 1818; Kalinka W. Ostatnie lata panowania St.-Augusta. Poznan, 1868; Соловьев С.М. История падения Польши. М., 1863; Костомаров Н.К. Последние годы Речи Посполитой. СПб., 1885; Чечулин Н. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб., 1896.
5. К сожалению, в сохранившихся в архивах МИД России протоколах конференций по внешнеполитическим вопросам, состоявшихся в июле-августе 1762 г. с участием Екатерины, зафиксирован лишь состав участников (А. П. Бестужев-Рюмин, М. И. Воронцов, Г. Кейзерлинг, И. И. Неплюев, Н. И. Панин, М. Н. Волконский, А. М. Голицын) и круг обсуждавшихся вопросов, но не содержание самих дискуссий. Существенно, однако, что тексты секретного договора и союзного трактата Петра III с Пруссией с секретными артикулами, касавшимися Польши, были "читаны" уже на первом заседании конференции 29 июля 1762 г. - Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Внутренние коллежские дела (конференциальные записки), оп. 21/6, 1762-1763 гг., д. 5576, л. 17-22.
6. Сборник Российского исторического общества (далее - сборник РИО), т. 51, СПб., 1886, с. 124.
7. На заседании елизаветинской Конференции 26 марта 1756 г. цели России в Семилетней войне были определены следующим образом: "Ослабить короля Прусского, сделать его для России нестрашным и незаботным; усиливши Венский двор возвращением Силезии, сделать союз с ним против турок более важным и действенным; одолживши Польшу доставлением ей королевской Пруссии, взамен получить не только Курляндию, но и такое округление границ польских, благодаря которому мы не токмо пресекли бы нынешние беспрестанные от них хлопоты и беспокойства, но, быть может, и получен был бы способ соединить торговлю Балтийского и Черного морей и сосредоточить всю левантийскую торговлю в своих руках". - Сборник РИО, т. 136. СПб.. 1912, с. 33.
8. Существенная деталь: аналогичные планы в отношении Бирона имел и Петр III. Это далеко не единственное совпадение в политических взглядах Екатерины и ее покойного супруга. Посол Фридриха II в Петербурге граф В. Ф. Сольмс писал в июне 1763 г.: "И по многим другим новым постановлениям припоминают, что те же виды имел и покойник; что ему ставили в вину такие вещи, которые его преемница, вырвавшая скипетр из его рук, считает для себя славным вводить". - Сборник РИО, т. 22, СПб., 1878, с. 74.
9. Сравнение опубликованного текста этого письма (сборник РИО, т. 20, СПб., 1877, с. 154) с черновым вариантом, написанным самой Екатериной (АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 1847, л. 46-47об.), показывает, что фраза о стремлении помочь "Германии вообще" - позднейшая вставка, осуществленная но имеющимся признакам после обсуждения проекта письма с Н. И. Паниным.
10. Сборник РИО. т. 46, СПб., 1885. с. 35.
11. Инструкция М. Н. Волконскому при назначении его послом в Польшу 31 марта 1769 г. - Сборник РИО, т. 87. СПб., 1893, с. 395; АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 960, л. 1-42об.
12. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, "Рукописные материалы библиотеки Зимнего дворца", оп. 1, ч. 1, д. 130 "Memoires clu roi de Pologne Stanislas-Auguste", т. Ill, c. 72. Здесь и далее письма Екатерины Понятовскому цитируются по восьмитомной подлинной рукописи мемуаров Понятовского, хранящейся в ГАРФ. В ее академическом издании, осуществленном в России в 1914 и 1924 гг., есть отдельные неточности.
13. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/1, 1762 г., д. 16, л. 1-3, копия, фр. яз.
14. Архив князя Воронцова, т. 25. М., 1882, с. 273.
15. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, д. 137.
16. На жаловании у прусского короля. - ГАРФ, ф. 728, on. 1,д. 137, с. 124 об.
17. ГАРФ, ф. 728; оп. 1, д. 137. с.235 об. - 237.
18. Там же, с. 237. 17 октября 1756 г. Екатерина отвечала Вильямсу: "Я уже давно вижу Панина будущим вице-канцлером; меня радует, что Вы думаете то же самое". - Горяинов С. М. Переписка великой княгини Екатерины Алексеевны и английского посла сэра Чарлза Г. Уильямса. М., 1909, с. 211.
19. Les memoires du roi Stanislas-Auguste. - ГАРФ, ф. 728, оп. 1, ч. 1, д. 130, с. 83.
20. Zamoiski A. The Last King of Poland. London, 1992, p. 62. Автор обнаружил это письмо в Архиве Чарторыйских в Кракове. С. М. Горяинов в изданной им "Переписке..." датирует это письмо 26 ноября 1756 г. и приводит его в другой редакции: "Льщу себя надеждой, месье (с целью конспирации Вильямc обращался к Екатерине как к мужчине. - П. С.), что однажды Вы и прусский король в качестве Вашего адъютанта сделаете его королем Польши". - Горяинов С. М. Указ. соч., с. 287.
21. Сборник РИО, т. 18, СПб., 1876, с. 270.
22 Там же, с. 280.
23. Шебальский П. Политическая система Петра III. М., 1870, с. 165.
24. "Его королевское величество Прусское, сим секретным артикулом торжественнейше обязуется и обещается Его императорскому величеству Всероссийскому, в случае (представления - зачеркнуто) кончины Его величества владеющего ныне Короля Польского, всеми силами ревностно стараться (и действительно вспомоществовать, чтоб избрана была - дописано на полях) в короли Польские такая особа, которая Его императорскому величеству Всероссийскому угодна будет, и о которой при настоянии того случая Его королевскому величеству Прусского знать дано быть имеет". - АВПРИ, ф. Сношения России с Пруссией, оп. 74/1, 1762 г., д. 9, л. 44-45.
25. "Его императорское величество Всероссийское и Его королевское величество Прусское сим секретным артикулом согласились в случае кончины его величества владеющего ныне короля Польского обще и сходственно с вольным избранием республики способствовать, чтоб избран был в короли Польские особливо кто-либо из Пястов, которой интересу самой нации, также и всем соседним дворам приличественнее и никому не предосудителен будет, и о котором при настоянии того случая обои их величества между собой в дружеской откровенности согласиться соизволят". - АВПРИ, ф. Сношения России с Пруссией, оп. 74/1, 1762 г., д. 9, л. 100-101.
26. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 789, л. 1-15 об.
27. "Я желаю как вам уже известно чтоб после смерти Нынешнего Короля выбрен был Пяст к нам склонной. Екатерина". - АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 789, л. 47.
28. Memoires de roi Stanislas-Auguste, т. Ill, с. 321-321об. - ГАРФ, ф. 728, оп. 1, д. 130.
29. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 241, л. 1, подлинник, фр. яз.
30. Там же, д. 240, л. 1-1об., подлинник, фр. яз.
31. Накануне конференции Екатерине было представлено "Всеподданнейшее мнение Коллегии иностранных дел", в котором в качестве основной проблемы российско-польских отношений называлась пограничная. Коллегия предлагала предпринять срочные меры по демаркации границы, особенно в районе Смоленска, направить в Польшу "военные команды" для возвращения беглых и выделить до полумиллиона рублей для урегулирования взаимных претензий жителей пограничных областей. - АВПРИ, ф. Внутренние коллежские дела, он. 2/6, д. 822, л. 30-43об.
32. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 800, л. 54.
33. Н. Д. Чечулин датирует этот рескрипт 8 февраля 1763 г., тогда как на его выходных данных, сохранившихся в АВПРИ, стоит помета "Возвращен от Ее императорского величества с апробацией 5 февраля 1763 г.". 8 февраля помечены только архивные выходные данные рескрипта, причем в том месте текста, где назывались имена русских кандидатов на польский престол, сохранен пропуск. Вписанные рукой Екатерины имена кандидатов хранились в приложенном к отпуску запечатанном конверте, на котором стоит служебная помета "Секретнейший рескрипт графу Кейзерлингу, который никому не распечатывать".
34. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 800, л. 58-586.
35. Memoires du roi Stanislas-Auguste, t. Ill, p. 238. - ГАРФ, ф. 728, оп. 1, ч. 1, д. 130.
36. Даже после того, как это назначение не состоялось, Екатерина продолжала проявлять особое внимание к Кейзерлингу. "Прошу Вас продолжать давать мне Ваши советы издалека, как Вы это делали, находясь вблизи", - писала императрица в собственноручной записке Кейзерлингу от декабря 1763 г., причем зашифровать ее было поручено не Коллегии иностранных дел, а секретарю императрицы И.П. Елагину. - АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 1847, л. 48-48об.
37. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, он. 79/6, д. 804, л. 17-20 об.
38. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 273, л. 1. - Письмо С. Понятовского Г. Кейзерлингу о продвижении отряда генерала Хомутова к Петракову в связи с предстоящим открытием Трибунала.
39. В ответ на уже упоминавшийся циркулярный рескрипт, отправленный в начале февраля в европейские столицы (он был передан Фридриху в Лейпциге, где тот находился по случаю заключения прусско-австрийского мира), король отвечал Екатерине в письме от 15 февраля 1763 г.: "Из всех претендентов на польскую корону законы мировой политики обязывают меня, государыня, выключить только принцев австрийского дома, и насколько я знаком с интересами России, то мне кажется, что по этому вопросу ее выгоды достаточно отвечают моим. Впрочем, я соглашусь, государыня, избрать из всех претендентов того, которого Вы предложите, однако должен прибавить, что нашим общим интересам приличествует, чтоб то был Пяст, а не кто иной". - Сборник РИО, т. 20, СПб., 1877, с. 159-160.
40. Сборник РИО, т. 20, СПб., 1877. с. 163-164.
41. Там же, с. 165.
42. Есть основания полагать, что помимо официальной существовала и неофициальная переписка между Фридрихом II и Екатериной II. Английские дипломаты в Петербурге полагали, что она шла через специальных курьеров, посылавшихся через Курляндию. Имеются и многочисленные другие свидетельства, указывающие на это, - в частности, информируя участников совещания, состоявшегося 6 октября 1763 г. в связи со смертью Августа III, Екатерина сама заявила, что из частной переписки с прусским королем ей известно, что он поддерживает кандидатуру С. Понятовского.
43. Сборник РИО, т. 51, СПб., 1886, с. 166.
44. Там же, с. 101-102.
45. ДВПРИ, ф. Внутренние коллежские дела, 1763 г., д. 877, л. 151 об. - 152. Беранже не называет имя этого "русского вельможи", но можно предположить, что речь шла о З. Г. Чернышеве, подавшем в конце 1763 г. по невыясненным причинам в отставку с поста вице-президента Военной коллегии и вернувшемся на службу только в октябре следующего. 1764 г.
46. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 149, л. 2-17 об.
47. Чечулин Н Д. Указ. соч., с. 228.
48. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, он. 79/6. д. 274, л. 1-1 об., письмо С. Понятовского Екатерине II с благодарностью за покровительство и о предстоящем избрании польского короля, подлинник, фр. яз.
49. Полный текст трактата с секретными статьями см.: Мартенс Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. СПб., 1883, т. VI, N 218, с. 11-25, текст секретной конвенции - там же, N 219, с. 25-33; АВПРИ, ф. Трактаты, on. 2, д. 325. - Русско-прусский союзный договор, д. 326 - Секретная конвенция по вопросу об избрании польского короля.
50. 29 марта 1764 г. вице-канцлер А. М. Голицын сообщил послам, что по причине "насильств" и беспорядков в Польше в Петербурге решено "ввести часть своих войск в земли республики для защиты благонамеренных патриотов" и "охранения тишины". Из присутствовавших послов (Англии, Пруссии, Голландии, Швеции и Саксонии) только австрийский посол Лобкович пытался протестовать, заявив, что никаких беспорядков в Польше не происходит. - АВПРИ, ф. Внутренние коллежские дела (конференциальные записки), оп.2/6, д. 879, л. 37.
51. Memoires du roi Stanislas-Augu.ste, т. Ill, с. 328-330. - ГАРФ, ф. 728, оп. 1, ч. 1, д. 130.
52. АВПРИ, ф. Варшавская миссия, оп. 80/1, д. 607, "Протоколы, конференции посла в Варшаве Гросса с польским и литовским министерством, держанных с 3 июля по 3 декабря 1764 г.", л. 121-166 об.
53. Имелось в виду, что утверждение принципа liberum rumpo лишит шляхту возможности срывать сеймы, оставив ей право сохранить принцип единогласия для принятия отдельных пунктов повестки дня.
54. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 842, л. 7-1 1 об.
55. АВПРИ. ф. Трактаты, оп. 2, д. 333: Декларация о правах диссидентов в Польше, опубл.: Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций..., СПб., 1883. т. VI, с. 33-37. См. также АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 841, л. 1-5: Письма Екатерины II в Варшаву гр. Кейзерлингу и кн. Репнину о необходимости решения вопроса о положении диссидентов (копии).
56. Сложный контекст политики Екатерины II в "диссидентском деле" обстоятельно, с широким привлечением архивных материалов исследован в статье Б.В. Носова "Русская политика в диссидентском вопросе в Польше 1762-1766 гг.". - В кн. Польша и Европа в XVIII веке, с. 20-101.
57. C'Euvres posthumes de Frederique II, roi Prusse. Memoires, Amsterdame, 1789, p. 23.
58. См. депешу Фипкенштейна Сольмсу от 22 июня 1764 г. - Сборник РИС), т. 22, СПб., 1878, с. 256-257.
59. АВПРИ, ф. Сношения России с Пруссией, оп. 74/6. 1764 г., д. 573. л. 41-41 об. Текст Мемуара приводится по экземпляру, переданному Сольмсом Панину.
60. Сборник РИО, т. 22, с. 385.
61. Сборник РИО. т. 67, 1889. с. 17.
62. АВПРИ, ф. Сношения России с Полыней, оп. 79/6, д. 916, л. 80-132: д. 927, л. 12-27.
63. Там же, д. 877, л. 23-24 об.
64. Там же, л. 1-46.
65. Русский биографический словарь. СПб., 1913. Т. Рейтерн - Рольтцберг, с. 96.
66. АВПРИ, ф. Трактаты, оп. 2, д. 276: Договор о вечной дружбе и гарантиях. 9 статей, 2 отдельных акта: 1 - о свободе греческого вероисповедания для проживающих в Польше и Литве; 2 - об основных нравах Речи Посполитой Польской. Опубл. Полное собрание законов Российской империи, N 13071.
67. Сборник РИО, т. 87. СПб.. 1893, с. 1222.
68. АВПРИ. ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 161; Проект русской декларации с призывом к совместной работе с целью "водворения порядка в Польше" от 11 ноября 1768 г.
69. Чечулин Н. Д. Указ. соч., с. 269.
70. Архив Государственного совета. Т. I. Совет в царствование Императрицы Екатерины II. 1768-1796 гг., в 2-х частях, ч. 1. СПб., 1869, с. 11.
71. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 960, л. 1-42 об., копия.
72. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 960, л. 19об.-20; Инструкция М.Н. Волконскому, подписанная Екатериной II, копия.
73. Там же. д. 963, л. 79-80об., подлинник.
74. Там же, д. 970, л. 100-109: Письмо Н. И. Панина послу кн. Волконскому от 4 декабря 1769 г.
75. Сборник РИО, т. 20. с. 252-253.
76. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 426.
77. Там же, с. 427.
78. АВПРИ" ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 997: Записка-проект Сальдерна Екатерине II о способах успокоения и водворения порядка в Польше, фр. яз., 14 февраля 1771 г.; см. также д. 1860 (1771 г.): Записка-мемуар Сальдерна о мероприятиях в целях предупреждения волнений в Польше, фр. яз.
79. Чечулин Н. Д. Указ. соч., с. 318.
80. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 998, л. 8-13: Реляция Сальдерна Екатерине II с приложением копии расписки Станислава-Августа.
81. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 506.
82. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 998, л. 36.
83. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 512.
84. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 1002, л. 50-63.
85. Там же.
86. Там же. д. 1011, л.63-65об.
87. Там же. л. 42-44.
88. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 574.
89. Сборник Российского исторического общества (далее - сборник РИО), т. 22, 1878, с. 188-189.
90. Там же, т. 22, с. 194.
91. В фонде "Конференциальные записки" в Архиве внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. 2 Внутренние коллежские дела, оп. 2/6, с. 875-908 за все время руководства Н. И. Панина Коллегией иностранных дел (КИД) сохранилась лишь одна записка о совещании, состоявшемся у него с аккредитованными в Петербурге послами от 19 апреля 1764 г. За период с 1763 по 1780 гг. имеются лишь протоколы бесед вице-канцлера А. М. Голицына с иностранными дипломатами в 1764-1767 гг. Составление протоколов возобновляется только после назначения вице-канцлером в 1782 г. аккуратного И. А. Остермана. Аналогичная лакуна - в фонде "Секретные мнения КИД", где имеются лишь три записки Панина императрице за период до 1774 г. Написаны они рукой самого Панина, крайне неразборчиво, можно сказать небрежно, что, на наш взгляд, свидетельствует о фрондировании, которое он позволял себе в этот период в отношениях с Екатериной. Примером может служить приписка Панина на полях адресованного ему письма Н. В. Репнина из Варшавы, в котором тот сообщал о соперничестве между братом С. Понятовского Казимиром и А. Чарторыйским за пост гетмана коронного, который мог освободиться после смерти Браницкого: "Я в этом письме кроме полезного ничего не нахожу и потому ожидаю токмо высочайшего соизволения, оставляя воле вашего величества вести дело гетманское для королевского брата или же Адама Чарторыйского". - "Луче перваго а другой в запас", - написала в ответ Екатерина (ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, 1765 г., д. 866, л. 72 об. - 73). Стиль общения Панина с Екатериной меняется с конца 1773 г., когда в его доклады, переписанные по форме, возвращается полное титулование - и дистанция, не всегда присутствовавшая в его общении с императрицей в предыдущие годы.
92. Сборник РИО, т. 37, 1881, с. 49-50.
93. Там же, с. 62.
94. (Euvres posthumes de Frederique II, roi Prusse. Memoires (далее - (Euvres posthumes...), Amsterdam, 1789, p. 32.
95. Граф Рохус-Фридрих Линар, однофамилец известного саксонского дипломата Морица-Карла Динара, фаворита правительницы Анны Леопольдовны.
96. Сборник РИО, т. 37, с. 205.
97. Там же, с. 209.
98. Там же, с. 215-218.
99. Депеша Линара, сохранившаяся в саксонских архивах, цитируется по: Бильбасов В. А. История Екатерины II, т. 1, с. 377.
100. Не углубляясь в детали этого непростого вопроса, приведем в этой связи лишь следующую выдержку из письма Екатерины Фридриху II, написанного 21 июля 1744 г., сразу после ее свадьбы с Петром III в Москве: "Я вполне чувствую участие Вашего величества в новом положении, которое я только что заняла, чтобы забыть должное за то благодарение Вашему величеству; примите же его здесь, государь, и будьте уверены, что я сочту славным для себя убедить Вас при подходящем случае в своей признательности и преданности". - Сборник РИО, т. 20, 1877, с. 149-150.
101. Дипломатическая переписка российского посла в Гааге Д. А. Голицына с Екатериной по этому вопросу опубликована в т. 47 сборника РИО.
102. Исламов Т. М. Заговор против Польши. О роли прусско-русско-австрийского альянса 1772-1773 гг. в разделе польского государства. - В кн. Польша и Европа в XVIII веке. М., 1999, с. 134-136.
103. Исламов Т. М. Указ. соч., с. 128.
104. В черновых собственноручных письмах Екатерины к принцу Генриху за 1770-1782 гг. в Российском государственном архиве древних актов (далее - РГАДА) сохранились многочисленные свидетельства о том, что Екатерина весьма откровенно обсуждала ситуацию совершеннолетия Павла с Генрихом, другом своей юности. В частности, в одном из писем (все они не датированы) она писала: "Сейчас мы должны подумать о том, как предохранить его от дурной привычки слушать советы Соломона". Ясно, что под именем библейского царя имелся в виду Н. И. Панин, воспитатель великого князя. - РГАДА, ф. 4, Переписка лиц императорской фамилии и других высочайших особ, д. 134, с. 5.
105. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Соч., кн. XIV. М., 1994, с. 396.
106. Rulhere S. Histoire de l'anarchie de Pologne, Paris, 1807; Ferrand L. Histoire de trois demembrements de la Pologne. vol. 1-3, Paris. 1820.
107. Ferrand L. Op. cit., v. 1, p. 131.
108. "Ваше королевское высочество имели слишком прямое отношение к тому великому делу, которое только что свершилось между мной и Вашим братом королем, это отчасти и плод Ваших усилий (ouvrage)", - писала Екатерина принцу Генриху осенью 1772 г. - РГАДА, ф. 4, д. 134, с. 8.
109. Немецкий историк Г. Бертольд-Фольц, исследовавший материалы архива Пруссии, указывает на отсутствие в инструкциях Фридриха принцу Генриху указаний относительно постановки в Петербурге вопроса о разделе Польши, делая из этого вывод о том, что речь идет о самостоятельных шагах принца. Вместе с тем, представляется, что даже учитывая непростые отношения между королем и его братом, существовавшие в то время, Генрих вряд ли стал бы проявлять инициативу в польском вопросе, не будучи совершенно уверен в положительной реакции на это со стороны Фридриха. - См. Хартман С. Фридрих Великий и Барская конфедерация (1768-1772 гг. в: Zeitschrift fur Ostmitteleuropa Forschung, Marburg, 44/2, S. 184, цитирующего статью G. B. Volz "Prinz Heinrich und die Vorgeschichte der Ersten Teilung Polens". - Forschungen zur Brandenburgischen und Preussischen Geschichte, Bd. 35 (1923), S. 193-211.
110. Ferrand L. Op. cit., v. 1, p. 144-145.
111. Сборник РИО, т. 37, с. 343-344.
112. (Euvres posthumes..., p. 54.
113. В письме Фридриху от 19 января 1771 г. Екатерина II, сообщая в конфиденциальном порядке свои условия мира с Турцией, добавляет в контексте оценки переговоров с Генрихом: "Я не пренебрегу ничем ради успеха Ваших интересов". - Сборник РИО. т. 20, с. 297-304.
114. Сборник РИО, т. 37, с. 402-406.
115. Архив Государственного совета. Совет в царствование Екатерины II. СПб., 1869, т. 1, ч. 1, с. 83-84.
116. Сборник РИО, т. 97, СПб., 1896, с. 41.
117. Сборник РИО, т. 37, с. 479.
118. Сборник РИО, т. 97, с. 412- 414.
119. Ferrand L. Op. cit., v. 1, p. 266.
120. Ibid., p. 160.
121. Сборник РИО, т. 20, с. 312.
122. Кстати говоря, родившийся в этом городе.
123. АВПРИ, ф. Сношения России с Австрией, 1771 г., оп. 32/6, д. 520, л. 20-28.
124. Там же, л. 34 об., 37 об.
125. АВПРИ, ф. Трактаты, оп. 466а, N 343, 344.
126. Там же, N 59.
127. Там же, N 60.
128. Мнение, основанное на дружбе и доверии (фр.). - АВПРИ, ф. Сношения России с Австрией, оп. 32/6, д. 973, л. 22-30.
129. Силу и внутреннюю структуру, соответствующие подобному предназначению (фр.).
130. (Euvres posthumes..., p. 64.
131. Архив Государственного совета..., ч. 1, с. 141.
132. АВПРИ, ф. Трактаты, оп. 466а, N 349, N 61.
133. АВПРИ, ф. "Внутренние коллежские дела", оп. 2/6, д. 6867, л. 1-11.
134. Diaries and Correspondence of James Harris, First Earl of Malmsbury, London, 1844, v. 1, p. 91.
135. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 92, л. 11-15. Русский перевод грамоты Станислава-Августа Екатерине II от 31 октября 1772 г.
136. Там же, д. 1024, л. 75-77 об.: Шифрованная депеша О. Штакельберга Н. И. Панину от 14 октября 1772 г.
137. АВПРИ, ф. Трактаты, оп. 466а, д. 351.
138. Там же, оп. 466а, д. 64.
139. АВПРИ, ф. Сношения России с Польшей, оп. 79/6, д. 93, л. 5-6.
140. Там же, д. 94, л. 1-4.
141. АВПРИ, ф. Трактаты, оп. 466а, д. 278. Договор о присоединении к России городов Минска, Витебска, Полоцка и других земель от 7 сентября 1773 г.
142. АВПРИ, ф. Сношения России с Англией, оп. 35/1, д. 247, л. 58-58об. (шифр).
143. Великий князь Николай Михайлович. "Граф Строганов", т. III, 1903, с. IX.
144. В обширной исторической литературе, существующей на эту тему, следует выделить исследование английского историка Дэвида Рансела "Политика в екатерининской России. Партия Панина". - David L. Ransel. The Politics of Catherinian Russia. The Panin Party. London, 1975, p. 227-262.
145. Сборник РИО, т. 72, с. 211.
146. Кючук-Кайнарджийский мирный договор, завершивший русско-турецкую войну, был подписан 10 июля 1774 г. фельдмаршалом Н. П. Румянцевым, армия которого нанесла решающие поражения туркам весной-летом 1774 г.
147. АВПРИ, ф. Варшавская миссия, оп. 80/1, д. 1272, л. 134-135.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback


There are no comments to display.



Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now



  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Рогозный П.Г. Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики) // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375
      By Военкомуезд
      Павел Геннадьевич Рогозный
      Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики)

      6 мая 1917 г. в газете «Утро России» была опубликована статья, в которой рассказывалось о бунте монахов московского Данилова монастыря против церковных властей [1].

      В начале марта, после получения известий об отречении императора, к настоятелю монастыря архимандриту Иоакиму пришли «уполномоченные всей братией» иеромонах казначей Иоанн и делопроизводитель Смирнов и потребовали от него, «по примеру других монастырей», официально огласить текст манифеста об отречении. Однако Иоаким, по словам газетной статьи, отказался это делать, заявив, что «эти манифесты выдумка», и распорядился уволить Смирнова, а сам спешно покинул монастырь.

      Монастырская братия устроила митинг, где обсуждался только один вопрос — о настоятеле архимандрите Иоакиме, которого записали в ставленники Саблера и Распутина, в силу чего «он и не может быть предан новому строю». Почти ежедневно монахи стали устраивать подобные митинги. По приглашению братии участие в них стали принимать рабочие соседних фабрик и солдаты расположенного поблизости полка. Теперь обсуждались уже и общеполитические проблемы. С первых дней революции, писалось в статье, монахи стали вести распутный образ жизни. «Играют в карты, приводят в монастырский корпус женщин, пьют ханжу, ругаются и дерутся». Иеромонах Софроний, «руководитель всех бунтующих монахов», достал приспособления для перегонки денатурированного спирта и целыми днями пьяный валялся у ворот монастыря. Иеромонах Сергий, регент хора, приводил в келью певчих и также распивал с ними спиртные напитки. Монах Антоний, по сообщению газеты, «человек явно германского происхождения, целыми днями расхаживает с фотографическим аппаратом и снимает какие-то виды». Иеродьякон Серафим открыл у себя фабрику ханжи и спаивает ею всех монахов. Иеромонахи Феодосий и Иасон вымазали нечистотами дверь благочинного иеромонаха Амвросия, который встал на защиту настоятеля монастыря. Певчий Токарев в присутствии Виленского архимандрита Тихона с ножом в руках грозил убить настоятеля. Чтобы обуздать певчего, потребовалась помощь милиции, которая его арестовала.

      Сотрудник «Утра России» побывал в монастыре и поделился своим впечатлениями от увиденного. По его словам, «повсюду в кельях валяются окурки, на столах /375/

      1. Бунт монахов // Утро России. 1917. 6 мая.

      бутылки с вином и ханжою». Взять интервью у «руководителя восстания» корреспондент не смог: иеродиакон Софроний оказался пьяным, и его, как утверждал монастырский сторож, «до сих пор еще не могут вытрезвить». Сами монахи сидят в кельях, курят папиросы и ругаются. В монастырской церкви происходит богослужение, но монахов на нем нет. Управляющий московской епархией епископ Иоасав заявил корреспонденту газеты, что ему известно о положении в Даниловом монастыре. «Нет слов выразить возмущение по этому поводу… Я назначил ревизию… архимандрит Иоаким не на своем месте. Хорошо, что его уволили. Придется разогнать и монахов» [1].

      Весть о событиях в Даниловом монастыре дошла до Синода раньше газетной статьи. Еще 1 мая Святейший Синод Российской Православной Церкви принял постановление о ревизии Московского Данилова монастыря в связи с возникшими в нем «нестроениями» [2]. Настоятелем монастыря был назначен только что уволенный за «деспотизм» ректор Московской духовной академии епископ Феодор (Поздневский). Высший церковный орган также постановил послать в монастырь для выяснения обстановки члена Синода московского протопресвитера Николая Любимова. Направило в монастырь своих представителей и местное епархиальное начальство.

      Любимов прочитал газетную статью, находясь в поезде, везшем его из Петрограда в Москву, и, прибыв в монастырь, признал газетное сообщение за «вполне соответствующие действительности». Протопресвитер сообщал обер-прокурору, что назначение и приезд в монастырь епископа Феодора «не внесет мира в среду бунтующих монахов, но вызовет по отношению к нему такие эксцессы, какие… имели место и по отношению к архимандриту Иоакиму, вплоть до поножовщины». Любимов сообщал также, что, по его мнению (к которому присоединился и управляющий епархией епископ Иоасав), «сам Феодор будет рад, если Синод… отменит свое постановление о его назначении в Данилов монастырь, ибо этот последний доведен до такой степени разрухи, что быть настоятелем этого монастыря равносильно каторге» [3].

      Бунт монахов Данилова монастыря благодаря публикациям ряда газет стал широко известен, он знаменовал открытое и вызывающее неповиновение церковным властям, приобретавшее после революции массовый характер.

      Участие в революционной борьбе священно- и церковнослужителей имело место ранее: немало крестьянских отрядов, в годы Первой революции уничтожавших и грабивших помещичьи усадьбы, возглавляли священники. Священника лишали сана, если он вступал в партию эсеров, а за участие в волнениях отправляли на пожизненную каторгу.

      После Февральской революции этих священнослужителей провозглашали мучениками за веру и правду, священнику могли вернуть по желанию сан, а если он заканчивал свое существование в местах не столь отдаленных, то в его честь могли учредить особую стипендию для отличившихся семинаристов. И такие случаи не были исключением, хотя, конечно, не являлись и правилом.

      Вместе с тем говорить о революционности духовенства в годы Первой русской революции нельзя: большинство священно- и церковнослужителей оставались /376/

      1. О нестроениях в Московском Даниловом монастыре и о назначении его ревизии // РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 85. Л. 5.
      2. Там же. Л. 1.
      3. Там же. Л. 4 об.

      по своим взглядам правыми, многие разделяли идеи «Союза Русского народа», однако в числе среднего духовенства и даже среди епископата Российской Церкви были люди, у которых черносотенная идеология вызывала резкое отторжение [1]. Ненависть к церковному начальству, светским властям и помещикам сыграли большую роль в радикализации сознания части священно- и церковнослужителей. Два из шести священников, прошедших в 1906 г. в Первую Государственную Думу, подписали Выборгское воззвание, по сути призывавшее к неповиновению властям. Во Вторую Думу прошло уже 13 представителей духовенства, но их поведение быстро шокировало не только государственные, но и церковные власти, которые уж должны были знать о настроении духовенства. Бόльшая часть из числа священнослужителей примкнула к кадетам и трудовикам, а священник Бриллиантов открыто заявил, что принадлежит к партии эсеров, запрещенной и считавшейся (не без оснований) террористической организацией [2].

      Священник Федор Тихвинский, отказавшийся перейти из стана трудовиков в более правую фракцию «не левее октябристов», писал митрополиту Антонию (Вадковскому), что он с детства жил среди бедного крестьянского населения и это оказало на него влияние: «…чудная душа простого русского крестьянина для меня была открытой книгой. В этой книге я видел и читал всю безысходную печаль народную, всё горе его, нужду и бесправие… Всё, что я мог сделать для народа, я делал: молился с ним, плакал и утешал его надеждою, что его Бог видит его скорби. Настало чудное 17 октября 1905 года… Братство, равенство, свобода, уважение человеческой личности, его совести, его прав переливалось и сияло радужными красками надежды… Я стал горячим проводником в народ идей царского манифеста. Я, бывший реакционер и узкий консерватор, под впечатлением народного горя и горькой его нужды… стал на сторону народных интересов и правового строя в государстве… Переменить своих убеждений я не могу, и как я встану в ряды той партии, которая борется с идеями высочайшего манифеста? Правовой строй государства с высоко стоящим в нем конституционным монархом во главе я буду стремиться посильно осуществлять, интересы народа буду отстаивать, борьбу признаю нужной (иначе будет у нас не жизнь, а болото), но путь борьбы мирной, идейной. Не могу переменить своих убеждений, не могу и сана священнического сложить с себя…» [3]. Налицо типичный революционный монархизм, характерный и для крестьян. Собственно все бунты от движения Пугачева до восстания в деревне Бездна после отмены крепостного права проходили под монархическими лозунгами, что часто замалчивалось в советской историографии.

      Некоторые советские историки упоминали о священнике Тихвинском, о котором писал Ленин: «…он достоин всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает» [4]. Правда, историки не упоминали о конституционной монархии /377/

      1. О реакции духовенства на черносотенную агитацию см.: Хижий М.Л. Православие и идеология правого радикализма в начале 20 века в России: Автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб., 2005.
      2. Подробнее см.: Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905–1907 гг. М., 1984. С. 168–174.
      3. Цит. по: Титлинов Б.В. Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 23.
      4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1968. С. 157.

      правовом государстве, за которые ратовал сам Тихвинский, они писали о бывшем реакционере, принявшем сторону народа [1].

      В 1917 г. бывший священник Тихвинский, ставший офицером, снова появился на политическом небосклоне и активно выступал против церковного начальства в Твери. Он стал председателем Тверского епархиального съезда. Бывший священник возглавил и делегацию, направленную съездом в Синод, которая своим радикализмом шокировала высший орган церковной власти: делегаты желали радикальной реформы и немедленного устранения правящего архиерея. Протопресвитер Николай Любимов в своем дневнике передал реплику товарища обер-прокурора Синода А.В. Карташова, заявившего, что радикализм требований тверских депутатов от духовенства «является чем-то вроде мародерства в тылу или действиями рабов, спущенных с цепи» [2]. Впоследствии Федор Тихвинский участвовал и в работе Государственного совещания в августе 1917 г., после чего его
      следы теряются [3].

      По странной иронии истории именно тверской архиерей Серафим, возможно, первым использовал термин «церковный большевизм» в связи с действиями местного съезда духовенства, который возглавлял как раз бывший священник Тихвиский, который ранее так понравился Ленину. Появление этого термина можно точно датировать — апрель 1917 г. Именно после приезда Ленина в Россию и обнародования знаменитых «апрельских тезисов» термин «церковный большевизм» или близкий ему по значению — «церковное ленинство», получил большое распространение внутри Церкви. Это подтверждается письмами церковных деятелей в Синод и обер-прокурору.

      «Наша губерния во власти большевиков, — писал 23 апреля 1917 г. тверской архиепископ Серафим (Чичагов) обер-прокурору Синода В.Н. Львову, — для меня теперь неоспоримо, что большевики создают церковную революцию с намереньем ослабить духовенство и сделать его беззащитным» [4]. В другом письме Серафим жаловался на своего викарного епископа Арсения (Смоленца), который, по его мнению, сумел найти общий язык с бунтующим духовенством; он сравнивал действия своих противников с действиями большевиков, захватившими особняк Кшесинской: «…занявши мой дом и действовали оттуда наподобие ленинцев» [5].

      Екатеринославский архиерей Агапит (Вишневский) «со слезами коленопреклоненно» просил Синод «изъять» из епархии «большевиков» протоиерея Кречетовича и священника Мурина, которые, по его словам, «сеют в епархии смуту и раздоры» [6]. Показательно, что в следующем письме Агапита в Синод Кречетович уже /378/

      1. См., напр.: Емелях Л.И. Антиклерикальное движение крестьян в годы Первой русской революции. М.; Л., 1965.
      2. Любимов Н., протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода // Российская церковь в годы революции (1917–1918 гг.) М., 1995. С. 24. Любимов также пишет о том, что Тихвинский, бывший член Государственной Думы, примыкал к партии социал-большевиков и будто принимал участие в кампании лиц, покушавшихся на ниспровержение правительства и даже на жизнь государя» (Там же. С. 25). Запись от 28 апреля 1917 г.
      3. Государственная Дума России. 1906–1917. Т. 1. М., 2006. С. 635–636.
      4. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 1. Д. 154. Л. 2.
      5. Там же. Л. 51.
      6. Там же. Д. 283. Л. 101 об.

      именуется «охранником», т. е. агентом охранного отделения [1]. Тут важно отметить, что в 1917 г. термины «большевик», «охранник», «черносотенец» часто использовались как синонимы для оценки оппонентов. Сам термин «большевизм» принял особенно негативное значение после появления слухов об их государственной измене и получении немецких денег.

      Красноярский архиерей Никон (Безсонов) писал обер-прокурору о ситуации в епархии, пессимистично заверяя: «…верьте, всё ленинцы испортят» [2]. Епископ Орловский Макарий (Гневушев) сообщал в Синод о своих противниках из Исполнительного комитета духовенства как о «бывших ярых членах Союза русского народа, ставших террористами-социалистами» [3]. Впоследствии же он писал о членах Комитета, «творящих то же дело погибели, что и известный Ленин с сотоварищами». По словам Макария, «воинство явных и тайных ленинцев разрушает основы русской жизни» [4].

      Томский епископ Анатолий (Каменский) писал, что часть делегатов местного съезда духовенства под руководством преподавателя епархиального училища Смирнова, «типичного ленинца», «представляли сплошную банду насильников» [5]. Рассуждения о «церковном большевизме» и «церковном ленинстве» появились и на страницах самой влиятельной церковной газеты «Всероссийского церковно-общественного вестника», издаваемой либеральной профессурой Петроградской духовной академии. Однако смысл, вкладывавшийся в этот термин, был иным, чем у архиереев, писавших в Синод: «…церковные элементы, воспользовавшись примером пресловутого Ленина, до которого им, впрочем, далеко. Они выкинули знамя “свободы над свободой” и начали кричать о засилье обер-прокурора, о неправомочности нового Синода. Словом, полный сколок с лозунга “Долой Временное буржуазное правительство”» [6].

      В интерпретации газеты «церковные большевики» — это лица, недовольные действиями обер-прокурора Синода: «Церковные большевики, как и политические, не унимаются», — констатировал «Вестник». Штаб-квартирой церковных большевиков редакция «Вестника» считала редакцию «Московских ведомостей», издание консервативное [7]. По иронии судьбы редакцию и «Церковно-общественного вестника» впоследствии стали обвинять в «большевизме» и в антицерковности. В свою очередь «Московские ведомости», обличая «Вестник», писали о «большевизме», «который ясно и определенно заявил о себе в области нашей церковной жизни: здесь тоже был свой “Ленин”, хотя и не такой же умный, как настоящий» [8].

      Называла газета и имена «церковных большевиков». Это были епископы Андрей (Ухтомский), «вступивший в сношения с главарями старообрядческой лжеиерархии», и Сергий (Страгородский), «стяжавший себе репутацию человека с очень гибкой совестью». Оба архиерея обвинялись в связях с Распутиным. Сергию в вину /379/

      1. Там же. Л. 114.
      2. РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 296. Л. 13 об.
      3. Там же. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 113. Л. 3.
      4. Орловские епархиальные ведомости. 1917. 30 апреля.
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 135. Л. 13 об.
      6. Церковный большевизм // Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 29 апреля.
      7. Церковный большевизм // Там же. 1917. 22 июня.
      8. Под церковным «Лениным» подразумевается обер-прокурор Синода В.И. Львов.

      ставилось и то, что он «сел на кафедру епископа, в увольнении которого без суда и следствия он сам участвовал» [1]. Последнее обвинение, надо сказать, действительно имело под собой основания: Сергий голосовал в Синоде за увольнение из Владимира епископа Алексея.

      Вскоре появилось обращение «жертвы церковного большевизма», предшественника Сергия, бывшего владимирского архиерея Алексия (Дородницина), который жаловался на увольнение «без прошения» [2]. (Впоследствии Поместный Собор расследовал деятельность Алексия на Украине в 1917–1918 гг., правда, уже не как жертвы «большевизма», а как «церковного большевика», вставшего на путь украинофильства.)

      Статьи «Московских ведомостей», посвященные церковной жизни, носили чрезвычайно резкий характер [3]. Появилась постоянная рубрика «Львовцы», в разряд которых зачислялись К.М. Агеев, Н.В. Цветков, Н.Д. Кузнецов, А.А. Папков, П.В. Верховский, Б.В. Титлинов и др. Даже Собор именовался «синодально-протестантским» [4].

      События в Даниловом монастыре не были исключением, тогда же, весной 1917 г. забастовали певчие двух хоров Александро-Невской лавры. Они избрали исполнительный комитет и даже своего депутата в Петроградский Совет. Правда, таких погромов, как в Даниловом монастыре, тут не было [5].

      В Новгороде в женском Сыркове монастыре по сообщению местного викария епископа Алексея (Симанского) часть монахинь под руководством рясофорной послушницы Марии Глебовой «восстала против игуменьи, привлекла на помощь себе местный крестьянский комитет, избрав самочинно какой-то хозяйственный комитет, и теперь она распоряжается всем в монастыре». Это уже был, так сказать, чистый церковный большевизм с точки зрения того времени [6].

      Новую жизнь термину «церковный большевизм» дал Октябрьский переворот. 2 апреля 1918 г. на заседании Поместного собора было зачитано заявление 87 членов Собора о необходимости борьбы с «церковным большевизмом» [7]. Один из инициаторов заявления архимандрит Матфей (Померанцев) говорил о молчании Церкви после падения монархии, когда были «созданы те структуры, которые мешают современной церковной жизни». По его мнению, Собор должен «лишить права избрания епископов те епархии, которые изгоняли своих епископов» [8]. /380/

      1. Церковный большевизм // Московские ведомости. 1917. 19 августа.
      2. Московские ведомости. 1917. 23 августа.
      3. Статьи в газете подписывались инициалами или псевдонимами типа «Ревнитель церковного благочестия». Активно писал в «Ведомостях» протоиерей И. Восторгов, правда, на религиозные темы. В августе Восторгов возобновил издание журнала «Церковность», прерванного после Февральской революции. В нем перепечатывались все церковно-политические статьи из «Московских ведомостей». Возможно, Восторгов и был автором этих публикаций.
      4. См.: Московские ведомости. 1917. 13 сентября.
      5. Шкаровский М.В. Александро-Невская Лавра в годы революционных потрясений (1917–1918) // Город на все времена. СПб., 2011. С. 130–133.
      6. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому), 3 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 118.
      7. Текст записки см.: Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний, вторая сессия. М., 2001. С. 481–483.
      8. Там же. С. 302.

      После Февральской революции публично заявили о своем монархизме лишь харьковский архиерей Антоний (Храповицкий) и пермский Андронник (Никольский). Даже архиепископ Серафим, впоследствии активно осуждавший «церковный большевизм», 3 марта 1917 г. писал в письме своему «приятелю» обер-прокурору Синода Львову: «…сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и русской церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России» [1].

      21 марта Собор при «закрытых дверях» обсуждал вопрос о «большевизме в церкви». Была создана специальная комиссия, но среди архиереев не нашлось желающих добровольно в нее войти. По мнению митрополита Сергия, комиссию должны были образовать люди, «стоящие совершенно в стороне от настоящего дела и лично в нем незаинтересованные», поэтому не могут войти в ее состав члены бывшего Синода или «занимающие епархии, где произошло что-либо неблагополучное» [2]. Отказался возглавить комиссию епископ Андронник. Отказались и митрополиты Кирилл (Смирнов) и Платон (Рождественский), хотя последний в конце концов согласился.

      Комиссии поручалось «рассмотреть дела о большевиствующих клириках и немедленно подвергнуть виновных соответствующему наказанию» [3]. В материалах комиссии отмечалось: «…к великому горю и позору нашему, многое бы не могло быть совершено мирянами под влиянием революционного угара, если бы в Церкви среди пастырей и священнослужителей не произошло раскола, не проявилась бы пагубная измена… которая началась с первых дней революции, когда съездами духовенства во многих епархиях были избраны революционные епархиальные советы, направляемые и ободряемые бывшим обер-прокурором Львовым — к самочинным и беззаконным действиям… за год своей революционной деятельности некоторые из них повергли епархии в церковную анархию и являются теперь самыми усердными помощниками социалистов-большевиков, разрушителей основ Церкви» [4]. Члены комиссии считали, что «Собор со всей откровенностью должен коснуться и повинных в большевизме лиц епископского сана» [5].

      Выводя генеалогию «церковного большевизма» с начала Февральской революции, а также понимая, возможно, насколько емким и неопределенным является этот термин (под него можно было подвести всех духовных лиц, приветствовавших «новый строй» и участвовавших в таких «революционных» акциях, как чрезвычайные съезды духовенства и мирян), комиссия отметила, что «случаи прошлого церковного большевизма, изглаженные, так сказать, покаянием, следовало бы /381/

      1. РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 1. Ст. 1. Д. 119. Л. 182.
      2. Священный Собор… С. 311.
      3. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33 (Протоколы и доклады комиссии о «большевизме» в Церкви). Л. 3 об.
      4. Там же. Л. 27, 28. В этой связи показательно отношение к епархиальным советам духовенства в провинции. Благочинный протоиерей В. Образцов считал, что тверской «епархией управляют большевики, по большей части засевшие в епархиальном совете» (Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 160. Оп. 1. Д. 22518. Л. 24). Епископ Алексий (Симанский) писал в июле 1917 г. архиепископу Арсению (Стадницкому) из относительно спокойной Новгородской епархии, именуя новоизбранных членов Консистории «наши дурные большевики» (Письма патриарха Алексия своему духовнику. М., 2000. С. 42).
      5. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4.

