Парсаданова В. С. Владислав Сикорский

   (0 отзывов)

Saygo

Парсаданова В. С. Владислав Сикорский // Вопросы истории. - 1994. - № 9. - С. 48-70.

Владислав Еугениуш Сикорский жил в сложное и бурное время двух мировых войн, социальных катаклизмов и революций первой половины XX века. Внук ткача, сын учителя и швеи, он стал политиком, военачальником, государственным деятелем, олицетворявшим Польшу, ее сопротивление фашизму в тяжелую годину, когда действия нацистов поставили под вопрос само существование польской нации. У. Черчилль называл его своим другом, Ф. Рузвельту поддержка Сикорского обеспечила на президентских выборах миллионы голосов американцев польского происхождения. Трагическая гибель Сикорского 4 июля 1943 г. всколыхнула Европу.

800px-Wladyslaw_Sikorski_2.jpg

Погиб он в то время, когда кардинально менялось соотношение сил, задач, целей и приоритетов на мировой арене, поэтому вскоре о нем почти забыли, и вспоминали лишь в связи с "польским вопросом", прежде всего в польской мемуаристике и историографии. Европа вновь услышала о генерале Сикорском осенью 1993 г., когда во исполнение решения, принятого польским эмигрантским правительством еще 8 июля 1943 г., тело его с почестями было доставлено из Великобритании в Краков и торжественно захоронено в крипте древнего собора на Вавеле, там, где уже стоял гроб его соратника в молодости и соперника в зрелые годы - Ю. Пилсудского.

Сикорский был необходим обоим течениям польского национально-освободительного движения: "лондонскому" лагерю, руководимому эмигрантским правительством, и объединению левых и леворадикальных сил, создаваемому Польской рабочей партией. Это отношение к генералу сказалось и на историографии послевоенной Польши. О Сикорском можно было писать и в годы "застоя". Правда, это были скорее воспоминания "по случаю". Серьезные работы появились только в конце 70-х годов. Толчком послужило столетие со дня рождения Сикорского. За рубежом работы о нем появились раньше. Особое значение имеют мемуары и издания документов его друзей: бывшего посла Польши в СССР С. Кота, опубликовавшего записи всех бесед и переговоров с советским руководством того времени, К. Попеля, лидера партии труда, заместителя министра в эмигрантском правительстве, Л. Миткевича, начальника II отдела Штаба Верховного главнокомандующего (т. е. Сикорского), заместителя начальника этого штаба, в 1938 - 1939 гг. польского военного атташе в Литве (он дружил со своим советским коллегой и именно через Миткевича последний передал в апреле 1939 г. в Варшаву сообщение о готовности СССР оказать Польше помощь против Германии)1.

Сикорский родился 20 мая 1881 г. в Тушове-Народовым около Мельца. В свидетельстве о его смерти было указано место его рождения: Сандомирский уезд, Келецкое воеводство, т. е. в конце XIX в. родина его находилась на территории Австро-Венгерской монархии. Владислав был третьим ребенком в семье Томаша и Эмилии из Альбертовичей Сикорских. Отец его уехал из родного Пшеворска в связи с упадком там ткачества, традиционного семейного ремесла, и осел в Хижне около Жешова. Должность органиста местного костела его не удовлетворяла. Окончив курсы учителей народных школ, с молодой женой, дочерью эконома из имения Владислава Енджеевича, он поселился в Тушове-Народовым. В 1885 г. в возрасте 34 лет отец умер. Мать вернулась в Хижны, в имение Енджеевичей, где зарабатывала шитьем, работой на почте и помощью бонне.

Жизнь в имении придала Владиславу определенный лоск, разбудила честолюбие. Способности юноши, его тяга к знаниям были замечены Енджеевичами и в 16-летнем возрасте Владислава отправили в учительскую семинарию в Жешов.

Высокий, красивый блондин с волнистой шевелюрой и пропорциональной фигурой сразу привлек внимание директора семинарии Ю. Зубчевского, который заметил, что тактичный, любезный юноша оказался к тому же необычайно способным, особенно к естественным наукам. Желая покровительствовать Сикорскому, директор предложил ему жить у себя, что во многом предопределило личную жизнь будущего премьер-министра. Супруги Зубчевские, у которых своих детей не было, воспитывали удочеренную сироту Елену (родилась в 1888 г.). Сикорский стал для них почти сыном, а через 10 лет и зятем: в июне 1909 г. Владислав и Елена пошли к алтарю.

В доме Зубчевского собиралась местная интеллигенция, шли разговоры о польских проблемах, о грядущих социальных изменениях. Владислав почувствовал вкус к политике, к вопросам национально-освободительного движения. Опекун его понимал, что способному юноше нельзя ограничиваться учительской семинарией. Зубчевские переехали во Львов и, окончив гимназию, в 1902 г. Сикорский поступил в львовский политехнический институт на отделение строительства дорог и мостов.

Здесь он включился в студенческое просветительное и национально-освободительное движение. Сначала примкнул к Лиге Народовой, бурно критиковал социалистов. Особенно привлекал его лозунг вооруженной борьбы, провозглашенный Лигой. Уже в те годы Сикорский активно выступал в печати и не только "своего" направления. Коллег, связанных с газетой "Odrodzenie" ("Возрождение") он призывал: "Эгоизм, злую волю, отсутствие отваги и решительности, заурядность - все, что знаменует так называемого благоразумного человека - отбросьте прочь. Станьте людьми одержимыми"2. Одержимость была характерна для него самого.

Вскоре он разочаровался в "спокойных" народовцах, отказавшихся от военных методов борьбы. Тем более что, пройдя в 1904 - 1905 гг. обязательную одногодичную службу в австрийской армии, Сикорский почувствовал предрасположение к военной карьере. Армейское начальство уговаривало его стать кадровым военным, проча блестящее будущее. Владислав отказался, но на время летних каникул записался на курсы и получил первый офицерский чин. Военные сборы и новые курсы приносили ему очередные чины. В напряженные годы предвоенного кризиса Сикорский считал, что каждый поляк должен профессионально готовиться к грядущим боям за независимость родины.

Используя полученные военные знания, он преподавал курс тактики пехоты в тайной военной школе Польской социалистической партии (ППС). С этой партией, с ее военными отрядами он связался после революции 1905 г. в России. Кстати, среди слушателей курсов были будущие видные польские политические деятели Ю. Пилсудский и К. Соснковский. Именно с 1907/1908 учебного года ведет отсчет сотрудничество-соперничество Пилсудского и Сикорского. В то время Сикорский, в отличие от Пилсудского, ратовал за создание военной организации, независимой от конкретной партии, организации, опирающейся на более широкие круги общества, что впоследствии стало основой строительства Армии Крайовой в годы второй мировой войны. Сикорский стоял за полную независимость Польши, в отличие от Пилсудского отвергая любые варианты ее альянса с Австро-Венгрией. Свою позицию он горячо отстаивал весной 1908 г. на съезде ППС в Цюрихе при обсуждении вопроса о создании тайной организации - Союза активной борьбы. Сикорский стал членом его правления, Пилсудский - председателем.

Летом 1908 г., получив диплом инженера и отбыв очередные военные сборы, Сикорский определился на работу в департамент водных сооружений Галицийского наместничества. Достигнув определенной жизненной стабильности, Сикорский обзаводится семьей. Более трех десятилетий прожили вместе Владислав и Елена Сикорские, их первым семейным пристанищем был городок Лежайск. Коллега Сикорского по работе и сосед домами Антоний Холлендер писал: "Вечером, после ужина, который готовили наши хозяйки, мы помогали женам вытирать посуду. Исключением была Халюся (уменьшительное от Хелены - В. П.) Сикорская, которой нельзя было заниматься никакой физической работой. Владуня (так называли В. Сикорского - В. П.) был образцом мужа и опекуна не с этой планеты. Утром перед выездом на промеры (а это было в 7.30 утра - В. П.) он сам готовил для жены завтрак... Никогда из его уст не сходили слова попрека, критики или нетерпения... все его помыслы и дела были исполнены сердечной заботой о дорогом сердцу существе. Таким он был и с нами. Понимающий, скромный, сердечный, терпеливый... и неисчерпаемый в придумках. Когда вечерами всей компанией мы отправлялись в дальние прогулки, он был инициатором затей, шуток и сюрпризов. И часто по лесу разносился мелодичный голос Владуни, лилась его любимая песня"3.

Семейная идиллия и профессиональная карьера не заглушили интереса Сикорского к политике. Его симпатии не были безраздельно отданы группе Пилсудского. Сикорский активно сотрудничал, особенно в печати, с Польской прогрессивной партией (СП), либеральным интеллигентским объединением, родственным российским кадетам.

В предвоенной обстановке Австро-Венгрия все более терпимо относилась к территориальным военизированным организациям. Во Львове был создан легальный Стрелецкий союз, его председателем стал Сикорский. В недрах Стрельцов у Ф. Млынарского в 1912 г. родилась концепция создания подпольного государства, которая тогда была высмеяна Пилсудским (реализована она была в Польше в 1939 - 1945 гг.). Бряцание оружием, марши вооруженной молодежи по улицам городов Галиции вблизи российской границы вызвали обеспокоенность царского правительства. Последовало представление в Вену. В ответной ноте (31 марта 1912 г.) австрийская дипломатия утверждала, что Стрелецкий союз действует в рамках закона, а во главе его стоят люди, достойные доверия, политическая деятельность и моральная позиция которых не вызывают возражений4.

Начались попытки объединения разрозненных польских сил. Во временной комиссии сконфедерированных партий независимости (1912 г.) Сикорский стал руководителем военной секции. Июнь 1914 г. он с женой и двухлетней дочерью Софьей проводил в Бельгии. Там его застала весть об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда. Немедленно выехав на родину и оставив жену и дочь у родственников в Закопане, Сикорский направился во Львов. Мобилизованному в первые дни войны в австрийскую армию, ему удалось вскоре перейти в польские легионы при австрийской армии. В Главном национальном комитете - политическом патроне легионов - Сикорский уже в чине подполковника возглавил Военный департамент. Задачей его была организация польских частей при австрийской армии, мобилизация, материальное обеспечение, а также проведение политических акций.

Почти сразу же выявились расхождения между Пилсудским и Сикорским. Последний считал необходимым максимально расширять польские формирования вне зависимости от их временной принадлежности, чтобы к концу войны иметь достаточно развитые силы для строительства национальной армии, предотвращения хаоса на польских землях. Он понимал, что необходима внешняя поддержка польской идеи. Однако, поездка в Берлин в 1915 г. убедила его, что на помощь Германии в восстановлении Польского государства рассчитывать не приходится. Пилсудский, командир (комендант) первой бригады легионов, придерживаясь прогерманской ориентации, выступал против австрийского верховного командования, его не устраивало расширение легионов за счет формирований, ему непосредственно не подчиненных. Сикорский стремился договориться с Пилсудским, разрядить обстановку, хотя на серьезные уступки не шел. Пилсудский же не желал компромисса. Отчасти потому, что понимал: идея легионов уже изжила себя, как и идея сотрудничества с Центральными державами (Германией и Австро-Венгрией).

В первой мировой войне противостояли друг другу три империи, разделившие в конце XVIII в. Польшу. Фронт проходил по польским землям. Сотни тысяч поляков были призваны враждующими сторонами в армию, и каждая из них объявила, что сражается за Польшу. Германия и Австро-Венгрия не могли выдвинуть широкой "территориальной" программы, не задевая интересов друг друга. В воззвании от 9 августа 1914 г. они заверяли, что их войска принесут полякам свободу и независимость. Россия же призывала поляков бить общего врага во имя объединения под скипетром царя всех трех частей Польши с предоставлением ей самоуправления, свободы в вере и языке. В декабре 1916 г. были также обещаны автономия, собственные законодательные органы и армия. Союзники России были согласны с ее требованиями, в том числе с включением Галиции в состав Российской империи. Зафиксировано было это, в частности в русско-французском соглашении от 11 марта 1917 года.

В 1915 г. австро-германские войска заняли "русскую" Польшу, разделив на германскую и австрийскую зоны оккупации. 5 ноября 1916 г. оба губернатора этих зон одновременно в Варшаве и Люблине объявили о создании польского государства как наследственной монархии с конституционным строем. Россия 15 ноября 1916 г. заявила, что их действия нарушают нормы международного права и объявила акт создания нового государства недействительным. Временное правительство России 16/29 марта 1917 г. признало за поляками право создать независимое государство из всех земель, "населенных в большинстве польским народом". Будущему Учредительному собранию предлагалось дать "согласие на те изменения государственной территории России, которые необходимы для образования свободной Польши из всех трех ныне разрозненных частей ее". Акт Временного правительства дал возможность державам Антанты, до того считавшим польский вопрос внутренним делом России, начать дискуссию о независимости Польши5.

Вступление в апреле 1917 г. в войну США на стороне Антанты предрешило исход первой мировой войны, а с ним и вопроса о восстановлении польского государства. Для Пилсудского ориентация на Центральные державы окончательно потеряла смысл: в июне 1917 г. он демонстративно порвал с бывшими покровителями и был интернирован в крепость Магдебург. Сикорский официально продолжал выступать за сотрудничество с Центральными державами6. Конфиденциально же он предпринял совсем иные шаги.

Контакты его с французскими деятелями были установлены через пресс-бюро Военного департамента. Оно возглавлялось С. Котом и вело пропаганду на Запад не только в нейтральных странах, Центральных державах, но и в странах им противостоявших. Еще в 1916 г. Сикорский пытался связаться с членами французского правительства, в частности, через Г. Сенкевича, жившего в Швейцарии, куда в мае 1916 г. Сикорский с женой выехал, чтобы поздравить от имени легионеров знаменитого писателя с 70-летием. Однако открыто Сикорский порвал с оккупантами лишь после подписания 9 февраля 1918 г. в Бресте мирного договора между Центральной радой Украины и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией.

По этому договору правительство гетмана П. П. Скоропадского получало Холмскую землю, этнически близкую Украине. Узнав о содержании договора, II бригада польских легионеров под командованием Ю. Галлера (впоследствии формировавшего польский корпус во Франции, прибытие которого на родину во многом определило исход советско- польской войны 1920 г.) 15 феврали 1918 г. прорвала австрийский фронт под Рараньчей на Буковине и соединилась с польскими формированиями на российской стороне. Через день офицерское собрание Центра формирования этой бригады по предложению Сикорского солидаризовалось с действиями Галлера и заявило о разрыве какого-либо сотрудничества с Австро-Венгрией и Германией. Следствием этого демарша было разоружение и пленение персонала Центра. Сикорский оказался в лагере для военнопленных в венгерском местечке Хуст по обвинению в государственной измене. После двухмесячного разбирательства военный суд снял с него обвинение в активном участии в "вооруженном бунте" под Рараньчей7. Он был освобожден из лагеря и уволен из австрийской армии.

В конце апреля Сикорский возвратился во Львов. Кризис политических надежд, подорванная репутация, приобретенная в лагере болезнь желудка - все это склоняло его к тому, чтобы отказаться от политической деятельности. Он занялся устройством материального положения своей семьи, работал директором фирмы "Демобиль" (кампании по "использованию военных материалов"). Но очень скоро фирма стала лишь прикрытием для антиавстрийской деятельности. Сикорский сотрудничал с учрежденным германо-австрийским оккупантами Регентским советом в Варшаве. Отношения с пилсудчиками и их организацией оставались враждебными.

11 ноября 1918 г. Регентский совет передал Пилсудскому военную, а 14 ноября и гражданскую власть в возрождавшейся Польше. По поручению Пилсудского в Варшаве 17 ноября было сформировано правительство во главе с одним из лидеров ППС - Е. Морачевским. Пилсудский стал "начальником государства", Сикорский - "фронтовым командиром". Он принимал активное участие в первой, начатой Польшей уже в ноябре 1918 г., войне против Западноукраинской народной республики (ЗУНР), в частности за Львов, провозглашенный ее столицей. Во Львов, уже занятый польскими войсками, но осажденный войсками ЗУНР, Сикорский прилетел 10 ноября из Кракова на австрийском самолете, получившем уже польские опознавательные знаки. Первый его полет не обошелся без происшествий: аэроплан был обстрелян, и едва не разбился.

В военных операциях против ЗУНР Сикорский имел значительную свободу действий. Одно время подчиненные ему части назывались группой Сикорского. Именно Сикорский в марте 1919 г. взял Янов, "прорубив" коридор, решивший судьбу Львова. Оперативная группа Сикорского захватила также Тарнополь, Бежаны и дошла до Збруча, границы с Россией. Восточная Галиция была присоединена к Польше, а после завершения этой кампании Сикорский был отправлен командовать дивизией в Полесье.

В начатой весной 1920 г. Пилсудским войне против РСФСР и УССР под предлогом восстановления власти Петлюры на Украине, Сикорский, теперь уже генерал бригады, опять командует оперативной группой. В ходе наступления она овладела важным узлом Мозырь-Калинковичи. После отхода польских войск от Киева к Западному Бугу Сикорский три дня удерживал Брест, в боях за который едва не погиб. Под напором советских войск, которыми командовал М. Тухаческий, Сикорский отступил к Бялой Подляске. 6 августа 1920 г. Пилсудский как главнокомандующий назначил Сикорского командующим 5-ой армией. В кратчайший срок Сикорскому удалось сплотить разрозненные отступавшие части и нанести решающий удар в тыл советских войск, что по сути дела решило исход битвы за Варшаву и тем самым определило провал операции Красной армии по экспорту революции в Польшу и Германию. Затем Сикорский как командующий уже 3-ей армией дал в Люблинском воеводстве отпор Первой конной армии С. М. Буденного. Во время операций генерала Желиговского по захвату Виленщины Сикорский со своей армией стоял во втором эшелоне, готовый вступить в бой и захватить Вильно.

По окончании военных действий 3-ю армию перевели из-под Гродно в Яблону под Варшавой, где Сикорский поселился с семьей.

Пилсудский без мелочности, но не без яда оценил итоги его боевой деятельности. Вот данная им Сикорскому характеристика: "С точки зрения командования: интеллигентный, живой ум, легкий характер при больших амбициях. Необычайно легкий в отношениях с людьми, которых умело и целенаправленно использует. Очень хороший организатор, умеющий быстро распределить задачи, легко оценивающий способности людей, если ему не застит глаза тот или иной недостаток, к чему он очень и очень склонен. Умеет и любит рисковать и при своей оборотистости легко может выйти почти из любой ситуации. У него отсутствует большое военное образование, ибо с этой точки зрения довольствуется малым, поверхностным подходом к вопросам. У него, однако, хорошее оперативное чутье и при способности к риску, способен на высшее командование. В отношениях с подчиненными - в меру приказывающий, милый в обхождении, немного слишком ищущий популярности, иногда небезопасный для них в связи с тем, что легок к своекорыстию, к списыванию вины и ответственности с себя на других. С точки зрения объема руководства, командовать армией будет легко. Как человек, хорошо знающий отношения и силы государства, подходит на пост начальника штаба при верховном главнокомандующем, а также министра по военным делам во время войны"8.

С прибытием в столицу для Сикорского начался новый этап его деятельности. Уже в феврале 1921 г. его назначили начальником Генштаба, присвоили очередное генеральское звание, наградили орденами "Виртути милитари" V и II класса. На новом посту Сикорский был одним из творцов военно-политической доктрины межвоенной Польши (теории угрозы Польше с востока и запада, концепции двух врагов). Она определила принципиальные направления политики, не измененные почти до весны 1939 года. Правда, лично Сикорский больше внимания советовал уделять Западу, опасаясь реваншистского выступления Германии уже с 1925 года9. Считая необходимым в интересах Польши и мира сохранение европейского ("версальского") статус-кво, он видел основным ее союзником Францию и прилагал усилия к установлению и укреплению сотрудничества с нею, получению французской помощи в строительстве регулярной польской армии. Соответствующие переговоры делегация польского Генштаба во главе с Сикорским вела в Париже в сентябре 1922 года.

Одним из аспектов этих переговоров был вопрос о польских восточных границах. Хотя уже был подписан Рижский мир между Польшей, РСФСР и УССР, на картах французского Генштаба восточная польская граница была проведена по линии Керзона, выработанной Парижской мирной конференцией. Польская делегация получила от маршала Фоша и начальника Генштаба Э. Бюа ответ, что вопрос этот лежит в области политической и, в передаче Сикорского, и после 18 марта 1921 г. (т. е. после заключения мира в Риге) существуют "непреодолимые, казалось бы, трудности"10. Франция, как и другие страны Антанты, еще надеялась на изменение власти в России, где еще продолжалась гражданская война, и придерживалась договоренностей с царским, а затем Временным правительством.

Польское правительство не оставляло попыток добиться международного признания восточной границы, фактически разделившей территории, населенные украинским и белорусским народами. Лично для Сикорского в этом отношении вскоре открылись новые возможности.

Г. Нарутович, избранный первым президентом Польши, во время инаугурационных торжеств 16 декабря 1922 г. был убит. По конституции бразды правления перешли к маршалу сейма М. Ратаю. Творцы легенд о Пилсудском говорят о наличии в это время периода сотрудничества Пилсудского и Сикорского, так как именно Пилсудский выдвинул кандидатуру последнего на пост премьер-министра. К. Попель (со ссылкой еще на одного участника событий) утверждает, что кандидатуру Сикорского Ратаю предложил один из лидеров ППС Г. Либерман. Ратай же предоставил самому генералу выбор кем стать, президентом или премьер-министром. О. Терлецкий, один из биографов Сикорского пишет, что тот хотел управлять, а не представительствовать, и выбрал пост премьер- министра. Попель далее сообщает: "Когда Сикорский покидал кабинет Ратая, в сейме появился Пилсудский. Он заявил Ратаю о готовности встать во главе правительства с целью "установить порядок", в ответ на что услышал, что пришел слишком поздно". Известие о выдвижении кандидатуры Сикорского крайне не понравилось Пилсудскому11.