      покрыть снисходительной милостью», чтобы соборное определение «карало только тех церковных большевиков, которые будут оставаться таковыми и после ведомого им постановления Собора… хотя в тех случаях, когда прошлое уже большевиствования, например, некоторых епископов оставило глубокие и больные следы на теле Православной Церкви, виновные не должны оставаться совершенно амнистированными». Особые случаи «сомнительного большевизма» предполагалось подвергать «надлежащему расследованию» [1]. Приводились примеры «церковного большевизма»: свержение настоятелей монастырей, помощь красноармейцам и комиссарам в захвате запасов продовольствия, захват консисторий по поручению комиссаров и т. п. [2]

      На заседаниях комиссии был поднят вопрос о «церковных большевиках» из мирян, приводились факты «большевистского одичания, до которого дошли по местам прихожане церкви, искапывая, например, трупы мертвецов и предавая их сожжению или открыто предаваясь грабежу церковного достояния… такие факты следовало бы классифицировать по определенной системе» [3]. Затронули члены комиссии и национальный вопрос: «Не следовало бы замалчивать того обстоятельства, что в планомерном революционно-большевистском походе против Православной Церкви работают главным образом евреи» [4]. Однако эта тема на заседании развития не получила, как и тема масонства, которое, по мнению комиссии, вместе с «социализмом приобретают всё больше последователей среди русского населения» [5]. Подобные интерпретации вступали в известное противоречие с рассматриваемыми комиссией материалами, где основная причина церковной разрухи определялась «изменой» внутри самой Церкви.

      Членов комиссии трудно заподозрить в невнимании к терминологии. Так, в некоторых местах слово «большевизм» взято в кавычки, в одном месте используется фраза «так называемый большевизм». С.Н. Булгаков находил неподходящим для законодательного акта, каковым должно быть осуждение церковного «большевизма», «витиеватость» в редакции и наименование церковных большевиков «богоотметниками». Но председатель комиссии митрополит Платон и другие ее члены настаивали на целесообразности именно такой редакции ввиду «некоторых особенностей психологии верующего народа, и по справке, что “богоотметники” — слово в церковной литературе не новое» [6].

      Всё же от понятия «церковный большевизм» отказались; по мнению комиссии, «не следовало бы использовать терминов большевизм и большевик, дабы не рекламировать и не популяризировать среди народа гнусного лжеучения... а в актах, исходящих от Собора, заменяя означенные термины соответствующим описанием» [7]. Возможно, отказ от словосочетания «церковный большевизм» был /382/

      1. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 28, 29.
      3. Там же. Л. 4. Как писали некоторые благочинные, «большинство именующих себя “большевиками” посещают храм Божий и исполняют христианский долг исповеди и причастия» (ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 22918. Л. 10 об.). См. также: «Насколько дешево стала цениться жизнь». Дневник бежецкого священника И.Н. Постникова // Источник. 1996. № 4. С. 21.
      4. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      5. Там же. Л. 33.
      6. Там же. Л. 19, 19 об.
      7. Там же. Л. 4 об.

      продиктован не только боязнью «рекламировать лжеучение», но и пониманием того, что появление термина отражало тяжелую болезнь Церкви. Основной задачей Собора было преодоление кризиса Церкви, под описание «большевизма» же при такой широкой постановке вопроса мог попасть весь Синод, определения которого о церковно-епархиальных советах и выборности епископата могли квалифицироваться таким образом. Переименовали и комиссию, которая стала называться комиссией «о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни».

      5 (18) апреля 1918 г. на заседании Собора архимандрит Матфей огласил доклад комиссии. Он вновь напомнил собравшимся, что «первой датой измены устоям церкви был политический переворот», он критиковал В.Н. Львова: «…неизвестно, что бы было, если бы во главе Церкви стояло лицо, преданное Святой Церкви, но у нас во главе появилось лицо, в первые же дни революции объявившее “свободу” Церкви, начало преследовать лиц, стоявших во главе епархиального управления» [1]. Архимандрит указал, что печать во главе с «“Церковно-общественным вестником”… сделала, что могла, чтобы расшатать влияние Церкви на народ». По мнению докладчика, это принесло плоды на епархиальных съездах, которые «обращались даже в совет рабочих и крестьянских депутатов с просьбой удалить своего епископа». Вспомнил Матфей и арест епископа (так в тексте, на самом деле архиепископа) воронежского Тихона и отправку его в Петроград, «но даже тот обер-прокурор не нашел на нем вины» [2]. Докладчик напомнил о синодальных правилах о выборах епископов и клириков, которые, по его мнению, «разбудили аппетит низов», об изгнании священников и кощунственном поведении крестьян. Сказано было и о раздоре среди высших иерархов, прозвучали имена бывшего архиепископа владимирского Алексия и пензенского Владимира [3].

      Большинство епархиальных съездов духовенства и мирян действительно носило радикальный характер [4]. Пик революционного энтузиазма, однако, пришелся на март, когда переворот многими, в том числе и священнослужителями, воспринимался как воскресение России, как своего рода Пасха.

      Арест воронежского архиепископа Тихона (Никанорова) произошел по инициативе местного Совета, председатель которого с «толпой солдат и рабочих» явился в архиерейский дом и, увидев портреты царственных особ, приказал немедленно их снять. По словам Тихона, картины были приобретены до его вступления на кафедру и «распоряжения такого, чтобы портретов не иметь, никто мне не объявлял» [5]. /383/

      1. Священный Собор… С. 448.
      2. Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 2000. Т. 9. С. 112.
      3. Там же. С. 112–113.
      4. Это нашло отражение в известном сочинении члена комиссии о «большевизме» Булгакова, вошедшем в сборник «Из глубины»: «Генерал. Кажется, церковь и сама порядочно обольшевичилась за время революции? Ведь что же происходило на церковных съездах в разных местах России? Светский богослов. То было лишь поверхностное движение, захватившее наиболее неустойчивые элементы обновленческих батюшек да церковных социал-демократов: социал-дьяконов и социал-дьячков, с некоторыми крикунами из мирян» (Булгаков С.Н. На пиру богов (Pro и contra): Современные диалоги // Христианский социализм: С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991. С. 278).
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 3, 3 об.

      Тихона арестовали и отправили в распоряжение Петроградского Совета. В столице архиепископа отвезли в Таврический дворец, но вскоре отпустили без предъявления каких-либо обвинений. И В.Н. Львов, и воронежское духовенство встали на защиту Тихона. Синод в специальном постановлении выразил ему «глубокое сочувствие», а обер-прокурор послал в Воронеж телеграмму губернскому комиссару с просьбой «оградить владыку от обид и оскорблений и устроить ему достойную встречу» [1]. Этот эпизод никак нельзя трактовать как «церковный большевизм» даже при самом расширительном его понимании. И в других конфликтах архиереев с революционной властью (с Советом или местным комитетом общественной безопасности) обер-прокурор часто занимал сторону епископата.

      Упомянута в докладе комиссии и антицерковная деятельность двух архиереев — владимирского архиепископа Алексия (Дородницына) и пензенского Владимира (Путяты). Алексий был уволен Синодом за поднесение Распутину своей книги с дарственной надписью [2]. Против владыки выступил съезд духовенства и мирян, казалось бы, чем не факт «церковного большевизма»? После увольнения, однако, Алексий уехал на Украину, начал агитацию в духе украинофильства и, по словам профессора Киевской духовной академии М. Поснова, «встал на путь церковного революционера, требуя отделения Украинской церкви от Русской» [3]. Тем самым он оказался среди так называемых церковных сепаратистов, которых тоже именовали «церковными большевиками» [4].

      Докладчик не затронул такой скользкий вопрос, как преследование священников, не признавших Временное правительство, а таких, в отличие от архиереев, было немало. В гонениях на таких священников принимали участие и церковные власти. После доклада о «церковном большевизме» Собор перешел к голосованию «пунктов доклада без прений». Принятое определение называлось традиционно: «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» [5]. Термин «церковный большевизм» в нем не использовался, определение осуждало епископов, клириков, монашествующих и мирян, «противящихся церковной власти, обращавшихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству». Касалось определение и изгнания архиереев из епархий: согласно ему, епископ остается на кафедре, «если канонический суд не усмотрит в его деяниях вины» [6]. В случае насилия над епископом епархия, «по надлежащем расследовании», лишалась права выбора архиерея. Таким образом, осуждались увольнения владык весной–летом 1917 г., хотя одновременно подтверждалось право выбора. /384/

      1. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 6.
      2. Там же. Д. 102. Л. 26 (б).
      3. Письмо М. Поснова И. Глубоковскому // Сосуд избранный. История Российских духовных школ. СПб., 1994. С. 16–17.
      4. О церковном сепаратизме в 1917 г. см.: Соколов А.В. Государство и Православная Церковь в России в феврале 1917 года — январе 1918 года. СПб., 2015.
      5. См.: Церковные ведомости. 1918. 15 (28) мая. № 17–18; Собрание Определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918. М., 1994. В. 1–4. В. 3. С. 58–60.
      6. Прецедент такого рода дела был уже в конце 1917 г. Судная комиссия Поместного Собора рассмотрела дело уволенного из Орла епископа Макария (Гневушева) и признала его «изгнанным из епархии совершенно неповинно» (РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 142. Л. 9).

      Авторы ценного исследования по истории церковнославянского языка видят в движении «церковного большевизма» истоки обновленчества. Они даже пишут о «противостоянии идеологии “церковного большевизма” и разработанной Собором концепции церковной жизни» [1]. Говорить о движении «церковного большевизма» и тем более о его идеологии не приходится. В том смысле, в каком о нем говорилось на Соборе, под него вообще можно было подвести значительную часть духовенства. В узком же смысле вряд ли можно видеть идеологическое движение в единичных акциях «революционных попов», на которое и новые власти поначалу не обращали внимания [2].

      После Октябрьского переворота термин наполняется другим содержанием, знаменуя появление церковных деятелей, готовых содействовать новым властям. Так впоследствии именовали «обновленцев» [3]. На Поместном Соборе термин «церковный большевизм» понимался более широко, в равной степени его можно было приложить и к церковному деятелю, выступавшему за радикальные реформы, и к «красному попу». Именно такие «попы» и были впоследствии востребованы большевиками для разложения Церкви.

      Понимали это и многие видные церковные деятели «Представите, — писал епископ Алексей (Симанский), — я и многие другие из духовенства больше всего опасаемся своих же лжебратьев» [4].

      По мере радикализации общественного сознания некоторые «церковные большевики» стали активно выходить на политическую арену, это происходило после Октябрьского переворота. Самым активным из таких «красных попов» был столичный священник Михаил Галкин.

      В 1923 г. Михаил Галкин, ставший к тому времени членом партии и одним из руководителей Союза воинствующих безбожников, писал в своей автобиографии: «…тотчас же после октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, я отправляюсь в Смольный к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич после 10-минутной беседы, в которой, как показалось это мне, испытывает мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока воздержаться, а лучше написать статью в “Правду” по вопросу отделения церкви от государства. Для дальнейшего он направляет меня к В.Д. Бонч-Бруевичу» [5].

      В различных автобиографиях и анкетах Галкину впоследствии приходилось немало врать — даже список высших и средних учебных заведений, которые он якобы /385/

      1. Кравецкий А. Г., Плетнева А.А. История церковнославянского языка в России: Конец 19 — 20 в. М., 2001. С. 183–187.
      2. Современный католический историк так объяснил явления церковного большевизма: «Политический кризис стал причиной появления в Церкви революционного движения и даже предательства» (Дестивель И. Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917–1918 годов. М., 2008. С. 224).
      3. Новоселов М.А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 6.
      4. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 27, 28 января 1918 гг. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 109.
      5. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации. Благодарю В.К. Котта за предоставленные мне копии партийного дела Галкина. В «Биохронике» В.И. Ленина нет упоминания об этой встрече.

      окончил, постоянно варьировался, как варьировались и другие факты его биографии в зависимости от политической конъюнктуры [1].

      3 декабря 1917 г. в центральной большевистской газете «Правда» была опубликована статья Галкина «Первые шаги на пути отделения церкви от государства». Автор, скрытый под псевдонимом М.Г., именовавший себя «священником», предложил развернутую программу отделения Церкви от государства: «…на воинствующий клич церковных реакционеров — так было и так будет — революционный пролетариат должен дать свой ответ». «Священник» составил целую программу, обозначив приоритеты новой власти в церковной политике. «Религия объявляется частным делом каждого человека. Церковные и религиозные общины объявляются частными союзами, совершенно свободно управляющими своими делами… преподавание Закона Божьего… не обязательно… метрикация рождений, браков и смертей передается из распоряжения церквей особым органам государственной власти… Провозглашается действующим в Российской республике вневероисповедное состояние. Учреждается институт гражданских браков (декрет об этом следует в первую очередь)… 7 января 1918 года повсеместно в Российской республике вводится григорианский календарь» [2]. Всего проект содержал одиннадцать пунктов и семь подпунктов.

      В заключение автор писал, «что набросанная схема практических мероприятий… несколько сжата и настолько примитивна, насколько это требует размеры газетной статьи… Это лишь канва, по которой должно ткаться дело строительства свободной совести в свободном государстве» [3].

      Биография Михаила Галкина могла бы стать основой детективного романа, насыщенного самыми непредсказуемыми поворотами. Потомственный «попович», он получил образование, духовное и светское, став не только священником, но и известным духовным писателем. Его книга о подвижниках благочестия XIX в., выпущенная до революции, стала бестселлером и в наше время переиздавалась [4]. Благочестивые издатели не ведали, что переиздаваемая книга принадлежит одному из самых лютых атеистов в отечественной истории. До революции Галкин вместе со своим отцом, также священником, руководил одним из обществ трезвости и издавал в столице антиалкогольную газету [5]. /386/

      1. Так, из различных анкет Галкина выходило, что он окончил Санкт-Петербургскую Введенскую классическую гимназию, Военно-медицинскую академию, юридический факультет Петербургского университета, Санкт-Петербургскую духовную академию и заочно Духовную семинарию.
      2. Правда. 1917. 3 декабря.
      3. Там же.
      4. Галкин М. На службе Богу. Между миром и монастырем: Очерки и рассказы из жизни русских подвижников XIX столетия. М., 1996. Вообще Галкин был плодовитым писателем: один только перечень его книг и брошюр в РНБ составляет 58 пунктов.
      5. См.: Зарембо Н.Г. Русская Православная Церковь в общественной жизни Санкт-Петербурга (1907–1914): Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2011. С. 118–121. Автор данной работы также не мог установить тождество священника Михаила Галкина и одного из руководителей Союза воинствующих безбожников Михаила Галкина-Горева. См. также: Петров С.Г. Петроградский священник М.В. Галкин в годы Первой мировой войны (по документам РГИА) // Религиозные и политические идеи в произведениях деятелей русской культуры 16–21 вв. Новосибирск, 2015. С. 382–396.

      Галкин утверждал, что хоть его отец и занимался антиалкогольной пропагандой, однако сам был алкоголиком, и поэтому детство его было «безрадостное, тяжелое, среди незаслуженных побоев под пьяную руку и пьяных сцен». Но оно прошло «под знаком религиозности. В вере в бога искал избавление от окружающего кошмара». В 20 лет Галкин стал священником. По его словам, вскоре после посвящения в сан он в 1905 г. он написал брошюру «Кровь», протестуя против расстрелов и казней: брошюру конфисковали, а ее автора выслали в Уфу.

      В 1917 г. священник приветствовал революцию и стал издавать в Петрограде газету «Свободная Церковь», требуя радикальных церковных реформ. Зимой 1918 г. Галкин сложил с себя сан, став впоследствии одним из лидеров «Союза воинствующих безбожников». Свои многочисленные произведения он публиковал под псевдонимом Михаил Горев.

      Галкин состоял «в распоряжении Троцкого», отвечавшего в Политбюро за церковные вопросы, был редактором газеты «Безбожник». После падения Троцкого Галкин уезжает на Украину и там, как считалось, «пропадает без вести» [1]. В действительности он занимал разные должности — от лектора-антирелигиозника до профессора института механизации сельского хозяйства. В 1935 г. он даже выбыл из партии «по утрате партийного билета» и стал скромным школьным учителем —Галкин, возможно, понимал, что во время репрессий беспартийному легче выжить. В 1938 г., после спада волны арестов, Галкин-Горев (теперь так звучала его официальная фамилия) восстановился в партии, получив строгий выговор за утрату партийного билета [2]. Ему удалось умереть своей смертью уже после войны в 1948 г. В ноябре же 1917 г. Галкин, по совету Ленина, направил свое письмо с цитированной выше статьей в Совнарком: «Эту статью прошу поместить на странницах органа, в котором Совет Народных Комисаров признает более целесообразным…» Галкин был готов к тому, чтобы статью поместили под его полным именем, но только в «том случае, если вы призовете меня к работе в Ваших рядах, так как Вам должно быть понятно, что оставаться после напечатания этой статьи среди фанатичной, почти языческой массы мне не представляется больше не одного дня. Я живу с тяжелым камнем полного неверия в политику официальной церкви. Меня тянет к живой работе. Хочется строить, бороться, страдать, торжествовать, а я в своей рясе живой мертвец! И если вы снимете с моей души безмерную тяжесть, снимите как можно скорей — я буду Вам безмерно благодарен» [3].

      Видимо, это письмо священника своим радикализмом удивило даже убежденных атеистов из Совнаркома. Услуги Галкина были отвергнуты, но 27 ноября Совет Народных Комиссаров постановил: «Письмо Галкина передать в “Правду” для /387/

      1. Автор единственной статьи, посвященной Галкину, которая вышла в эпоху «перестройки», писал, что ему не удалось узнать, как закончил жизненный путь М.А. Галкин. «По рассказу профессора М.И. Шахновича, последнее, что известно о нем: в 1930 году он уехал на Украину с очередным циклом атеистических лекций» (Брушлинская О. «Я чувствую правду вашего движения» // Наука и религия. 1987. № 11). В зарубежной историографии «красным попам», или «комиссарам в рясах», в том числе и Галкину, посвящена содержательная статья Периса. См.: Peris D. Commissars in Red Cassocks Former Priests in League of Militant Godless // Slavic Review. 1995. Vol. 54. N 2. P. 340–364.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации.
      3. НИОГ РГБ. Ф. 369. Коробка 256 (В.Д. Бонч-Бруевич). Ед. х. 33. Благодарю В.К. Котта за предоставление мне чрезвычайно интересной переписки Галкина с Бонч-Бруевичем.

      напечатания его с иниц[иалами] [1] Галкина. Поручить тов. Стучке и Бонч-Бруевичу рассмотреть письмо и статью Галкина для переговоров и дать в Сов. Нар. Ком. свое мнение о возможности привлечения Галкина к активной деятельности и на какой пост» [2]. Галкин активно участвовал в разработке декрета, оставаясь действующим священником, а затем участвовал в деятельности 8-го «ликвидационного» отдела комиссариата юстиции, который занимался делами Церкви. Он был настоящим «церковным большевиком».

      Если работа комиссии о большевизме Собора происходила за закрытыми дверями, то доклад протоиерея Лахотского о гонениях на Православную Церковь прозвучал на пленарном заседании Собора. Среди прочего протоиерей сказал: «…но нельзя во имя правды умолчать, что есть предатели и пособники гонения на Церковь из своей же духовной среды. Здесь уже было сказано одним уважаемым и правдивым архипастырем, что есть и архиереи заодно с большевиками, и священники, и диаконы с псаломщиками, даже из выбранных в епархиальные советы и в члены консистории. Некоторые из них стоят едва ли не во главе местных советских организаций и комиссарских начальств» [3].

      Протоиерей говорил о «церковных большевиках», которых становилось всё больше. Мне неизвестны случаи, когда архиереи или священники возглавляли местные Советы, хотя я ничуть не удивлюсь, если такие документы найдут в каком-нибудь провинциальном архиве, многие пытались заигрывать с новой властью [4]. Причиной бедствий, обрушившихся на Церковь, считал Лахотский, являются священно- и церковнослужители, изменившие Церкви, «церковные большевики». Лахотский служил в Петрограде, лично знал священника Галкина и был осведомлен о его инициативе по изданию Декрета.

      Примечательно, что в создании мифотворчества вокруг Октябрьской революции последний вывод Лахотского никак не используется. Между тем и в определении Собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни», принятом 6 (19) апреля, было четко прописано, что «священнослужители, состоящие в противоцерковных учреждениях, а равно содействующие проведению /388/

      1. В тексте публикации неверная расшифровка сокращения: вместо «иниц[иалов]» — «иниц[иативой]».
      2. Из протокола № 12 заседания Совета Народных Комиссаров от 27 ноября 1917 г. // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 13. Эта чрезвычайно содержательная публикация документов с точки зрения археографии безобразно выполнена. Профессионально выполненная публикация протоколов Совнаркома: Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. М., 2006. Галкин там упоминается дважды — на с. 59 и 102.
      3. Там же. С. 9–10.
      4. Викарный епископ Новгородской епархии в письме главе епархии сообщал, что после ассигнования Советам рабочих депутатов дополнительных прибавок чиновникам консистории ему показали письмо протоиерея Белина, обращавшегося к председателю Совета, употребляя несколько раз слово «товарищ». Протоиерей выражал сожаление, что членам консистории не прибавлено в жаловании. Он утверждал, что «сочувствует работе Совета, готов сотрудничать с ними, упоминая о том, что он по проискам черной сотни был Вами уволен за прогрессивные взгляды». См.: Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 21 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 126.

      в жизнь враждебных Церкви положений декрета о свободе совести и подобных сему актов, подлежат запрещению и в случае нераскаяния извергаются из сана» [1].

      Данное определение могло бы коснуться Михаила Галкина, одного из главных авторов Декрета, но он, уезжая на время в Москву, спокойно продолжал служить в «Колтовской» церкви в Петрограде. Более того, церковные деятели поддерживали связь с Галкиным и тогда, когда он целиком перешел на работу в советские органы [2].

      Начиная с XVII в. духовенство участвовало в бунтах и восстаниях, выступая не столько против государственной власти, сколько против своего церковного начальства. И первая, и вторая революции в России показали, что духовенство — плохая опора государственной власти и «церковный большевизм» был в первую очередь показателем глубокой болезни Синодальной Церкви [3].

      В 1917 г. «церковный большевизм» был политическим ярлыком, который наподобие слов «черносотенец», «монархист», «буржуй», «распутинец» использовался различными политическими силами, вкладывавшими в него разный смысл. Официально под ним понимали «выступление некоторой части духовенства против архиереев и низших клириков против своих священников» [4]. На протяжении года этот термин трансформировался: вначале он часто подразумевал под собой неподчинение церковным властям, а впоследствии, уже после большевистского переворота, и реальное сотрудничество священнослужителей с новой властью.

      «Красные попы», да и «красные архиереи» были активно востребованы новой властью, особенно после победы в Гражданской войне, когда лидеры большевиков, считавшие религию пережитком прошлого, «опиумом для народа» и даже «труположеством» (Ленин), задумали план разложения Церкви изнутри, натравливая одну часть духовенства на другую. И красные попы, или церковные большевики, сильно помогли им в этом. «Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп», писал Троцкий [5].