Итак, генерал голосами центра, левых и представителей национальных меньшинств в сейме впервые счал премьер-министром и министром внутренних дел. Начальником генштаба был назначен Пилсудский. Задачей внепартийного правительства Сикорского было навести в стране порядок. Польшу продолжали сотрясать послевоенные социальные коллизии, не без влияния возвращавшихся из России сотен тысяч беженцев и эвакуированных в 1915 г., а также деятельности засылаемых из РСФСР эмиссаров. Активными оставались рабочее и национально-освободительное движение на кресах (восточных окраинах Польши - В. П.). Убийство Нарутовича усилило напряженность, в стране было объявлено военное положение, в столицу введены войска, проведены аресты правых деятелей. Порядок был восстановлен. С 1923 г. положение в Польше стало нормализоваться. Ее будущее Сикорский видел в установлении демократической парламентской республики, в прекращении инфляции, оздоровлении финансов, в том числе путем увеличения налогов с лиц, имеющих большие доходы.

Правительство Сикорского продолжало предпринимать усилия для международного признания восточных границ Польши. 15 марта 1923 г. (в некоторых источниках приводятся даты 14 и 23 марта) Парижское совещание послов стран Антанты, приняв во внимание, что Польша заявила о согласии на автономию для Восточной Галиции, на соблюдение прав национальных меньшинств по языку, расе и религии, а также то, что она для определения восточных границ вступила в непосредственные отношения с Советским Союзом, решило "признать в качестве границы Польши с Россией линию, проведенную и застолбленную по соглашению между обоими государствами и под их ответственностью к 23 ноября 1922 г., с Литвой - линию фактической границы". Через несколько дней заявление о признании польских восточных границ сделало правительство США. Но гарантий в отношении своих границ Польша тогда не добилась. Однако заявления послов и правительства США Сикорский считал своим триумфом и охарактеризовал их в сейме как "величайший для Польши международный акт со времен Версальского мира"12.

Во внешней политике Сикорский стремился проводить свои франкофильские идеи, в том числе и в новой сфере - получение кредитов, необходимых для осуществления денежной реформы в Польше. Но именно кредиты, бюджет стали камнем преткновения для правительства Сикорского. 26 марта 1923 г. голосами правой оппозиции оно получило вотум недоверия. Сикорский удалился "в отпуск" во Францию, Пилсудский - в свое имение под Варшавой Сулеювек, но оба не собирались порывать с политической деятельностью.

Генерал вернулся в армию через девять месяцев на пост генерального инспектора пехоты, а после очередного правительственного кризиса вошел в кабинет В. Грабского в качестве военного министра. Выходившая из военной разрухи страна создавала и вооружала свою армию. Военный министр был сторонником ее модернизации и создания новых родов войск (авиации, флота, например).

Из-за принципов строительства армии, вернее, ее главного командования разгорелся новый конфликт между Пилсудским и Сикорским. Последний выступал за французский вариант: подчинение в мирное время командования армии правительству через гражданского министра обороны. Пилсудский в тот момент, не занимая формально никакой должности, но фактически сохраняя огромное влияние, требовал создания поста верховного главнокомандующего, в мирное время независимого от правительства, видя прежде всего себя в качестве кандидата на эту должность13. Посланный ему Сикорским для консультации проект строительства армии Пилсудский отверг. Началась новая кампания пилсудчиков против Сикорского. Тогда он пошел на изменение своего проекта, сняв ряд ограничений прав генерального инспектора вооруженных сил, так в мирное время именовался верховный главнокомандующий. Возможно Сикорский сам примеривался к этому посту (занял он его только в 1939 г.). Так или иначе, но в споре победил Пилсудский, а Сикорский в ноябре 1925 г. ушел в отставку.

Попытки очередных премьеров включить его в состав правительства успеха не имели из- за противодействия пилсудчиков. Сикорского удалили из столицы, назначив командовать военным округом во Львове, бросив его в трясину советско-польских пограничных конфликтов и трений. Осенью 1924 г. Пилсудский опубликовал книгу "Год 1920". В этой работе Сикорский упоминался только однажды и при этом в негативном плане: пообещав- де в июле 1920 г. десять дней удерживать Брест, смог оборонять его от советских войск только три дня. Сикорский ответил книгой "Над Вислой и Вкрой"14, с огромным трудом изданной во Львове в 1928 году. Предисловие к французскому изданию написал маршал Фош, не поскупившись на превознесение заслуг автора и его вклада в "чудо над Вислой". Сикорский так прокомментировал выход книги в свет: "Моя военная карьера кончена!" И почти не ошибся.

У Пилсудского и без того имелись счеты с Сикорским за 1926 год. Позиция Сикорского во время майского переворота выяснена пока недостаточно. Помогать Пилсудскому он, кажется, не собирался и даже не хотел. Помочь тогдашнему премьер-министру В. Витосу ему не дали: тот вызывал Сикорского с военными подкреплениями в столицу на помощь правительству, но чиновник на почте на сутки задержал телеграмму. Известно это стало в 1928 г. из жалобы того же чиновника в связи с тем, что он был оскорблен, не получив "Медаль независимости", главным основанием для награждения которой он почитал выполнение указания о задержке телеграммы. Сикорский получил ее, когда победа Пилсудского практически была уже предрешена. В своем рапорте Сикорский указал на несколько причин, почему он не покинул Львова и не прислал правительству подкреплений: передвижение советских войск на границах, брожение среди украинцев, позиции железнодорожников-социалистов, препятствовавших движению правительственных войск, наличие у президента большого числа других генералов.

После прихода к власти Пилсудского, формально ставшего военным министром, Сикорский подал ему рапорт о состоянии корпуса, а маршалу сейма (Ратаю) письмо с выражением солидарности с защитниками конституции15. Пилсудский не рискнул сразу расправиться с Сикорским, но обставил его верными себе контролерами- надзирателями и только 19 марта 1928 г. (после выхода в свет его книги) освободил своим приказом от должности "в связи с переходом в распоряжение министра" по военным делам.

До сентября 1939 г. военные министры не нашли занятия для опального генерала. Ему даже не разрешили в мундире присутствовать на похоронах Пилсудского в мае 1935 г. и он явился на панихиду в цивильном костюме.

Сикорский, видимо, верил в свое предназначение спасителя Польши. В день смерти Пилсудского он записал: "Не раз уже в моей жизни обращались ко мне в трудные минуты и под их влиянием. Так было в боях за Львов, Городок Ягелонский и Восточную Малопольшу (Галицию, Западную Украину - В. П.). Равным образом я получил командование полесской группой, а позднее 5-ой и 3-ей армиями. Те же мотивы определили назначение меня на пост начальника Генерального штаба, а уже классически тяжелая для Польши минута определила меня на пост шефа правительства после убийства президента Речи Посполитой. Не иначе будет и в настоящий момент. Если будет плохо с Польшей, пробьет тогда и мой час"16.

Статус Сикорского не позволял ему принять какой-либо должности вне армии. Годы вынужденного отстранения от дел он посвятил, во-первых, семье. Порывистый, импульсивный, легко возбудимый дома он был в тихой гавани, спокойном убежище. Жена его не вмешивалась в политические дела. Ее уделом было вязание, преферанс. На светских раутах она бывала скорее по обязанности, да и там, как и в семье, со временем стала прятаться в тени дочери, пикантной, стройной женщины, которую многие называли за повадки амазонкой. Софья (по мужу - Лесьневская, 1912 - 1943) была для отца светом в окошке, царем, богом и наивысшей властью. Ее успехами в учебе и личных делах он гордился не меньше, чем своей деятельностью на политическом поприще.

Немало забот у Сикорского вызывало материальное положение семьи. Выплата банковского кредита на строительство виллы в Варшаве существенно повлияла на его финансовое положение. Осложнения возникли и в связи с приобретением на льготных условиях имения (51 га) в Познанском воеводстве (льготы ему полагались как участнику войны 1920 г.). Хорошо налаженное хозяйство, ставшее приносить доход, явилось поводом для обвинения в том, что Сикорский использовал служебное положение для занижения цены при покупке имения. В результате стоимость его увеличили почти в два раза. Правда, выплату растянули на 49 лет. Сикорский опротестовал это решение в суде. Процесс затягивали, к 1939 г. он так и не завершился. Отсутствие судебного решения использовалось его политическими противниками из санационного лагеря для наветов и дискредитации. Желание Сикорского купить землю в Люблинском воеводстве, ближе к имению мужа своей дочери осуществить не удалось: не было денег, а имущество в Познанском воеводстве продать в силу обстоятельств было нельзя.

Во-вторых, немало времени Сикорский уделял политической деятельности. Первые годы нахождения "в распоряжении", характеризовавшиеся, вроде бы, политической индифферентностью, сменились переходом его в оппозицию к режиму санации. Сикорский был одним из инициаторов объединения оппозиционных центристских и легальных левых сил - "Фронта Морж", названного по имени местечка в Швейцарии. Сикорский, франкофил и масон, стал политически близок партии труда, созданной в 1937 г. путем объединения христианской демократии и национальной рабочей партии, имевшей ярко выраженную антигерманскую направленность. Возглавили партию Галлер, Попель, в эмиграции ее патроном считался В. Корфанты. Как военнослужащий Сикорский не имел права участвовать в политической жизни. Поэтому его подписи нет на документах оппозиции и он не состоял в ее руководстве. Партия труда, особенно позже, в годы второй мировой войны, подчеркивала близость к Сикорскому как выразителю ее интересов.

Центристская либеральная партия она представляла средние слои города, две трети ее членов составляли рабочие, кроме того в нее входили представители мелкой и средней национальной буржуазии. Партия труда имела сильные позиции на западе Польши. Это объяснялось не только антигерманской ориентацией партии, ее католической окраской, но и резкой критикой монополистического и финансового капитала. Она декларировала отрицание революций, а свою цель видела в преобразовании социального и экономического строя путем ускоренной эволюции. Партия труда, как и сам Сикорский, отвергала тоталитаризм, заявляя себя представителем убежденных демократов, которые стоят за создание в Польше по воле ее народа сильного правительства. Регулятором демократического строя с широким самоуправлением объявлялась христианская этика, но использование религии в политике исключалось.

Партия труда заявляла, что будущее величие Польши может основываться только на улучшении жизни широких масс, что труд должен действительно стать делом чести и доблести. В программе партии (опубликованной уже в годы войны в подполье) утверждалось, что из существующих трех концепций социально-экономического устройства две крайние, противоречащие друг другу материалистические доктрины капитализма и социализма, потерпели банкротство. Плодотворна только третья - христианская доктрина. Партия труда выступала против такого "пережитка XIX в." как классовая борьба, считая, что раздел общества на классы следовало заменить разделением людей по профессиям, при котором интересы труженика и работодателя почти совпадают. Сам Сикорский всегда был за смягчение социальных противоречий, а не за их разрешение.

Признавая право частной собственности, индивидуальной свободы в экономической жизни, партия труда, как в будущем и все польское эмигрантское правительство и Сикорский как его глава, выступала за государственный контроль над производством, огосударствление тяжелой и оборонной промышленности, энергетики и транспорта (в целом в масштабах не на много больших, чем в Польше до 1939 г.), за проведение аграрной реформы. Все это предполагалось проводить с возмещением собственникам, в интересах общества, индустриализации страны, создания такого ее экономического и военного потенциала, чтобы не допустить повторения событий сентября 1939 года. Все эти положения Сикорский высказал в своих довоенных монографиях.

В-третьих Сикорский занялся научной и публицистической деятельностью. Он написал две книги, переведенные и изданные во Франции, Англии и США. В СССР по распоряжению Сталина его книги, особенно "Будущая война", стали учебным пособием в Академии Генерального штаба. За пару предвоенных лет Сикорский написал 86 статей, в которых проявил незаурядное чувство предвидения военного теоретика и реального политика. Английская "Sundy Times" в июне 1941 г., предваряя его интервью газете, назвала Сикорского величайшим стратегом Европы. Работа публициста давала ему дополнительный доход и возможность пропагандировать свои политические взгляды17.

За выступлениями Сикорского следили в стране и за рубежом. НКИД постоянно сообщал высшему советскому руководству о его выступлениях. Сикорский взывал к общественному мнению Европы и Польши поставить заслон готовящейся германской агрессии. В рождественских и новогодних прогнозах на 1939 год в газете "Kurjer Warszawski" от 24 декабря 1938 г. в статье "Нереальные планы", анализируя состояние Красной армии после сталинских чисток и указывая на сохранение "агрессивной большевистской доктрины", он писал, что "в случае германского нападения на русские земли тем не менее она могла бы стать при умелой тактике правительства весьма грозным противником", что определялось, по его мнению, демографическими, геополитическими, психологическими и историческими факторами, состоянием инфраструктуры СССР. Сикорский делал вывод: "Об этом забывают политические руководители Третьего рейха, мечтающие о каких-то туманных походах на востоке. По-видимому успех кружит им голову". В большевистской империи неприемлем блицкриг. "А война с Россией, рассчитанная на исчерпание сил противника, не принесла бы победы Третьему рейху". Сикорский был убежден в необходимости союза Польши с Францией и СССР. "При активном участии западных держав желателен такой уклад отношений с Россией, который гарантировал бы нам мир, но одновременно не допустил бы большевизации Европы"18.

После расчленения Чехословакии (март 1939 г.) и появления непосредственной угрозы фашистского нападения с трех сторон на Польшу (план "Вайс" был подписан Гитлером в апреле 1939 г.) санационное правительство начало переориентацию своей внешней политики на Францию и Великобританию. Изменение геополитических условий Польши способствовало политической консолидации внутри страны, ослаблению межпартийных разногласий. Был выдвинут лозунг создания правительства национального спасения. Идею поддержали все партии, включая коммунистов. Помощь в отпоре фашизму оппозиционная санации часть польского общества надеялась получить от Советского Союза. (Такая возможность предусматривалась гитлеровцами в первом варианте плана нападения на Польшу). Пресса, в основном оппозиционная, писала о возможности принять советскую помощь для отпора фашизму, проповедовала даже идеи славянского единства19.

Сикорский возлагал большие надежды на англо-франко-советские переговоры. Он был убежден, что это действенный способ вообще предотвратить вторую мировую войну. Санационное же правительство считало достаточным для СССР положение Польши как "союзницы его союзников" и не способствовало успешному ходу переговоров. Министр иностранных дел Ю. Бек был убежден, что СССР желает лишь добиться того, что ему не удалось в 1920 году. Польша боялась утраты суверенитета, ввода советских войск, "коммунизации польских крестьян" в результате этого акта.

Советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 г. и секретный протокол к нему о разделе сфер влияния в Восточной Европе перечеркнули возможность улучшения советско-польских отношений. С 25 августа 1939 г. польская печать заговорила о советско-германских договоренностях и четвертом разделе Польши, о секретных приложениях к пакту, излагая их весьма близко к тексту. Сикорский 27 августа 1939 г. в газете "Kurjer Warszawski" пытался доказать непрочность советско-германского пакта, называл его "двусторонним политическим обманом, имеющим конъюнктурное значение и рассчитанным только на внешний эффект"20.

Германия начала войну против Польши, убедившись, что Англия и Франция, несмотря на наличие союзных договоров, не собираются выступать в защиту Польши (хотя 3 сентября они и объявили войну Германии, активных боевых действий не начинали). Уже 8 сентября германские войска подошли к Варшаве. 12 сентября в Аббвилле премьер-министры Франции и Великобритании, посчитав, что усилия по спасению Польши уже бесполезны, приняли тайное решение не приступать к активным боевым действиям против Германии, а вопрос о независимости Польши решить в результате глобального исхода войны21.

После нападения Германии на Польшу Сикорский выезжает из своего имения и пытается встретиться с преемником Пилсудского маршалом Э. Рыдз-Смиглым, чтобы получить командную должность и принять активное участие в военных действиях. Однако Рыдз избегал встречи. Догнав его уже на границе с Румынией 17 сентября, Сикорский от штабиста узнал, что командующий, наконец, готов с ним встретиться. Но к тому времени Сикорский, видимо, изменил свое первоначальное решение об участии в войне. Еще в Люблинском воеводстве в имении зятя, где оставил жену и дочь, Сикорский с близкими себе людьми обсуждал вопрос об организации подпольных групп сопротивления. Такие же беседы были у него и во Львове, в том числе с Соснковским. В итоге, приняв решение не встречаться с кем-либо из санационного лагеря, чтобы не дискредитировать себя, Сикорский перешел румынскую границу, а через несколько дней вместе с послом Франции в Польше Л. Ноэлем выехал в Париж.

30 сентября 1939 г. было объявлено о создании правительства национального согласия в эмиграции во главе с генералом Сикорским. Условием принятия им власти было ограничение прав президента С. Рачкевича, ответственного по конституции 1935 г. только перед богом и историей. Справедливости ради следует сказать, что в правительстве оказались далеко не первые лица польской политики. На разных постах оказались: давние друзья Сикорского Галлер, Кот, Попель и др., все более отдалявшийся от него Соснковский, А. Залевский, человек из другого лагеря, или ярый пилсудчик А. Кос, взятый ради связей с международными банками. Предвоенная оппозиция (Крестьянская партия, партия труда, социалистическая и национальная партии) пошла здесь на соглашение с частью санационного лагеря. Правительство представляло широкий круг социальных сил и политических группировок центра и демократического крыла, что проявилось еще явственнее после министерских кризисов в июне 1940 и в июле 1941 гг., когда из правительства вышли представителями санации и национальной партии (вошедший в правительство член ее был исключен из партии и лишен права ее представлять).

Чувствовалась острая необходимость объединения сил в борьбе против фашизма. Реальные предпосылки для этого имелись: расовая, экономическая и социальная политика нацистов на оккупированной территории была направлена против всех слоев польского народа, поэтому в Польше не возникло политического течения, выступавшего за сотрудничество с оккупантами, да и гитлеровцы не стремились к созданию такового. Однако, то, что все политические группы и почти все социальные слои заняли антигитлеровские позиции), еще не означало совпадения их взглядов на формы, методы, средства борьбы и на ее конечные цели, на проблему союзников внутри и вне страны.

В первый период оккупации Польши основными формами борьбы за ее освобождение стала подпольная идеологическая, политическая, организационная деятельность в стране. Лишь к концу существования правительства Сикорского началась партизанская борьба весьма ограниченными силами. Массовым национально-освободительное движение в Польше стало после битвы под Курском: движение сопротивления польского народа развивалось в тесной зависимости от положения на фронтах, в особенности на советско- германском.

Сикорский как глава правительства вызывал постоянное недовольство правых и санационных сил, ведших против него то явную, то скрытую борьбу. Не самым злостным при этом было обыгрывание его фамилии (сикора - по польски - синица) в соответствии с поговоркой: лучше синица в руках, чем Сикорский в правительстве и т. п. Постоянно муссировались слухи о его бытовых условиях во Франции: роскошные апартаменты в Булонском лесу и т. д. В действительности, как пишет Попель, Сикорский долгое время жил в однокомнатном номере недорогой гостиницы и только когда Кот организовал в январе 1940 г. приезд в Париж жены генерала, они перебрались в квартиру бывшего польского посла во Франции. Вскоре Кот помог выехать из Польши и дочери премьера.

Сикорскому удалось добиться международного признания своего правительства, сохранить все довоенные дипломатические связи, посольства22. Он считал, что от степени участия в войне с Германией будет зависеть престиж Польши после войны и вес ее голоса в мирной конференции. Во имя этого в оккупированной стране создавалось военное подполье. (Союз вооруженной борьбы, с начала 1942 г. - Армия Крайова). Союз действовал в границах территории довоенной Польши, т. е. и на западных землях Украины и Белоруссии, включенных в сентябре 1939 г. в состав СССР. Создавались и подпольные гражданские власти, т. е. реализовывалась идея подпольного государства, выдвинутая еще в 1912 году.

Во имя борьбы с Германией Сикорский формировал во Франции, а также на Ближнем Востоке польские дивизии и бригады. Капитуляция Франции в июне 1940 г. перечеркнула усилия его правительства. Часть армии (в боях участвовало три польские дивизии) попала в плен, часть была интернирована в Швейцарии, многие подразделения распались. По свидетельству близких сотрудников капитуляцию Франции Сикорский переживал сильнее, чем поражение Польши в 1939 году. Погибло почти все, чего удалось добиться: исчезла 84-тысячная армия, для Польши крайне сузилась возможность поддержки извне. Но не в характере этого человека, оптимиста по натуре, были пассивность, стенания или заламывания рук. Знавшие его близко Попель и Миткевич свидетельствуют, что именно в такие моменты жизни Сикорский являл максимум спокойствия, самообладания и энергии.

Он летит в Лондон к Черчиллю, организует эвакуацию в Великобританию остатков польских войск и своего правительства. Вместо ста человек, согласованных с англичанами, он вывозит более 25 тысяч. 5 августа 1940 г. подписывается англо-польское военное соглашение. С падением Франции в эмигрантском правительстве еще более остро встали вопросы о целях войны, о дальнейшей политике, об обеспечении безопасности Польши в послевоенном мире. В программе правительства Сикорского, принятой летом 1940 г.23, на первый план выдвигалось восстановление суверенитета государства в границах 1939 г., обеспечение его безопасности; предусматривалось уничтожение Восточной Пруссии и присоединение ее территории к Польше; достижение соглашения с Чехословакией на основе конфедерации (летом 1940 г. серьезно обсуждалась идея федерации государств "со славянским акцентом").

Одним из условий безопасности Польши правительство Сикорского считало укрепление отношений со странами Прибалтики и обеспечение польского влияния там путем установления связей с теми элементами, которые выступали против вхождения Литвы, Латвии и Эстонии в состав СССР, одновременно занимая антигитлеровские позиции. Другим условием считался сбор разведывательных данных об СССР и передача их из Прибалтики и с кресов через английских и японских дипломатов в Москве. Внешнеполитические интересы правительства Сикорского простирались также на Венгрию, Румынию и Балканские страны в немалой степени в связи с необходимостью налаживания курьерской связи с оккупированной страной. Не прерывались связи с правительством Виши с тем, чтобы помогать соотечественникам во Франции.

Едва ли не главное место во внешнеполитической деятельности правительства Сикорского занимали отношения с тремя великими державами. Он стремился активизировать и укрепить отношения с Соединенными Штатами24. С этой целью он трижды побывал в США. С Великобританией был заключен союз вплоть до окончательной победы над Гитлером. С СССР отношения складывались сложнее. В сентябре 1939 г. ни Советский Союз, ни Польша не объявляли друг другу войны. Более того, Рыдз-Смыглы издал тогда приказ: "С Советами не воюем". Польское подполье на кресах как и эмигрантские правительственные органы в Лондоне считали СССР оккупантом. Создаваемое ими подполье повело борьбу и против советских властей.

Сикорский ознакомил английское правительство с программой, изложенной в двух меморандумах, переданных им 3 и 19 июня 1940 года. В последнем говорилось о готовности отказаться от санационной политики и вражды с Советским Союзом в обмен на изменение отношения его к польскому населению в СССР. Сикорский соглашался на определенные изменения восточных границ Польши, на проход советских войск через ее территорию, оккупированную Германией, и на сотрудничество в создании в СССР польской армии для борьбы с общим врагом.

Последнее предложение не было пустым мечтанием. Известно, что журналист С. Литауэр, составлявший проект меморандума по поручению Сикорского, консультировался с представителем ТАСС в Лондоне. В конце 1939 г., возможно в ноябре, были налажены связи между Сикорским и советской стороной. Очевидно в марте 1940 г. ему было передано, что в Советском Союзе есть намерение создать польский легион. Можно бы расценить это сообщение как "дезу", но министр Залеский сообщает, что в этот период с советской стороны, вроде бы даже от правительства, поступают сведения, что Сикорский и его правительство именно та политическая сила Польши, с которой СССР желает иметь отношения.

Но в это же время, в апреле - мае 1940 г. в СССР расстреливают польских офицеров, интернированных в 1939 г., что с точки зрения международного права является тяжким преступлением. Без офицерского корпуса не создашь армии. Что явилось причиной столь резких зигзагов в политике СССР - происки фашистской Германии? До сих пор не известно, как выполнялся тайный протокол к советско-германскому договору от 28 сентября 1939 г. о борьбе с польским национальным движением. Не известно, что обсуждалось на совещании представителей НКВД и гестапо в Закопане, то ли в феврале, то ли в марте 1940 года. Ходят слухи, что в Сопоте встретились Берия и Гиммлер, после чего Берия подал в политбюро ЦК ВКП(б) документ, за которым последовала казнь 21 тысячи поляков.

В результате редактирования июньского меморандума послом Польши в Великобритании Э. Рачиньским (с 1941 г. - и. о. министра иностранных дел) в нем остались лишь положения о польском представителе в Москве при английском посольстве и создании армии. Однако, правые силы эмиграции вынудили Сикорского отозвать меморандум. Более того, разразился правительственный кризис. Продолжался он, правда, только сутки, но был чрезвычайно острым. Сикорский не ушел со своего поста, хотя президент Рачкевич подписал соответствующий декрет. Против отставки премьер-министра выступили верные Сикорскому военные и официальный Лондон. От эмигрантского правительства отошли почти все санационные группы. Выделился центр во главе с Соснковским. Сплотились и сторонники Сикорского, склонные к контактам с СССР на условиях программы эмигрантского правительства. Сикорский проявил непоследовательность в новых назначениях, мелочно не преследовал участников фронды. В итоге острый кризис превратился в хронический, за что, как считают многие, Сикорский и поплатился25.

В целом с лета 1940 г. с зигзагами, сложностями, трудностями проблема советско- польских отношений начала сдвигаться с мертвой точки, наметились границы компромисса обеих сторон. На Сикорского повлиял и Э. Бенеш в ходе переговоров о польско-чехословацкой конфедерации, которую последний не представлял без опоры на СССР. Сикорский не отрицал возможность соглашения с Советским Союзом, но считал, что для этого надо иметь сильные козыри. Бенеш советовал ему во имя будущего конфедерации и самой проблемы союза государств Центральной и Восточной Европы отказаться от мысли возвращения кресов и восстанавливать Польшу в этнических границах. Сикорский не согласился с этим, хотя и не отрицал в принципе возможность переговоров о границе, кроме того он разделял позицию Бенеша, что ни Чехословакия, ни Польша не выиграют войны без помощи СССР.

Вопрос о создании польской армии в эмиграции, о рекрутах, которых могло дать только польское население в Советском Союзе, настоятельно подталкивал к установлению негласных пока советско-польских отношений. В команде прибывшего в Москву нового посла Великобритании С. Криппса появляется дипломат, представлявший польские интересы. С октября 1940 г. начинается подготовка к созданию в СССР польской дивизии. На военно-политической арене появляется подполковник З. Берлинг с группой офицеров из числа интернированных в 1939 году. В Польшу продолжается переброска из СССР военных чинов и гражданских лиц для ведения антифашистской борьбы. С осени 1940 г. значительно изменилась официальная советская политика в отношении польского населения западных областей Украины и Белоруссии и даже поляков, депортированных в северные и восточные районы СССР26.

После падения Франции глава Союза вооруженной борьбы Соснковский приказал СВБ прекратить любые активные формы борьбы. Курс был взят на моральный и физический террор в отношении отдельных лиц, разведку и экономический саботаж. Сохранившимся в СССР силам СВБ Соснковский приказал продолжать диверсии, саботаж, акты террора, антисоветскую пропаганду. Однако представители СВБ на западных землях Украины и Белоруссии придерживались иного мнения. Обозначавшиеся здесь тенденции сотрудничества с советскими властями, изменение настроений и значительных слоев польского населения и сопоставление его положения в УССР и БССР с ситуацией на территориях, оккупированных фашистскими войсками, сказались на позиции регионального командования СВБ, которое пришло к выводу, что политика гитлеровцев ведет к ликвидации Польши, политика же советского руководства - к созданию "красной Польши" и "Польша, пусть красная, но будет". Командующий СВБ на кресах полковник Л. Окулицкий заявил о согласии сотрудничать с советскими органами27.

"Дружеских" отношений с Германией, если судить по материалам центральных и местных органов ВКП(б) в "новых советских областях" и по обстановке на советско-германской границе, не было уже с весны - лета 1940 года. Видимо, этим объясняются противоречивые действия польского эмигрантского правительства: с одной стороны, согласие на предложение Великобритании послать Подгалянскую бригаду на помощь Финляндии (но сделать это не успели), выработка антисоветских программных тезисов правительства в августе 1940 г., и меморандум Сикорского, направленный на урегулирование отношений с СССР - с другой стороны.

Весной 1941 г. Сикорский неоднократно передавал Черчиллю данные о концентрации германских войск и подготовке их к нападению на СССР. Добытые разведкой СВБ сведения Черчилль пересылал в Москву. Подпольная печать в Польше, да и мировая пресса обсуждали возможность и исход германо-советского столкновения. Спорили только о сроках начала войны. Обсуждалась эта проблема и на заседаниях польского эмигрантского правительства в мае и июне 1941 года. 14 июня Сикорский на заседании совета министров сообщил, что Криппис, с которым он беседовал накануне, считает, что грядущая война сразу упростит советско-польскую территориальную проблему что необходимо подписание советско-польского союза: поляки в силу своего географического положения могли бы в большей мере помочь России против Германии, чем Англия. Однако свое выступление Сикорский заключил все же тезисом о нейтралитете Польши в возможной войне между Германией и СССР.

Но несмотря на это после выступления Черчилля по радио 22 июня о всемерной поддержке борьбы Советского Союза против Германии, Сикорский 23 июня также по радио заявил о возможности сотрудничества с Россией, хотя в опубликованной в тот же день инструкции для страны и ее дипломатических представительств не видел этой возможности, а несколько ранее в интервью "Sundy Times" допускал даже вероятность нового соглашения между СССР и Германией для отсрочки начала войны. На следующий день, информируя правительство об изменениях, которые он внес в текст своей радиоречи по настоянию английской стороны, он сообщил, что возвращающийся в Москву английский посол займется выяснением "ситуации между Польшей и Советами".

3 июля Сикорский беседовал с британским министром труда Э. Бевином. Согласно записям последнего, польский премьер-министр говорил о возможности того, что границы Польши могут явиться предметом обсуждения, поисков компромиссного решения при условии территориальных компенсаций за счет Германии28. Польский историк Э. Дурачиньский считает, что подобное Сикорский сказать не мог, да еще в условиях германских успехов на советско-германском фронте. Но зачем Бевину было заниматься сочинительством? Да и запись его перекликается с меморандумом Сикорского годичной давности. Скорее, все эти высказывания отражают мучительный путь решения им труднейшей проблемы и различия позиций реального политика Сикорского и ряда членов его правительства. В конечную же победу Германии он не верил.

После выступления Сикорского по радио последовали неофициальные контакты представителя ТАСС Э. Ротштейна и Литауэра. Затем 5 июля 1941 г. состоялась первая официальная встреча Сикорского и Залеского с советским послом в Лондоне И. М. Майским. Тот уже получил телеграмму В. М. Молотова от 3 июля 1941 г., излагавшую Декларацию СНК СССР о государственной независимости Польши.

Переговоры шли трудно. Камнем преткновения был территориальный вопрос. Излагая мнение советского правительства, Майский повторил тезис о возрождении Польши в этнических границах, но прибавил, что обнародование этого положения может быть отложено. Он заявил, что главное - достичь немедленного соглашения по неотложным вопросам: установление дипломатических отношений, создание польской армии в СССР, совместная борьба против гитлеровской Германии.

Польско-советские переговоры происходили при активном участии и даже нажиме английской стороны как в Лондоне, так и в Москве. Орудием давления стал даже принц Кентский, брат короля Георга VI, "сосед" Сикорского в местечке Айвер, где многие влиятельные лица спасались от немецких бомбардировок Лондона. Одно время Сикорский высказал идею восстановления Польши как королевства во главе с принцем Кентским в качестве монарха. Но принц, он же маршал авиации, в 1942 г. погиб.

24 июля британский министр иностранных дел А. Идеи ознакомил Сикорского с текстом соглашения, приемлемого для советской стороны. Получив заверение, что Криппс постарается добиться благоприятных для Польши изменений, Сикорский принял текст за основу "в соответствии с советом господина Идена". В ночь с 26 на 27 июля от Криппса поступила информация о том, что в ходе его беседы со Сталиным и Молотовым Сталин согласился на введение в соглашение, вернее в протокол к нему положения об амнистии для репрессированных в СССР поляков29.

Но еще 25 июля разразился кризис эмигрантского правительства. Три министра - Залеский, Соснковский и М. Сейда - подали в отставку. Начались атаки на Сикорского, его политику, подвергалась сомнению сама возможность советско-польского соглашения. Выявилась новая расстановка сил. За Сикорского выступали представители западных частей Польши, включенных в фашистскую германию (Великая Польша), и земель, входивших в состав Германии (Нижняя Силезия), представители крестьянской партии, партии труда и ППС, кроме его правого течения, особенно в самой Польше. Против были санация, пилсудчики и национальная партия. Сикорский заявил, что берет на себя ответственность перед историей за соглашение с СССР во имя достижения целей Польши. Он преодолел все бури на заседаниях правительства и в переговорах с политическими течениями, президентом и англичанами, а также ночные встречи противников, приводившие к отнюдь не дипломатическим болезням, отказ Рачкевича в предоставлении премьеру полномочий на подписание соглашения.

30 июля 1941 г. в присутствии Черчилля и Идена состоялось подписание соглашения, известного в литературе под именем "Сикорский - Майский". Оно состояло из пяти пунктов: четырех, основанных на итогах переговоров между ними, и пятого, который являлся следствием политической борьбы в среде лондонской эмиграции. Он определял немедленное вступление соглашения в силу без ратификации. Стороны не потребовали предъявления полномочий на подписание соглашения. Первый его пункт гласил: "Правительство СССР признает советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившим силу". Таким образом в соответствии с договоренностью вопрос о границе между обеими странами оставался открытым. Во втором пункте говорилось о восстановлении дипломатических отношений и немедленном обмене послами. Статья третья гласила: "Оба правительства взаимно обязуются оказывать друг другу всякого рода помощь и поддержку в настоящей войне против гитлеровской Германии", что по сути было заключением военного союза. Конкретизировался он в ст. 4 согласием правительства СССР создать на своей территории польскую армию. К договору прилагались протоколы об амнистии и об урегулировании имущественных претензий.

При подписании соглашения польская и английская стороны обменялись нотами. Идеи в палате общин в тот же день заявил, что английское правительство не связывает себя защитой определенных границ Польши, обмен нотами не означает каких-либо гарантий этих границ со стороны Великобритании. Это означало, что английская нота не являлась поддержкой их линии, установленной в 1921 году. Так расценила это выступление Идена и советская печать30.

Сикорский писал генералу В. Андерсу через три недели после подписания соглашения: "Трудности, с которыми я столкнулся при заключении соглашения, происходят, хочу верить, из-за разных точек зрения: против России или против немцев должны мы направить наши усилия? Некоторые поляки не поняли, что в момент, когда речь идет об армии, освобождение сотен тысяч соотечественников, задержанных в России - этот аргумент должен быть решающим". "Знаешь, - говорил он генералу М. Кукелю, - когда я должен был подписать это соглашение и боролся с собой, не подождать ли еще, слышал как бы шепот тысяч уст: "Поспеши, спаси!"31

После подписания соглашения Сикорского прежде всего интересовали проблемы, ради которых он, собственно и пошел на его подписание: амнистия, освобождение польских граждан из тюрем, лагерей, мест ссылки и поселения и создание армии. Командующим армией, как говорилось, стал Андерс, начальником штаба - полковник Л. Окулицкий, который исповедался Андерсу в своем грехе - согласии на сотрудничество с НКВД.

Хотя выполнение протокола об амнистии и военного соглашения от 14 августа началось сразу же, шло оно не теми темпами, на какие надеялся Сикорский. Причин было много, объективных и субъективных, одна из основных - вопрос гражданства. Советские власти согласились вновь считать польскими гражданами только поляков. Это означало, что из 1,5 млн. заключенных свободу получило лишь около 350 тыс. человек. Соответственно возникали трудности с набором в армию, вооружением и т. д. Сикорский, наученный печальным опытом формирования польской армии во Франции, считал необходимым создать три равновеликих центра военной концентрации - в Англии, СССР и на Ближнем Востоке. Сикорский в Лондоне советскому послу А. Е. Богомолову, Кот в Москве Сталину и Молотову заявляли (представитель США А. Гарриман их поддержал) о возможности вывода части или всей армии Андерса на Ближний Восток. Возник новый источник напряженности в советско-польских отношениях. Урегулировать все возникшие проблемы Сикорский намеревался во время своего визита в СССР.

Первый в истории визит главы польского правительства в СССР, по мнению советского правительства, должен был иметь большое значение "для укрепления дружественных отношений между обоими правительствами, а также для дальнейшего ведения войны против нашего общего врага"32. После инспекции польских частей в Африке и на Ближнем Востоке (он рискнул даже слетать в обороняемый ими Тобрук) 30 ноября 1941 г. Сикорский прибыл в Куйбышев, 2 декабря в Москву. В день приезда Сикорского центральные советские газеты опубликовали "Воззвание к польскому народу" и материалы радиомитинга в Саратове, организованного польскими коммунистическими и левыми силами. Взбешенный этой публикацией, Сикорский запустил газетой в пришедшего к нему представителя НКИД. "Скажите Вашим принципиалам, если и далее так будут действовать, то я могу немедленно отсюда убраться!"33

Вечером 3 декабря 1941 г. за столом переговоров сидели два премьера, советский и польский, которых разделял не только стол, но и 1920 год. Обмен любезностями, похвалами в адрес книги Сикорского "Будущая война" вскоре сменился труднейшими переговорами. Сталин, конечно, не забыл, что в 1920 г. он был членом военного совета Юго-Западного фронта, в состав которого входила Первая конная армия, его подпись стояла и на мартовском решении политбюро 1940 г. о расстреле интернированных в 1939 г. поляков. Сикорский передал список на 3,5 тыс. польских офицеров, не обнаруженных в СССР (вскоре его расширили до 8 тысяч). Сталин разыграл сцену телефонного запроса в "компетентные органы" о их судьбе, хотя имевшаяся у него справка НКВД, датированная также 3 декабря 1941 г., сообщала о судьбах 130 тыс. польских военнопленных из Козельского, Старобельского, Осташковского и других лагерей. Пункт пятый справки, обведенный красным карандашом, гласил, что они переданы через 1-й отдел в распоряжение управлений НКВД соответствующих областей, т. е. расстреляны. В ней же приводились сведения о том, где и сколько поляков находится еще в заточении. Отвечать Сталину было трудно: хотя он и ожидал, наверное, такого вопроса, но ответ его оказался совершенно нелепым: "Говорят, что все освобождены. Бежали в Маньчжурию".

Переговоры шли тяжело. Стороны явно забывали дипломатический этикет, теряли терпение. Советская сторона предлагала обсудить вопросы о границах, о заключении договора о дружбе, выдвинула свою концепцию восстановления Польши, в общем осуществленную в 1945 году. Сталин обещал Сикорскому польские границы по Одеру, предоставить польской армии право первой войти в Польшу. Сикорский ограничил предмет обсуждения проблемами армии и помощи польским гражданам в СССР. Все соответствующие польские предложения советская сторона приняла34. Была подписана Декларация о дружбе и взаимной помощи, а жгучие территориальные вопросы остались для банкета. Сталин говорил на нем, что хотел бы "чуть-чуть" исправить восточную границу Польши. Сикорский отказался обсуждать эту проблему, но обещал к ней вернуться.

Мемуаристы, Попель в том числе, и историки, например В. Ковальский, обвиняют Сикорского, почему он не узнал, что кроется за этим "чуть-чуть". Но вряд ли Сикорский не знал этого. В отчетах сопровождавшего в поездке по местам дислокации польской армии зампреда СНК СССР и заместителя наркома иностранных дел А. Я. Вышинского есть такой пассаж. Стоя у карты Советского Союза, Сикорский, констатируя обширность советских пространств, сказал: "Неужели у нас будет спор о территории?.. Впрочем г-н премьер Сталин меня заверил, что о территории мы спорить не будем. Г-н Сталин мне даже сказал, что Львов - польский город, и что у Поляков здесь будут недоразумения с украинцами. Но г-н Сталин в этом деле обещал помочь"35.

Также, стоя у карты в марте 1942 г., но уже в Лондоне Сикорский говорил Миткевичу о будущих планах Польши на востоке, указывая конкретные пункты, которые не включали почти все Полесье, Восточную Волынь и Подолию. Ковальский утверждает, что польская контрразведка в феврале 1942 г. сообщила своему патрону о существовании соглашения "Сталин - Сикорский" относительно восточной границы Польши, примерно без тех же районов, о которых упоминает Миткевич36. Активная борьба Сикорского против включения в англо-советский договор вопроса о советеких западных границах не вяжется с этими утверждениями. Открыто Сикорский заявлял, что необходимо добиться юридического подтверждения статус-кво на 1 сентября 1939 г., а вопрос об изменении границ вынести на мирную конференцию. Решит же все будущее соотношение сил в лагере победителей.

Первоначально планировалось, что во время визита в СССР Сикорский посетит польские части, Среднюю Азию, где было много поляков, а затем снова вернется в Москву. Неожиданно для Сикорского сюда прибыл Иден. Вышинский передал генералу: "Сталин не отказывается от своего слова и готов принять генерала Сикорского независимо от того, как Иден и Сикорский решат вопрос о своем одновременном пребывании в Москве"37. Сикорский быть в положении бедного родственника не захотел. Посол Кот сообщил советскому руководству, что Сикорский заболел гриппом. Простудиться в ходе поездки он, конечно, мог, тем более, что морозы в Поволжье доходили тогда до 40 градусов, но характерно, что генерал заболевал при всех острых ситуациях. Так было летом 1940 г. при попытке свергнуть его с поста премьер-министра, так будет в апреле 1943 г., когда Геббельс объявит о Катыне.

Международная обстановка в декабре 1941 г. стала совсем иной, чем была при отъезде Сикорского из Лондона. Советская победа под Москвой, нападение Японии на Соединенные Штаты, новое соотношение сил в Антигитлеровской коалиции - все это надо было осмыслить: при "клубе" великих держав со взносом не менее 5 млн. солдат позиции и вес Польши явно ослабели.

Покидая СССР, Сикорский в общем был доволен итогами своего визита, о чем писал Черчиллю. Об этом же он говорил с собранными в Каире польскими представителями в регионе. С ними он поделился впечатлением об СССР. "Следует констатировать, что строй, господствующий в СССР, является, очевидно, тем, который соответствует этому народу и его современным условиям. Вследствие этого солдат воюет за себя и за страну. В этой войне создается новый патриотизм, с чем следует считаться во всех расчетах на будущее"38.

Убедившись, что Великобритания склонна принять советские предложения относительно советских границ 1941 г., Сикорский в марте 1942 г. отправился в США за поддержкой своих территориальных постулатов. В самолете, летевшем над Атлантикой, обнаружили бомбу английского образца с часовым механизмом. Исполнитель (из свиты Сикорского) в последний момент струсил, гибель самолета означала бы и его смерть. Его арестовали, по одной версии он погиб в тюрьме при странных обстоятельствах, по другой - был освобожден, снова стал летчиком, летал на Германию и был сбит. Дело это не раздували, поэтому кое-кто склонен считать, что имела место дурная инсценировка.

Миткевич, сопровождавший Сикорского в США, уже в Лондоне (6 апреля 1942), пеняя премьеру, что он излишне рискует, не бережет себя, легкомысленно относится ко многому, услышал странный ответ: Сикорский уверен, что рано или поздно его ожидает смерть в одном из полетов, хотел бы, чтобы это произошло уже в Польше, когда он выполнит свою миссию.