      Это понимал и Н.А. Бердяев, писавший, что революция непосредственно и тяжело ударит по Церкви… «И тогда встанет уродливый признак красной церкви» [6]. Предвидел Бердяев и участь церковных большевиков: «Они закончат церковную /389/

      1. Собрание определений и постановлений Священного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 1–4. С. 59.
      2. Это видно из отрывков из дневника протоиерея Николая Чукова. По просьбе митрополита Вениамина он встречался с Галкиным и вел с ним переписку. Митрополит и Чуков надеялись, что Галкин будет своеобразным ходатаем перед властями (Дневник протоиерея Николая Чукова // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2004. Вып. 32. С. 67). Интересно отметить, что Галкина Чуков именует священником («Отец Галкин») и в декабре 1918 г., когда последний уже сложил с себя сан.
      3. Я попытался разобрать эту проблему подробнее. См.: Рогозный П.Г. Синодальная Церковь, общественное и революционное движение, или Почему духовенство приветствовало революцию? // Историческая экспертиза. 2015. № 4 (5). С. 142–153.
      4. Именно так описал данный термин член Собора Голубцов: См.: Голубцов Г., протоиерей. Поездка на Всероссийский церковный Собор. Дневник 1918 г. // Российская церковь в годы революции (1917–1918). М., 1995. С. 249. См. также: Большевизм в церкви // Прибавление к «Церковным ведомостям». 1917. 31 января. С. 153–155.
      5. Записка Л.Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к церкви // Политбюро и Церковь. Архивы Кремля. М., 1997. С. 162.
      6. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России (1923) // Падение Священного русского царства. Публицистика (1914–1922). М., 2007. С. 840.

      революцию, когда окончательно отрекутся от всех откровений и таинств христианства, когда превратят Церковь в общину, целиком преданную материализму и социализму… Когда священники отрекутся от веры в Христа Спасителя и снимут рясу. Это предел церковной революции» [1]. Бердяев угадал — путь известных церковных большевиков, таких как Галкин, Брихничев, Калиновский, Платонов, и был таким.

      Представляется, что и самая удачная антицерковная акция новой власти — вскрытие мощей, родилась в головах церковных большевиков.

      Наверное, без церковных большевиков, без монахов Московского Данилова монастыря, без Михаила Галкина невозможно было глумление над самой религией и верой, которое развернулось в 30-е гг., замолкло в годы войны и вновь возродилось в годы правления Хрущева, обещавшего показать в 1980 г. последнего попа. Церковные деятели стали это понимать уже в 1917 г. Недаром будущий патриарх Алексий писал, что больше всего опасается не большевиков, а своих же «лжебратьев».

      Однако церковный дискурс того времени был таков, что даже термин «церковный большевизм» Поместный Собор побоялся использовать, хотя и констатировал «пагубную измену». Ну а «церковным большевикам» предстояла долгая жизнь, вплоть до нашего времени. И апологетика Сталина со стороны части церковных деятелей тому хорошее подтверждение [2].

      1. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России. С. 846.
      2. См., напр.: Сталин и Церковь глазами современников. М., 2016.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375-390.
    • Михайлов Н.В. Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
      By Военкомуезд
      Николай Васильевич Михайлов
      Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг.

      В истории русского освободительного движения начиная с самых ранних его этапов существовала проблема передачи общественно-политической информации. Участники политической коммуникации были представителями разных по культуре общественных слоев. Народники, участники «хождения в народ», порой приходили в отчаяние от того, что их пропаганда не встречала понимания в крестьянской среде. Русские рабочие оказались более восприимчивы к социалистической пропаганде и агитации, но и для них, выходцев из крестьян, язык городской европейски образованной интеллигенции не был родным, легко распознаваемым. Общение носителей различных культур — городской, западноевропейской и крестьянской, традиционной — по-прежнему представляло большие трудности, которые ощущала не только интеллигенция, но и рабочие. Усилиями нескольких поколений революционеров-интеллигентов в рабочей среде удалось создать небольшую прослойку так называемых «сознательных» рабочих, которые в свою очередь способствовали распространению социалистических идей и радикальных оппозиционных настроений в широкой рабочей массе. Им пришлось взять на себя сложную задачу перевода и адаптации политического интеллигентского языка на язык, доступный пониманию рядового рабочего.

      Социал-демократическая пропаганда, вопреки ожиданиям сознательных рабочих, часто воспринималась массой совершенно иначе, чем это было задумано. «“У нас все говорят, что будет бунт после нового года, непременно будет!” — говорил мне один заурядный фабричный рабочий, не принимавший никакого участия в нашем деле», — вспоминал И.В. Бабушкин о событиях за Невской заставой в 1895 г. С точно таким же искаженным восприятием пропагандистского языка Бабушкин столкнулся и в ходе работы среди екатеринославских рабочих в 1897–1898 гг.: «Странно было слышать толки рабочих о бунте, совершенно противоположные листкам: в листках говорилось очень ясно о нежелательности бунта, который ничего не принесет рабочим, кроме вреда, между тем, прочтя листок, рабочий тут же говорит: велят бунт устраивать» [1].

      Революции коренным образом изменяли практики политических коммуникаций. И в 1905–1907 и особенно в 1917 гг. партийные вожди получали возможность непосредственного общения с массами и тут же сталкивались с проблемой восприятия политического языка теми, к кому они адресовались. «Мы, представители /351/

      1. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина (1893–1900 гг.). Л., 1925. С. 94.

      революционного элемента в Петрограде, а между тем широкие массы нас как бы не понимают. Очевидно, будучи правыми в основе, [мы] формулируем наши резолюции и постановления непонятно для масс», — отмечал Л.Б. Каменев на заседании ПК РСДРП(б) 18 марта 1917 г. [1]

      Участники революционного движения, происходившие из разных слоев общества, говорили на разных диалектах политического языка. Одни и те же термины они понимали по-разному, а восприятие их массовым сознанием могло колебаться в очень широком диапазоне. Проблема «перевода» политических текстов массовым сознанием, отмечавшаяся еще современниками революционных событий, в то же время представляет собой сложную и актуальную исследовательскую проблему [2]. Кроме того, надо иметь в виду, что проблема «перевода» политических текстов революции имеет и оборотную сторону. Политические партии 1917 г. и их идеологи присваивали себе право говорить от имени «революционного народа», «переводить» на знакомый образованному обществу язык требования «угнетенных масс», объяснять мотивацию их поведения, давать оценки их действиям и настроениям. Проблема в том, насколько адекватно осуществлялся такой «перевод», насколько точно формулировал интеллигент те мысли и настроения, которые пыталась донести до образованного общества серая рабочая масса.

      То, что мы знаем о собственных представлениях российского рабочего, в основном дошло до нас в интерпретации образованных слоев общества, в текстах, написанных главным образом марксистским языком. Причем уже давно ставшие штампами такие понятия, как «капиталистическая эксплуатация», «осознание рабочими своих классовых интересов», «революционное творчество масс» и т. п., скрывают порой столько различных нюансов исторической реальности, что лишают эти термины эвристической ценности.

      Один из ключевых лозунгов Революции 1917 г. — «рабочий контроль» — и российские и зарубежные исследователи совершенно справедливо связывают с деятельностью фабзавкомовского движения, с тем самым загадочным «революционным творчеством масс», о котором писал в свое время В.И. Ленин. Некоторые историки отмечают использование термина «рабочий контроль» в социалистической утопической и анархической литературе XIX в., однако в России как в рабочей среде, так и в партийной литературе он не имел широкого бытования до весны 1917 г. В российской и зарубежной историографии понятие «рабочего контроля» имело различное наполнение — от узкого понимания, как контроля над технической и коммерческой сторонами производства, до расширительного, включавшего все стороны борьбы рабочих в рамках фабзавкомовского движения [3]. В постсоветский период появились работы, которые связывают рабочее фабзавкомовское /352/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 119.
      2. Б.И. Колоницкий показал, сколь серьезно разнилось понимание политиками 1917 г. понятия «демократия» и насколько по-разному оно воспринималось массовым сознанием (Колоницкий Б.И. Язык демократии: проблемы «перевода» текстов эпохи революции 1917 года // Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX в.: Сб. научных работ. СПб., 2006. С. 153–189).
      3. Подробнее см.: Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. //
      Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–165.

      творчество с влиянием крестьянских общинных и артельных традиций, причем одни авторы оценивают это «творчество масс» как проявление крестьянского бунтарства и пародию на общинные порядки [1], другие как исключительно положительный пример рабочей демократии [2].

      Цель настоящего исследования — попытаться понять различия в понимании лозунга рабочего контроля партийной интеллигенцией и рабочими, участниками фабзавкомовского движения, причем автор рассматривает последнее не столько с точки зрения «высокой» политической борьбы, сколько с точки зрения отношений рабочих с предпринимателями и администрацией, а также представлений рабочих о своем месте в производственном процессе на индустриальном предприятии.

      Идея рабочего контроля была сформулирована В.И. Лениным в самом общем виде в рамках концепции перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую в конце марта — начале апреля 1917 г., в то время, когда фабзавкомовское движение уже охватило значительное число фабрик и заводов страны. Вначале, выставляя лозунги перехода всей полноты власти Советам и рабочего контроля над производством, Ленин вовсе не имел в виду контроль на уровне промышленных предприятий. Речь шла о переходе к контролю «за общественным производством и распределением продуктов» со стороны Советов рабочих депутатов как органов революционной власти, т. е. о контроле централизованном, государственном [3].

      По возвращении в Петроград, быстро оценив порожденную двоевластием сложную политическую ситуацию, невозможность быстрого перехода всей власти к Советам и отсутствие в столицах и крупнейших центрах условий для завершения второго этапа революции, на Петроградской общегородской конференции большевиков (14–22 апреля 1917 г.) Ленин выступил с идеей продвижения революции на местах. Большевики были не меньшими западниками, централистами и государственниками, чем меньшевики, но они были и прагматиками, которые ради достижения своих политических целей не боялись поступиться принципами. 14 апреля 1917 г. В.И. Ленин отмечал: «Мы должны быть централистами, но есть моменты, когда эта задача передвигается на места, мы должны допускать максимум инициативы на местах» [4]. На VII (Апрельской) всероссийской конференции РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.) в перечне мероприятий, которые должны были «двигать революцию вперед… на местах» в набросках тезисов Ленин перечисляет: «власть? земля? заводы?». Чуть выше: «заводы; контроль за ними» [5].

      14 мая 1917 г. Ленин пишет, что право рабочего контроля должен осуществлять не только Совет рабочих депутатов, но и «совет рабочих каждой фабрики» [6]. 19 мая /353/

      1. Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.
      2. Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005.
      3. Ленин В.И. 1) Письма издалека. Письмо 5. (26 марта 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 56; 2) О задачах пролетариата в данной революции. 4 и 5 апреля 1917 г. // Там же. С. 8.
      4. Ленин В.И. Петроградская общегородская конференция РСДРП(б). Заключительное слово по докладу о текущем моменте. 14 (27) апреля // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 247.
      5. VII (Апрельская) всероссийская конференция РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.). Наброски к тезисам резолюции о Советах. 25–26 апреля 1917 г. // Там же. С. 385.
      6. Ленин В.И. Война и революция. Лекция 14 (27) мая 1917 г. // Там же. Т. 32. С. 95.

      Петербургский комитет РСДРП «в ответ на ряд обращений со стороны заводских комитетов» рекомендовал «товарищам-рабочим создавать контрольные советы в предприятиях из представителей рабочих, причем контроль этот охватывает не только ход работ в самом предприятии, но и всю финансовую часть предприятия» [1]. И, наконец, в речи на I Петроградской конференции фабрично-заводских комитетов 31 мая 1917 г. Ленин уже агитировал за обязательность выполнения администрацией решений рабочих коллективов и требовал, «чтобы администрация отдавала отчет в своих действиях перед всеми наиболее авторитетными рабочими организациями» [2].

      Так под влиянием политической ситуации первых месяцев революции ленинская идея рабочего контроля эволюционировала от контроля исключительно централизованного, государственного к идее расширения контроля на места, включая фабрики и заводы. Следует заметить, что для рабочих новизна в трактовке этого лозунга заключалась только в том, что их самостоятельные действия на фабриках и заводах наконец получили поддержку и одобрение со стороны внушительной политической партии.

      Еще до приезда В.И. Ленина, в феврале–марте 1917 г. рабочие коллективы, уже приступившие к формированию своих представительных органов, выразили неудовольствие произошедшими политическими переменами и выступили с требованиями, которые руководителями социалистических партий были восприняты как экономические. Рабочие подвергли резкой критике решение Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов о возобновлении работы предприятий после февральской стачки, в котором отсутствовали гарантии 8-часового дня, повышения заработной платы и рабочего самоуправления. На заседаниях рабочей секции Совета 5 и 7 марта 1917 г. они горячо отстаивали свое право на решительные изменения внутризаводских порядков: «Постанов[ить], что рабочие сами [выполняют] администр[ативные функции]», «Общие собрания… [требуют] автономного [рабочего управления]», «Административную часть [сосредоточить] в руках выборных от рабочих», «Удаление [неугодной] администрации, [управление] на выборных началах», «Ввести автономные начала самоуправления рабочих» [3].

      Эсеро-меньшевистское руководство Совета старалось не акцентировать внимание на тех требованиях рабочих, которые выходили за рамки буржуазно-демократической революции, разрушали иллюзию полного единения демократических сил. В течение нескольких дней члены Исполнительного комитета уговаривали рабочих умерить свои притязания [4]. В отчетах о заседаниях рабочей секции, публиковавшихся в «Известиях Петроградского Совета», о разногласиях между руководством Совета и рабочими просто умалчивалось [5]. Поначалу не придавали серьезного значения таким требованиям и большевики. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) 7 марта внимание акцентировалось только на требовании 8-часового ра-/354/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 219.
      2. Там же. С. 240.
      3. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г.: Документы и материалы. Т. 1: 27 февраля — 31 марта 1917 г. Л., 1991. С. 136, 188, 190.
      4. Галили З. Лидеры меньшевиков в русской революции. Социальные реалии и политическая стратегия. М., 1993. С. 74.
      5. Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973. С. 67.

      бочего дня, всё, что касалось «рабочей конституции» и «автономных правил», как и прежде, записывалось в разряд экономических требований. Так, в докладе представителя Нарвского района сообщалось, что «обсуждался вопрос о 8-ми часовом рабочем дне и об экономических требованиях [здесь и далее курсив наш. — Н. М.]». Представитель Выборгского района отметил, что решение Петроградского Совета о возобновлении работы на большинстве предприятий района выполнено «с ограничениями и оговорками о 8-ми часовом рабочем дне, экономическ[их] требован[иях] и т. д.» [1] Не дошло до обсуждения и заявленного в объявлении о заседании ПК РСДРП(б) на 10 марта пункта повестки дня «Об экономических требованиях» [2].

      Следует заметить, что в числе этих экономических требований наряду с общими для всего капиталистического мира требованиями повышения заработной платы, сокращения продолжительности рабочего дня, улучшения условий труда и быта русский рабочий явно делал акцент на таких требованиях, которые свидетельствовали о его неприятии существующих фабрично-заводских порядков, а также роли и места, которое ему отводилось в рамках организации производственного процесса: рабочие требовали вежливого обращения, удаления тех представителей администрации, которые допускали грубое отношение к рабочим, требовали неприкосновенности рабочих депутатов, участия коллектива в решении вопросов найма и увольнения рабочих, выработки и соблюдения правил внутреннего распорядка, а также согласования расценок.

      Эти требования не были непосредственно направлены на улучшение материального, экономического положения рабочих — не повышали зарплату, не улучшали бытовые условия, не облегчали материальных условий труда, но давали рабочим моральное удовлетворение, позволяли утвердить свое человеческое достоинство — право на уважительное отношение со стороны представителей администрации, право на справедливое распределение работы и оценки труда, право на участие в формировании рабочего коллектива и определении его границ. Подобные представления о правах рабочего, несомненно, были связаны с опытом организации производственного процесса в его общинно-артельном варианте, а протест против фабрично-заводских порядков был реакцией на очевидное нарушение нравственных норм традиционного общества, крестьянского мира.

      Впервые русский рабочий попытался самостоятельно сформулировать свои представления о фабричной жизни на рубеже XIX–XX вв. устами рабочих активистов социал-демократов газеты «Рабочая мысль». Рабочие ясно дали понять, что не позволят почитать себя «сосудом всех грехов и грубою скотиною», не потерпят «грубое и дикое насилие», не согласны иметь над собой начальство, которое «держит себя, как пьяный извозчик» [3], не желают иметь мастеров, которые при распределении выгодных работ отдают предпочтение своим землякам, которые «делают безнравственные предложения девушкам и женщинам» [4]. Рабочие требовали, чтобы обращались с ними «как с людьми, а не как с прохвостами» [5]. /355/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 78.
      2. Там же. Примеч. 1 на с. 98.
      3. Невский механический завод (Семянникова) // Рабочая мысль. 1900. Февраль. № 8; Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же.
      4. История фабрики Паля и характеристика хозяев // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      5. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.

      «Наши хозяева сами — прямо сказать — не люди, а какие-то животные в человеческом образе», «нахальство, грабеж и притеснения со стороны наших хозяев не имеют границ» [1], начальник завода — «крокодил», «змей-горыныч», мастер — «отъевшийся боров» [2], владелец «больше похож на настоящего зверя, чем на человека» [3], один из помощников директора — «такая сволочь, просто беда» [4], — таким доступным всем рабочим языком и крепкими выражениями описывали владельцев и администрацию предприятий рабочие корреспонденты. Не жалели они ярких красок и при описании страданий рабочих: хозяева «сдирают в полном смысле кожу с рабочего», «жилы вытягивают» [5], «наш хозяин вместе с соками выжимает из нас прибыль» [6], администрация собирает «кровавый пот с рабочих» [7], начальник «готов ободрать, как липки, всех рабочих, а непокорных рад в ложке воды утопить» [8], мастер «поступает с рабочими по-зверски и с каждого готов содрать шкуру» [9].

      Вполне ясно сформулировано на страницах «Рабочей мысли» и убеждение рабочих в том, что все богатства хозяев и администрации созданы их, рабочих, трудом. Хозяева предприятий — «ожиревшие, пресытившиеся люди», «кровопийцы, из года в год оттягивали у рабочих всё добытое ими и присваивали себе», «фабрикант продолжает эксплоатировать (обсасывать) рабочих» [10]. Рабочие корреспонденты собирали и публиковали подробные данные о заработной плате своих угнетателей — администрации: «Куда ни пойдешь — везде начальство. Всю эту стаю надо ведь откармливать». И тут же выставляли требование: «Чтобы нам, рабочим, повышали расценки, а не дармоедам бросали без счета наши же заработанные деньги» [11].

      Программа политической борьбы редакцией газеты излагалась кратко и определенно: «Рабочим приходится вести борьбу с двумя врагами: фабрикантами, заводчиками и их защитником правительством». Необходимость борьбы с правительством объяснялась тем, что «оно открыто, не стесняясь, становится на сторону капиталистов и при помощи полиции и войска с оружием в руках старается заставить рабочих снова приняться за свою несносную лямку», причем «рабочим во время жаркой схватки первое начинает уступать правительство» и тем самым «начинает волей-неволей помогать рабочим жать капиталистов» [12]. «Между капиталистами и рабочими происходит главная борьба нашей жизни» [13], — эта мысль звучала рефреном и находила подтверждение на страницах «Рабочей мысли» на протяжении всего времени ее существования. В отношении же правительства позиция газеты не была столь однозначной: «Напрасно мы ищем у правительства защиты своих ин-/356/

      1. Фабрика Торнтона // Там же; Две стачки // Там же. 1899. Январь. № 5.
      2. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      3. С Волги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      4. Путиловсккий завод // Там же.
      5. С Волги // Там же.
      6. С Резвоостровской мануфактуры Воронина // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      7. Мариуполь // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      8. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      9. Фабрика Торнтона // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      10. Кто победит? // Рабочая мысль. 1897. Декабрь. № 2.
      11. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      12. Кто победит? // Там же. 1897. Декабрь. № 2.
      13. Борьба // Там же.

      тересов, — отмечалось в обращении комитета Союза рабочих Русского Манчестера ко всем русским рабочим организациям, — напрасно мы в своей простоте так расположены к нему! Факты показали, что оно никогда не было на стороне рабочих, да и не будет до тех пор, пока рабочие не заберут всё в свои руки» [1].

      Руководители и идеологи социал-демократической партии, выставлявшие на первый план политическую борьбу с самодержавием, оценили позицию «Рабочей мысли» как оппортунизм и «экономизм». Недовольство рабочих фабрично-заводскими порядками рассматривалось ими как результат их тяжелого материального положения и относилось к разряду экономических требований.

      На почве разногласий по поводу содержания пропагандистской работы произошло охлаждение между интеллигентским руководством социал-демократических кружков и рабочими партийными активистами. Не только в Петербурге, но и в других городах Российской империи на рубеже XIX–XX вв. при социал-демократических организациях создавались действовавшие автономно рабочие партийные комитеты. Они ближе интеллигентов стояли к рабочей массе, говорили на понятном ей языке, свою пропагандистскую работу строили с учетом нужд и настроений рабочих, не выставляли на первый план антимонархическую пропаганду, а подводили своих слушателей к мысли о необходимости борьбы с существующим политическим строем как защитником несправедливых фабрично-заводских порядков. Сомнения, которые удавалось заронить в душу рабочих партийным активистам, укреплялись каждый раз, когда рабочие сталкивались с полицейской нагайкой и солдатским штыком при подавлении стачек и демонстраций. События 9 января 1905 г. окончательно разрушили в сознании рабочих образ царя — защитника всех угнетенных. «Царь “стакнулся” с начальством и перешел на их сторону», — такое доступное для понимания простого рабочего объяснение кровавых событий в столице дал не затронутый влиянием интеллигенции «рабочий-политик» П.П. Ермаков на далеком уральском заводе [2].

      Деятельность автономных рабочих партийных комитетов имела и другое важное следствие для судеб рабочего движения. Рабочие партийные активисты, действовавшие в условиях подполья, постепенно начали получать признание в рабочей среде. И.В. Бабушкин вспоминал, что еще в 1899 г. на екатеринославских заводах в нарушение всех правил конспирации «рабочие-политики» становились популярны и узнаваемы в рабочей среде. Некоторые молодые рабочие-пропагандисты позволяли себе читать «в мастерской во время работы нелегальную книжку собравшимся рабочим», «другой товарищ устраивал в мастерской трибуну, с которой говорил мастеровым». К удивлению Бабушкина, такие опасные выходки сходили молодым партийным пропагандистам с рук, потому что их окружали сочувствующие им рабочие [3].

      Рабочие активисты, партийные и беспартийные, говорили с рабочими на одном языке, они были более подвижны, чем основная масса рабочих, чаще других переходили с завода на завод, имели знакомых на других предприятиях и без них не обходилось ни одно коллективное выступление рабочих в рамках города или региона [4]. Именно они были востребованы коллективами в ходе многочисленных /357/

      1. Съезд рабочих // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      2. Ермаков П.П. Воспоминания горнорабочего. Свердловск, 1947. С. 126–127.
      3. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина… С. 135.
      4. Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX–XX вв. / Отв. ред. И.М. Пушкарева. СПб., 2011. С. 131.

      выборов в ходе Первой русской революции — в советы старост и комитеты депутатов, в Комиссию сенатора Н.В. Шидловского и в Советы рабочих депутатов, в Советы безработных и выборщиками по рабочей курии в Государственную Думу. В Петербурге количество таких рабочих вожаков, которым рабочие коллективы доверяли представлять свои интересы в выборных организациях, исчислялось уже тысячами. Многие из них в 1905–1907 гг. избирались рабочими неоднократно. Анализ этого ядра наиболее востребованных вожаков показал, что подавляющее большинство (более 80 %) имели средний возраст — от 24 до 37 лет и принадлежали к партиям социал-демократов (около 65 %) и эсеров (17,5 %) или им сочувствующим [1]. Видимо, соединение в рабочем коллективе серой массы, обладавшей навыками общинной самоорганизации, с рабочими вожаками-социалистами, умевшими на понятном простому рабочему языке формулировать их требования, заслужившими доверие со стороны простого серого рабочего, и привело в годы Первой русской революции к тому беспрецедентному взрыву рабочей организованности, которая стала полной неожиданностью как для властей, так и для руководителей радикальных партий.