Итоги визита в США Сикорский посчитал своей победой. Американское правительство заявило протест против включения в англо-советский договор вопроса о границах. Военные и политические обстоятельства весны-лета 1942 г. заставили СССР подойти по- новому к договору с Великобританией. Сикорский же видимость им достигнуто принял за действительность. Но в Москве узнали о его "вкладе" в создание дополнительных сложностей в переговорах СССР с Англией о договоре, а с нею и с США о втором фронте. Кот признает, что после поездки Сикорского в США советско-польские отношения стали ухудшаться. Добавились к этому интриги Андерса о выводе польской армии из СССР.

Не дожидаясь окончания эвакуации из Советского Союза тех контингентов, о которых была договоренность в декабре 1941 г., Андерс по настоянию английского представителя при польской армии вылетел в Лондон, чтобы найти там поддержку у многочисленных противников Сикорского. Встречался Андерс и с Черчиллем. В беседах он уверял всех в скором падении СССР и вел агитацию за вывод всей польской армии из его пределов. Сикорский после очередных такого рода заявлений Андерса сказал ему: "Я просил Вас, генерал, у Черчилля, чтобы Вы не говорили глупостей, а тем более министрам!" Сикорский считал, что Андерс: "ноль политически, но дельный солдат." Неоднократно встречавшийся с ним Сталин, как вспоминает Попель, был более однозначен: "Андерс глуп как кавалерийская кляча"39.

Черчилль и английское министерство иностранных дел продолжали оказывать давление на СССР и на правительство Сикорского. Андерс, как он пишет в мемуарах, также добивался от советского правительства согласия на вывод польской армии в Иран. Советские власти подозревали польские организации в СССР в шпионаже и т. д. Молотов 17 марта 1942 г. дал указание чтобы "действовали органы НКВД там, где дело идет о внутренних порядках СССР, а то мы окончательно запутаемся в "польских делах", так как пытаемся на НКИД возложить обязанности НКВД". Было решено "указать Берии, чтобы действовали по-настоящему органы НКВД"40.

Нараставшую напряженность в советско-польских отношениях не уменьшила смена польского посла и личное послание Сикорского Сталину. Трехчасовая встреча в Лондоне (Молотов, Идеи, Сикорский, Рачиньский, Богомолов) и все разговоры о необходимости дружбы окончились безрезультатно. На просьбу, высказанную наедине Молотову о желательности еще одного визита польского премьера в Москву, был дан неопределенный ответ.

3 июля 1942 г. советское правительство согласилось на вывод польской армии из СССР. Сикорский и на этот раз уступил вопреки своему первоначальному решению о трех центрах ее концентрации. После этого он отдал приказ прекратить всякие связи Армии Крайовой с Красной армией ( до этого ей передавались разведанные с цензурой из Лондона из Польши.) Система помощи польским гражданам, созданная польским посольством была ликвидирована. Обострились отношения по вопросам гражданства, по территориальной проблеме.

Сикорский начал вырабатывать планы, как не допустить советские войска в Польшу. Он высказывался то за балканский вариант Черчилля, то стремился добиться прохода Красной Армии в Германию не через Польшу, а через Восточную Пруссию. Задумался он и о том, как должна реагировать Армия Крайова на вступление советских войск в Польшу. Он то склонялся к мнению об оказании ею сопротивления, то допускал возможность молчаливого "организованного" сотрудничества. Только в ноябре 1942 г. Сикорский пришел к выводу, что вооруженная борьба с Красной армией была бы безумием, и отдал приказ частям Армии Крайовой при появлении советских войск выходить из подполья, заявляя о своей суверенности и позитивном отношении к Советской России.

30 ноября 1942 г. на пути в США во время промежуточного взлета в Монреале у самолета Сикорского заглох мотор. С десятиметровой высоты пилоту удалось посадить самолет на брюхо. Американские и английские эксперты пришли к выводу, что имел место акт саботажа, организованный гитлеровцами. Обеспокоенному послу в США Цехановскому Сикорский ответил, что никогда не беспокоился за свою безопасность и ничего в этом отношении обещать не может. На обратном пути в Гандере, где приземлились для пополнения горючего обнаружился дефект мотора. Самолет пришлось заменить.

Во время третьего визита в США (ноябрь 1942 г. - январь 1943 г.) Сикорский говорил о двух его последующих поездках: первая - на Ближний Восток, где переформировывались польские дивизии, выведенные из СССР (оттуда поступали сведения о заговоре в армии Андерса против Сикорского), вторая - в Советский Союз. Он надеялся, что поедет туда, заручившись поддержкой Запада. Рузвельт вручил ему послание, выдержанное в духе Атлантической хартии, а в тоже время госдепартамент уже прорабатывал вопрос о будущих границах Польши по линии Керзона на востоке и по Одре на западе.

Начало 1943 г. ознаменовалось усилением противоречий между СССР и польским эмигрантским правительством. СССР был недоволен тем, что вместо взаимного решения вопросов, Сикорский искал покровительства за океаном. Ширилась антисоветская кампания "разнузданной прессы" в Польше и в эмиграции. Впервые сведения о двусторонних противоречиях были вынесены на страницы советской печати.

После Сталинграда гитлеровцы предприняли попытку переломить неблагоприятное для них развитие событий, использовав для этого усиление напряженности в советско- польских отношениях. Была организована антисоветская кампания в европейском масштабе. Началась она в апреле 1943 года. Целью был раскол или в крайнем случае создание серьезных противоречий внутри Антигитлеровской коалиции, недопущение смягчения советско-польских отношений, подрыв польского и европейского сопротивления гитлеризму, а также отвлечение внимания мировой общественности от окончательного решения еврейского вопроса в оккупированной Польше. Для раздувания этой кампании использовался давно известный Берлину факт расстрела польских офицеров органами НКВД в Катыни.

Однако антигитлеровскую коалицию расколоть не удалось, хотя в ней и возникли серьезные осложнения. Были разорваны советско-польские дипломатические отношения, сорваны переговоры, проходившие в Варшаве между двумя лагерями польского движения Сопротивления. В момент, когда советские армии двинулись на запад, единства в борьбе против общего врага не было ни на межправительственном уровне (СССР - Польша), ни внутри польского Сопротивления: в Польше против фашистской Германии действовали не сплоченные воедино, а раздираемые противоречиями силы.

Надежд переломить ситуацию в советско-польских отношениях становилось все меньше. Хотя были сделаны определенные жесты и заявления и Сталина, и Сикорского, предприняты посреднические шаги, дело с места не двигалось. В Польше и в эмиграции поднимали голову правые силы.

В армии Андерса, в полькой авиации в Англии шло брожение. Особенно сложным стало положение на Ближнем Востоке. Сикорскому доносили, что зреет заговор молодых во главе с адъютантом Андерса капитаном Е. Климковским. Причины его последующего ареста по приказу Андерса не ясны. Возможно Андерсу надо было скрыть свои действия против Сикорского (в Лондоне правые силы посулили ему пост главнокомандующего), а также политические и уголовные деяния, в которых его обвинял Климковский. Последний уверяет, что причиной его ареста была защита им Сикорского и правительство от мятежа Андерса. Существует версия, что Климовский был агентом НКВД (он, как и Андерс, сидел на Лубянке), но доказательств этой версии нет. Осудили капитана в ноябре 1943 г. на три года по статье "о собирании документов государственной важности"41.

Сикорский решил лично ознакомиться с положением на месте. В ходе своей инспекционной поездки в расположение армии Андерса, власть которого он пытался ограничить, премьер-министр намекал, что это его предпоследняя в 1943 г. поездка. Следующая, по его намекам на пресс-конференции и заявлениям его дочери (она была личной шифровальщицей Сикорского), истолкованным журналистом С. Струмф- Войткевичем, предполагалась в Москву. Достичь соглашения с СССР Сикорский хотел еще в 1943 г., ибо узнал, что Польша входит в сферу "операций" советских войск. Премьер-министр открыто заявил о согласии на переговоры с ППР и включение ее в свое правительство. В ответ ППР намеревалось предоставить Сикорскому пост премьер-министра в правительстве, которое демократические деятели будут создавать в освобожденной Красной армией Польше. В Каире 2 июля 1943 г., по сообщениям журналиста К. Прушиньского, Сикорский говорил о необходимости смириться с изменениями восточных границ Польши.

4 июля 1943 г. самолет, на котором польский премьер возвращался в Лондон, через минуту после взлета с аэродрома в Гибралтаре упал в море. Погибли все пассажиры и члены экипажа. В живых остался только первый пилот. Как было заявлено, причина катастрофы - заклинивание руля высоты, что представляется маловероятным и что дает повод по сей день строить догадки об истинных ее причинах. Сикорского де убрали по указке Сталина за скандал вокруг Катыни. При этом ссылаются на то, что в Гибралтаре в те дни видели одного из руководителей английской разведки К. Филби, как впоследствии выяснилось, советского разведчика, кроме того, в момент пребывания Сикорского в Гибралтаре там приземлялся самолет, на котором летел в Москву Майский. Сталин в мае 1944 г. в разговоре с М. Джиласом обвинял Интеллиндженс сервис: "Это они убили генерала Сикорского в самолете, а потом ловко сбили самолет - никаких свидетелей, никаких следов". В свою очередь Климковский обвинял англичан и подозревал Андерса. Другая версия - Сикорского убрали по указке Черчилля: слишком он был самостоятельным, мешал урегулированию отношений в Антигитлеровской коалиции. Почему-то до поездки Черчилль уговаривал дочь Сикорского не лететь с отцом, остаться в Лондоне. Тела ее даже не нашли.

Вообще-то странные вещи начались сразу после вылета Сикорского из Лондона. Не успел самолет на борту с ним долететь до Гибралтара, как двум заместителям министров Попелю и И. Модельскому кто-то позвонил и сообщил, что премьер погиб в авиакатастрофе. В Каире на обратном пути за сутки до катастрофы отказали два мотора "Либерейтора" А-533 дивизиона по перевозке особо важных персон. В английскую следственную комиссию не пригласили даже наблюдателей из США, хотя самолет был американского производства. Эксперты не смогли ни обнаружить следов заклинивания рулей, ни воспроизвести их экспериментально. Не подняты были все останки самолета. Комиссия сняла подозрения с оставшегося в живых пилота Э. Прхала и заявила, что акта саботажа не было. Она констатировала, что самолет был исправен и к полету готов. Опрос свидетелей обнаружил упущения в охране самолета на стоянке в течение двух часов и необъяснимую потерю мешка с почтой во время взлета, вывалившегося на взлетную полосу. Прхал не мог объяснить, как на нем оказался спасательный жилет, а также как он выбрался из кабины и оказался в воде.

Еще до рассекречивания документов, связанных с катастрофой, в 1967 г. в Лондоне в Национальном театре была поставлена пьеса немецкого автора Р. Хоххута "Солдаты", в которой ответственность за смерть Сикорского возлагалась на Черчилля. Слово в разгоревшейся вновь дискуссии взял В. Браун, в 1943 г. отвечавший за расследование в Гибралтаре. Он повторил коммюнике и объяснил случившиеся конструкционными недостатками "Либерейторов" и неединичностью подобной аварии. В 1976 г. появилась новая версия катастрофы - случайное включение автопилота42.

Тело Сикорского было доставлено в Англию на борту польского эсминца "Оркан" и торжественно предано земле в Ньюарке на кладбище польских летчиков, осененное польским национальным флагом. Газеты мира посвятили Сикорскому статьи. Весьма пристойную, но неведомо насколько искреннюю статью опубликовали "Известия" 9 июля 1943 года. Практически вся подпольная печать в Польше почтила его память. Каждый находил свою, импонирующую ему сторону деятельности генерала. Орган ППР "Glos Warszawy" 9 июля 1943 г. оценил Сикорского как выдающегося политика, военного теоретика и практика, деятельность которого препятствовала разгулу санации и других крайне правых сил. Новый премьер-министр С. Миколайчик поклялся закончить дело Сикорского: довести совместно с союзниками войну с Германией до победного конца и установить тесное сотрудничество с ними в деле создания и укрепления прочного мира после войны43.

Из всех ипостасей Сикорского, одного из активных борцов за восстановление независимой Польши, строителей ее вооруженных сил, создателей доктрины двух врагов Польши и первого, кто понял, что вместо врага на востоке надо увидеть союзника и доброго соседа - в памяти потомков генерал остался прежде всего главой и олицетворением национально-освободительной борьбы польского народа в 1939 - 1943 гг. против фашизма, за независимость и суверенитет своей родины.

Примечания

1. KOT S. Listy z Rosji do generala Sikorskiego. Lnd. 1956; MITKIEWICZ. Z Generalem Sikorskim na obczyznie. P. 1968; POPIEL K. General Sikorski w mojej pamieci. W. 1985.

2. Цит. по: SZCZYPEK J. Wladyslaw Sikorski. Fakty i legendy. Rzeszow. 1984, p. 17. 5. Ibid., p. 23 - 24.

4. POPIEL K. Op. cit., p. 21.

5. Документы и материалы по истории советско-польских отношений (ДиМ). Т. 1. М. 1963, с. 26, 35 - 36; КЛЮЧНИКОВ Ю. В., САБАНИН А. В. Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. Ч. 1. М. 1924, с. 52, 68 - 69.

6. Listy Wladyslawa Sikorskiego do Wladislawa Jaworowskiego i prezydium Naczelnego Komitetu Narodowego. Krakow. 1987, p. 24, 67.

7. SZCZYPEK J. Op. cit., S. 48.

8. CIEPLEWCZ M. Generalowie polscy w opinini J. Pilsudskiego. - Wojskowy przeglad historyczny, 1966, N 37.

9. SIKORSKI W. Polska i Francja w pszeszlosci i dobie wspoftczesnej. Lwow. 1931, p. 102.

10. Ibid., p. 115.

11. POPIEL K. Op. cit, p. 43.

12. ДиМ. Т. 3. M. 1965, с. 187; POPIEL K. Op. cit., p. 45.

13. PILSUDZKI J. Pisma wybrane. T. YI. Warscava. 1937, S. 204 - 210.

14. SIKORSKI W. Nad Wisla i Wkra. Studium z polsko-rosyjskiej wojny 1920 roku. Lwow. 1928.

15. SZCZYPEK J. Op. cit., p. 82.

16. KOWALSKY W. -T. Tragedia w gibraltarze. Bydgorzcz. 1989, p. 16.

17. SIKORSKI W. Przyszla wojna. Jej mozliwosci i charakter oraz zwiazane z nim zagadnienia obrony krajn. Warszawa. 193.

18. Архив внешней политики Российской Федерации (АВПРФ), ф. 122, оп. 22, д. 20. к. 67.

19. АВПРФ, ф.. 122, оп. 22, д. 20, п. 67, л. 67; Документы и материалы кануна второй мировой войны 1937 - 1939. Т. 2, М. 1981; Год кризиса 1938 - 1939. Док. и м-лы. Т. I, М. 1990, с. 377.

20. АВПРФ, оп. 22, д. 20, п. 67, л. 113.

21. Miedzynarodowe tlo agresji Rzeszy Niemeckiej na Polske w 1939 roku. Wybor dokumentow. Warszawa. 1986.

22. BATOWSKI H. Z dziejow dyplomacji polskiej na obszyzme (Wrzesien 1939 - lipeic 1941). Warszawa - Krakow. 1989.4

23. Sprawa polska w czasie drugiej wojny swiatowej na arenie miedzynarodowej. Zbor dokumentow. Warszawa. 1965, p. 176 - 178.

24. PASTUSIAK L. Roozevelt a sprawa polska 1939 - 1945. Warszawa. 1980.

25. KOWALSKI W. -T. Tragedia w Gibraltarze. p. 105.

26. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, ф. 17, оп. 22, д. 2962, 2965, 2967, 2988, 3022 и др.

27. AK - 1, Armia Krajowa w dokumentach. T. 1. Lnd. 1970, p. 490 - 491; Государственный архив Российской Федерации, ф. 9401, оп. 2 (Собственноручные показания Л. Окулицкого 1941 года).

28. Sprawa polska, p. 218 - 221; Uklad Sikorski Majski. Wybor Dokumentow. Warszawa. 1990, p. 93 - 94.

29. АВПРФ, ф. 06, оп. 3, п. 19, д. 239, л. 1.

30. Правда, 1.VIII.1941; Известия, 3.VIII.1941.

31. KUKIEL M. Ze wspomnien о wladylawie Sikorskim "Polska walnoca". Lnd. 1943, p. 40.

32. Правда, 30.XI.1941.

33. KOTS. Op. cit., p. 15.

34. KOT S. Op. cit., ibid. Rozmowy z Kremlem. Lnd. 1959.

35. АВПРФ, ф. 7, оп. 2, п. 10, л. 104.

36. KOWALSKY W. -T. Tragedia, p. 178.

37. АВПРФ, ф. 07, оп. 3, д. 32, п. 4, л. 38, 39.

38. SOKOLNICKI M. Dziennik ankarski 1939 - 1943. Lnd. 1965, p. 245.

39. POPIEL K. Op. cit., p. 164.

40. АВПРФ, ф. 07, оп. 7, п. 17в, д. 21. л. 19.

41. КЛИМКОВСКИЙ Е. Я был адъютантом генерала Андерса. М. 1991.

42. SUBOTKIN W. Tragiezny lot generala Sikorskiego. Fakty i dok. Szczecin. 1986.

43. АВПРФ, ф. 122, оп. 24, д. 14, п. 73, л. 241.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Военное дело Китая при династии Мин (1368–1644).
      Диссертация по отстрел реплики европейской ручницы конца 14-го века. Jaak Mäll. The technology of late medieval European hand-held firearms: the "Otepää handgonne". A study in experimental archaeology. 2017. Занятно, что лучшую пробиваемость по деревянному брусу показали свинцовые сферические 16-мм пули с пластырем, а не сферические свинцовые 17-мм без пластыря, хотя вторые имеют большую энергию.  Скорострельность - до 3 выстрелов в 2 минуты, эффективная дальность предполагается до 20 метров, отмечено, что после 10 выстрелов пулю в ствол нужно забивать с помощью колотушки.
    • Тексты по военной истории Китая.
      Воробьев М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь (X в. - 1234 г.) 1975. Цитируемая работа Кычанова - Кычанов Е. И. Чжурчжени в XI веке // Сибирский археологический сборник. Новосибирск, 1966.    Саньчао бэймаи хуйбянь (Собрание сведений о договорах с Севером в течение трех династий). 三朝北盟會編 Часть, соответствующая первой цитате - 三朝北盟會編.卷三.7 Нераспознанные иероглифы взял отсюда. Часть, где про "головы рубить" пока не опознал.    硬軍人馬皆全甲刀棓自副弓矢在後設 不發非五十步不射 弓力不過七斗 箭鏃至六七寸 形如鑿入輒不可出 每五十人分為一隊 二十人金裝重甲持棍槍 三十人輕甲操弓矢 虛實或向其左右前後結隊 馳擊之百步之內弓矢齊發中者常多勝則整隊   Позже попробую опять термины сравнить. Просто на вскидку - Кычанов Е.И. оборот  переводит, если не путаю, как "на глубину ста шагов". А Таскин В.С. в "Истории государства киданей", комментарий №10 к 10-й главе: То есть - у него вся фраза другая, не "врываясь на 100 шагов, стреляют", а "во время атаки стреляют с дистанции менее 100 шагов".  
    • Государство Тайпинов в Китае
      Выдалась минутка - вот что я выжал из доклада о снятии осады с Хуайцинфу (1853): Это без привязки к картине (снял все указания, где что смотреть на полотне).  А вот что пишет Скачков: Следующее упоминание событий около Хуайцинфу: Далее: Далее: Далее: Тут ценная оговорка по цинскому календарю - 23-30 числа 6 луны 3 года Сяньфэн соответствуют 27 июля - 4 августа 1853 года. Как раз идет операция по окружению тайпинов и блокированию их линий коммуникации. Далее: Примечательно, что Скачков датирует все тем же григорианским календарем, что во всей Европе, а не нашим юлианским! Я переводил дату указа с китайского календаря в григорианский - получил 6 сентября 1853 г. У него в записи в дневнике от 10 сентября говорится, что в "Цзинбао" (пресловутый столичный вестник) указ о снятии осады с Хуайцинфу датирован 6 сентября 1853 г. В публикации 1959 г. не сказано, производился ли перерасчет хронологии на новый стиль. Собственно, можно сравнить то, что собирал по углам Скачков и то, что в результате произошло (он, кстати, остался при своих - мол, тайпины побили цинов, ушли не преследуемые и т.п.). Скачков просто хотел видеть то, что видел. А не то, что Северный Поход прервался и был разгромлен. У него и про дальнейшие события много "интересного" есть.
    • Об одном спорном утверждении В. Кизирия и И. Бакрадзе
      я предпочитаю думать что оно исходит от знания. ადეიშვილი. ოღონდ იმერელი ადეიშვილი. მეორე შტოცაა კახეთიდან. თქვენ სადაური ხართ შეიძლება მეზობლებიც აღვმოჩნდეთ.  да начнется все с чистого листа )))
    • Об одном спорном утверждении В. Кизирия и И. Бакрадзе
      Вахтанг, говорят, Бог Троицу любит. Не будем отступать от традиции - третий раз предлагаю сменить тон и говорить по делу.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Тарасов К.А. Офицерская власть и солдатская самоорганизация в период Февральского восстания 1917 года в Петрограде // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. СПб., 2017. С. 15-29.
      Автор: Военкомуезд
      Тарасов К.А.
      Офицерская власть и солдатская самоорганизация в период Февральского восстания 1917 года в Петрограде

      Присоединение солдат к революции 27 февраля 1917 года большинством историков признается событием, оказавшим решающее воздействие на успешное завершение Февральского восстания [1]. Вместе с тем в вопросе характеристики этого события мнения ученых расходятся. Иногда оно описывается в терминах «солдатского бунта» [2]. Другие исследователи акцентируют внимание на заговоре среди петроградского офицерства [3]. Данные разногласия можно рассматривать в контексте полемики, возникшей еще в советской историографии о соотношении стихийности и организованности в Февральских событиях [4]. Ответить на вопрос о «движущей силе» тех дней невозможно без подробной реконструкции выступлений в отдельных воинских частях Петроградского гарнизона.