      Накануне Революции 1905 г. рабочие еще не смогли самостоятельно сформулировать свои представления о справедливом устройстве внутризаводской жизни. На зубатовских собраниях московских рабочих оценки существующих фабрично-заводских порядков тем же эмоциональным языком слово в слово повторяли выражения активистов «Рабочей мысли» — «наши капиталисты, пьющие нашу кровь», рабочие вынуждены терпеть «всякого рода поношения за свой честный труд от хозяйских прихвостней, которые стараются вас и за людей не считать, а за животных» [2].

      В пику либеральным проектам Министерства финансов, вводившим в практику фабрично-заводской жизни западноевропейские институты, Департамент полиции делал ставку на программу государственного попечительства с использованием институтов традиционного общества. В окружении начальника Московского охранного отделения С.В. Зубатова разрабатывались проекты создания особого «рабочего сословия» с сословным самоуправлением и состоявшим из «рабочих общин» [3]. В рамках программы «полицейского социализма», предложенной вниманию московских предпринимателей 26 июля 1902 г., Зубатов заявил о необходимости ввести в практику фабрично-заводской жизни следующие изменения:

      «Расширение прав фабрично-заводских рабочих (вопреки Уставу о предупреждении и пресечении преступлений) должно состоять в объединении рабочих в одно целое [выделено нами. — Н. М.], имеющее свой комитет, состоящий из членов, добровольно избираемых рабочими обоего пола из своей среды. Эти комитеты имеют намечать желательные для рабочих изменения в расценках, таксах, распределении рабочего времени и вообще в правилах внутреннего распорядка. Хозяин впредь имеет ведаться со своими рабочими не непосредственно, а через комитет. Комитеты отдельных фабрик данной округи состоят между собой в обще-/358/

      1. Михайлов Н.В. Вожаки фабрично-заводских рабочих Петербурга 1905–1907 гг. // Рабочие и российское общество… С. 56.
      2. Б. а. Воспоминания о профессиональном движении рабочих текстильной промышленности с 1901 по 1902 г. на фабрике Мусси. [1927 г.] // ГА РФ. Ф. 6868. Оп. 1. Д. 261. Л. 15–16.
      3. Б. а. Записка о задачах русских рабочих союзов и началах их организации. [1901 г.] // Там же. Ф. 102. ДП. 1901 г. Д. 801. Л. 24–31.

      нии для достижения однообразных действий. Общий надзор за комитетами сосредоточивается в Охранном отделении…» [1].

      У нас нет данных, позволяющих судить о том, насколько широко удалось Зубатову внедрить в жизнь нелегальные рабочие комитеты. В предпринимательских кругах идея их создания встретила отчаянное сопротивление. Закон о старостах 10 июня 1903 г. настолько сильно отличался от зубатовского проекта в сторону ограничения прав рабочего представительства, что даже рабочие в 1905 г. отказывались использовать его при выборах старост [2]. Требование учреждения «при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных от рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих», записанное в петиции петербургских рабочих, с которой они шли к царю 9 января 1905 г., также по сравнению с зубатовским проектом заметно сужало круг полномочий рабочего представительства, оставляя за ним только функцию посредника на случай конфликтов.

      В годы Первой русской революции фабрично-заводские комитеты получили широкое распространение прежде всего на крупных металлических заводах и среди печатников. Они создавались явочным порядком, раздвигая ограничительные рамки закона о старостах 1903 г. Одно только разнообразие их самоназваний — советы старост, комитеты уполномоченных, комиссии депутатов и т. п. — свидетельствует о самостоятельности творчества рабочих коллективов. Вначале отсутствовали и писаные правила, на основании которых они функционировали. На пряжекрутильной фабрике «Воронин, Лютш и Чешер» в Петербурге избранная рабочими комиссия производила разбор жалоб рабочих, влияла на изменение внутреннего распорядка и имела голос в вопросах увольнения рабочих. На фабрике Товарищества механического производства обуви администрация учитывала мнение коллектива при приеме на службу новых рабочих. Такие принципы взаимоотношения с администрацией рабочие называли «заводской конституцией» [3]. Наибольших успехов в самоорганизации коллективов добились петербургские печатники. Они же впервые положили на бумагу правила взаимоотношений рабочих коллективов с хозяевами и администрациями.

      В сентябре 1905 г. Совет депутатов Союза рабочих печатного дела предъявил хозяевам типографий требование признать разработанное ими «Положение о фабричных депутатах», которое предусматривало неприкосновенность выборных, их право совместно с администрацией решать вопросы о приеме и увольнении рабочих и устанавливать правила внутреннего распорядка. На депутатов возлагалась «ответственность за поддержание внутренних распорядков на фабрике и за все проступки товарищей». Обязанности депутатов конкретизировало «Руководство для депутатов в их правах и обязанностях», причем упор в нем был сделан на мерах по поддержанию дисциплины среди членов коллектива [4]. Свою рабочую конституцию печатники назвали «автономией», или «автономными правилами». /359/

      1. Морской А. Зубатовщина. Страничка из истории рабочего вопроса. М., 1913. С. 92.
      2. Михайлов Н.В. Совет безработных и рабочие Петербурга в 1906–1907 гг. М.; СПб., 1998. С. 92–100.
      3. Там же. С. 92–102; Шустер У.А. Петербургские рабочие в 1905–1907 гг. Л., 1976. С. 246; Речь. 1906. 13 мая.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику. М., 1923. С. 113–115; Steinberg M.D. Moral Communities. The Culture of Class Relations in the Russian Printing Industry, 1867–1907. University of California Press. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1992. P. 208–209.

      Первая в Петербурге «автономия» была установлена в марте 1906 г. печатниками типографии «Энергия» и записана в «Правилах распорядка по типографии “Энергия” и всем ее отделам» [1]. Согласно этому документу, правила внутреннего распорядка на предприятии разрабатывались комиссией, состоявшей из представителей администрации и рабочих, и утверждались общим собранием коллектива. Коллектив брал на себя ответственность за соблюдение всеми рабочими правил внутреннего распорядка и устанавливал жесткие санкции за нарушение дисциплины — от штрафа в пользу безработных до увольнения. Вопросы найма и увольнения, а также наказания за проступки были отнесены к компетенции совместной комиссии. Общие собрания коллектива кроме экстренных созывались выборными два раза в месяц. Владелец мог присутствовать на них только с разрешения самого собрания. Выборные получали вознаграждение за свою работу только от рабочих, но не от хозяев.

      Во многих типографиях комиссии, состоявшие первоначально из представителей администрации и рабочих, вскоре стали превращаться в чисто рабочие. Поскольку в них входили выборные, являвшиеся одновременно и уполномоченными от предприятия в Союзе рабочих печатного дела, опыт отдельных добившихся «автономии» коллективов быстро распространялся по типографским заведениям города. Благодаря этому обстоятельству борьба печатников за «автономию» приобрела организованный характер, и в течение 1906 г. «автономия» была признана хозяевами большинства крупных типографий Петербурга [2]. Союз печатников не настаивал на строгом соблюдении индивидуального членства, допускал коллективные формы участия в работе профессиональной организации, поэтому его структура отличалась от других профессиональных союзов того времени, напоминая организацию, которая в 1917 г. получит название отраслевого союза фабзавкомов [3]. В других профессиях фабрично-заводские комитеты действовали независимо от профсоюзов и конкурировали с ними в борьбе за влияние среди рабочих.

      Название рабочих коллективов печатников — «автономия» — точнее, чем более общий термин — «конституция», отражало суть самого явления. Название выражало желание рабочего коллектива обособиться от хозяев и администрации и взаимодействовать с ними как единое целое через органы выборного представительства. Несмотря на то что администрации типографий, как правило, состояли из выходцев из рабочей среды, а хозяева типографий стремились к установлению доверительных отношений с рабочими, сами рабочие им в доверии отказывали. Союз петербургских печатников в 1905 г. был создан рабочими-вожаками, участниками кассы взаимопомощи, в руководстве которой были представлены служащие и администрация. Рабочие категорически воспротивились участию в союзе не только администрации, но даже служащих, которым пришлось создавать отдельный от рабочих профессиональный союз. Точно такая же история наблюдалась и в Москве. Одновременно появились Союз типолитографских рабочих и Фонд для улучшения условий труда тружеников типолитографских заведений, причем под словом «труженики» имелись в виду служащие и управляющие [4]. /360/

      1. История Ленинградского союза рабочих полиграфического производства. Л., 1925. С. 254–255, 273–275.
      2. Там же. С. 255.
      3. Михайлов Н.В. Совет безработных… С. 106.
      4. Steinberg M.D. Moral Communities… P. 183–199, 221, 223.

      Аналогичная тенденция прослеживалась в 1905–1907 гг. и в кооперативных организациях страны. Потребительские общества, кассы взаимопомощи и другие легальные организации создавались при фабрично-заводских заведениях по инициативе предпринимателей и зависели от них. В ходе революции рабочие учреждали самостоятельные кооперативы и избавлялись от засилья администрации в ранее созданных. Это движение приняло широкий размах как в столицах, так и в провинции [1]. Отметим, что устав зубатовского Московского общества рабочих механического производства запрещал вступать в рабочую организацию мастерам и служащим, а член общества, «сделавшийся служащим или мастером», был обязан покинуть организацию [2].

      Руководители социалистических партий игнорировали опыт борьбы российских фабрично-заводских коллективов за «рабочую конституцию». Лишь деятели профессионального движения обратили на нее внимание и то лишь потому, что фабзавкомы 1905–1907 гг. действовали независимо от профсоюзов и составляли им сильную конкуренцию [3]. Противоречивый характер «рабочей конституции», ее несоответствие марксистским представлениям о месте и роли рабочих на капиталистическом предприятии впервые отметила А.М. Панкратова: «Стремясь к расширению своих прав в области установления “рабочей конституции”, желательной рабочему классу, но не изменяя капиталистического способа производства, фабрич[но]-заводская организация приходит к самоотрицанию и объективно служит в пользу капиталиста, разлагая рабочие ряды (автономные комиссии печатников)» [4].

      Отдельные требования, выдвигавшиеся рабочими в ходе борьбы за «рабочую конституцию», вызывают недоумение и у современных исследователей. В частности, С.П. Постников и М.А. Фельдман такие требования уральских рабочих времен Первой русской революции, как «учреждение смешанной комиссии из представителей от рабочих и администрации поровну для установления заработной платы» (Мотовилихинский завод), «о невозможности увольнения рабочих без разбора дела рабочим судом» (Надеждинский завод), отнесли к разряду «маловыполнимых… навеянных социалистической литературой» [5].

      Борьба российских рабочих за «рабочую конституцию» в годы Первой русской революции протекала в неблагоприятных условиях. «Дни свобод» октября 1905 г. сменились наступлением правительства и предпринимателей, которые использовали против рабочих полицейскую и военную силу, прибегали к массовым расчетам и локаутам. В годы революционного подъема 1912–1914 гг. и в условиях Первой мировой войны среди так называемых экономических требований немалую долю занимали и такие, которые свидетельствовали о настойчивом продвижении рабочими своего идеала внутризаводской жизни, но их притязания по-прежнему встречали жесткое и организованное сопротивление. Конвенция Петроградского /361/

      1. Балдин К.Е. Рабочее кооперативное движение во второй половине XIX — начале XX в. Иваново, 2006. С. 118–132.
      2. Устав Московского общества рабочих механического производства. 1901 г. // ГА РФ. Ф. 102. ДП. ОО. 1901 г. Д. 404. Л. 3 об. — 4.
      3. Рукопись монографии Ф. Булкина по истории Союза металлистов. Б. д. // ГА РФ. Ф. 6860. Оп. 1. Д. 269. Л. 201–204.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы… С. 118.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России в 1900–1941 гг. М., 2009. С. 296.

      общества заводчиков и фабрикантов, заключенная в 1912 г., обязывала его членов бороться против любой формы участия рабочих организаций в управлении производством: «…В особенности не допускается вмешательство в прием и увольнение рабочих, в установление заработной платы и условия найма и выработку правил внутреннего порядка» [1].

      В феврале 1917 г. сложилась ситуация, когда уже никто не мог помешать рабочим осуществить свои выстраданные годами упорной борьбы требования: фабрично-заводские администрации и предприниматели лишились какой-либо защиты. В Петрограде армия перешла на сторону народа, полиция разбежалась, охрану порядка взяла на себя рабочая милиция. Фабрики и заводы фактически оказались в руках рабочих, которые тут же предъявили Совету рабочих и солдатских депутатов требование немедленного введения «рабочей конституции». Руководство Совета посчитало, что притязания рабочих выходят за рамки свершившейся буржуазно-демократической революции, но у рабочих было на этот счет свое мнение. Их убежденность в возможности реализовать свои чаяния здесь и сейчас проистекала не из марксистских оценок ситуации, а из хорошо знакомого рабочим опыта артельной организации труда.

      Артельный наем широко применялся в России в XIX в. не только на строительных работах и транспорте, но и в фабрично-заводском производстве, там, где отсутствовало значительное разделение труда — на кирпичных заводах, в горнозаводской промышленности. Имели место случаи, когда рабочие артели брали в аренду целые предприятия. Рабочие артели из крестьян-отходников обладали вековым опытом самоорганизации. Состояли они из земляков, крестьян одного сельского общества или уезда, и формировались на добровольных принципах. Артель сама определяла продолжительность и распорядок рабочего дня, сама распределяла заработанные артельным коллективом деньги, как правило на принципах уравнительности.

      Артель круговой порукой отвечала за исполнение оговоренного объема работ, сама следила за соблюдением установленного распорядка и трудовой дисциплины, коллективно решала вопросы приема новых членов и удаления провинившихся. Рядовой член артели был избавлен от необходимости общаться с нанимателем, все вопросы с администрацией решал выборный староста. Когда это позволяли условия производства, предприниматели соглашались на артельный наем, поскольку взятые на себя обязательства рабочие артели неукоснительно соблюдали [2].

      Артельный способ найма на промышленное предприятие для рабочего-отходника всегда был предпочтительнее индивидуального, поскольку артель сохраняла привычные крестьянину нормы взаимоотношений и нравственные ценности крестьянской общины, защищала от чужого, а потому пугающего индустриального мира, избавляла от возможных унижений со стороны администрации. С усложнением производственных процессов, а также в связи с обилием среди фабрично-заводской администрации иностранцев, ориентированных на западноевропейский опыт, возможности артельного найма сокращались. Тем не менее в ограниченных масштабах его продолжали применять. /362/

      1. Цит. по: Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015. С. 149.
      2. Волков В.В. Артельный наем в промышленности России в конце XIX — начале XX в. // Вопросы истории. 2014. № 6. С. 72–85.

      которые имели дело только с назначенным фабричной конторой артельным приказчиком, получая от него полуфабрикат и сдавая ему готовый «набитый» товар по определенной договором расценке. «Распределяя между собою товар, набойщики руководствуются не только искусством каждого в той или другой набивке, но и соображением, “чтобы никому не было обидно”, так что в результате, при одинаковом усердии, заработки их могли бы быть очень схожи между собою», — отмечал знаток фабричного быта центральной России Е.М. Дементьев [1].

      На машиностроительных заводах Петербурга рабочие организовывали внутри цехов нечто вроде товарищеских артелей. Такая форма самоорганизации именовалась рабочими работой «в партии». «Работаю в партии на “штучной” работе, — вспоминал И.В. Бабушкин о своем пребывании на Семянниковском заводе, — заработок которой зависит не от отдельного лица, а от коллективных личностей, принимающих участие в этой партии» [2]. Наборщики Государственной типографии, недовольные несправедливым распределением заказов, в 1905 г. требовали устранить «пауков-метранпажей» и «разделить всю наборную на артели» [3]. 1 февраля 1905 г. администрация Харьковского завода Русского паровозостроительного и механического общества в виде опыта на один год разрешила рабочим, работающим артелями или бригадами, выбирать из своей среды старшего (бригадира) и самостоятельно распределять между собой заработок [4]. Делегации уральских рабочих, встречавшиеся в 1909–1910 гг. с рядом министров и премьер-министром П.А. Столыпиным, среди других ходатайств ставили вопрос о передаче рабочим артелям закрытых предприятий [5].

      Как в 1905–1907, так и в 1917 г. фабрично-заводские организации рабочих отличались большим разнообразием в деталях, но наличие у них, несмотря на большую географическую удаленность друг от друга, общих черт позволяет утверждать, что, конструируя свою модель устройства фабрично-заводской жизни, рабочие исходили из общих, артельных принципов. Они заявляли о своих правах на вежливое обращение, свободно объединяться в коллективы и избирать депутатов, контролировать наем и увольнение, самостоятельно распределять заработную плату, устанавливать внутренний распорядок и поддерживать дисциплину.

      Обособляясь от хозяев и администрации, рабочие заменяли административный контроль введением коллективной ответственности — круговой поруки. Судя по протоколам фабзавкомов, они отдавали себе отчет в том, что делали. Первое заседание завкома (общезаводского Временного исполнительного комитета) Патронного завода 7 марта 1917 г. отменило обыски на проходной, заменив их круговой порукой, введенной с согласия общезаводского собрания 6. Аналогичное /363/

      1. Дементьев Е.М. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М., 1893. С. 155.
      2. [Бабушкин И. В.] Воспоминания И.В. Бабушкина. С. 27–28.
      3. Большаков Г. Воспоминания. 1925 г. // ГА РФ. Ф. 6864. Оп. 1. Д. 60. Л. 12 об.
      4. Соглашение между правлением Русского паровозостроительного и механического общества и выбранными уполномоченными рабочих завода… 1 февраля 1905 г. // Профессиональный союз. 1906. № 14–15. С. 5–6.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России… С. 298.
      6. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1982. С. 193 (далее — Протоколы 1982).

      решение 4 мая принял завком Адмиралтейского судостроительного завода (Галерный островок): отменив обыски, «установить строгий контроль на местах, в мастерских, за круговой, друг за друга, порукой» [1]. Протоколы заседаний фабзавкомов часто оформлялись так же, как решения крестьянского схода — под ним ставили свои подписи все участники собрания. Но наряду с ними использовалась и форма, характерная для образованных кругов общества, — протоколы подписывал председатель собрания и секретарь.

      Преобладание в органах фабрично-заводского представительства сознательных, как правило, партийных рабочих, знакомых с практиками политических, профсоюзных, кооперативных и других организаций, несомненно, оказывало существенное влияние как на организационную, так и на содержательную сторону деятельности фабзавкомов. Хотя «рабочая конституция» базировалась на артельных принципах, она не копировала артель слепо, а приспосабливалась к нуждам конкретного предприятия. Рабочая организации выстраивалась в соответствии с его производственными подразделениями, структура рабочего фабрично-заводского коллектива оказалась сложнее артели, имела иерархичное строение с соподчиненностью низовых звеньев общезаводскому комитету. Из членов фабзавкома формировались комиссии по направлениям работы. В цехах действовали цеховые собрания и избирались цеховые комитеты. Впоследствии эта стихийно сложившаяся форма организации была закреплена в «Проекте устава ФЗК, выработанного Центральным советом фабзавкомов Петрограда» подготовленного и опубликованного в июне 1917 г. по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда и утвержденного Второй конференцией фабзавкомов 12 августа 1917 г. [2]

      Именно этим сознательным опытным рабочим коллективам были обязаны и высокими организаторскими способностями: умением провести выборы любой сложности — и открытым, и тайным голосованием, и создать условия для работы выборных руководящих органов. Они же, рабочие вожаки, служили связующим звеном между коллективом и внешним миром, участвовали в работе городского и районных советов, отраслевых и профессиональных организаций, санитарных комиссий, лазаретов, совещаний, съездов и конференций, которыми так богато насыщен был весь революционный 1917 г. На Балтийском заводе в Петрограде выборы депутатов и представителей по разным поводам проводились в марте не менее 3-х раз, в апреле — 7, в мае — 1, в июне и июле — по 5, в августе 4 раза. Только перечисление всех организаций и мероприятий, куда делегировались представители завода, заняло бы не одну страницу [3].

      Общая картина фабзавкомовского движения в 1917 г. достаточно полно описана в литературе [4]. Отмечены его самостоятельный характер, разнообразие форм, /364/

      1. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1979. С. 62 (далее — Протоколы 1979).
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда в 1917–1918 гг.: Сб. документов. Л., 1947. С. 101.
      3. Протоколы заседаний заводского комитета Балтийского завода за март–август 1917 г. // Протоколы 1979. С. 192–330.
      4. Бакланова И.А. Рабочие Петрограда в период мирного развития революции: март–июль 1917 г. Л., 1978; Галили З. Лидеры меньшевиков в Русской революции. М., 1993; Иткин М.Л. Рабочий контроль накануне Великого Октября. М., 1984; Мандель Д. Петроградские рабочие

      высокая организованность, «его поступательное развитие (как и всякого нового явления) от простого к сложному» [1]. «Выражая волю рабочих масс, фабзавкомы положили начало рабочему контролю в петроградской промышленности. И если первыми шагами в этом направлении, как правило, стало установление контроля за теми или иными действиями администрации и оплатой труда, то позднее контроль охватил многие вопросы управления производством, приема и увольнения рабочих и др.» [2] Реальная картина, действительно, выглядела сложной и противоречивой. Следует заметить, что принципы «рабочей конституции» рабочие коллективы заявляли сразу, одним пакетом, но далеко не везде они могли быть реализованы немедленно. На некоторых предприятиях борьба за их осуществление растягивалась на месяцы, на иных вовсе не достигала результата.

      Наибольших успехов добивались коллективы крупных предприятий. Среди мелких и средних процесс фабзавкомовского строительства активизировался лишь после Октября 1917 г. [3] Фабзавкомы возникали прежде всего на тех производствах, где больше было высококвалифицированных рабочих — среди металлистов и печатников. 24 марта 1917 г. в обзоре Министерства промышленности и торговли о положении дел на предприятиях Петрограда отмечалось: «Наблюдается, что влияние комитетов и значение их тем больше, чем сознательнее рабочие. Поэтому авторитет их довольно значителен, например, на металлообрабатывающих заводах и, наоборот, весьма ничтожен в таких промышленных заведениях, где большинство рабочих сравнительно малокультурны» [4].