      На случай беспорядков в столице командованием Петроградского военного округа был разработан план охраны города с привлечением учебных команд гвардейских запасных батальонов. Это были специальные подразделения для подготовки из лучших солдат унтер-офицерского состава армии. Город разбивался на несколько участков, за каждый из которых отвечала та /15/

      1. Калашников В.В. Новейшая историография Февральской революции: экспресс-анализ // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. Сб. докладов международной научной конференции. СПб., 2017. С. 154 – 155.
      2. Старцев В. И. Человек с ружьем в Октябре // Октябрь 1917 года: событие века или величайшая катастрофа? М., 1991. С. 151 – 156; Люкшин Д.И. Солдаты тыловых гарнизонов: от колебания к бунту // 1917 год в исторических судьбах России. М., 1993. С. 64 – 66; Булдаков В.П. Истоки и последствия солдатского бунта: к вопросу о пси-
      хологии «человека с ружьем» // 1917 год судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 208 – 217.
      3. Куликов С.В. Петроградское офицерство 23 – 28 февраля 1917 г. Настроения и поведение // Новый часовой. 2006. № 17 – 18. С. 101 – 127; Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907 – 1917). М., 2003. С. 203 – 204; Ганин А.В. Генштабисты и Февральская революция // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. С. 222 – 223.
      4. См.: Знаменский О.Н. Советские историки о соотношении стихийности и организованности в Февральской революции // Свержение самодержавия. Сб. статей. М., 1970. С. 283 – 295.

      или иная воинская часть [1]. Этот план начал реализовываться с 23 февраля 1917 г. Солдаты должны были оказывать содействие полиции по рассеиванию толп демонстрантов [2].

      Группы забастовщиков из рабочих районов Петрограда и сочувствующих им горожан с самого начала пытались попасть в центр города, на Невский проспект и к Казанскому собору, «традиционному» центру политических манифестаций [3]. Соответственно, главные столкновения с толпой произошли на пикетах у Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова) и на Знаменской площади (ныне площадь Восстания) – на двух концах Невского проспекта, куда ее пытались не допустить. После того, как 26 февраля 1917 г. солдатам был отдан приказ применять оружие, именно здесь были массовые жертвы среди демонстрантов. Неслучайно поэтому, что в тех воинских частях, которые сдерживали натиск толпы в этих точках – запасных батальонах Павловского и Волынского полков – вспыхнули первые солдатские выступления.

      Нет нужды подробно описывать два этих хорошо изученных солдатских выступления [4]. Стоит подчеркнуть лишь некоторые сходства между ними. Во-первых, в обоих случаях главной причиной для неподчинения и выхода на улицы был протест против применения оружия против мирных жителей [5].

      Во-вторых, реакция командования на выступления своих подчиненных была почти одинаковой. Полковник А.Н. фон Экстен воздействовал на павловцев убеждениями, и ему удалось добиться их успокоения. Этой же ночью были арестованы зачинщики и отправлены в Петропавловскую крепость. Инцидент был улажен мирным путем, офицеры действовали только уговорами. Нужно отметить, что убит полковник фон Экстен был не своими солдатами, как это иногда утверждается. Около 7 часов вечера 26 февраля он /16/

      1. Мартынов Е.И. Политика и стратегия. М., 2003. С. 156 – 158.
      2. Февральская революция в документах // Пролетарская революция. 1923. № 1 (13). С. 285.
      3. Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2012. С. 18 – 19.
      4. Черняев В.Ю. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. // Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 году. Сб. научных трудов. Л., 1989. С. 152 – 177; Ганелин Р.Ш., Соловьева З.П. Воспоминания Т.И. Кирпичникова как источник по истории февральских революционных дней 1917 г. в Петрограде //
      Там же. С. 178 – 195; Николаев А.Б. Тимофей Иванович Кирпичников: краткая биография «первого солдата революции» // Петербургские военно-исторические чтения. Межвузовская конференция. Санкт-Петербург, 16 марта 2012 г. СПб., 2013. С. 116 – 145.
      5. См. [Лебедев Г.] Присоединение л.-гв. Павловского полка // Правда. 1917. 31 марта; Кирпичников Т.И. Восстание л-гв. Волынского полка в 1917 году // Крушение царизма. Воспоминания участников революционного движения в Петрограде (1907 – 1917 г.). Л., 1986. С. 307.

      покинул казармы и был смертельно ранен неизвестным из толпы на углу Екатерининского канала [1].

      Когда на следующее утро 27 февраля волынцы под руководством фельдфебеля Т.И. Кирпичникова, а затем убили своего начальника штабс-капитана И.С. Лашкевича, командир запасного батальона полковник В.И. Висковский не решился применять силу. По словам одного из офицеров-волынцев, находившихся с ним в офицерском собрании, «он сказал, что не сомневается в верности своих солдат, что они одумаются и выдадут виновных» [2]. В действиях командиров запасных батальонов фон Экстена и Висковского можно отметить патернализм, «отеческое чувство», по отношению к своим подчиненным. Они отказывались применять против них силу, надеясь на благоразумие солдат.

      Выступление волынцев выгодно отличалось от событий в запасном батальоне Павловского полка тем, что их казармы не были изолированы от других воинских частей [3]. Они были расположены в своеобразном военном городке – Таврических казармах, находившихся между Преображенской (ныне Радищева), Парадной и Кирочной улицами и Виленским переулком.

      Восстание быстро охватило весь район. К волынцам присоединились литовцы и преображенцы [4], а чуть позже 6-й саперный батальон. В ходе перестрелки было убито несколько офицеров, которые пытались помешать соединению своих подчиненных с восставшими [5]. /17/

      1. По свидетельству генерала С.С. Хабалова, «револьвер у него выхватили и ударом шашки отрубили у него три пальца, другим ударом разрубили голову – одним словом, он вероятно уже не жил…» (ПЦР. Л., 1924. Т. 1. С. 201 – 202). Раны холодным оружием от гражданского из толпы подтверждает и М.И. Скобелев (Lyandres S. The Fall of Tsarism. Untold Stories of the February 1917 Revolution. Oxford, 2013. P. 172). В донесении в Охранное отделение поздно вечером 26 февраля также говорилось, что «у него отрублена кисть руки» (Шляпникова И.А. Александр Шляпников и его время. М., 2016. С. 785).
      2. Цит. по: Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Нью-Йорк, 1962. Т. 3. С. 123 – 124.
      3. 4-я рота запасного батальона Павловского полка, которая выступила на улицы 26 февраля, располагалась на Конюшенной площади, отдельно от главных казарм, расположенных на Марсовом поле.
      4. См. о присоединении литовцев и преображенцев подробн.: Мельников А.В. 27 февраля 1917 года в Петрограде. К вопросу о присоединении к революции запасных батальонов лейб-гвардии полков // Герценовские чтения 2004. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2004. С. 99 – 102.
      5. Сиполь О. Из воспоминаний // Петроградская правда. 1920. 12 марта; Кутепов А.П. Первые дни революции в Петрограде // Генерал Кутепов. Париж, 1934. С. 161; Февральская революция. С. 111; Шляпникова И.А. Указ. соч. С. 799; Станкевич В.Б. Воспоминания. 1914–1920. Берлин, 1920. С. 66; Слонимский М. Книга воспоминаний. М.; Л., 1966. С. 13; Кирпичников Т.И. Указ. соч. С. 311; Мельников А.В. Февральская революция 1917 года в Петрограде глазами солдата-литовца Ил. Иванова // Революция 1917 года в России: новые подходы ми взгляды. СПб., 2010. С. 168.

      Тем временем главнокомандующему Петроградским военным округом генералу С.С. Хабалову стало известно о выступлении волынцев [1]. Быстро стало ясно, что местными силами локализовать выступление не удастся. Тогда в штаб округа срочно вызвали полковника действующего Преображенского полка А.П. Кутепова, бывшего в Петрограде в отпуске. В его распоряжение был выделен отряд в составе двух рот запасного батальона Кексгольмского полка, двух рот Преображенского, роту 1-го стрелкового полка, пулеметную команду из Ораниенбаума и эскадрон драгун 9-го кавалерийского запасного полка [2]. Полковник А.П. Кутепов приступил к выполнению своего задания, пройдя по Невскому проспекту до Литейного. Здесь отряд встретился с толпой восставших солдат, находившихся в нерешительности. Кутепов попытался заблокировать своими отрядами улицы, выходившие на проспект со стороны Таврических казарм, чтобы не допустить прохода солдат. Он пытался организовать офицеров и солдат, одновременно отбиваясь от наступавших вооруженных толп. Дальше Кирочной улицы половнику не удалось продвинуться. В отсутствии командующего, безуспешно пытавшегося связаться с генералом С.С. Хабаловым, большая часть отряда смешалась с толпой [3].

      Целью дальнейших действий восставших, как можно судить из поведения солдат, было добыть оружие. В запасных батальонных Петрограда в среднем приходилось по три винтовки на человека, которые использовались для караульной службы и обучения новобранцев [4]. Первым пунктом, куда направились солдаты, было здание Нового Арсенала на Литейном проспекте. Попутно было разгромлено здание Окружного суда и освобождены политические заключенные из Дома предварительного заключения на Шпалерной улице. Далее солдаты перешли Литейный мост для того, чтобы добраться Арсенала на Выборгской стороне и также освободить политических заключенных из тюрьмы «Кресты» [5]. По сообщению полицейского надзирателя Любецкого, солдаты Таврических казарм отправились на Выборгскую сторону, поскольку там располагались цейхгаузы их полков [6].

      Охранявшие Литейный мост пулеметная команда и 4-я рота запасного батальона Московского полка были буквально сметены и разоружены без /18/

      1. В 12:10 С.С. Хабалов телеграфировал императору, когда еще не имел точных данных о событиях в Таврических казармах. Он сообщал, что начальник учебной команды застрелился из-за отказа своих подчиненных выходить против бастующих (Февральская революция 1917 года // Красный архив. 1927. № 2 (21). С. 8).
      2. ПЦР. Т. 1. С. 198.
      3. Кутепов А.П. Указ. соч. С. 164–170; Lyandres S. Op. cit. P. 73 – 74.
      4. Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985. С. 11.
      5. Кирпичников Т. Указ. соч. С. 312; Тайми А.П. В открытом бою // Крушение царизма. С. 293; Матвеев И.М. Февраль – Октябрь. б/и, 1934 // ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5. Д. 1583. Л. 21.
      6. Шляпникова И.А. Указ. соч. С. 799.

      единого выстрела [1]. Путь на Выборгскую сторону оказался открытым. Открыв двери «Крестов» около 14 часов дня, после чего оказались на свободе арестованные накануне социалисты, члены Рабочей группы Военно-промышленного комитета, часть солдат вернулось в казармы, а небольшой отряд волынцев, литовцев и преображенцев двинулся «снимать» солдат запасного батальона Московского полка [2]. Другая часть во главе с унтер-офицером Ф.М. Кругловым вернулась на Литейный проспект и пришла к Таврическому дворцу [3]. Возможно, ими руководили как раз освобожденные члены Рабочей группы Военно-промышленного комитета [4]. Преображенцы Круглова одни из первых перешли в распоряжение Государственной думы и несли караулы в Таврическом дворце.

      Первые группы солдат и рабочих на грузовиках появились у казарм запасного батальона Московского полка около полудня 27 февраля [5]. В это время в воинской части отсутствовал ее командир полковник А.Я. Михайличенко, вызванный к градоначальнику, и полковник П.М. Яковлев, замещавший его [6]. Поручику А.П. Петровскому была поручена охрана ворот плаца, выходивших на Большой Сампсониевский проспект. Учебная команда, которую он возглавлял, вступила в перестрелку с восставшими. Грузовики вынуждены были уехать [7].

      Через несколько часов на Большом Сампсониевском проспекте появились толпы восставших. Началась осада казарм запасного батальона Московского полка. 3-я рота московцев отказалась стрелять в наступавших, а ее командир поручик А. Вериго был убит. Вскоре, когда был проломлен забор, сдалась и учебная команда, которая обороняла ворота казарменного двора со стороны Лесного проспекта. Подпоручик Г. Шабунин, продолжавший оказывать сопротивление, был убит толпой [8]. Восставшие ворвались во двор. Сопротивление продолжалось лишь в офицерском собрании. Остальных /19/

      1. [Нелидов Б.Л.] Воспоминания полковника Б.Л. Нелидова о службе Запасного батальона // Бюллетень Объединения лейб-гвардии Московского полка. 1936. № 68. С. 10; ПЦР. Т. 1. С. 199.
      2. Кирпичников Т. Указ. соч. С. 312.
      3. Лукаш И.С. Восстание в преображенском полку. Пг., 1917; Кондзеровский П.К. Начало конца. Лейб-гвардии Преображенский полк и Февральская революция // Архивы Русской эмиграции и «Военной были» в Париже [Электронный ресурс] – Электронные текстовые данные. Режим доступа: http://www.paris2france.com/lejb-gvardiipreobrazhenskij-
      polk-i-fevralskaja-revoljucija
      4. Николаев А.Б. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля – 3 марта 1917 года. СПб., 2005. С. 171.
      5. Минц И.И. История Великого Октября. М., 1977. Т. 1. С. 539.
      6. Показания полковника П.М. Яковлева // ЦГИА СПб. Ф. 1695. Оп. 2. Д. 371. Л. 8.
      7. Показания поручика А.П. Петровского // Там же. Л. 10; Дневник солдата // Правда. 1917. 10 марта.
      8 Дуброва I Н.Н. Личные воспоминания о жизни запасного батальона лейб-гвардейского Московского полка в войну 1914 – 1917 г. // ГА РФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 326. Л. 11; Лукаш И.С. Преображенцы. Пг., 1917. С. 10; Лейб-гвардии Московский полк. 7.XI.1811 – 7.XI.1936. Париж, 1936. С. 23; Бурджалов Э.Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 189.

      московцев, запертых в казарменных помещениях, удалось заставить выйти на улицы под угрозой применить силу. Полностью казармы запасного батальона Московского полка оказались под контролем восставших к 5 часам дня [1].

      Одновременно проходили столкновения с запасным самотканым батальоном, располагавшимся дальше по Большому Сампсониевскому проспекту. Под напором толпы самокатчики вынуждены были убрать пикеты и запереться в казарменном дворе [2]. Поскольку казармы не мешали перемещению толпы через Гренадерский мост, а самокатчики были хорошо вооружены пулеметами, осаду сняли до следующего утра.

      Восстание перекинулось на Петроградскую сторону. К этому времени командир запасного батальона полковник Д.А. Корганов распорядился снять все посты с улицы. Лишь для того, чтобы не допустить восставших в казармы была вставлена полурота. Без единого выстрела охранение было поглощено наступающей толпой. Тем не менее, солдаты отказывались открыть ворота. И даже, когда восставшим удалось прорваться во двор, они не готовы были выйти на улицы. В ходе длительных переговоров и также под угрозой стрельбы по казармам из броневика, между 8 и 9 вечера гренадеры согласились выйти. По свидетельствам очевидцев офицеров в это время в запасном батальоне уже не было [3].

      Поток восстания был остановлен на Тучковом мосту, который охраняли две роты запасного батальона Финляндского полка. Без дополнительной поддержки снять этот пикет не удавалось [4]. Солдаты-финляндцы поддерживали порядок на всем Васильевском острове, где было немало заводов. Кроме того, приходилось держать под контролем казармы 180-го пехотного запасного полка, командир которого сообщал, что ему с трудом удается сдерживать солдат от выступления [5]. Еще утром рабочие пытались выпустить солдат из казарм, а вечером из запасного батальона Финляндского полка был направлен специальный отряд для усмирения 180-го пехотного полка [6].

      В это время генерал С.С. Хабалов безуспешно пытался организовать на Дворцовой площади новый отряд для поддержки запасных батальонов Гренадерского и Московского полка. Первое время в его распоряжении были /20/

      1. Дневник солдата // Правда. 1917. 10 марта; Дуброва Н.Н. Указ. соч. Л. 11; Кондратьев Т.К. Воспоминания о подпольной работе // Крушение царизма. С. 283.
      2. Минц И.И. Указ. соч. С. 465.
      3. Голубенко И. Как гренадеры присоединились к народу // Правда. 1917. 12 марта; Жизнь солдат зап[асного] батальона гвардии Гренадерского полка (казарма на обновленных началах). Пг., 1917. С. 7 – 8; Перевалов П. Бои за свободу (на улицах Петрограда) // Альманах Революция в Петрограде. Очерки, впечатления, рассказы, стихотворения. Пг., 1917. С. 141; Николаев А.Б. Революция и власть. С. 221 – 222.
      4. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 76.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 200.
      6. Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 23; Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания (1917-й: революция глазами отставного генерала). М., 2001. С. 48.

      лишь солдаты запасного батальона Преображенского полка, казармы которого располагались вблизи Зимнего дворца на Миллионной улице.

      По воспоминаниям офицера В.Н. Тимченко-Рубана, в роты запасного батальона Преображенского полка, размещавшиеся в Кавалергардских казармах на Захарьевской улице поступило приказание из штаба батальона «идти на Дворцовую площадь, где должны были собраться все еще верные долгу и присяге войска» [1]. Однако привести их он не сумел. Переходя Литейный проспект, его солдаты перемешались с толпой, и он остался один в сопровождении своих взводных командиров [2].

      Однако лояльность преображенцев властям вызывает сомнения. По сведениям И.С. Лукаша, на основе интервью с участниками событий написавшего о присоединении к революции преображенцев, после того, как стало известно о восстании в Таврических казармах, в 11 часов утра офицеры запасного батальона Преображенского полка обсудили сложившуюся обстановку. Они присоединились к идее капитана Б.В. Скрипицына выйти на Дворцовую площадь и постараться собрать там другие гвардейские батальоны. Своей задачей они поставили «ничем не препятствовать революции, но внести порядок в ее метущийся поток, но избегать кровопролития и собраться на площади, чтобы оттуда как организованной силе предъявить требования народа правительству» [3]. Об этом решении Скрипицын заявил генералу С.С. Хабалову, пытаясь склонить его к мысли, что «успокоить народ можно только справедливыми уступками, а не пальбой» [4].

      Эмигрантский историк С.П. Мельгунов обоснованно сомневается в существовании подобного заговора, считая, что брошюра И.С. Лукаша имела целью поддержать легенду об отсутствии колебаний в военной среде по отношению к революции [5]. Однако подтверждение такой версии можно найти в других источниках. А.В. Рожин, в феврале 1917 г. командир одного из эскадронов 9-го кавалерийского запасного полка, вспоминал разговор с офицерами-преображенцами, который состоялся вечером 26 февраля в офицерском собрании батальона: «Офицеры батальона, улыбаясь, сказали мне, что они решили не открывать огня по взбунтовавшимся воинским частям». Вахмистр из отряда А.В. Рожина сообщил ему позже слова фельдфебелей запасного батальона Преображенского полка о том, что «завтра “начнется /21/

      1. Андоленко С.П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. 1914–1920 годы. СПб., 2010. С. 256. О 3-й роте преображенцев, появившейся в полном порядке на Захарьевской улице в начале дня 27 февраля сообщается и в очерке И.С. Лукаша (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 9).
      2. Андоленко С.П. Указ. соч. С. 256.
      3. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 13.
      4. Там же. Вероятно, этот эпизод излагал в своих показаниях генерал С.С. Хабалов, спутав преображенцев с измайловцами, которые подошли только вечером 27 февраля: «Нужно сказать, что настроение офицеров, в частности Измайловского полка, было не таково, чтобы можно было рассчитывать на особенно энергичное действие: они высказывали, что надо войти в переговоры с Родзянко» (ПЦР. Т. 1. С. 201).
      5. Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту (заговоры перед революцией 1917 года). Париж, 1931. С. 154 – 155.

      революция” и что Преображенский полк в полном своем составе (с офицерами) перешел на сторону народа» [1].

      И.С. Лукаш писал, что измайловцы, егеря и семеновцы не откликнулись на приглашение преображенцев. Удалось привести лишь запасной батальон Павловского полка, куда ходил лично капитан Б.В. Скрипицын.

      Действительно, генерал С.С. Хабалов позже в своих показаниях отметил, что вечером на Дворцовую площадь пришел запасной батальон Павловского полка с музыкой, причем «он пришел сам» [2]. Появление павловцев оказалось неожиданным для командующего округом, который считал этот запасный батальон «ненадежным», и не было связано с его приказом [3].

      Согласно воспоминаниям солдата 4-й роты запасного батальона Павловского полка Г. Лебедева, их уговорил выйти на Дворцовую площадь подпоручик А.Ф. Рихтер около 4 часов дня. Он сказал, что по примеру павловцев уже восстали солдаты других полков, и призвал во избежание кровопролития присоединиться к гарнизону. К своему удивлению павловцы были приведены в распоряжение царских властей [4]. Произошло это около 5 часов дня [5]. Таким образом, некоторым эпизодам, описанным в брошюре И.С. Лукаша, можно найти подтверждение.

      К вечеру в распоряжение командования прибыли две учебные команды Гвардейского флотского экипажа [6]. Л.С. Туган-Барановский из окон Главного штаба наблюдал стояние солдат на Дворцовой площади в течение трех часов. При этом температура в городе была -11 C [7].

      К этому времени распространился слух, что Государственная дума распущена. Это снизило настроение преображенцев. Они считали, что старое правительство уже пало, а нового нет. Было принято решение войти в Зимний дворец [8].

      Пробыв в распоряжении командования около двух часов, опасаясь расстрела за недавний мятеж, павловцы вернулись обратно в казармы [9]. К этому /22/

      1. [Рожин А.В.] Воспоминания полковника Рожина // Финляндские драгуны (воспоминания). Сан-Франциско, 1959. С. 330 – 331.
      2. ПЦР. Т. 1. С. 201.
      3. Там же. С. 202.
      4. [Лебедев Г.] Указ. соч. По сведениям Андоленко, павловцы не просто ушли, а «взбунтовались» и, когда не смогли увлечь за собой преображенцев, обстреляли их казармы (Андоленко С.П. Указ. соч. С. 258).
      5. Л.С. Туган-Барановский в своем интервью отметил, что, уходя из Главного штаба около 5 часов вечера, слышал на Миллионной улице марши Павловского и Преображенского полков (Lyandres S. Op. cit. P. 118 – 119). Этот эпизод мы находим и в брошюре И.С. Лукаша (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 15).
      6. ПЦР. Т. 1. С. 202.
      7. Lyandres S. Op. cit. P.118.
      8. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16.
      9. [Лебедев Г.] Указ. соч.; Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16. Есть сведения о том, что «в седьмом часу вечера лейб-гвардии Павловский полк с оружием в руках при офицерах вырвался из Зимнего дворца и присоединился к революционной армии (Великая Российская революция 1917 г. Пг., 1917. С. 13). С.П. Андоленко, основываясь на воспоминаниях преображенцев, писал, что павловцы не просто ушли, а «взбунтовались».

      моменту остальные солдаты запасного батальона в главных казармах на Марсовом поле уже присоединились к восставшим. Встретившаяся толпа расправилась с подпоручиком А.Ф. Рихтером [1].

      Около 7 часов вечера на Дворцовую площадь пришли свободные от нарядов пополнения: три роты измайловцев и рота егерей [2]. Однако к этому времени преображенцы с Гвардейским флотским экипажем вернулись в казармы на Миллионной улице, поскольку распространился слух о том, что Государственной думой создано новое правительство. Старшие офицеры с командиром князем К.С. Аргутинским-Долгоруковым обсудили ситуацию и решили признать новое правительство. После это решение было озвучено младшим офицерам [3]. Воспоминания офицера А.Н. Моллера подтверждают, что младших по званию офицеров поставили перед фактом, однако они и сами согласились поддержать «комитет по водворению порядка» [4]. Это важное различие. Временного правительства в 8 часов вечера еще не существовало. Днем 27 февраля частное совещание членов Государственной думы приняло решение создать Комитет для водворения порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами (ВКГД). Вероятно, само наименование нового органа могло привлекать офицеров, наблюдавших бездействие старых властей в условиях все разрастающегося восстания.

      Преображенцы пытались соединиться по телефону с Таврическим дворцом, чтобы сообщить о своем решении. Это им удалось в 11 часов вечера [5]. Именно в этот момент решался вопрос о создании нового органа власти, и председатель Государственной думы М.В. Родзянко удалился в свой кабинет для того, чтобы принять решение о том, чтобы его возглавить. /28/ 
      Племянник члена Государственной думы С.И. Шидловского [6], служивший в запасном батальоне Преображенского полка, сообщил ему, что батальон готов /23/
      1.[Лебедев Г.] Указ. соч.; Лукаш И.С. Павловцы. Пг., 1917. С. 22.
      2. ПЦР. Т. 1. С. 199; Фомин Б.В. Воспоминания начальника последнего отряда, находившегося в распоряжении строго правительства в дни Февральской революции в Петрограде // ГА РФ. Ф. р-5881. Оп. 2. Д. 705. Л. 34; Данильченко П.В. Для истории государства российского. Роковая ночь в Зим[нем] дворце // Военная быль. 1974. № 126. С. 5.
      3. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 16.
      4. Андоленко С.П. Указ. соч. С. 260 – 261
      5. Лукаш И.С. Преображенцы. С. 19.
      6. Имя племянника Шидловский в своих воспоминаниях не называет. Б.А Энгельгард утверждал, что информацию по телефону передал капитан С.А. Мещеринов. А.И. Спиридович считал, что звонившим Шидловскому был офицер Нелидов (Николаев А.Б. Революция и власть. С. 313). Однако неясно, который из офицеров Нелидовых мог это сделать. Оба, подпоручик Н.Д. Нелидов и прапорщик В.А. Нелидов, являлись участниками совещания в офицерском собрании (Лукаш И.С. Преображенцы. С. 20).

      передать себя в распоряжение Государственной думы. Это известие напрямую повлияло на решение Родзянко [1].

      Причины поведения офицеров-преображенцев остаются неясными. Вероятной можно признать версию о том, что в стан противников самодержавия офицеров запасного батальона Преображенского полка привели нерешительные действия командующих обороной Зимнего дворца. Б.А. Энгельгард, приехавший в казармы в ночь с 27 на 28 февраля, вспоминал, что офицеры-преображенцы объяснили свой поступок тем, что в течение «всего дня тщетно добивались распоряжений и указаний от командующего войсками округа генерала Хабалова, пытались связаться с военным министром Беляевым, но все безрезультатно». Лишь после они приняли решение обратиться в Государственную думу [2]. А.П. Кутепов, вернувшийся на следующее утро в казармы на Миллионной улице, вспоминал объяснение капитанов Б.В. Скрипицына и А.П. Приклонского, а также поручика В.З. Макшеева о том, что их роты «были построены в полном порядке, но начальство никуда не решалось их двигать» [3].

      Поведение офицеров можно интерпретировать и как заговор, основанный на их продумских настроениях [4]. Эту версию можно дополнить и тем, что около 5 дня – 6 часов вечера военный министр М.А. Беляев назначил начальником войсковой охраны вместо заболевшего полковника В.И. Павленкова полковника М.И. Занкевича [5]. Полковник имел связи с оппозиционным лидером А.И. Гучковым. Это дало повод А.Б. Николаеву предположить, что «начальник войсковой охраны Петрограда, который должен был по долгу службы предпринять все необходимые меры для подавления революции, оказался в сговоре с руководителями восстания» [6].

      Вторым эпизодом, который можно признать выбивающимся из общего сценария распространения восстания, связан с прибытием в распоряжение Государственной думы вечером 27 февраля 1-го пехотного запасного полка в полном составе при офицерах во главе с полковником К.Ф. Неслуховским [7]. Это был на тот момент единственный случай, когда на сторону революции переходила организованная воинская часть, да еще и с высоким армейским чином во главе. 1-й пехотный запасный полк дислоцировался на /24/

      1. Lyandres S. Op. cit. P. 59. Этой версии Б.А. Энгельгард придерживался и в других своих воспоминаниях (Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Рига, 2004. Т. VIII. С. 45).
      2. Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция. С. 47.
      3. Кутепов А.П. Указ. соч. С. 173.
      4. Торнау С.А. С родным полком (1914 – 1917). Берлин, 1923. С. 116; Кутепов А.П. Указ. соч. С. 160; Андоленко С.П. Указ. соч. С. 249 – 250.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 201.
      6. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 199 – 200. Л.С. Туган-Барановский также вспоминал о Занкевиче как о человеке левых взглядов. Он пересказывал слова М.И. Занкевича о том, что тот принял этот пост только потому, что это ему велел долг службы (Lyandres S. Op. cit. P. 119).
      7. А.Б. Николаев пишет, что 1-й пехотный полк подошел к Таврическому дворцу около 7 часов вечера (Николаев А.Б. Революция и власть. С. 195).

      Охте, вдали от центра и основных направлений массового движения. Ряд косвенных свидетельств указывают на то, что полковник К.Ф. Неслуховский был связан с некоторыми левыми кругами и высказывался о том, что он готов поддержать попытку свержения власти [1].

      Вечером 27 февраля 1917 г., по-видимому, под влиянием известий о переходе солдат на сторону восстания, на другом конце города начались массовые демонстрации. В этом районе располагались казармы запасных батальонов Семеновского, Егерского, Измайловского и Петроградского полков. Демонстрации шли из рабочих кварталов с юга на север. Первыми около 7 часов вечера к демонстрантам присоединились солдаты запасного батальона Егерского полка [2]. Около 8 часов вечера, когда толпы показались на Загородом проспекте, на сторону восставших перешли несколько рот семеновцев, казармы которых располагались вблизи запасного батальона Егерского полка. Вместе с егерями они направились к Измайловскому проспекту. Ими были сняты посты измайловцев и петроградцев, и около 11 часов вечера открыты казармы батальонов. После этого часть семеновцев вернулись обратно на Загородный проспект [3]. Вероятно, только после этого офицеры и командир запасного батальона Семеновского полка полковник П.И. Назимов присоединились к революционному движению [4]. В ночь с 27 на 28 февраля восставшие при поддержке бронеавтомобилей заняли Крюковские казармы, где располагалась часть 2-го Балтийского флотского экипажа [5]. Командир экипажа генерал А.К. Гирс перешел на сторону Государственной думы [6].

      В этом же районе находился запасной батальон Кексгольмского полка, квартировавший на Конногвардейском бульваре. Точное время присоединения его солдат к восставшим пока не удалось определить. Исходя из некоторых свидетельств, можно примерно датировать его периодом между 10 и 12 часами ночи [7]. /25/

      1. Николаев А.Б. Первая воинская часть, перешедшая на сторону революции: Петроград, 27 февраля 1917 года // Научное мнение. 2014. № 3. С. 78 – 85.
      2. Смирнов С.А. Выросли мы в пламени. Записки военного комиссара. Л., 1976. С. 10.
      3. Журавлев И.Н. Присоединение семеновцев // Правда. 1917. 17 марта; С.Д. Измайловец Выступление измайловцев // Там же. 21 марта. В дневнике известного композитора С.С. Прокофьева, который жил в районе Измайловского проспекта, записано, что часть измайловцев продолжала сопротивление в казармах до утра (Прокофьев С.
      Дневник. Париж, 2002. Т. 1. С. 643).
      4. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 224 – 225.
      5. Раскольников Ф.Ф. Указ. соч. С. 24; Бажанов Д.А. Балтийский флот в дни Февральской революции // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. С. 179.
      6. Раскольников Ф.Ф. Указ. соч. С. 24; Иоффе А.Е. Морской гарнизон Петрограда в Февральской революции // Рабочий класс России. С. 148 – 149;
      7. Около 11 часов вечера отряд запасного батальона Кексгольмского полка еще нес охрану в районе Адмиралтейского завода (Минц И.И. Указ. соч. С. 548). В своих воспоминаниях В.Н. Воейков упомянул, что 27 февраля с 10 часов вечера солдаты-кексгольмцы начали собираться у своих казарм на Конногвардейском бульваре и стрелять по окнам дома напротив (Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания

      Запасной батальон Семеновского полка во главе с П.И. Назимовым и часть солдат Петроградского пришли к Таврическому дворцу в 2:40 28 февраля, измайловцы спустя почти три часа, еще позже егеря [1].

      Утром 28 февраля в столице появились пулеметчики и солдаты гарнизонов Ораниенбаума, Петергофа и Стрельны, которые пешим ходом прибыли в город после того, как до них дошли сведения о революции. Общая численность этого отряда была около 60 тысяч человек [2]. Тем же утром гарнизон Петропавловской крепости под влиянием солдат 3-го стрелкового запасного полка заявил, что переходит на сторону революции [3].

      Запасный батальон Финляндского полка прекратил сопротивление лишь к рассвету 28 февраля. Были сняты все наряды, а солдаты возвращены в казармы. Многие офицеры скрылись [4]. Об этом событии сохранилось множество свидетельств жителей Петрограда, указывающих на присоединение к революции финляндцев до 9 утра 28 февраля [5].

      Когда толпа приблизилась к казармам запасного батальона Финляндского полка произошла небольшая перестрелка у офицерского собрания. Сразу после нее часть солдат во главе с прапорщиком Богдановым направились на Гаванское поле «снимать» 180-й пехотный запасный полк [6].

      Судя по сообщениям, которые дошли до Таврического дворца, здесь произошло вооруженное столкновение, и освободить запертых в казармах солдат удалось не сразу [7]. Позже финляндцы и солдаты 180-го пехотного полка смогли привлечь на свою сторону матросов 2-го Балтийского флотского /26/

      последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 286). Наконец, Д.И. Ходнев вспоминал, что около 11 часов вечера в казармы запасного батальона Финляндского полка пробрался офицер-кексгольмец и сообщил, что «у них в батальоне все части, оборонявшие район им порученный, растаяли» (Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к
      новому осмыслению. М., 1997. С. 271).
      1. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 68, 70.
      2. Черняев В.Ю. Ораниенбаумское восстание: великое и забытое // Звезда. 2017. № 2. С. 138, 140.
      3. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Л., 1991. Т. 1. С. 34; Кулегин А. «Вся власть теперь народная…». Февральская революция в Петрограде в письмах солдата // Санкт-Петербургские ведомости. 2012. 16 марта.
      4. Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Правда. 1917. 12 апреля; Ходнев Д. Указ. соч. С. 272.
      5. Крюков Ф. Обвал // Русские записки. 1917. № 2 – 3. С. 195 – 222; Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып.1. С. 219; Пришвин М.М. Дневники.
      1914 – 1917. М., 1991. С. 245, 247; Бенуа А.Н. Мой дневник. 1916 – 1917 – 1918. М., 2003. С. 117.
      6. Старков В. Присоединение финляндцев // Правда. 1917. 1 апреля; Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Там же. 12 апреля.
      7. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 35.

      экипажа из Дерябинских казарм, находившихся также на Васильевском острове [1].

      В первой половине дня 28 февраля было подавлено сопротивление последней воинской части, не перешедшей на сторону революции – запасного Самокатного батальона. Штурм казарм начался с утра и продлился до полудня, когда против самокатчиков была применена артиллерия и броневики [2]. 13 самокатчиков было убито, 39 ранено [3]. Деревянные бараки загорелись, и командир батальона Балакшин принял решение прекратить сопротивление во избежание лишних жертв. При выходе из казарм он и еще два офицера были немедленно убиты толпой, а другие воинские начальники подверглись побоям [4].

      Отряд правительственных войск на Дворцовой площади фактически бездействовал ночью 27 февраля – утром 28 февраля. Он контролировал лишь район Адмиралтейства и Зимнего дворца. Всего под командованием генерала С.С. Хабалова, полковника М.И. Занкевича и военного министра генерала М.А. Беляева находилось около 1500 солдат: три роты запасного батальона Измайловского полка, одна Егерского, до 5 сотен кавалерии, две артиллерийские батареи, пулеметная рота и часть пеших городовых и жандармов [5]. Тем не менее, столкновений с демонстрантами здесь не происходило. После того как около полудня 28 февраля командование приняло решение о бесполезности сопротивления, отряд был распущен по казармам [6].

      Угрозы для революции в самом Петрограде после этого уже не существовало. Назначенный командующим войск Петрограда Б.А. Энгельгард от имени ВКГД издал приказ всем солдатам возвратиться в казармы, офицерам «принять все меры к водворению порядка», а командирам явиться в Государственную думу [7]. 28 февраля и 1 марта начались шествия восставших воинских частей к Таврическому дворцу, куда их вели офицеры, присоединившиеся к революции [8]. Однако это символическая демонстрация единства не означала автоматическое восстановление офицерской власти. В частности, запасный батальон Преображенского полка прибыл к Таврическому /27/

      1. Старков В. Присоединение финляндцев // Правда. 1917. 1 апреля; Бажанов Д.А. Указ. соч. С. 179.
      2. Заметка солдата о революционных днях // Правда. 1917. 10 марта; Каюров В.Н. Дни Февральской революции // Крушение царизма. С. 248 – 249; Кондратьев Т.К. Воспоминания о подпольной работе // Там же. С. 284.
      3. Минц И.И. Указ. соч. С. 575.
      4. Дневник солдата // Правда. 1917. 11 марта; Мартынов Е.И. Указ. соч. С. 202.
      5. ПЦР. Т. 1. С. 203, 205. См. также: Февральская революция 1917 года // Красный архив. 1927. Т. 21. 1927. С. 19 – 20.
      6. Там же.
      7. Бурджалов Э.Н. Указ. соч. С. 275.
      8. Дневник солдата // Правда. 1917. 11 марта; Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Там же. 12 апреля; Жизнь солдат. С. 9; Большевизация Петроградского гарнизона. Сб. материалов и документов. Л., 1932. С. 35; Мартынов Е.И. Указ. соч. С. 211.

      дворцу без офицеров. Солдаты отказались выйти под их началом [1]. Позже они арестовали 18 своих начальников во главе с командиром запасного батальона князем К.С. Аргутинским-Долгоруковым [2]. Во 2-м Балтийском экипаже в этот день был убит его командир генерал А.К. Гирс [3]. Вероятно, какие-то трения между солдатами и офицерами произошли даже в первой воинской части, пришедшей к Таврическому дворцу – 1-м пехотном запасном полку. На это указывает сообщение, поступившее от полковника К.Ф. Неслуховского в ночь с 28 февраля на 1 марта: «Присоединение единогласное после собрания офицеров» [4].

      Возвращение офицеров в казармы и их попытки «водворить порядок» вызвали недовольство солдат [5]. По воспоминаниям Б.А. Энгельгардта, в Военную комиссию ВКГД стали поступать многочисленные жалобы на то, что офицеры пытаются вернуть старый порядок, отбирают у солдат оружие и запирают их в казармах. Проверка сообщений, однако, не подтвердила их [6]. Вероятно, любое восстановление офицерской власти воспринималось солдатами как контрреволюция.

      Итак, в распространении толп демонстрантов, среди которых были и солдаты, по Литейной части, Выборгской и Петроградской стороне можно заметить определенную логику, свидетельствующую об их самоорганизации. Главными целями восставших был поиск оружия, освобождение политических заключенных и солдат, находившихся на гауптвахтах, а также желание заставить другие воинские части присоединиться к революции. Сама возможность «снятия» воинских частей объяснялась тем, что основная масса военнослужащих была заперта в своих казармах, а охраной занимались малочисленные учебные команды и офицеры. Именно они и становились жертвами восставших. /28/

      1. Шидловский С.И. Воспоминания // Февральская революция. Мемуары. 1926. С. 289 – 290; Энгельгард Б.А. Революция и контрреволюция. С. 47; Февральская революция. С. 121.
      2. Обращение к солдатам выборного командира Преображенского запасного батальона 3 марта 1917 // РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 3863. Л. 51.
      3. Николаев А.Б. Революция и власть. С. 458.
      4. Февральская революция в Петрограде // Красный архив. 1930. № 4 – 5. С. 69. А.Б. Николаев замечает: «Эти слова Неслуховского дают веское основание предположить, что одной из причин конфликта, который привел к временной дезорганизации полка, стала позиция некоторых офицеров, отказавшихся от участия в революции» (Николаев А.Б. Лучивка-Неслуховский – первый полковник Февральской революции // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2014. Vol. 7. P. 83).
      5. Выступление лейб-гвардии Финляндского запасного полка // Правда. 1917. 12 апреля; Маркович М. О Приказе № 1 // Свободный солдат. 1917. № 1. С. 28; Большевизация Петроградского гарнизона. С. 35; Записные книжки полковника Г.А. Иванишина // Минувшее. М., 1994. Т. 17. С. 537; Архипов И.Л. Российская политическая элита в феврале 1917: Психология надежды и отчаяния. СПб., 2000. С. 231; Петербургский комитет РСДРП (б) в 1917 году. Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 50; Николаев А.Б. Революция и власть. С. 277; Lyandes S. Op. cit. P. 95 – 96.
      6. Энгельгардт Б.А. Революция и контрреволюция. С. 61 – 62.

      Большая часть офицеров 27 февраля исчезла из воинских частей, справедливо опасаясь за свою жизнь. Многих из них разоружали на улицах, арестовывали, с них срывали погоны, некоторые подвергались насилию. Во главе восставших зачастую становились унтер-офицеры и прапорщики. Однако их отряды быстро смешивались с толпой и растворялись. Лишь вечером-ночью 27 февраля, когда организацией революционных отрядов начали руководить из Таврического дворца, действия приобрели целенаправленный характер.

      Присоединение к революции ряда воинских частей можно связывать с действиями офицеров, которые были готовы поддержать Государственную думу. Однако и эти запасные батальоны, и полки очень скоро выходили из-под их подчинения. Для солдат более важно было не политическая ориентация своих командиров, а их отношение к подчиненным. Возвращение офицеров, после того, как ВКГД приступил к наведению порядка в Петрограде и потребовал от солдат оставаться в казармах, вызвало ряд конфликтов между ними и солдатами. Их появление воспринималось как восстановление старой «палочной» дисциплины, которая была опрокинута Февральскими событиями. Офицерский заговор, если он и имел место, был буквально сметен революционной стихией.

      Прямым следствием падения власти офицерства стало составление 1 марта при участии солдатских представителей, пришедших в Таврический дворец, Приказа № 1. Его главной целью было не допустить восстановления ситуации, когда солдат был полностью подчинен своему начальнику. Почти одновременно в запасных воинских частях Петрограда прошла чистка офицерского состава и выборы новых командиров. Эта мера не была предусмотрена Приказом № 1, но, однако, отражала определенные настроения в солдатской среде.

      Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. / Ред. колл.: А.Б. Николаев (отв. ред. и отв. сост.), Д.А. Бажанов, А.А. Иванов. СПб., 2017. С. 15-29.
    • Кострикина Е.Г. Общенациональный кризис 1917 г. в России (по материалам русской прессы) // Октябрьской революции – 100 лет. М.: АИРО-ХХI. 2017. С. 115-131.
      Автор: Военкомуезд
      Е. Г. Кострикова
      ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫЙ КРИЗИС 1917 Г. В РОССИИ
      (по материалам русской прессы)

      Вокруг истории Великого Октября нагромождено много лжи. Тем, кто не хочет признавать закономерность и объективную неизбежность революции 1917 г. в России, выгодно представлять ее как масонский заговор, осуществленный благодаря финансовой поддержке англичан, французов или немцев. Лишь добросовестное изучение исторических источников позволяет разобраться в характере развивавшегося в России революционного процесса, понять истиннуюприроду эпохального события, осветившего собою весь ХХ век.