      Имели значение и внешние факторы. Там, где Советы брали на себя руководство фабзавкомовским движением, рабочие организации возникали не только на крупных, но и на мелких предприятиях. В Саратове, где местный Совет рабочих и солдатских депутатов на своем первом заседании в марте 1917 г. принял решение о создании фабрично-заводских комитетов, за два месяца такие комитеты были избраны повсюду, включая самые малые предприятия [5]. Там, где фабзавкомы не находили общего языка с руководителями Советов, как это случилось в Петрограде, /365/

      в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015; Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987; Селицкий В.И. Массы в борьбе за рабочий контроль (март–июль 1917 г.); Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973; Степанов З.В. Фабзавкомы Петрограда в 1917 г. Л., 1985; Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. // Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–177; Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005; Koenker D. Moskow Workers and the 1917 Revolution. Princeton, 1981; Melanson M. «Into the Hands of the Factory Committees»: The Petrograd Factory Committee Movement and Discourses, February to June 1917 // New Labor History. Worker Identity and Experience in Russia, 1840–1918 / Ed. by M. Melanson. Blumington, Indiana, 2002; Rosenberg W. Strikes and Revolution in Russia. Princeton, 1989; Smith S.A. Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918. Cambridge, 1983.
      1. Волобуев П.В. Ленинская идея рабочего контроля и движение за рабочий контроль в марте–октябре 1917 г. // Вопросы истории КПСС. 1962. № 6. С. 50.
      2. Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 113.
      3. Чураков Д.О. Русская революция и рабочее самоуправление. 1917. М., 1998. С. 121, 129.
      4. Цит. по: Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 65.
      5. Рейли Д. Дж. Политические судьбы российской губернии: 1917 в Саратове. Саратов, 1998. С. 98.

      рабочие создавали свои координирующие органы — отраслевые и городские Советы фабзавкомов.

      Нормы «рабочей конституции» успешно вводились прежде всего на крупных казенных предприятиях, на которых существовала традиция фабрично-заводского представительства. Многие из них добивались полного рабочего самоуправления. Количество таких предприятий, по подсчетам М.Л. Иткина, в целом по стране доходило до 4,3 %, но в отдельных регионах значительно превышало эту цифру. Так, на Урале к рабочему самоуправлению перешло 13,1 % фабрик и заводов. Здесь, несомненно, сказалось особое положение фабрично-заводского населения, которое пользовалось правами крестьянского самоуправления. В аналогичном положении находились рабочие Cестрорецкого оружейного завода, они, также не задумываясь, сразу установили на заводе полное самоуправление. Весьма значительным было и количество предприятий (42,3 %), на которых было проведено в жизнь основное требование «рабочей конституции» — контроль над внутренним распорядком и личным составом предприятий [1].

      Исследователи фабзавкомовского движения отмечали, что на многих предприятиях рабочие сознательно отказывались от полного рабочего самоуправления. Известны случаи, когда в Петрограде из-за бегства администрации заводов артиллерийского ведомства рабочие вынужденно брали на себя управление предприятиями, а затем передавали их обратно новой администрации. Однако такое поведение рабочих вовсе не означало, что они отрекались от «рабочей конституции». Так, коллектив завода «Арсенал Петра Великого» с самого начала отверг полное самоуправление. Тем не менее при завкоме в мае 1917 г. функционировали хозяйственная, техническая и административная секции. В ведение последней входили «расценка, прием и увольнение мастеровых и рабочих» [2]. На Патронном заводе рабочие, возобновив работу после февральских событий, вынужденно взяли управление предприятием в свои руки, но 31 марта передали функции управления новой администрации. Тем не менее в каждой мастерской в апреле 1917 г. действовали рабочие комиссии внутреннего распорядка, которые в том числе занимались и выработкой новых расценок [3].

      Независимо от того, насколько глубоко на предприятиях проводились принципы рабочего самоуправления, рабочие повсеместно проявляли неподдельный интерес к вопросам производства. Даже там, где о полном самоуправлении речи не было, фабзавкомы создавали производственные и технические комиссии, подключались к решению встававших перед предприятием проблем, таких как обеспечение сырьем. Там же, где самоуправление вводилось, коллективы принимались за дело с энтузиазмом и воодушевлением. На Сестрорецком оружейном заводе завком заседал ежедневно, т. е. в режиме заводоуправления и принимал к рассмотрению любые вопросы, касающиеся как производственной, так и социально-политических сторон жизни предприятия.

      На Металлическом заводе в марте–июне 1917 г. заседания завкома проходили два раза, а общие собрания — один-два раза в неделю, и ни один сколь-нибудь /366/

      1. Иткин М.Л. Рабочий контроль… С. 115.
      2. Протокол заседания заводского комитета завода «Арсенал Петра Великого» от 10 мая 1917 г. // Протоколы 1982. С. 81–82.
      3. Протокол совместного заседания заводского комитата и администрации Патронного завода от 19 апреля 1917 г. // Там же. С. 207.

      серьезный вопрос в жизни предприятия не мог быть решен без участия всего коллектива [1]. Завком Нового Адмиралтейства, судя по делопроизводственным номерам протоколов, с начала марта по 25 октября 1917 г. собирался в среднем два-три раза в неделю, завком Галерного островка — трижды в неделю. Завком Охтинского снарядного цеха (бывш. завод «Крейтон» в составе Адмиралтейского завода) — по три-четыре заседания в неделю [2]. Если добавить к этому многочисленные заседания цеховых комитетов, то перед нами предстанет напряженная социальная жизнь предприятия, в которую были вовлечены сотни рабочих активистов.

      Весьма примечателен тот факт, что протоколы заседаний фабзавкомов лишь в виде исключения содержат записи обсуждения каких-либо явно политических вопросов. Среди них — предоставление помещений комитетам политических партий, разрешение на проведение партийных собраний, отчисление денег рабочим и политическим организациям, а также редакциям газет. Политика преобладала на митингах и общезаводских собраниях, а основное внимание завкомов было поглощено вопросами взаимоотношений рабочих и администрации, проблемами производства, производительности труда, дисциплины. Такая отстраненность от злободневных политических вопросов свидетельствует о том, что именно внутризаводские проблемы представляли для рабочих активистов основной интерес, именно они были для них главными, политическими.

      Действия рабочих и их вожаков порой оставляют впечатление полной отстраненности от внимания к вопросам собственности. Основная так называемая серая масса рабочих была, несомненно, уверена, что собственность фабрикантов и заводчиков нажита нечестным путем, все их богатства созданы руками рабочих, а потому промышленные предприятия должны принадлежать тем, кто на них работает.

      Прекрасно знакомый с фабричной средой Центрально-промышленного района фабричный инспектор Костромской губернии А.К. Клепиков был поражен наличием в сознании рабочих оригинальных представлений об устройстве фабричной жизни: «Рабочие думали, что фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику; что, если он плохо ведет свое дело, фабрика его отбирается в казну; что фабрикант обязан принимать на работу всё окрестное население; что если капиталист накопит много денег, то правительство заставит его строить фабрику… Словом, рабочие в этих вопросах оказались настоящими детьми и совершенно бессознательно исповедующими государственный социализм. Что это действительно является результатом их собственного мышления, а не есть плод сторонней агитации, — подчеркивает Клепиков, — видно из того, что подобные взгляды высказывались отдельными рабочими и раньше, задолго до всяких забастовок, высказывались рабочими самого консервативного образа мыслей» [3].

      Принадлежность рабочего к обособившемуся от администрации коллективу, принимаемая и разделяемая им коллективная ответственность, ощущение себя частью единого целого давали ему чувство сопричастности к общезаводским делам, пробуждали у него интерес не только к собственному участку работы, но и к результатам общезаводского производства. На ряде предприятий, невзирая на форму собственности, энтузиазм рабочих доходил до того, что они выдвигали проекты механизации ручного труда и серьезной технической реконструкции, направленной /367/

      1. Черняев В.Ю. Рабочий контроль… С. 166–167.
      2. Протоколы 1979. С. 29, 31.
      3. Гвоздев С. Записки фабричного инспектора (1894–1908). М., 1911. С. 189.

      на повышение эффективности производства. 1 мая 1917 г. цеховой комитет чугунолитейной мастерской Путиловского завода принял предложения по совершенствованию производства из 21 пункта. В них наряду с мерами по улучшению условий труда и быта предусматривалось расширение мастерской, замена ручных кранов электрическими кранами «новейшего типа», оборудование «технически усовершенствованной землечерпалки», прокладка рельсового пути и использование «усовершенствованных вагонеток» вместо ручных тачек [1]. Рабочих ничуть не смущало, что Путиловский завод принадлежал акционерному обществу, хотя и секвестрированному на время войны.

      Если обычная рабочая артель могла существовать в рамках частного предприятия и не претендовала на частную собственность, то и «автономный коллектив», с точки зрения рабочего, точно так же мог сосуществовать с предпринимателем. Сознательные рабочие также разделяли эту точку зрения, утверждая, что обобществление производства — дело будущего. Выражаясь уже вполне марксистским языком, заводской комитет Путиловского завода в обращении к рабочим по поводу организации цеховых комитетов 24 апреля 1917 г. так определил цели рабочего контроля: «Приучаясь к самоуправлению в отдельных предприятиях, рабочие готовятся к тому времени, когда частная собственность на фабрики и заводы будет уничтожена и орудия производства вместе с зданиями, воздвигнутыми руками рабочих, перейдут в руки рабочего класса» [2].

      Фабзавкомовское движение, по мнению многих исследователей, имело много положительных черт. Фабзавкомы вводили митинговую активность в русло организованной борьбы, способствовали водворению элементарного порядка на предприятиях после февральских событий, способствовали укреплению дисциплины, участвовали в решении многих производственных проблем, вызванных разрухой на транспорте и общим ухудшением экономической ситуации. Вмешательство рабочих в управление производством в Петрограде в целом не имело отрицательных последствий, падение производительности труда и сокращение производства происходили по другим причинам, от рабочих не зависящим [3].

      Тем не менее необходимо отметить, что организация фабрично-заводского коллектива на принципах «рабочей конституции» носила противоречивый характер. Обособление, «автономное» существование рабочего коллектива плохо сочеталось со сложной структурой современного индустриального предприятия с глубоким разделением труда. Если по отношению к заводоуправлению коллектив действительно мог обособиться, взаимодействовать с ним как единое целое, то среднее административное звено неизбежно оказывалось внутри этого целого и попадало в полную зависимость от рабочих, которыми должно было управлять. «На некоторых единичных заводах, где мастера, прежде чем исполнить какое-либо распоряжение заводоуправления, справлялись у рабочего коллектива, не встретится ли с его стороны препятствий к осуществлению данного распоряжения» [4].

      В отличие от артели, где производственная дисциплина исполнялась неукоснительно, в рабочих коллективах принцип коллективной ответственности — круго-/368/

      1. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 67–69.
      2. Протоколы 1979. С. 439.
      3. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 79–81.
      4. Там же. С. 72–73.

      вой поруки, заменявший административный контроль, действовал не столь эффективно. Негативные тенденции, связанные с нарушением правил внутреннего распорядка, нарастали, и фабзавкомам приходилось не только возвращаться к дисциплинарным мерам воздействия, против которых они ранее боролись, но и вводить еще более жесткие меры наказания. Непопулярные меры, к которым вынуждены были прибегать фабзавкомы, приводили к конфликтам между рабочей массой и вожаками. «От репрессий со стороны рабочих страдают и представители рабочих, выборные», — звучало на заседании завкома Путиловского завода 13 сентября [1]. «Приходится защищать администрацию», — отмечал председатель завкома Путиловского завода А.Е. Васильев 26 сентября 1917 г. [2] 20 июня заявил о сложении полномочий председатель рабочего заводского комитета Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке И. Давыдов «ввиду нападок мастеровых» [3].

      В августе 1917 г. в полном составе подал в отставку завком столичного Арсенала, и его члены все без исключения отказались баллотироваться на выборах нового состава. «Если бы на общем собрании не обливали бы весь заводской комитет помоями», то не пришлось бы уходить, — объяснял один из членов завкома [4]. 28 июля вызванные в завком работницы снаряжательной мастерской Патронного завода, позволившие себе «бросить порученное дело», вели себя агрессивно и выкрикивали угрозы в адрес членов завкома: «Мы уже комиссию внутреннего распорядка взяли за горло, а скоро возьмемся и за вас!» [5]

      На объединенном заседании рабочих заводских комитетов Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке, Нового Адмиралтейства и Охтинского снаряжательного цеха 9 августа, посвященном проблеме падения производительности труда, начальник завода В.И. Неврежин расписался в своей полной беспомощности: «Признавая необходимым учредить контроль над менее сознательными товарищами, я, как начальник завода, не могу этого сделать. Не может этого сделать и рабочий заводской комитет, ибо на него могут посыпаться упреки. Для этого самое лучшее привлечь самих товарищей» [6]. Вероятно, начальник завода возлагал свои последние надежды на цеховые коллективы, еще способные оказать воздействие на своих членов, не подставляя под удар завком и администрацию.

      Проявлялись и другие негативные тенденции, связанные с недоверием и подозрительным отношением основной массы рабочих к администрации и служащим, с недооценкой умственного труда, с преобладанием уравнительных настроений в оплате. Это вызывало настороженное отношение к рабочему творчеству не только у меньшевиков и эсеров, но и у некоторых представителей большевистского течения. Когда члены завкома Путиловского завода осенью 1917 г. «по вопросу контроля обращались к т. т. Базарову (Руднев В.А.) и Д.Б. Рязанову», то получили /369/

      1. Протокол объединенного заседания заводского комитета Путиловского завода и представителей районного Совета рабочих и солдатских депутатов от 13 сентября 1917 г. // Протоколы 1979. С. 478–479.
      2. Протокол заседания завкома Путиловского завода от 26 сентября 1917 г. // Там же. С. 486.
      3. Протоколы заседаний рабочего заводского комитета Галерного островка от 20 июня и 20 сентября 1917 г. // Там же. С. 73, 92.
      4. Протокол совместного заседания заводского комитета Арсенала Петра Великого с председателями местных комитетов. Не позднее 13 августа 1917 г. // Протоколы 1982. С. 120.
      5. Там же. С. 235.
      6. Протоколы 1979. С. 172.

      от большевистских руководителей весьма сдержанный и осторожный ответ: «Ничего посоветовать не могут. Вопрос этот новый…» [1]

      Многие исследователи отмечали, что переход к рабочему самоуправлению чаще всего носил вынужденный характер, был реакцией коллективов на скрытый саботаж предпринимателей и сопровождался национализацией или секвестром предприятий. В то же время в рабочей среде весной–летом 1917 г. идея немедленной экспроприации фабрик и заводов пользовалась популярностью, а рабочий контроль воспринимался как обобществление. «Когда бросаются лозунги, — говорил в июле 1917 г. профсоюзный деятель меньшевик-интернационалист И.С. Астров (Повес), — надо учитывать последствия от восприятия лозунгов массами. А воспринимаются они так: меньшевики-интернационалисты пишут — “контроль над производством”, а масса понимает — “социализация производства”» [2]. Точно такое же понимание рабочего контроля было и у руководителей крупных казенных предприятий. Начальник Обуховского завода В.В. Чорбо рассматривал деятельность фабзавкомов как «введение артельного начала на чужом капитале, введение социализма в капиталистическом строе» [3].

      Руководители Петроградского Совета не без основания полагали, что требование «рабочей конституции» не будет принято предпринимателями и приведет не к примирению рабочих и их хозяев, а к дальнейшему обострению классовой борьбы. Хотя в отличие от 1905 г. предприниматели не имели возможности прибегнуть к массовым расчетам рабочих, их скрытое сопротивление рабочему контролю нарастало. Выведение из сферы компетенции администрации кадровых решений и административного контроля над внутренним распорядком воспринималось предпринимателями как покушение на права собственника. «Введение же рабочего контроля, — отмечалось в одной из статей журнала горнопромышленников Юга России “Горнозаводское дело”, — означает не только сужение сферы деятельности предпринимателя, оно является принципиальной брешью во всей системе капиталистических отношений. Ибо если рабочие могут контролировать и направлять деятельность предприятия, то непонятно, зачем вообще нужен предприниматель… Если бы рабочие оказались в состоянии контролировать производство, то предприниматель оказался бы излишним» [4].

      Сразу после Февральской революции рабочим удалось добиться серьезных уступок в их стремлении к «рабочей конституции». Повсеместно и с большим размахом происходило очищение предприятий от нежелательных представителей администрации. Заключенное 10 марта 1917 г. соглашение Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с Петроградским обществом заводчиков и фабрикантов открыло дорогу к введению 8-часового рабочего дня и легализации фабрично-заводских комитетов. Постановление Временного правительства «О рабочих комитетах в промышленных заведениях» 23 апреля легализовало рабочее представительство в казенной и частной промышленности во всероссийском /370/

      1. Протоколы 1979. С. 494.
      2. Отчет о совместном заседании ЦБ профессиональных союзов с членами правлений профессиональных союзов Петрограда 6 июля 1917 г. в Таврическом дворце // Петроградский совет профессиональных союзов в 1917 г.: Протоколы и материалы. СПб., 1997. С. 136.
      3. Цит. по: В.Ю. Черняев. Рабочий контроль… С. 171.
      4. Горнозаводское дело. Харьков, 1917. С. 16328.

      масштабе [1]. При решении рабочего вопроса правительство делало ставку на принцип взаимной договоренности сторон — предпринимателей (администрации) и рабочих. Конфликтные ситуации предполагалось рассматривать в примирительных камерах, в качестве посредников в ходе конфликтов могли выступать профсоюзы и союзы предпринимателей.

      Руководители фабзавкомовского движения в Петрограде придерживались иного мнения: «Все постановления фабрично-заводского комитета являются обязательными как для рабочих и служащих, так и для администрации и управления завода, — впредь до отмены этих постановлений самим комитетом, общим собранием или Центральным советом фабрично-заводских комитетов» [2]. Это положение содержал «Проект устава фабрично-заводского комитета…», подготовленный и опубликованный в июне 1917 г. Центральным советом фабзавкомов Петрограда по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда. Разница в подходах к рабочему вопросу Временного правительства и руководителей фабзавкомовского движения была существенной. Конференция фабзавкомов ставила хозяев и администрацию в подчиненное положение по отношению к рабочим комитетам, нацеливая рабочих на решение всех конфликтов с позиций силы. Такой подход вполне соответствовал представлениям рабочих о том, как нужно договариваться с предпринимателями. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска 20 июня 1917 г. заявил о своем несогласии с инструкцией о выборах в примирительную камеру: «Мы требуем, чтобы со стороны предпринимателей представители были не по назначению предпринимателя, а избирались равным, прямым и тайным избирательным голосованием из среды всех служащих… и требуем, чтобы число представителей в примирительную камеру избиралось пропорционально количеству их избирателей, как со стороны рабочих, так и со стороны предпринимателей» [3]. Такой подход начисто лишал смысла сам институт примирительной камеры и свидетельствовал о желании рабочих диктовать свои условия предпринимателю.

      2 июня 1917 г. Петроградский совет общества заводчиков и фабрикантов принял постановление, в котором предписал своим членам «не принимать более никаких требований от рабочих и предлагать им обращаться с таковыми в профессиональные союзы по принадлежности» [4]. Попытки установления «рабочей конституции» встретили особенно сильное сопротивление в провинции. Общество фабрикантов и заводчиков Иваново-Вознесенского района пошло на уступки по вопросу установления 8-часового рабочего дня, повышения заработной платы, терпело существование фабрично-заводских комитетов, но решительно отклоняло все претензии рабочих на вмешательство в административные дела. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска ставил перед администрацией вопрос о передаче ему прав на наем и увольнение рабочих и служащих 2 июня, 1 августа 1917 г. и наконец 10 августа постановил: если очередной ответ «будет не удовлетворителен, /371/

      1. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 63–64; Блинов А.С. Центральный совет фабзавкомов Петрограда. 1917–1918 гг. М., 1982. С. 33.
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 102–103.
      3. Рабочий контроль и национализация крупной промышленности в Иваново-Вознесенской губернии // Материалы по истории СССР. М., 1956. Т. 3. С. 37.
      4. Письмо Совета Выборгского отделения Общества заводчиков и фабрикантов членам общества от 16 июня 1917 г. // Рабочий контроль в промышленности Петрограда… С. 109.

      то наем и увольнение производить явочным порядком» 1. На конференции фабзавкомов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) отмечалось, что фабзавкомы фабрики Морозова и электрической станции так и не смогли добиться у администрации права контроля над наймом и увольнением [2].

      Как и в 1905 г., рабочие и предприниматели не смогли найти общего языка по вопросу организации внутризаводской жизни. Их позиции оказались непримиримы, они исходили из различного понимания фундаментальных основ существующего строя. Тот способ создания справедливых условий фабрично-заводской жизни, который предлагали рабочие, оказался категорически неприемлем для предпринимателей. На протяжении десятилетий борьба рабочих за изменение отношений на фабриках и заводах служила мощным фактором протестного движения, выдвигавшего на первый план борьбу с предпринимателем и служившего источником максималистских настроений. По словам одного из сторонников Партии эсеров-максималистов, максимализм появился «не из рядов интеллигенции, а был выперт из рабочей среды» [3]. В 1905–1907 гг. под влиянием рабочих к максималистским настроениям склонялись не только Ленин, Парвус и Троцкий, но и некоторые меньшевики.

      В 1917 г. максималистские устремления питались из того же источника, но в отличие от 1905 г. рабочие оказались организованы гораздо лучше их политических противников. Рабочие организации строились не из песчинок-индивидуумов, а из сплоченных, проникнутых духом коллективизма блоков-коллективов, связь между которыми осуществляли политизированные радикально настроенные сознательные рабочие.

      Переход Временного правительства к наступлению на права рабочих, завоеванные в первые месяцы революции, скобелевские указы 23 и 28 августа 1917 г., совпавшие по времени с корниловским мятежом, и направленные против основ «рабочей конституции», вызвали мощное движение протеста, привели к большевизации фабзавкомов и советов, а в конечном итоге стали одним из главных факторов, приведших к власти большевиков и левых эсеров.

      Ленинский лозунг рабочего контроля был очень широким понятием, за которым скрывались самые разнообразные формы рабочей организации. «Рабочая конституция» представлялась рабочим оригинальным способом организации индустриального производства, основанным на артельных принципах, где административный контроль заменялся коллективной ответственностью рабочего коллектива. Взаимодействие с администрацией осуществлялось не индивидуально, а коллективно — через выборный орган рабочего представительства. Администрация лишалась права осуществлять наем, увольнение и перемещение рабочих внутри предприятия, а также назначения руководителей низшего и среднего звена. Коллектив претендовал на участие в выработке правил внутреннего распорядка и расценок, а также проявлял заинтересованность в результатах производственной деятельности предприятия. Даже в самых ограниченных формах, далеких от рабо-/372/

      1. Протоколы заседаний фабкома Большой Иваново-Вознесенской мануфактуры (Куваевской) от 2 июня, 1 и 10 августа 1917 г. // ГАИО. Ф. Р‑703. Оп. 1. Д. 1. Л. 21; Д. 1а. Л. 3, 7 об.
      2. Копия протокола Конференции фабрично-заводских комитетов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) // ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 83. Л. 4, 5.
      3. Павлов Д.Б. Эсеры-максималисты в Первой российской революции. М., 1989. С. 213.

      чего самоуправления, новый порядок организации внутренней жизни индустриального предприятия, предполагавшийся «рабочей конституцией», входил в непримиримое противоречие с интересами собственников.

      Для Ленина и большевиков лозунг рабочего контроля имел две стороны: теоретическую и практическую. В теоретическом плане рабочий контроль занимал важное место в концепции социалистической революции и построения основ социалистического общества, сформулированных Лениным в августе–сентябре 1917 г. в работе «Государство и революция»: «Учет и контроль — вот главное, что требуется для “налажения”, для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». Причем контроль и учет, по убеждению Ленина, «упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок» [1]. Эта ленинская мысль о простоте управления удивительным образом перекликалась с уверенностью рабочих в возможности самостоятельно наладить управление своим заводом или фабрикой.