      Февральская революция, свергнувшая самодержавие, была результатом глубочайшего экономического, социального и политического кризиса, назревавшего в течение десятилетий. Первая мировая война до предела обострила классовые противоречия. В условиях войны революционная ситуация в стране складывалась очень быстро. Кризис охватил все структуры государства, все сферы общественной жизни. Авторитет царя и царской семьи резко упал из-за распутинщины, министерская чехарда дискредитировала правительство. Коррупция, как ржавчина, разъедала государственный механизм. Кризис верхов был столь глубоким, что выход из него путем дворцового переворота был невозможен. У самодержавия практически не осталось сторонников. Авторитетный журнал либерального направления «Вестник Европы» писал: «На стороне правительства нет ни одной законодательной палаты, ни одного сословия, ни одной партии, кроме безнадежно и быстро тающей группы крайне правых, ни одного органа печати, кроме содержимых на казенные средства, ни одной общественной организации, кроме окончательно дискредитированных союзов, именующих себя монархическими, но менее всего служащих истинным интересам монархии» [1]. /115/
      ————–
      1. Вестник Европы». 1916. Декабрь.

      В. И. Ленин, находясь в эмиграции, пристально следил за развитием событий в России. В последнее время получила широкое распространение политическая спекуляция – утверждение, что вождь пролетариата разуверился в возможности революции. При этом ссылаются на замечание, промелькнувшее в частном письме. Но настоящий вес имеют публичные высказывания Владимира Ильича. 9 (22) января 1917 г., выступая перед молодыми социал-демократами в Швейцарии, он сделал вывод: «Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистической войны, муки дороговизны повсюду порождают революционное настроение, и господствующие классы – буржуазия, и их приказчики – правительства, всё больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода» [2]. Ленин лучше всех понимал, что в нашей стране все предпосылки революции созрели в полной мере.

      О том, как Россия, шаг за шагом, прошла путь от Февраля к Октябрю, можно судить по материалам русских газет. Представляя весь политический спектр, они дают достаточно полную и объективную картину происходившего в те великие и драматические дни.

      Как приближалась катастрофа царизма? Об этом свидетельствует русская пресса начала 1917 г. Тревожные вести поступали из самых разных уголков Российской империи. Власть теряла все нити управления и контроля над ситуацией. Положение ухудшалось с каждым днем. На страну надвигалась угроза голода и хозяйственной разрухи. Самая осведомленная и влиятельная либеральная газета «Русское слово» сообщала о положении, сложившемся к январю 1917 г. в Оренбурге: «В каждом заседании городская Дума обсуждает вопрос о надвигающемся на город голоде, но никак не может найти выхода из критического положения… Характерно, что в городе имеются 5 различных уполномоченных по продовольствию. Деятельность их, однако, кроме вреда, ничего не приносит… Населению грозит голод, какого ещё не бывало в крае, считающемся житницей России». Не менее тревожные известия приходили из другого зернового центра – Владикавказа: «Настойчиво встает перед населением перспектива остаться без хлеба, хотя город лежит в хлеборобном регионе». Казалось бы, необходимо принять экстренные меры, но прошел месяц и ничего не изменилось. Царская бюрократия просто не знала, что ей делать. В конце 1916 г. правительство попыталось бороться со спекуляцией путем принудительного изъятия зерна у крестьян, т. е. ввело продразвёрстку. «Русское слово» сообщало: «Все попытки, предпринятые правительством для регулирования цен, распределения перевозок и т. д. привели к прямо противоположным последствиям, /116/
      ————–
      2. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 327.

      создали нелегальный рынок с нелегальными способами передвижения, распределения и нелегальными ценами, доходящими до чудовищных размеров» [3]. Голод разрастался, и в телеграммах из провинции (Твери, Симбирска, Харькова, Курска, Костромы, Новгорода, Житомира) уже звучали вопли отчаяния и полной безысходности [4].

      И, наконец, свершилось то, что многие уже давно предчувствовали и чего ожидали. «Русское слово» писало: «Великие, исторические дни переживает великая Россия в настоящий момент. Чаша долготерпения многострадального русского народа переполнилась…». Журнал «Вестник Европы» провозгласил: «С незабвенного дня 27 февраля 1917 г. начинается новая эпоха российской истории. Старый, прогнивший насквозь государственный строй, поддерживаемый жестокими мерами насилия и беззакония, низвергнут единодушным порывом народа и армии. Власть, угнетавшая и разорявшая страну, пала в бесславной борьбе с собственным народом» [5]. Это – свидетельства либералов. А что же монархисты? Ведущий публицист влиятельной газеты консервативного направления «Новое Время» М. О. Меньшиков выступил со статьей с красноречивым названием «Жалеть ли прошлого?». Убежденный монархист и националист, известный независимостью мнений , которого трудно заподозрить в симпатиях к революции и революционерам, говорит с удивительной откровенностью: «Спрашивается, стоит ли нам жалеть прошлого, если смертельный приговор ему был подписан уже в самом замысле трагедии, которую переживает мир? И не один, а два приговора ибо, в самом деле, не мог же несчастный народ русский простить старой государственной сухомлиновщине (Сухомлинов – военный министр царского правительства – Е. К.) того позора, к которому мы были подведены параличом власти? Мне кажется, последний наш император поступил совершенно благоразумно, подписав свое отречение от престола. Обреченность самодержавия гремела в мире, начиная уже с севастопольского погрома (т. е. поражение в Крымской войне 1853–56 гг. – Е. К.), подтверждена была с подавляющею убедительностью на полях Маньчжурии (т. е. в русско-японской войне 1904–05 гг. – Е. К.) и трубой архангела удостоверена в катастрофе 1915 года… Жалеть ли прошлого, столь опозоренного, расслабленного психически-гнилого, заражавшего свежую жизнь народную только своим смрадом и ядом? Я думаю, жалеть о многовековом омуте, из которого мы только что выскочили, не приходится» [6]. /117/
      ————–
      3. Русское слово. 1917. 2/15 янв., 12 /25 февр.
      4. Там же. 17 февр. / 1 марта.
      5. Русское слово. 1917. 2/15 марта; Вестник Европы». 1917. Февраль.
      6. Новое время. 1917. 7/20 марта.

      В результате Февральской революции в России сложилась уникальная ситуация – двоевластие. Одновременно возникли два центра политической власти: Временное правительство и Петроградский Совет рабочих депутатов. Двоевластие означало одинаковуювозможнсть для проведения как буржуазных реформ, так и более широких демократических преобразований. Газета «Правда» разъясняла трудящимся: «Царская монархия разбита, но ещё не добита. Октябристско-кадетское буржуазное правительство, желающее вести «до конца» империалистическую войну, на деле приказчик финансовой фирмы «Англия и Франция», вынуждено обещать народу максимум свобод и подачек, совместимых с тем, чтобы это правительство сохранило свою власть над народом и возможность продолжать империалистическую бойню . Совет рабочих депутатов, организация рабочих, зародыш рабочего правительства, представитель интересов всех беднейших масс населения, т. е. 9/10 населения, добивающийся мира, хлеба, свободы. Борьба этих трех сил определяет положение, создавшееся теперь и являющееся переходом от первого ко второму этапу революции» [7].

      Реальную силу Петроградского Совета была вынуждена признать даже кадетская «Речь»: «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов играет совершенно исключительную роль среди общественных организаций и хотя уже во многих городах образовались такие же советы, но их значение не идет ни в какое сравнение с тем влиянием, на которое притязает Петроградский Совет» [8]. Однако в полной мере Петроградский Совет своей политической силы не применил, поскольку в его составе преобладали представители мелкобуржуазных партий, лидеры которых заняли соглашательскую позицию , постепенно отдавая инициативу и власть Временному правительству.

      Одним из важнейших вопросов, стоявших в повестке дня, был вопрос о мире, без решения которого невозможно было выйти из того глубокого кризиса, в котором оказалась страна. Именно по нему разгорелись политические страсти, и произошел раздел между теми, кто хотел подлинного революционного обновления России и сторонниками «Гучковско-милюковской полумонархии». Большевики последовательно отстаивали программу, выдвинутую партией еще в 1915 г., в основе которой было требование немедленного заключения демократического мира без аннексий и контрибуций и призыв к рабочим воюющих стран свергнуть их правительства и взять власть в свои руки. Большевистские организации развернули массовую антивоенную кампанию . «Новое время» сообщало: «Орган большевиков «Правда» издает брошюру в /118/
      ————–
      7. Правда. 1917. 9/22 марта.
      8. Речь. 1917. 16/29 марта.

      количестве 200 тыс. экземпляров под названием: «Кому нужна война». Брошюра эта предназначена для рассылки по всей России в целях агитации в пользу прекращения войны» [9]. Меньшевики активно поддержали курс Временного правительства на продолжение войны.

      Народ хотел мира. Деревня обезлюдела и обнищала. Два миллиона лошадей правительство забрало для нужд фронта. Резко упало производство сельскохозяйственной продукции. Крестьяне требовали земли. Рабочие выступали с лозунгом 8-часового рабочего дня. Революция обострила национальный вопрос. Однако Временное правительство ограничилось введением буржуазных политических свобод.

      3 (16) апреля. В. И. Ленин вернулся в революционный Петроград после долгой эмиграции. В своих Апрельских тезисах он убедительно показал, что мирный переход от буржуазного этапа развития революции к социалистическому возможен. Выдвинутый им лозунг – «Вся власть Советам!» – указывал путь к такому переходу.

      1 мая (18 апреля) «Правда» писала: «Мы свергли царя, мы добились политической свободы. Но господство капитала, угнетение человека человеком, наемное рабство остались. В день Первого мая мы даем обет бороться, не покладая рук, до того момента, когда будет положен конец всему капиталистическому строю – этому строю насилия и эксплуатации. Да здравствует Интернационал! Да здравствует Социализм!».

      В день Первомая, когда трудящиеся России отмечали праздник пролетарской солидарности, Временное правительство направило союзным державам ноту, в которой объявляло о готовности вести войну «до победного конца». Маски были сброшены. До этого момента многие ещё верили, что власть поймет общенародное желание мира. Правительство же резко и определённо высказалось за продолжение империалистической бойни. И тогда народ сказал свое веское слово. 20 и 21 апреля (3 и 4 мая) на улицы Петрограда вышло не менее 100 тысяч человек. «Русское слово» с нескрываемым беспокойством писало: «Зловещие события, разворачивающиеся в Петрограде… не могут не вызывать серьезной тревоги за судьбы русской революции и дело демократии» [10].

      «Нота Милюкова» спровоцировала политический кризис, в результате которого было сформировано первое коалиционное правительство с участием меньшевиков и эсеров.

      С каждым днем обстановка в стране становилась все более напряженной. В обиход прочно вошло слово «разруха». «Вестник Европы» предупреждал: «…разруха достигла таких размеров, дальнейший рост которых угрожал бы самому существованию государства и завоеванной /119/
      ————–
      9. Новое время. 1917. 17/30 марта.
      10. Русское слово. 1917. 22 апр./5 мая.

      народом свободы. … Одновременно с продовольственным кризисом обостряется кризис в области транспорта, в области промышленности. … Тяжелый кризис переживает городское хозяйство, особенно в столицах» [11].

      Газеты сообщали о недостатке продовольствия в действующей армии: «Для прокормления наших армий требуется 456 вагонов муки в день. В течение марта ежедневно грузилось по 300 вагонов муки. Недостаток пополнялся из запасов, которые ныне иссякли». «Новое время» предупреждало о грядущем голоде: «Официальные сведения открыто говорят об огромной недогрузке продовольственных припасов, как для армии, так и для городов… Грузят… только по 80 вагонов в день. Причина – отсутствие подвод и хлеба из деревень…» [12].

      Присутствие эсеров и меньшевиков не повлияло на аграрную политику Временного правительства. Кроме демагогических обещаний решить проблему после окончания войны, крестьянство ничего не получило. Начались самовольные захваты помещичьих земель. Волнения достигли значительного размаха. Из газеты «Новое время»: «Симбирский губернский комиссар телеграфирует…о продолжающихся в Симбирской губернии и соседних уездах Самарской губернии аграрных эксцессах, выражающихся в арестах, по постановлению сельских комитетов, землевладельцев и управляющих имениями, произвольном захвате земли и произвольном установлении арендных цен…». «Вестник Европы» сообщал: «Известия об эксцессах и насилиях продолжают поступать из разных местностей России. Нужно надеяться, что беспорядкам скоро будет положен конец» [13]. В открытом письме делегатам I Всероссийского съезда крестьянских депутатов В. И. Ленин изложил большевистскую аграрную программу: «Вся земля должна принадлежать народу. Все помещичьи земли должны без выкупа отойти к крестьянам» [14].

      Современные почитатели монархии, а вслед за ними представители либеральной буржуазии, уверяют, что Россия была близка к победе, но помешал приход большевиков. Однако свидетельства современников опровергают этот сомнительный «оптимизм». «Русские Ведомости» писали: «К концу третьего года войны признаки истощения стали обозначаться с угрожающей быстротой… Недостаток топлива вынуждает к сокращениюи без того слабой работы наших фабрик, а уменьшение производительности фабричного труда… начинает также принимать угрожающие размеры». Били тревогу и лидеры крупного капитала. Конференция промышленников Юга России представила правительству /120/
      ————–
      11. Вестник Европы. 1917. Апрель-июнь.
      12. Речь. 1917. 17 /30 апреля; Новое Время. 1917. 22 апр. /5 мая.
      13. Новое время. 1917. 21 апр. /4 мая; Вестник Европы. 1917. Май-июнь.
      14. Солдатская правда. 1917. 11/24 мая.

      записку о состоянии промышленности Донецкого и Криворожского районов, крайне важных для обороны страны: «Положение весьма близко к промышленной анархии… Совершенно очевидно, что мы идем к полному промышленному развалу, остановке предприятий, безработице и отсутствию топлива , металлов и соответствующему отсутствию необходимых предметов потребления...» [15].

      Народ бедствовал, рабочие и крестьяне в солдатских шинелях погибали на фронте от пуль и снарядов, а их дети и жены умирали с голоду в тылу.

      Ко всем напастям добавился сепаратизм, который взяла на вооружение местная националистически настроенная буржуазия. «Русские ведомости» сообщали о выдвинутом украинскими националистами требовании отделения от России»: «Нельзя не протестовать против той формы решения вопроса, которую предлагают наиболее крайние украинские группы… Ведь всё государство, а не одно местное население вкладывало свой труд и свои деньги, а иногда и свои жизни ради благосостояния этих частей. Ведь Новороссия, населенная теперь преимущественно украинцами, была отвоёвана от турок не одними украинцами, а всеми нами… Вся Россия… несла жертвы.., чтобы открыть себе доступ к Черному морю, а теперь этот доступ был бы вновь отрезан от России, если бы Украина превратилась в независимое государство» [16].

      Перед угрозой надвигавшейся общенациональной катастрофы большевики разработали ясную, простую, но действенную программу: установление рабочего контроля над производством и распределением, над монополистическими объединениями и банками, обнародование сумм сверхприбылей, создание рабочей милиции, введение всеобщей трудовой повинности и т. п. Только такими революционными мерами можно было сломить саботаж капиталистов, покончить со спекуляцией, преодолеть голод.

      Большевики вели большую разъяснительную работу среди разных слоев населения, в армии и на флоте. И везде их агитация встречала отклик у трудящихся, солдат и матросов. В начале июня в Петрограде собрался I Всероссийский съезд Советов, на котором Ленин произнес свое знаменитое: «Есть такая партия!».

      Что касается Временного правительства, то оно, вопреки здравому смыслу и подлинной заботе об интересах народа и государства, в очередной раз пошло на поводу у союзников. 18 июня войска Юго-Западного и Западного фронтов начали наступление, которое за 18 дней превратилось в кошмарную череду поражений, унесших жизни почти 60 тыс. человек. /121/
      ____________________________
      15. Русские ведомости. 1917. 3(16) июня; Новое Время. 1917. 2/15 июня.
      16. Там же. 1/14 июня

      Опасаясь окончательно потерять влияние на массы, буржуазия прибегла к политическим манёврам. 2 июля министры-кадеты подали в отставку, провоцируя политический кризис. Фактически так буржуазия хотела покончить с двоевластием, отделаться от ненавистных ей Советов. Ответом стали стихийные выступления в Петрограде. Понимая, что власти только ждут повода, чтобы расправиться с народом и революцией, Петроградский комитет РСДРП (б) пытался предотвратить трагедию, но остановить возмущенные массы не удалось.

      4 июля на улицы столицы вышли полмиллиона человек. И тогда Временное правительство прибегло к вооруженной силе. По демонстрантам был открыт ружейный и пулеметный огонь. Впервые после февраля власти стреляли в народ. Двоевластие закончилось. Начались репрессии против лидеров большевиков, рабочих и солдатских вожаков.

      Редакция газеты «Правда» была разгромлена. Шла охота на Ленина. В эти тяжелые, полные опасности дни на первый план выходит фигура И. В. Сталина. Он взваливает на себя груз организационной работы. Вместе с остававшимися на свободе членами ЦК он готовит VI съезд РСДРП (б).

      К августу кризис принял трагические очертания. Министр торговли и промышленности Прокопович заявил: «Основной вопрос, интересующий меня, – это упадок фабричной, заводской и горной промышленности. Положение угрожающее, и если будет так продолжаться дальше, то мы придём к полному развалу промышленности». Сообщая об этом, «Речь» опубликовала отчет о заседании Экономического совета при правительстве, из которого следовало, что государственный долг России достиг невероятной цифры – 60.000.000.000 рублей! Страна стояла перед экономическим и финансовым крахом. Но министры-капиталисты не хотели ничего менять. Правительство намеревалось довести рабочий день до 10 часов, «потому что теперь не время для отдыха». В опубликованной в «Речи» «Записке горнопромышленников» говорилось: «Совершенно необходимо, чтобы лозунг классовой борьбы был заменен другим лозунгом: согласование классовых интересов на благо как казны, так и других классов…» [17].

      В конце июля – начале августа состоялся VI Съезд РСДРП(б). Ленин, находившийся в подполье, передал съезду свои тезисы «Политическое положение», где четко определил: «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих, возможная лишь при совпадении его с глубоким /122/
      ————–
      17. Речь. 1917. 1/14, 5/18 авг.

      массовым подъемом против правительства и буржуазии на почве экономической разрухи и затягивании войны» [18].

      Выступивший с Отчетным докладом Сталин развил ленинские идеи: «Свержение диктатуры империалистической буржуазии – вот что должно быть теперь очередным лозунгом партии». Это была новая стратегия и тактика борьбы большевистской партии – временный отказ от лозунга «Вся власть Советам». На повестке дня была Социалистическая революция. Только она могла спасти страну. Сталин указывал, что революция «врывается в хозяйственнуюсферу , ставя вопросы о рабочем контроле в промышленности, о национализации земли и снабжении инвентарём неимущего крестьянина, об организации правильного обмена между городом и деревней, о национализации банков, наконец, о взятии власти пролетариатом и беднейшими слоями крестьян. Революция вплотную подошла к необходимости социалистических преобразований». Тем временем буржуазия готовилась к последнему удару. Выступая на торгово-промышленном съезде, миллионер П. П. Рябушинский заявил: «К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло ложных друзей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились» [19].

      Одним из самых зловещих признаков грядущей диктатуры стал приказ 13 июля 1917 г. о восстановлении смертной казни на фронте, принятый после отступления русской армии на Юго-западном фронте.

      Между тем положение в стране ухудшалось с каждым днем, неуклонно приближаясь к катастрофе. Точным показателем состояния экономики была галопирующая инфляция. По этому поводу «Новое время» напомнило, что два месяца назад экспедиция печатала бумажных денег на 35 млн. руб. ежедневно, а теперь печатает на 55 млн. руб. и денег этих не хватает: «Еще немного столь же удачных финансовых опытов… и банкротство неизбежно» [20].

      В условиях разрухи, повальной нищеты и безработицы страну захлестнула волна преступности, коррупция и спекуляция расцвели буйным цветом.

      Недостаток продовольствия остро ощущался даже в столицах. Обсуждался вопрос о сокращении выдачи хлеба на карточку до 1,3 фунта в день. «Утро России» сообщало о переносе начала занятий в высших и средних учебных заведениях, о сокращении числа коек в городских лазаретах, об организации бюро для содействия всем желающим выехать из Москвы [21].
      ————–
      18. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 2.
      19. Новое время. 1917. 4/17 авг.
      20. Там же. 3/16 авг. Русское слово. 1917. 2/15 авг.; Речь. 1917. 10/23 авг.; Утро России. 1917. 9/22 авг., 19 авг. /
      21. Там же. 1 сент.

      Продовольственная проблема усугублялась полным развалом железнодорожного хозяйства. По данным газеты «Речь», процент неисправных вагонов достиг 25,3%, а на некоторых дорогах доходил до 50%. Кадетская газета подвела итог: «Эсеровские черновские комитеты в деревнях, эсеровские теоретики в городах создадут нам на Руси такой голод и холод, что этой их работы Русь долго не забудет» [22].

      Неспособное исправить положение правительство Керенского прибегло к убогим бюрократическим приемам. Возмущенные граждане жаловались, что на подъезде к Петрограду, устроены «заставы», которые отбирают у пассажиров продукты: «если у вас три жареные курицы – вам оставляют одну…». «Речь» извещала: «Для организации и руководства распределением обуви и галош в Петрограде при Центральной продовольственной управе учреждается бюро… Порядок распределения обуви и галош среди населения каждого дома решается общим собранием жильцов. Удостоверения на право получения одной пары обуви с указанием имени, отчества, фамилии и возраста жильца будут выдаваться домовыми уполномоченными» [23]. Конфискация в пользу государства жареных кур и коллегиальное распределение галош! И эти господа хотели управлять Россией!