      Поскольку до овладения рабочими властью централизованный государственный контроль не мог быть осуществлен, лозунг рабочего контроля в практическом плане сводился к контролю на местах и означал поощрение фабзавкомовского движения, которое в представлении рабочих далеко выходило за рамки теоретических построений вождя, ставило целью как минимум установление «рабочей конституции», что на языке рабочих означало, даже без введения полного рабочего самоуправления, такое серьезное вмешательство в управление производством, на которое не мог согласиться предприниматель.

      Ленин и его соратники были чистыми западниками. Вероятно, они понимали, что в фабзавкомовском движении немалый вес имели архаичные, доиндустриальные представления и практики традиционного общества. Ленин писал в работе «Государство и революция»: «Переход от капитализма к социализму невозможен без известного “возврата” к “примитивному” демократизму» [2]. На этих неудобных для марксистов вопросах большевики как в 1905, так и в 1917 г. внимание не акцентировали, но использовали в своих политических целях огромную протестную энергию и максималистские настроения, которые генерировали фабрично-заводские коллективы в борьбе за «рабочую конституцию».

      Большевизм облекал эти настроения в теоретические формулы и политические лозунги, успешно эксплуатировал их ради достижения собственных политических целей, игнорируя архаичные представления и воздерживаясь от критики экзотических черт рабочего творчества. Еще Стив Смит отметил, что Ленин в сочинениях с февраля по октябрь 1917 г. лишь однажды в мае на I Петроградской конференции фабзавкомов мимоходом упомянул фабзавкомы в связи с их ролью в проведении в жизнь лозунга рабочего контроля [3].

      Для Ленина и других большевистских вождей рабочий контроль — шаг на пути обобществления производства и овладения рабочими навыками управления государством и экономикой. Для рабочих — оригинальный, отличный от классических /373/

      1. Ленин В.И. Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции. (Август–сентябрь 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101.
      2. Там же. С. 43.
      3. Смит С. Фабрично-заводские комитеты // Критический словарь Русской революции: 1914–1921 / Сост.: Э. Актон, У. Розенберг, В. Черняев. СПб., 2014. С. 445.

      Был ли это рабочий контроль в форме ограниченного вмешательства в управление, было ли это полное самоуправление — в любом случае представления рабочих отличались от западной модели управления предприятием. Для Ленина и большевиков распространение рабочего контроля с общегосударственного на фабрично-заводской уровень и поощрение фабзавкомовского движения было тактическим маневром, позволившим использовать энергию рабочих коллективов в своих политических целях. Рабочие искали ту политическую силу, которая позволила бы реализовать их давнишнюю мечту — перестроить фабрично-заводскую жизнь на иных, более справедливых, по их представлениям, основаниях. И они нашли ее в лице большевиков и левых эсеров. Хотя партийные лидеры и рабочие изъяснялись на разных диалектах политического языка и вкладывали в одни и те же понятия отличающиеся смыслы, их интересы совпали.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
    • Брендан МакГивер Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
      By Военкомуезд
      Брендан МакГивер
      Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г.

      Вступление
      В данной статье представлен анализ реакции большевиков на всплеск антисемитизма, поднявшийся сразу после Октябрьской революции 1917 г. и продолжавшийся несколько месяцев. Большевики пришли к власти в октябре 1917 г. на волне революционного оптимизма и надежды, что может быть создано новое общество, свободное не только от классовой эксплуатации, но и от национального угнетения. Тем не менее в течение нескольких недель и месяцев, последовавших за Революцией, эти радужные настроения подверглись испытанию, когда массовые вспышки антисемитского насилия охватили целые области, ранее находившиеся в черте оседлости на западных и юго-западных окраинах. Эти погромы подняли принципиальные вопросы большевистского проекта, ибо они показали характер и степень приверженности рабочего класса и крестьянства антисемитской репрезентации еврейства. В отличие от погромов середины–конца 1919 г., которые были в значительной степени осуществлены Белой армией или местными антибольшевистскими повстанческими подразделениями, погромы и насилие весны 1918 г. возникли главным образом в рядах самой Красной Армии. В некоторых областях бывшей черты оседлости большевистская власть фактически устанавливалась посредством антиеврейского насилия. После прихода к власти, таким образом, первое испытание, с которым большевики столкнулись по вопросу антисемитизма, было противостояние антисемитскому насилию, осуществляемому их собственными кадрами.

      До сих пор наше понимание попыток большевиков справиться с антисемитизмом после 1917 г. формировалось в основном за счет предположений, а не путем интенсивного научного исследования. Большинство подходов к предмету начинаются с хорошо известного Декрета Совнаркома, подписанного В.И. Лениным 26 июля 1918 г., который обещал поставить всех погромщиков «вне закона» [1]. Однако, как я покажу в этой статье, этот указ ознаменовал не начало, а кульминацию первой советской реакции на антисемитизм. Более того, этот доклад «разукрупняет» «большевистскую» реакцию на антисемитизм, переводя фокус на индивидуальные и коллективные формы агентности (agency) проводивших эту кампанию. При этом в статье показано, что, вопреки существующему мнению, первая советская реакция /277/

      1. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность в России в 1917–1918 гг. // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2003. С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union. N. Y., 1951. P. 274.

      на антисемитизм исходила не от руководства партии большевиков, как это часто предполагается, а от небольшой группы небольшевистских еврейских социалистов в Московском областном еврейском комиссариате. Реакция Советского правительства на антисемитизм была, но она не была большевистской по своей природе.

      Красноармейский антисемитизм весной 1918 г.
      Важно сразу отметить, что Красная Армия была в числе наименее склонных к погромам среди всех вооруженных сил Русской революции. В своем классическом исследовании Н.Ю. Гергель подсчитал, что Красная Армия была ответственна за 8,6% всех погромов Гражданской войны, а бо`льшая их часть — на совести войск Петлюры и Деникина (40 и 17,2 % соответственно) [1]. Тем не менее погромы Красной Армии остаются наименее изученными в литературе [2]. Хотя и будучи маргинальными в общей картине антиеврейского насилия во время Гражданской войны, красные погромы весной 1918 г. имеют большое значение для настоящего исследования в силу поднимаемых ими фундаментальных вопросов политики Советского правительства и его антирасистской стратегии. Далеко не «случайный», как когда-то предположил Наум Юльевич Гергель [3], красноармейский антисемитизм был, как я покажу в своей книге, которая скоро выйдет в свет, важной особенностью революционного процесса на западных и юго-западных окраинах страны.

      В период с марта по май погромы вспыхнули по всем этим городам и деревням северо-востока Украины. Преступники, добровольцы-красногвардейцы и матросы, нападали на евреев, маршируя при этом под красным флагом. В этих регионах «классовая борьба» была переопределена антисемитизмом до такой степени, что «еврей» стал главной мишенью и воплощением антибуржуазных настроений. И эти настроения отнюдь не ограничивались северо-востоком Украины. В Екатеринославе (ныне Днепропетровск), крупном южном городе с долгой историей погромного насилия [4], «защита революции» и «борьба против буржуазии» стали не-/278/-

      1. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. N 6. P. 248.

      2. О погромах Гражданской войны см.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (Период Добровольческой армии). Берлин, 1922; Чериковер И. История погромного движения на Украине 1917–1921. Берлин, 1923; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (К истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921; Cherikover I. Di ukrainer pogromen in yor 1919. N. Y., 1965; Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992; Budnitskii O.V. Jews, Pogroms, and the White Movement: A Historiographical Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. N 2 (4). P. 1–23; Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми, 1917–1920. М., 2005; Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской воины 1918–1922 гг. Сб. документов / Сост. Л.Б. Милякова. М., 2008; Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History / Eds. J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N.M. Meir and I. Barta. Bloomington, 2011; Булдаков В.П. Хаос и этнос: этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарии, анализ. М., 2010.

      3. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921. P. 246.

      4. Wynn C. Worker, Strikes, and Pogroms: The Donbass–Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992; Surh G. Ekaterinoslav City in 1905: Workers, Jews, and Violence // International Labor and Working-Class History. 2003. N 64. P. 139–166.

      отделимы от антисемитского насилия среди некоторых слоев населения [1]. Даже в центральной России, в сердце революции — в Москве и Петрограде, антисемитизм заметно усилился в этот период [2]. Однако именно на северо-востоке Украины имели место самые масштабные вспышки антисемитского насилия.

      Красноармейский погром в Глухове, март 1918 г.
      Самым жестоким проявлением «красного антисемитизма», несомненно, был погром в начале марта в Глухове, городе на востоке Черниговской области Украины, недалеко от российской границы. В начале марта, когда большевики установили военный контроль над Глуховом, лозунг местной советской власти был «Вырезать всех буржуев и жидов!» [3]. Свидетельские заявления в полной мере показывают тот ужас, который был выпущен на волю этим заявлением [4]. Во-первых, теперь, когда красные уверенно контролировали город, украинский Батуринский полк перешел на сторону противника и присоединился к большевикам, провозгласив, что они воевали против советской власти главным образом только потому, что «жиды» заплатили им за это [5]. Как можно видеть, эти войска апеллировали непосредственно к большевистскому антисемитизму в попытке спастись от карательных мер. После того как полк был включен в состав большевистских войск, красноармейцы продолжили ходить от двери к двери, спрашивая: «Где здесь живут жиды?» Согласно свидетельству очевидцев, многие из местных христиан указывали красногвардейцам на еврейские кварталы [6]. В мемуарах, написанных в 1930 г., Рогатынский вспоминает, что немедленно по прибытии красные просто выстроили перед собой целые еврейские семьи и расстреляли их на месте [7]. По меньшей мере 100 жителей города были безжалостно убиты, а согласно харьковской меньшевистской газете «Социал-демократ», это число было около 425, и все они были евреями [8]. Некоторые отчеты даже называли общее число погибших в районе 5000 [9]. В любом случае, из газетных сообщений и свидетельств очевидцев понятно, что вся еврейская интеллигенция города была жестоко убита, как и все без исключения еврейские мальчики школьного возраста. После двух дней непрекращающихся убийств большевики издали следующий приказ: «Красная гвардия! Хватит крови!» Но это был отнюдь не конец Глуховской бойни, ибо те же комиссары-большевики, которые призывали прекратить расстрелы, сразу после этого инициировали крупномасштабное разграбление еврейской собственности и домов. Местная синагога была разрушена,

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 152, 302.

      2. Булдаков В.П. Хаос и этнос…

      3. Чериковер И. История погромного движения… С. 146.

      4. Там же. С. 287–297; Книга погромов… С. 6–8; Рогатинський I. Глухівська трагедія: Із записок Іллі Рогатинського // Життя i знания. 1930. № 8 (32). С. 229–233.

      5. Чериковер И. История погромного движения… С. 287.

      6. Основано на сообщении неназванного жителя города, написанном в середине марта и опубликованном в Петроградском идиш-язычном еженедельнике «Unser Togblat» 19 апреля. Сообщение вновь опубликовано в работе: Чериковер И. История погромного движения… С. 286–291.

      7. Рогатинський I. Глухівська трагедія… С. 31.

      8. Чериковер И. История погромного движения… С. 145.

      9. Булдаков В.П. Хаос и этнос… С. 679.

      Тора разорвана на куски. Очевидно, после этого красноармейцы праздновали содеянное в центре города, подняв большой красный флаг с надписью: «Да здравствует Интернационал!» [1]. Советская власть самоутверждалась за счет и с помощью насильственного антисемитизма.

      Всего через неделю после Глуховской резни Верховный Главнокомандующий Красной армии в Украине, Антонов-Овсеенко, приказал осуществить немедленное переформирование всех частей Красной Армии в Глухове и на прилегающих к нему территориях. Вечером 19 марта он приказал всем «отдельным красным отрядам» расформироваться и воссоединиться под единым командованием большевистского командующего Рудольфа Сиверса [2]. Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он приказал Сиверсу без церемоний расстреливать любого красноармейца или группу солдат, оказывавших сопротивление этим мерам [3]. Вполне возможно, что Антонов-Овсеенко принял эту меру именно в свете Глуховского погрома, но у нас нет источников, чтобы подтвердить это. Так или иначе, в период после событий, описанных выше, никакого расследования действий местных большевиков не проводилось, и ни один из комиссаров Глуховского совета или Красной армии не был наказан. Такое бездействие привело Чериковера к выводу, что советские лидеры воспринимали страдания евреев равнодушно и что они пресекали погромы исключительно с инструменталистскими целями, т. е. только тогда, когда они начинали угрожать советской власти [4].

      Советская реакция на антисемитизм весной 1918 г.
      Как же тогда советское правительство реагировало на эту волну антисемитского насилия? Во-первых, важно отметить, что в течение весны и в начале лета 1918 г. ни советское правительство, ни большевистское руководство не поднимали вопрос об антисемитизме. Недавно опубликованные документы Петроградского комитета РКП(б) и Петроградского советского правительства (Совнаркома) показывают, например, что антисемитизм не стоял на повестке дня ни на одном из совещаний, проведенных этими ключевыми учреждениями в период с октября 1917 по конец июля 1918 г. [5]

      В конце концов, 26 июля 1918 г. советское правительство издало декрет о борьбе с антисемитизмом, подписанный Лениным, который обещал поставить «вне закона» всех погромщиков. Традиционно историки начинают свои дискуссии о большевистской позиции по антисемитизму после 1917 г., ссылаясь на этот важный декрет [6]. Однако, как было отмечено выше, этот указ ознаменовал не начало, а куль-/280/

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 290–291.

      2. Сиверс родился в Петрограде в 1892 г., руководил Пятой советской армией во время сражений с Германией в марте и апреле 1918 г.

      3. Директивы командования фронтов Красной Армии, 1917–1922: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост.: Т.Ф. Каряева, Н.Н. Азовцев. Т. 1. М., 1971. С. 108.

      4. Чериковер И. История погромного движения… С. 151.

      5. Петербургский комитет РКП(б) в 1918 г.: протоколы и материалы заседаний / Сост.: Т.А. Абросимова, В.Ю. Черняев, А. Рабинович. СПб., 2013; Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. / Сост.: Ю.Н. Амиантов, В.М. Лавров, А.С. Покровский, Е.Ю. Тихонова. М., 2006.

      6. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность… С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина… С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union… P. 274.

      минацию первой советской реакции на антисемитизм. В период с апреля по июль 1918 г. проводилась ранее не документированная кампания против антисемитизма. Однако она была запущена не партийным руководством, а одним конкретным учреждением: Московским еврейским комиссариатом (далее — Московский евком).

      Московский еврейский комиссариат
      Московский евком был сформирован на собрании небольшевистских еврейских социалистов в Москве в начале марта 1918 г. [1] После этой встречи ключевые позиции в новообразованном комиссариате были выделены для небольшой группы идиш-говорящих еврейских революционеров, активистов таких организаций, как Поалей Цион, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия и левые эсеры. Несмотря на то что он был основан на откровенно просоветской базе, Московский евком, как и многие другие еврейские комиссариаты того периода, не имел в своем составе ни одного большевика [2]. Были созданы три «комиссии» в рамках внутренней структуры Московского евкома: Комиссия по культпросвету, Комиссия по социальной помощи и Комиссия по борьбе с погромами. Именно последняя была, безусловно, самой важной. Внутренний отчет о деятельности Московского евкома, написанный в начале июня 1918 г., отмечал, что кампания против антисемитизма и погромов занимала практически всё время работы евкома до такой степени, что работа двух других комиссий даже не началась [3]. Другими словами, Московский евком на практике был учреждением, которое существовало исключительно для борьбы с антисемитизмом. Необходимо отметить, что Московский евком играл ведущую, а время от времени и единственную роль в инициировании советской правительственной реакции на погромы весной 1918 г.

      Несмотря на глубокие политические разногласия между Поалей Цион и Объединенной еврейской социалистической рабочей партией по так называемому «еврейскому вопросу» [4], ведущие активисты обеих партий объединились вокруг евкома. В отличие от известных еврейских большевиков, таких как Троцкий, Свердлов и Зиновьев, эти еврейские радикалы совсем недалеко ушли по пути ассимиляции, и большинство из них имели активные и очень реальные связи с идиш-говорящими культурными мирами. Более того, несмотря на их различия, ведущие члены и Поалей Цион, и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии были непосредственно связаны с еврейским национальным проектом в широком /281/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21.

      2. На самом деле большинство провинциальных еврейских комиссариатов были укомплектованы не-большевиками, т. е. левыми эсерами, членами Поалей Цион, левыми бундовцами и внефракционными рабочими. В Перми, к примеру, евком состоял из двух «поалей-ционистов», одного левого эсера — и не включал ни одного большевика. См.: Gitelman Z. Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917–1930. Princeton, 1972. P. 138.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21 об.

      4. В широком смысле «Поалей Цион» выступал за сионистское решение «еврейского вопроса», в то время как политика Объединенной еврейской социалистической рабочей партии коренилась в «экстерриториальном» подходе, который заключался в предоставлении автономии евреям в России. Классическое описание этих позиций см.: Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

      смысле. В этом смысле они были частью более широкого процесса, названного Кеном Моссом «еврейским ренессансом» в русской революции [1].

      Московский евком входил в состав Совета народных комиссаров Московской области (далее Московский Совнарком) [2]. Этот Московский Совнарком был отделен от основного во главе с Лениным и по сравнению с ним был гораздо более политически инакомыслящим. Например, Московский Совнарком был явно левокоммунистическим по составу, а более трети ее членов были левыми эсерами [3].

      Даже сама московская большевистская партия отражала это разнообразие: в 1918 г. левые коммунисты получали поддержку в партбюро Московской области больше, чем где-либо еще во всей республике [4].

      Советская кампания против антисемитизма весной 1918 г.
      Первая известная дискуссия об антисемитизме в центральных учреждениях советского государственного аппарата состоялась 7 апреля на четвертом заседании Коллегии Наркомнаца, которую в то время возглавлял Сталин [5]. Единственное существующее письменное свидетельство этого обсуждения — одно-единственное предложение в протоколе совещания, просто заявляющее, что «на заседании отмечена предоставленная Диманштейном информация о еврейских погромах» [6]. Впрочем, нам известно куда больше о политическом фоне этой встречи: за несколько дней до этого Диманштейн получил свежие отчеты — скорее всего, от Цви Фридлянда (секретаря Московского евкома) — о погромах, учиненных Красной Армией в Чернигове. Фридлянд, видимо, передал Диманштейну отчеты в надежде на то, что Сталин как комиссар по делам национальностей мог гарантировать, что этот во-/282/

      1. Moss K. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, 2009.

      2. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.

      3. Ключевые позиции в Московском Совнаркоме занимали: М.Н. Покровский (левый коммунист), председатель; А.А. Биценко (левый эсер), товарищ председателя; Г.Н. Максимов, товарищ председателя; В.М. Смирнов (большевик, позже лидер левой оппозиции в 1923 г.), комиссар финансов; В.П. Ногин (умеренный большевик, который в конце 1917 г. выступал против закрытия Учредительного собрания и формирования исключительно большевистского правительства), комиссар труда; В.Ф. Зитта, комиссар земледелия; П.К. Штернберг (большевик), комиссар просвещения; А.И. Рыков (большевик, как и Ногин, был против закрытия Учредительного собрания), комиссар продовольствия; А. Ломов (левый коммунист), комиссар народного хозяйства; В.Е. Трутовский (левый эсер), комиссар местного хозяйства; Браун, комиссар транспорта; В.Н. Яковлева (левый коммунист), комиссар связи; Н.Я. Жилин, комиссар контроля и учета, С.Я. Будзыньский, комиссар призрения; Голубков, комиссар здравоохранения; Н.И. Муралов (большевик, позже член левой оппозиции и сторонник Троцкого в Объединенной оппозиции), военный комиссар и, наконец, В.М. Фриче (большевик) комиссар иностранных дел. Московский евком был создан в рамках комиссариата иностранных дел под руководством Фриче. См.: Хромов С. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1953. С. 358.

      4. Colton T.J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Boston, 1995. P. 87.

      5. Smith J. Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2005. P. 45.

      6. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–6; см. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей РСФСР 1918–1934 гг.: Кат. документов / Отв. ред. В.П. Козлов. (Архив новейшей истории России. Т. 7. Сер.: Каталоги). М., 2001. С. 18.

      прос будет передан наверх, в руки исполнительной власти Советского правительства — Совнаркома — «чтобы Совет Народных Комиссаров высказал свой протест по поводу происходящих погромов в России» [1]. Однако оказалось, что этот вопрос так и не был передан в Совнарком: любое свидетельство этого наверняка было бы отмечено либо Евкомом, либо Совнаркомом в их исчерпывающих внутренних отчетах. Тем не менее подобной записи нет в архивах ни одного из этих учреждений. Вопрос не был поднят и перед Коллегией Наркомнаца. Эта общая пассивность центральных органов власти побудила ключевых фигур Московского евкома взять дело в свои руки, обратившись для этого непосредственно к самым высокопоставленным фигурам советской власти.

      Первое такое обращение было подано четыре дня спустя, 11 апреля, когда Давид Львович Давидович из Объединенной еврейской социалистической рабочей партии был делегирован Московским евкомом, чтобы поставить вопрос о красных погромах на V сессии Всероссийского центрального исполнительного комитета (далее ВЦИК), формально высшего законодательного органа зарождающегося Советского государства. То, в какой манере Давидович представил свое дело председателю ВЦИКа Якову Свердлову, было крайне показательным: «Я понимаю, что есть в России немало важных вопросов: вопрос о десанте во Владивостоке, о намерении высадить десант в Мурманске, захватить его, что есть (более) важные вопросы, чем те, которые предлагаются в порядок дня…» [2].

      Во избежание каких-либо сомнений Давидович проследил, чтобы сообщение достигло адресата: «Я понимаю, что население волнуют вопросы гораздо более важные, чем тот, которой я предлагаю». Следует отметить робкий, почти извиняющийся тон, в котором Давидович пытался поднять вопрос о погромах перед Свердловым. Для Давидовича и его товарищей в Московском евкоме борьба с антисемитизмом была сутью и смыслом их политической мобилизации, а также формирования самого Евкома и их сотрудничества с зарождающейся советской властью. Представляя свое дело Свердлову, Давидович, однако, сформулировал вопрос антисемитизма совершенно отлично от того, как он сделал это при его обсуждении среди своих товарищей в Московском евкоме. Подчеркивая второстепенное значение погромов, Давидович, судя по всему, взвешивал, как этот вопрос будет воспринят ВЦИКом, и, видимо, не был уверен в получении положительного ответа. «Тем не менее», он продолжал: «Вы, вероятно, читали о том, что в Глухове было вырезано всё еврейское население… все эти обстоятельства я считаю достаточными, чтобы ЦИК высказал свое суждение по этому поводу, выразив свой протест…» [3].

      Свердлов ответил обещанием поручить Президиуму ВЦИКа создать специальную комиссию с участием представителей Евкома, задачей которой было бы разработать публичное заявление, недвусмысленно объявлявшее, что Советская власть будет «[принимать] все меры к тому, чтобы никакие погромы нигде в России и в других странах не имели место» [4]. Однако никакой комиссии так никогда и не было сформировано, ВЦИК не выпустил призыв к подавлению погромов, а потому центральным органам советского государства еще предстояло сформировать /283/

      1. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 19. Д. 5. Л. 42.

      2. Там же. Л. 42–43.

      3. Там же. Л. 42–43.

      4. Там же. Л. 43–44.ъ

      какой-либо ответ на антисемитское насилие, совершаемое на Украине и в других местах. Эта пассивность не осталась незамеченной еврейскими политическими партиями: 25 апреля Временный Еврейский национальный совет — орган, представляющий все основные социалистические и несоциалистические еврейские партии — выпустил жалобу на то, что Советское правительство «не в состоянии принять какие-либо серьезные меры против насилия погромщиков», и что в очередной раз «евреям предоставлено самим себя защищать» [1]. Трудно проследить, какое влияние, если таковое имелось, этот протест и другие, которые последовали за ним [2], оказали на советское руководство, хотя стоит отметить, что в пресс-службе центрального Евкома, безусловно, им уделялось самое пристальное внимание [3]. Так или иначе, на фоне того, что подобная критика в адрес советского правительства становилась всё слышней, лидеры Московского евкома активизировали усилия по инициации советской кампании против антисемитизма.

      19 апреля секретарь Московского евкома Цви Фридлянд написал высшему руководству Советской России резкое письмо с требованием, чтобы советское правительство отреагировало на бурный рост антисемитизма. В то время как неделю назад Давидович поднял этот вопрос перед Свердловым почти извиняясь, Фридлянд в своем письме обратился прямо к сути проблемы:

      «В Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области поступают сведения о еврейских погромах в Глухове и других местечках Витебской губ. и погромной агитации в Петрограде и Москве… Правительство рабочих и крестьян должно сделать всё возможное для подавления погромных попыток внутри страны, для борьбы со всё растущим антисемитизмом. Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области предлагает правительству рабочих и крестьян перед лицом всего мира затребовать [объяснения] по поводу непрекращающихся погромов и потребовать принятия мер для их прекращения. Защита чести и жизни мирного еврейского пролетариата — это дело международного пролетариата, это задача российского социалистического правительства [курсив автора. — Б. М.]» [4].

      В тот же день активист Московского евкома Илья Добковский написал отдельное письмо, на этот раз непосредственно самому Ленину. Опять же была подчеркнута серьезность ситуации:

      «Совнарком должен раз и навсегда покончить с этой провокацией [антисемитизма] и своим властным голосом заявить решительный протест против погромов /284/

      1. Рассвет. 1918. № 16–17. С. 28; Аронсон А.А. Еврейский вопрос в эпоху Сталина // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 12–15.

      2. Участники заседания Петроградского Еврейского общинного совета 2 июня протестовали против того, что погромы устраивались «теми же самыми вооруженными группами, от которых зависит существование Советского правительства». См.: Еврейская неделя. 1918. 15 июня. С. 16–17; Книга погромов… С. 765.

      3. Такие протесты отслеживались в ежедвухнедельном внутреннем отчете Центрального евкома о еврейской прессе. См., напр.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 552. Л. 3; Д. 560. Л. 234.

      4. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 1. Документ также доступен: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 437; Д. 221. Л. 25 — 25 об., и недавно опубликован: Книга погромов… С. 754–755.

      <…> Комиссариат по еврейским национальным делам, выражая волю еврейских рабочих, заинтересован в том, чтобы все трудящиеся массы ясно видели, с чьей стороны исходят погромы, и просит Вас, уважаемый товарищ, на ближайшем заседании СНК поставить вопрос о мерах борьбы с погромами и провокацией» [1].

      Есть три важных момента в этих письмах: во‑первых, совершенно очевидно, что толчок к советской реакции на антисемитизм исходил не из центральных аппаратов советского государства, но от его периферии, Московского евкома. Это он оказывал давление на центр. Во-вторых, как ясно свидетельствует тон обоих писем, Московский евком считал, что советское правительство было не в состоянии противостоять антисемитизму, настолько, что в случае Фридлянда он счел необходимым «напомнить» Совнаркому, что противостоять антисемитизму — его обязанность. В-третьих, стоит обратить особое внимание на то, как Добковский и Фридлянд ставили сложный вопрос агентности и ответственности. Они сделали это очень деликатно, без единого неудобного напоминания о том, что погромы на советской территории в значительной степени устраивались именно Красной армией. Нет никаких сомнений, что Фридлянд, Добковский и Давидович были полностью осведомлены о том, что эти погромы были делом рук именно Красной армии и местных «большевистских» сил [2]. Как мы скоро увидим, при обсуждении этого вопроса с другими активистами Московского евкома всего четыре дня спустя, 21 апреля, Добковский и Фридлянд сформулировали вопрос совсем по-другому, и тут они не тратили время на описание специфики агентности весенних погромов.

      Как же тогда Ленин и Советское правительство отреагировали на эти последние призывы? Шесть дней спустя, 23 апреля, секретарь Ленина В.Д. Бонч-Бруевич ответил на заявления Фридлянда и Добковского, пригласив Диманштейна в Центральный евком, чтобы он мог присоединиться к дискуссии советского правительства о разработке «конкретного списка мер по борьбе с погромами и провокацией» [3]. Тем не менее, эта «дискуссия» не состоялась еще в течение трех месяцев, а это означает, что в апреле, мае, июне и июле при отсутствии какого-либо серьезного сотрудничества с центром Московскому евкому в значительной степени пришлось развивать советскую кампанию против антисемитизма в одиночку.

      Как видно из приведенного выше, ряд запросов во ВЦИК, Совнарком, Наркомнац и даже к самому Ленину, — всё закончилось либо бюрократическими проволочками, либо невыполненными обещаниями составить обращения и создать комиссии. Активисты Московского евкома нашли гораздо более непредубежденную и активную аудиторию в лице московских региональных властей. 17 апреля, по просьбе Московского евкома в Московском Совнаркоме прошло совещание, на котором обсуждались недавние погромы в Чернигове и резкий рост антисемитизма в Московской области. Первая советская государственная реакция на антисемитизм, таким образом, зародилась хотя и в советской столице, но в Московском /285/

      1. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 3; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 555. Л. 485. См. также: Книга погромов… С. 755–756.

      2. Как было отмечено выше, евком привлекал общественное внимание к погрому в Глухове самое позднее с 11 апреля, а вероятно, и с 7 апреля. Невозможно себе представить, чтобы главные активисты не знали о событиях в этом регионе.

      3. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 2.

      правительстве регионального уровня. В отличие от предыдущих попыток, описанных выше, эта встреча породила ряд резолюций, которые обязывали все советы обширной Московской области провести специальные встречи, на которых рабочим объяснили бы угрозу, исходящую от антисемитизма. Еще один интересный факт: в результате этого совещания советские газеты были проинструктированы «распубликовывать всесторонне проверенные факты погромов» [1]. Это была, конечно, завуалированная критика в адрес большевистской печати, в которой до сих пор не было сделано ни одного упоминания о пособничестве Красной Армии и местных большевистских сил погромному насилию.

      Совещание поручило Московскому евкому совместно с Московским комиссариатом по военным делам (также являвшимся частью более широкого ведомства — Московского Совнаркома) создать специальную комиссию по борьбе с погромами [2]. Через четыре дня, 21 апреля, таковая комиссия была создана. В нее вошли Добковский и С.М. Цвибак [3] из Центрального Евкома и А.Я. Аросев [4] и Рабинович [5] из Военного комиссариата. На заседании 21 апреля новосформированная комиссия выпустила ряд рекомендаций, которые оказались глубоко противоречивыми и привели к жарким спорам в рамках более широких структур Совнаркома, занимающихся стратегией борьбы с антисемитизмом.

      Споры вращались вокруг предложения Комиссии сформировать специальные военные подразделения для конкретной цели: борьбы с антисемитизмом и погромами «с немедленным вступлением в силу». Эти подразделения должны были переезжать из города в город, борясь со всеми формами антисемитизма по всей обширной Московской области. Наиболее спорным было заявление Комиссии, что эти войска в случае необходимости могли частично или даже полностью состоять из активистов «несоветских» социалистических партий, «если только эти отряды [поставили] себе целью всемерно бороться с погромами». Другими словами, это был открытый призыв к меньшевикам, эсерам, Бунду и другим еврейским социалистическим партиям, которые отвергли Октябрьскую революцию, помочь Советскому государству в борьбе с антисемитизмом. Не менее интересным было требование, чтобы в командование каждого подразделения вошли представители Московского евкома. Активисты Еврейского комиссариата пытались принять все меры, что-/286/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58; Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Д. 140. Л. 25. Также опубл.: Известия ЦИК. 1918. 28 апреля; и несколько лет спустя: Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 153.

      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 378. Л. 5; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58. Решения также были направлены в Московскую ЧК и Военный комиссариат: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 25; Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 3; а также опубликованы: Рассвет. 1918. 28 апреля. № 15. С. 26.

      3. О Цвибаке известно немногое. Кроме того, что он был секретарем Центрального евкома в 1918 г., он также был близок к Союзу евреев-воинов и Союзу еврейских солдат. Например, в недавно опубликованном собрании документов утверждается, что он работал «комиссаром» в этом Союзе с целью приведения его под советский контроль. См.: Книга погромов… С. 914–915.

      4. Александр Яковлевич Аросев, род. в 1890 г., присоединился к большевикам в 1907 г. и был одним из ведущих участников Октябрьской революции в Москве.

      5. Неясно, кто был этот Рабинович. Вероятнее всего, это был Д. Рабинович, который работал в Московском евкоме в тот период. См.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 298.

      бы не только создать эти институты, но и фактически руководить ими. И наконец, в отличие от деликатного подхода, избранного им в своем письме к Ленину, Добковский заявил на этой встрече, что «хорошей почвой для антисемитской пропаганды даже в рядах красноармейцев является низкий культурный уровень этих отрядов при почти полном отсутствии политической и культурной работы в частях» [1]. Впервые конкретная проблема красного антисемитизма была открыто озвучена в рамках советского государственного аппарата. И, что крайне важно, Московский евком наконец обрел постоянную аудиторию и политическую платформу, на базе которой можно было принимать ответные меры на проявления антисемитизма.

      В попытке конкретизировать эти предложения Комиссия представила их на заседании Московского Совнаркома шесть дней спустя, 27 апреля [2]. К сожалению, подробный протокол этого совещания не сохранился. Тем не менее очевидно, что ключевое предложение — создать специальные военные оборонительные отряды — было категорически отклонено. Вместо этого по результатам заседания 27 апреля был выпущен новый набор рекомендаций для противостояния антисемитизму, который был широко опубликован в советской печати в Москве. Вместо военных отрядов Московский Совнарком предложил стратегию, основанную исключительно на политике просвещения и убеждения.

      Например, он предлагал, чтобы в Красной Армии проводилась «систематическая культурно-просветительская работа», чтобы Московский евком «немедленно» опубликовал брошюры об антисемитизме, и чтобы советская пресса регулярно публиковала статьи по этому вопросу [3]. Это были не пустые обещания: на протяжении оставшейся части апреля и мая ряд статей об антисемитизме действительно был опубликован в московских «Известиях» [4]. Самое главное из предложений Совнаркома состояло в том, чтобы Рабиновичу из Московского евкома на заседании 27 апреля было поручено сформировать новую «комиссию», задачей которой было бы координировать агитацию конкретно в Красной Армии. Скорее всего, этот шаг был направлен на то, чтобы подорвать попытки Добковского и Цвибака привлечь «несоветские» партии к участию в кампании; комиссия Рабиновича категорически должна была включать в себя только активистов из просоветских партий [5].

      Невзирая на разногласия по поводу воинских формирований самое, пожалуй, поразительное в решениях, принятых на заседаниях 21 и 27 апреля, было то, что они определили именно Красную армию в качестве главного и по сути единственного слоя общества, в котором эта кампания должна была проводиться. Это было самым важным достижением Московского евкома за весь напряженный период кампании: им удалось протолкнуть вопрос об антисемитизме в Красной армии на центральную позицию в правительстве Москвы. Решения, принятые на заседании /287/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 3 — 3 об.; Д. 25. Л. 129 — 129 об.; Д. 178. Л. 20; Д. 177. Л. 2–3.

      2. Там же. Д. 148. Л. 2; Оп. 1. Д. 3. Л. 19, 27; Ф. 66. Оп. 2. Д. 69. Л. 54–55. Отредактированная версия резолюции также опубл.: Известия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области. 1918. № 86. С. 1.

      3. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 178. Л. 8; Д. 177. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8.

      4. Московский евком написал в редколлегию «Известий» в конце апреля с напоминанием, что их долг — публиковать такие статьи. См.: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 4.

      5. См.: РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 177. Л. 20; Д. 178. Л. 7, 8.

      27 апреля, обрели некоторое очевидное влияние: Московский совет сразу разослал телеграммы с основными рекомендациями, в том числе инструкциями не создавать специальные военные подразделения, во все тринадцать губерний в пределах обширной Московской области [1]. В следующем месяце, 15 мая, Тамбовский совет подтвердил, что они получили резолюцию и что по городу были развешаны плакаты, предупреждающие рабочих и солдат, что «всякие попытки к устройству еврейских погромов… будут подавляться Советом самым беспощадным и решительным образом вплоть до расстрела виновных» [2]. Насколько эти угрозы проводились в жизнь местной советской властью, однако, неизвестно.

      2 мая Московский евком пригласил Центральный евком на первое заседание вновь сформированной комиссии (получившей теперь полное название: Комиссия по борьбе с антисемитизмом и погромами) [3]. Это был ключевой момент: Центральный и Московский евкомы впервые вступили в дискуссию, а участие Центрального евкома, на первый взгляд, расширяло сферу доступа и влияния новой комиссии.

      На следующий день, 3 мая, о формировании Комиссии было объявлено на первой полосе московских «Известий» [4]. В течение следующего месяца в той же газете появлялись регулярные сообщения, подробно описывающие ее работу. Например, 9 и 14 мая было отмечено, что Комиссия успешно инициировала «широкую агитационную кампанию против антисемитизма в Красной армии» [5]. Те же статьи обращались ко «всем пролетарским организациям и отдельным лекторам и ораторам», заинтересованным в участии в работе Комиссии, чтобы они связались с Московским евкомом. Неизвестно, сколько людей откликнулись на этот призыв, но, судя по всему, размах кампании Комиссии интенсивно рос в течение следующих двух недель: 30 мая Комиссия успешно создала «Коллегию лекторов» в рамках Культпросвета Московского совета, задачей которого было перемещаться между заводами и частями Красной армии, агитируя на тему борьбы с антисемитизмом. Сфера ответственности Комиссии включала в себя организацию специальных рабочих учебных курсов по борьбе с антисемитизмом, а также гарантировала, что аналогичные лекции должны были быть включены в программы уже существующих сельскохозяйственных, профсоюзных и кооперативных курсов [6].

      Другими словами, к началу мая 1918 г. Московский евком успешно создал и поддерживал видимость бурной деятельности первой кампании советского государства против антисемитизма. Это было сделано путем дальнейшей выработки ряда организационных структур в рамках местных аппаратов государственной власти в Москве (и прежде всего в Московском Совете). Эти новые структуры, в частности Коллегия лекторов, свою основную задачу видели в том, чтобы завоевать поддержку большевиков по вопросу социалистической политики, свободной от антисемитизма. /288/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 2.

      2. Там же. Д. 26. Л. 130. Неизвестно, как местные советы отреагировали в остальных 13 губерниях.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 314.

      4. Известия. 1918. 3 мая.

      5. Там же. С. 4; 14 мая.

      6. Известия. 1918. 25, 30 мая; Еврейская трибуна. 1918. 3 июня. № 3–4. С. 12.

      Свертывание советской кампании по борьбе с антисемитизмом
      В то время, когда кампания шла полным ходом, уже был готов план распустить Московский евком и, собственно, весь Московский Совнарком. По крайней мере с середины апреля Сталин стремился покончить со всеми региональными комиссариатами по национальным делам [1]. Более того, сам Ленин с февраля резко высказывался против засилья левых коммунистов в региональных правительственных учреждениях в Москве [2]. После напряженного политического конфликта между двумя московскими совнаркомовскими правительствами, вспыхнувшего в результате подписания Брестского договора [3], центральный ленинский Совнарком в конце концов победил, а Московский областной был расформирован. Процесс централизации проходил в несколько этапов: 13 мая Московский евком был закрыт Центральным (возглавляемым Диманштейном) [4]. Две недели спустя, 28 мая, уже сам Московский Совнарком был расформирован [5], а 21 июня даже газета Московского Совнаркома, московские «Известия», была перезапущена в качестве явно пробольшевистского органа печати.

      Основные органы советской кампании против антисемитизма, таким образом, были распущены на пике своей политической активности, имевшей тенденцию к расширению и централизации в пределах советского государства. Всего за пять недель горстка активистов успешно протолкнула вопрос об антисемитизме на повестку дня в каждом из основных советских государственных аппаратов (ВЦИКе, Совнаркоме и Московском Совнаркоме). Более того, они инициировали, а затем возглавили первую в истории пропагандистскую кампанию против антисемитизма в советской прессе. И, самое главное, активисты Московского евкома были единственной группой в советском правительстве, которая обратила внимание общественности и приняла меры против роста антисемитизма, в частности в Красной Армии.

      Роспуск Московского евкома имел самые серьезные последствия: спланированная кампания в прессе немедленно была свернута, и в дальнейшем никаких статей об антисемитизме не появлялось в московских «Известиях» на протяжении всего лета. То же случилось и с «Правдой», главной партийной газетой. После того, как Московский евком был распущен, «Правда» не опубликовала ни одной агитационной статьи на тему антисемитизма на протяжении всего 1918 г. Самым ощутимым результатом прекращения деятельности Московского евкома стала немедленная /289/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 — 9 об. См. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей… С. 18.

      2. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 399–409; Kowalski R.I. The Bolshevik Party in Conflict: The Left Communist Opposition of 1918. Pittsburgh, 1991. P. 121–137; Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. London, 1960. P. 70–90; Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase: 1917–1922. 2nd ed. London, 1977. P. 130–146.

      3. Для левых коммунистов договор был предательством революции. Недовольство было так сильно, что 24 февраля Московское областное бюро, в котором преобладали левые коммунисты, заявило, что оно не питало «никакого доверия» к ленинскому ЦК и откажется подчиняться любому решению, вытекающему из договора. См.: Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. P. 76.

      4. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 547. Л. 1; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 2.

      5. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 28. Л. 18.

      отмена учебных семинаров и курсов по антисемитизму, организованных вышеупомянутой Коллегией лекторов. Кампании апреля и мая 1918 г., таким образом, пришел конец на уровне как структуры, так и агентности.

      Ленинский Совнарком наконец-то реагирует: июль 1918 г.
      Московский евком в середине апреля настойчиво добивался от большевистского руководства авторитетного заявления о погромах, но реакция правительства последовала только три месяца спустя. 25 июля 1918 г. ленинский центральный Совнарком наконец собрался, чтобы обсудить этот вопрос [1]. На следующий день Декрет о борьбе с антисемитизмом был исправно разослан во все области Советской России [2], а 27 июля опубликован в советской прессе [3].

      В существующей литературе этот указ обычно приводится в качестве первого советского правительственного отклика на антисемитизм [4]. Однако, как показал материал данной работы, указ ознаменовал не начало, а кульминацию первого этапа советской реакции на антисемитизм. Он появился, когда Московский евком уже был распущен, и, что еще важнее, через три месяца после того, как Московский евком впервые потребовал правительственной реакции на антисемитизм. К концу июля 1918 г. большевики потеряли районы бывшей черты оседлости, где имели место красные погромы, поэтому Декрет уже не мог быть применен к ключевым горячим точкам антисемитского насилия, и его влияние на практике, таким образом, было в лучшем случае незначительным.

      Заключение
      Исследование показало: то, что до сих пор рассматривалось как «большевистская» реакция на антисемитизм в 1918 г., нуждается в изучении по отдельным составляющим. Как было выяснено, эта реакция в значительной степени зависела от группы небольшевистских еврейских радикалов, которые объединились вокруг региональных аппаратов местного Моссовета.

      Показательно, полагаю, что первая советская кампания против антисемитизма в 1918 г. была продуктом несхожего формирования небольшевистских еврейских социалистических организаций. Сионисты ли, территориалисты ли, — эти еврейские радикалы занимались разработкой еврейского национально-культурного проекта в широком смысле. Они были совершенно очевидно не теми, кого Дойчер удачно назвал «нееврейскими евреями» [5]. Выводы этой статьи поэтому указывают на определенное сродство между советской реакцией на антисемитизм в 1918 г. и тем, что Кен Мосс называет «еврейским ренессансом в русской революции» [6]. Ре-/290/

      1. РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 164. Л. 92–93.
      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 77. Л. 199 — 199 об.
      3. Правда. 1918. 27 июля; Известия. 1918. 27 июля; Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924: В 12 т. М., 1974. Т. 5. С. 566–568. Декрет доступен на английском:
      Lenin on the Jewish Question. N. Y., 1974. P. 141–142.
      4. См. сноску 1 к статье.
      5. Deutscher I., Deutscher T. The Non-Jewish Jew and Other Essays. London, 1968.
      6. Moss K. Jewish Renaissance…

      акция первой в мире успешной марксистской революции на антисемитизм при ближайшем рассмотрении оказалась тесно связана с гораздо более широким еврейским национально-культурным проектом при участии диаспорных еврейских социалистов и даже марксистских сионистов, которые временно забыли о своих стремлениях вернуться на родину, чтобы вместо этого внести свой вклад в глубинную культурную и политическую революцию в еврейской общественной жизни в Советской России.

      Эти небольшевистские еврейские интеллектуалы, как отметил Дэвид Шнеер, принесли свою собственную культурную, политическую и идеологическую повестку дня в советское государство [1]. Этот доклад показал, что они принесли критически важную степень агентности в кампанию по борьбе с антисемитизмом. Также неудивительно, что Москва стала сердцем этой политической кампании: к началу 1918 г. здесь находился центр советского «идиш-проекта» со значительным числом некоммунистической идиш-говорящей интеллигенции, движущейся в направлении установления сотрудничества с советским государством, которое осуществлялось прежде всего посредством еврейских комиссариатов [2].

      Тем не менее к концу 1918 г. большинство из этих активистов были исключены из евкома или перешли в другие сферы правительственной работы. Когда на Украине в начале 1919 г. разразилась самая свирепая волна погромов, советское правительство оказалось неподготовленным: его институты для борьбы с антисемитизмом либо были распущены вследствие растущего стремления к централизации, либо выбыли из строя из-за нехватки персонала. Вплоть до самого включения в мае 1919 г. в состав Советского правительства нового слоя еврейских активистов (в данном случае коммунистов-бундовцев и членов Фарейникте), ситуации не уделялось подобающего комплексного внимания. Как и в 1918 г., эта группа аутсайдеров приступила к разработке новой кампании против антисемитизма. Но это уже история для другой статьи.

      1. Shneer D. Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture: 1918–1930. Cambridge, 2004. P. 29.
      2. Estraikh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse, 2005. P. 37–45.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
    • 300 золотых поясов
      By Сергий
      В донесении рижских купцов из Новгорода от 10 ноября 1331 года говорится о том, что в Новгороде произошла драка между немцами и русскими, при этом один русский был убит.Для того чтобы урегулировать конфликт, немцы вступили в контакт с тысяцким (hertoghe), посадником (borchgreue), наместником (namestnik), Советом господ (heren van Nogarden) и 300 золотыми поясами (guldene gordele). Конфликт закончился тем, что немцам вернули предполагаемого убийцу (его меч был в крови), а они заплатили 100 монет городу и 20 монет чиновникам.
      Кто же были эти люди, именуемые "золотыми поясами"?
      Что еще о них известно?
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.