      В поисках виновного в катастрофическом положении страны буржуазия и ее обслуга из числа интеллигенции обрушилась на русский народ, «не оправдавший», как они считали, их ожиданий: «Тот, кого звали народом-богоносцем, кто жил, как мученик, и умирал на полях битв как герой, кто из века в век горел исканием Божьей правды на земле – сбросил с себя покровы и показал отвратительный образ подлого скота и кровожадного, бессмысленного зверя» [24]. Непокорный народ следовало наказать, не стесняясь в средствах. Контрреволюция готовила введение в стране военной диктатуры.

      Остановить готовившийся контрреволюционный реванш мог только народ под руководством закаленной в боях, сплоченной, безгранично доверяющей своим вождям партии большевиков. Находясь в подполье, Ленин готовился к решающему штурму. В те тревожные дни он писал: «Все признаки указывают на то, что ход событий продолжает идти самым ускоренным темпом, и страна приближается к следующей эпохе, когда большинство трудящихся вынуждено будет доверить свою судьбу революционному пролетариату» [25].

      Испугавшаяся собственного народа «совесть нации» поспешила вручить судьбу страны диктатору. На так называемом «Государственном /124/
      ————–
      22. Речь. 1917. 5/18, 6/19 авг.
      23. Там же. 5/18, 10/23 авг.
      24. Новое время. 1917. 2/15 авг.
      25. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 52.

      совещании», состоявшемся в середине августа в Москве, состоялись «смотрины» будущих диктаторов. Более всех «глянулся» новый верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов, которого представили как «первого солдата Временного Правительства».

      В то время как в Москве шло помпезное действо, события на фронте приняли драматический оборот. Газеты писали: «Рига сдана и русское оружие покрыто новым позором» [26]. Теперь непосредственная опасность нависла уже над Петроградом.

      Россия неуклонно приближалась к катастрофе. Банкротство буржуазного правительства было очевидно: поражение на фронтах, экономический коллапс, разлад всего государственного механизма. Судорожные и бездарные попытки выправить положение лишь усугубляли ситуацию. Речь шла о судьбе государства. Смертельная угроза голода и холода сжималась на горле России. Провинция уже голодала по-настоящему. Обе столицы были на грани голода. В стране царили чудовищный топливный кризис и паралич железных дорог. Без сырья и энергии останавливается промышленность. «Новое время» предрекало: «К печальным событиям на фронте прибавляется новое ужасное бедствие. Мы, несомненно, накануне голодных бунтов. Наши города и вся северная часть России накануне действительного голода». Рупор монархистов «Московские ведомости» в статье «Над бездной» панически восклицал: «Последняя черта! Еще один шаг – даже не шаг, а одно только легкое движение – и мы все, вся Россия низвергнемся в бездну… Кто спасет нас?» [27].

      Волнения охватывают армию. Введенные верховным главнокомандующим генералом Корниловым драконовские меры по «наведению дисциплины» вплоть до расстрела вызвали возмущение солдатских масс, но не испугали их. Воинские части на фронте и в тылу всё чаще выступают на стороне народа.

      Естественно, что в этих условиях народ стремительно левел, шёл за теми политическими силами, которые боролись против войны, голода, разрухи. И впереди всех – большевики. Всё больше рабочих, солдат и беднейших крестьян осознавали неразрывность своих интересов с партией Ленина. Это были вынуждены признать даже её политические враги. Из газеты московских промышленников «Утро России» от 20 августа (2 сентября): «Над большевиками, еще недавно “униженными и оскорбленными” как будто всходит звезда исторического “успеха”. Армия их сторонников растет в числе, и вино восстания вот-вот снова ударит им в голову. 400 000 рабочих «голосовали» за них своей стач-/125/
      _______________________________
      26. Московские ведомости. 1917. 24, 25 авг. / 6, 7 сент.
      27. Новое время. 1917. 24 авг. / 6 сент.; Московские ведомости. 1917. 26 авг. /8 сент.

      кой-протестом». Газете П. П. Рябушинского злобно вторило «Новое время: «Большевики работают, чувствуя за собой силу и власть. За них хлопочут, их освобождают, их торжественно водворяют на прежние места в советы и комитеты… Солдаты, безнадежно застрявшие в Петрограде и участвующие в выборах и митингах… дали свои голоса большевикам» [28].

      Корниловский мятеж провалился. «Вестник Европы» писал: «”Первый солдат Временного Правительства” внезапно превратился в мятежника, устроителя вооруженного восстания против существующей государственной власти, представляющей собой новую революционную Россию» [29]. Именно рабочий класс, революционные солдаты и матросы, ведомые партией Ленина, не дали погубить революцию, не позволили разразиться гражданской войне. Кадетская «Речь» вынужденно признавала: «… Выступление Корнилова не могло не усилить крайние левые элементы» [30]. Выход кадетов из состава Временного правительства сузил до предела его социальную базу . Последующие шаги Керенского и Директории показали, что эта власть не только не способна предотвратить экономическую катастрофу , но ведет к её углублению.

      По всем экономическим и финансовым показателям буйство кризиса осенью 1917 г. не знало предела. Страну захлестнула инфляция. Государственный долг к октябрю превысил сумму в 49 млрд. руб. Ощущалась острая нехватка кредитных билетов. Для ликвидации этого дефицита правительство выпустило массу новых бумажных денег – печально известных «керенок», которые обесценивались с каждым днём. Цены на продукты и товары первой необходимости в течение месяца выросли на 340%. И по-прежнему продолжались провальные военные действия на германском фронте, внося свой чудовищный вклад в общую картину разрухи и гибели страны и государства.

      В это время Ленин завершил одну из главных своих работ, «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». В ней он сформулировал программу спасения Родины: рабочий контроль над производством и распределением, национализация банков, слияние их в один государственный банк, национализация крупной промышленности. Он указывал: «Идти вперед в России ХХ века, завоевавшей республику и демократизм революционным путем, нельзя, не идя к социализму…» [31].

      Выборы в Петроградскую думу, прошедшие в начале сентября, укрепили позиции большевиков. Но то, что произошло в Москве, вызвало /126/
      ————–
      28. Там же. 25 авг. /7 сент.
      29. Вестник Европы. 1917. Июль-август.
      30. Речь. 1917. 31 авг. /13 сент.
      31. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. C. 192.

      настоящий шок. Ещё совсем недавно, в июне на выборах в городскую думу москвичи оказали доверие эсерам, отдав им 55% голосов. Большевики тогда получили лишь 11%. Однако всего лишь за три месяца соотношение сил полностьюизменилось . Выборы в районные думы, состоявшиеся 24 сентября, принесли полнуюпобеду представителям РСДРП (б) – 51,3%! Эсеры едва набрали 14%. Дружно поддержали пролетарскуюпартиюрабочие окраины и солдаты Московского гарнизона. «Новое время» вынуждено было признать: «Московские выборы в районные думы дали чрезвычайно яркий результат. Победили большевики. Да ещё как победили!.. Трех месяцев было достаточно для того, чтобы произошел полный разрыв между эсеровской группой и её избирателями». Монархические «Московские ведомости» высказались еще более определенно: «Грозным признаком служат выборы в районные думы в Москве. За большевиками сверкают штыки темных распропагандированных солдат. Что может сделать против этого правительство? Сидящие там, в сущности, повисли в воздухе». «Русское слово» мрачно предсказывало: «Районные выборы в Москве приобретают значение, далеко выходящее за пределы специального круга чисто московских и муниципальных интересов. Это – знамение времени» [32]. Высоко оценил значение этого события В. И. Ленин.

      По стране катилась волна народного гнева. Измученный войной, голодом, лишениями, которым не видно было конца, русский мужик восстал. В способность правительства хоть что-то исправить уже не верили даже те, чьи ставленники окопались в Зимнем дворце. «Беспрерывно заседает Временное правительство, заслушивает “сообщения с мест“, ужасается и шлёт телеграммы о принятии немедленных мер… Но на другой день получается телеграмма: “Все распоряжения сделаны, но не могут быть осуществлены, ибо сила не подчиняется власти!”», – писала газета «Утро России» в первый день октября.

      На фронте одно поражение следовало за другим. Не успели опомниться от потери Риги, как Петроградское телеграфное агентство принесло удручающую весть о высадке германского десанта. По столице поползли тревожные слухи, которые нашли подтверждение на заседании правительства, состоявшемся 5 октября. «Газета-Копейка» сообщала: «Из доклада Керенского выяснилось, что германцы сосредоточивают весь свой флот для нанесения решительного удара нашей обороне с моря. Угроза Ревелю вполне реальна, а в случае падения Ревеля не менее реальной будет угроза самому Петрограду. Налеты цеппелинов – вопрос ближайшего времени. Предотвратить эти налеты невозможно» [33]. /127/
      ————–
      32. Новое время. 1917. 30 сент. /13 окт.; Московские ведомости. 1917. 27 сент. /10 окт.; Русское слово. 1917. 29 сент. /12 окт.
      33. Газета-Копейка. 1917. 6/19 окт.

      Последние недели существования старой России свидетельствуют об агонии режима, не способного управлять страной. Финансовый крах был неизбежен. Газеты писали: «Казна Российской республики трещит от непосильных расходов… Мы захлёбываемся в миллиардах, но мы нищие…». Перешедшая все грани экономическая катастрофа привела к остановке крупнейших и некогда прибыльных предприятий. «Речь» привела убийственную статистику . С марта по июль 1917 г. были закрыты 569 предприятий, работу потеряли 104 570 человек [34].

      Не успела завершиться уборка урожая, а не только города, но и деревня уже были охвачены голодом. Регионы, производившие хлеб, препятствовали его вывозу. Представления о единой России рушились. Набирал силу местный сепаратизм. Из Екатеринодара «Утру России» телеграфировали: «Ввиду отказа Кубани продавать хлеб и отсутствия всяких других продовольственных продуктов, все побережье Черного моря положительно голодает». Особенно тяжелым и трагическим было положение в Нечерноземье: «Голод в Калужской губернии все разрастается. Весь хлеб в деревнях съеден, не осталось даже для посева. Употреблено в пищу все, что можно есть, … население утверждает, что оно начало питаться рубленой соломой, лепешками из растолченных в порошок деревянных «гнилушек» и т. д. Дети умирают массами…».

      Безысходность толкала голодных и измученных людей на отчаянные поступки. С теми, кто пытался нажиться на народной беде, расправлялись беспощадно. Из Курска сообщали: «В городе начались беспорядки. Купца Ворошина тысячная толпа била головой о мостовую, начальник милиции получил пролом головы, жизнь его в опасности. Войска открыли по толпе стрельбу. Положение крайне тревожное» [35].

      По всей России катился вал народных выступлений. Особенно сильными, многочисленными и кровавыми они были в деревне, голодной и разоренной. Министр внутренних дел эсер А. М. Никитин признал: «…За первые десять дней сентября официально зарегистрировано свыше 250 крупных случаев аграрных беспорядков». Сообщившее об этом «Утро России» констатировало: «Анархия постепенно охватывает страну». Слово «анархия» не сходило со страниц газет. «Русские Ведомости» били тревогу: «Погромная волна растет и ширится и все больше захлестывает Россию». «Московские ведомости» предупреждали: «Начинается последний акт всероссийской трагедии. Ясно, что сила перешла в руки крайнего левого элемента нашей революции – так называемых большевиков. Правда, официально они не стоят у власти. … Однако для всякого спокойного наблюдателя, умеющего беспристрастно раз-/128/
      ______________________________
      34. Газета-Копейка. 24 сент. /7 окт.; Речь. 1917. 12 /25 окт.
      35. Утро России. 1917. 6, 7/19, 20 окт.

      бираться в текущих событиях, ясно, что фактически по всей линии торжествуют большевики…» [36].

      Положение на фронте становилось все более тяжелым. Немцы развивали стремительное наступление на море. Петроград оказался перед реальной угрозой неприятельского вторжения. На заседании Временного правительства Керенский внес предложение о переезде правительства из Петрограда в Москву. «Утро России», 8/21 октября сообщало: «…Обществом московских заводчиков и фабрикантов в настоящее время изыскиваются помещения для размещения в них эвакуированных из Петрограда работающих на оборону фабрично-заводских предприятий». Всё, что происходило в России в октябре 1917 г., иначе как агонией власти не назовешь. Не было в стране ни одной сферы общественной, политической, экономической жизни, где наблюдалось хотя бы подобие порядка и организованности. Всё пришло в разлад, на всём лежала печать разрухи и бессилия. Журнал «Русское богатство», подвел итог деятельности Временного правительства с февраля по октябрь: «Важнейшие отрасли государственного ведения одна за другой приходили в катастрофическое состояние. К катастрофе приближалась продовольственная часть. Катастрофически падала добыча топлива. До катастрофических пределов достигало состояние транспорта. С неделю на неделю приходилось ждать полной остановки движения на многих железных дорогах. До катастрофических высот поднималась волна погромов» [37].

      Глубоким трагизмом были проникнуты слова автора передовицы в «Русском Слове»: «Мы переживаем дни, когда даже нечуткое ухо слышит тяжелый шаг истории. Немцы овладели Рижским заливом. Правительство покидает Петроград. В этих потрясающих фактах рушится прошлое, готовится будущее России. Неприятель отбрасывает нас в допетровскую эпоху , в несколько дней и часов мы теряем то, к чему Россия стремилась веками. Такие потери ужасны, как показатель военного бессилия… Бесславно кончается «петроградский период русской революции…» Мы расплачиваемся за грехи не только 7 месяцев революции, но и за века самодержавного гнета… Россия не погибнет, конечно, как бы печально ни кончилась для нас война. Волга будет течь в Каспийское море, русский мужик будет пахать свою убогую ниву, будет тянуться нищая, нудная жизнь. Но ведь не о простом зоологическом существовании, а о существовании, достойном великой страны, поставлен вопрос в эти дни…» [38]. /129/
      ————–
      36. Утро России. 1917. 1/14 окт.; Русские ведомости. 1917. 1/14 окт.; Московские ведомости. 1917. 27 сент./10 окт.
      37. Русское богатство. 1917. № 11–12.
      38. Русское слово. 1917. 7/20 окт.

      Не менее мрачным был прогноз «Московских ведомостей»: «Сумерки сгущаются, наступает беспросветная зимняя ночь, полная ужасов и опасностей. Как мы переживём её, много ли нас уцелеет к утренней заре… Мы наги, мы нищи, мы жалки перед застигшей нас бедой. Нам нечем защищаться, нам не на что надеяться. Наверху царит полная растерянность и безумие. Власть мечется в агонии, но ей ниоткуда нет поддержки, ни сочувствия, ни даже простого доверия» [39].

      Самым тяжелым было положение с продовольствием. «Утро России» писало о том, что продовольственный вопрос вступил в фазис полной анархии: «Крестьяне, рабочие и огромная часть городского населения самовольно захватывают поезда, вагоны, нагружают их купленным по вольной цене хлебом и под своей охраной направляют его в голодные губернии» [40]. По Руси, как в XVII веке в Смутное время, бродили толпы голодных людей. Вслед за голодом хлебным наступал голод топливный. Он ощущался даже в столице. «Газета-Копейка» писала: «По распоряжению городского головы произведено срочное обследование запасов твердого и жидкого топлива на городских складах. Выяснилось, что город находится под угрозой полной остановки самых важных своих предприятий, как водопровод, трамвай, электрические станции и т. д.» [41]. Неиссякаемый поток негативной информации притуплял чувства людей и лишал их надежды. Один из авторов «Московских ведомостей» свидетельствовал: «С удивительным спокойствием перечитываешь самые ужасные известия. Мы перешли грань, за которой уже начинается ледяной холод отчаяния…» [42].

      Не только монархисты, но и представители крупной буржуазии констатировали политический провал Временного правительства. «Утро России» писало: «Да, теперь уже несомненно, что группа людей, волею судьбы фактических стоящих во главе России, – так называемая «революционная демократия» и ее «полномочные органы», – одержима тяжелой формой прогрессивного паралича. Немощная и бессильная, убогая и духовно и физически» [43].

      Россия стояла на пороге новой революции. Все предыдущие события, вся внутренняя и внешняя политика Временного правительства, вся деятельность буржуазных и мелкобуржуазных партий подвели страну и народ к естественному выбору: либо государственный крах, либо – вся власть Советам. /130/
      ————–
      39. Московские ведомости. 10/23 окт.
      40. Утро России. 11/24 окт.
      41. Газета-Копейка». 6/19 окт.
      42.Московские ведомости. 1917. 7/20 окт.
      43. Утро России». 1917. 11/24 окт.

      Ленин возвращается в Петроград, чтобы лично руководить подготовкой к восстанию. До события, которому суждено было открыть новую историческую эпоху , оставались считанные дни.

      Февральская революция дала исторический шанс всем политическим силам в России реализовать на практике свои теоретические построения. Но никто, кроме большевиков, не смог дать адекватных ответов на запросы времени. В 1917 году победила марксистская теория, блестяще воплощенная в практику. /131/

      Октябрьской революции – 100 лет. Сб. ст. – М.: АИРО-ХХI. 2017. С. 115-131.
    • Лаврова Е.М. К вопросу об участии советских комиссий в расследовании обвинений против большевиков в июле 1917 года // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. СПб., 2017. С. 79-95.
      Автор: Военкомуезд
      Лаврова Е.М.
      К вопросу об участии советских комиссий в расследовании обвинений против большевиков в июле 1917 года

      Вопрос об инициаторах массовых выступлений 3 – 5 июля, о виновниках хаоса и кровопролития в Петрограде и о роли, которую в этих событиях сыграли большевики, стал подниматься уже непосредственно в дни кризиса [5]. С 5 июля, после появления известной публикации в газете «Живое сло-/79/-

      5. В воззвании, принятом ВЦИК и ИК СКД 3 июля 1917 г., подчеркивалось, что агитацию за вооруженную манифестацию ведут «неизвестные лица», вопреки «ясно выраженной воле всех без исключения социалистических партий» (Ко всем рабочим и

      во» в центре общественного внимания оказалась предполагаемая связь между большевиками и германским Генеральным штабом [1]. В этих условиях умеренные социалисты, возглавлявшие Всероссийский Центральный Исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов, приняли 5 июля решение образовать две следственные комиссии. Н.Н. Суханов сообщает об этом: «В бюро [ВЦИК – Е.Л.], разумеется, назначили чрезвычайную следственную комиссию по расследованию событий последних дней. Не помню, кто вошел в нее. Но, как всегда, ее работы не привели ровно ни к чему. Впрочем, я даже не знаю, приступила ли она к каким-либо работам» [2]. В тот же день в Таврическом дворце появился Г.Е. Зиновьев, который от имени ЦК большевиков просил ВЦИК принять «самые решительные меры» для реабилитации Ленина и пресечения последствий клеветы. С этой целью, пишет Суханов, «была тут же образована еще одна следственная комиссия», но затем «дело заглохло само по себе» [3].

      Упоминания о советских следственных комиссиях можно найти в работах О.Н. Знаменского, Г.И. Злоказова, О.А. Поливанова, А. Рабиновича [4]. Однако исследователи, в сущности, ограничивались сведениями о создании комиссий и их ликвидации, основным источником служила периодическая печать.

      Публикация в 2012 г. материалов «Предварительного следствия о вооруженном выступлении 3 – 5 июля 1917 г.» вводит в научный оборот документы советских комиссий, которые в 1917 г. были приобщены к следственному делу большевиков. В то же время комментарии к этим документам /80/

      солдатам города Петрограда // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 июля). В то же время, поскольку выступления проходили под большевистскими лозунгами, их, так или иначе, связывали с большевистской агитацией. После того, как в ночь на 4 июля лидеры петроградских большевиков решили поддержать выступление, умеренные социалисты оценивали их действия весьма жестко (см., напр.: Дейч Л. Им не стыдно // Единство. 1917. 5 июля; Нечестный лозунг // Рабочая газета. 1917. 5 июля; Призыв большевиков // Рабочая газета. 1917. 5 июля; Не губите революцию // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 5 июля; [Чернов В.] Масла в огонь // Дело народа. 1917. 5 июля; [Чернов В.] Демагогия – сестра провокации // Дело народа. 1917. 5 июля; Атака против Революции // Воля народа. 1917. 5 июля; Сорокин П. Чьи руки? // Воля народа. 1917. 6 июля).
      1. Ленин, Ганецкий и Ко – шпионы! // Живое слово. 1917. 5 июля.
      2. Суханов Н.Н. Записки о революции. М., 1991. Т. 2. С. 344.
      3. Там же. С. 345 – 346.
      4. О.Н. Знаменский приводит некоторые сведения о Чрезвычайной следственной комиссии (см.: Знаменский О.Н. Июльский кризис. М.; Л., 1964. С. 210 – 211). Г.И. Злоказов и А. Рабинович упоминают советскую комиссию, которая рассматривала обвинение большевиков в связях с Германией (Злоказов Г.И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 28; его же. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов в 1917 г. М., 1997. С. 89 – 90; Рабинович А. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989. С. 44). О создании Бюро ВЦИК двух различных комиссий пишет О.А. Поливанов (см.: Поливанов О.А. Крушение соглашательской политики ЦИК Советов первого созыва (июль – октябрь 1917 г.): Дис. … к. ист. н. Л., 1989. С. 76).

      могут внести путаницу в уже изученные вопросы. В одном из примечаний приводятся, например, такие сведения: «5 (18) июля была образована Чрезвычайная следственная комиссия при Центральном Исполнительном комитете Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для расследования событий, имевших место в Петрограде и его окрестностях 3 – 5 июля 1917 г. Инициатива ее образования принадлежала большевикам, преследующим свои цели, однако членами комиссии были избраны меньшевики – члены Центрального Исполнительного комитета: А.Р. Гоц, Ф.И. Гурвич (Дан), М.И. Либер. Только позже в ее состав вошел большевик А.В. Луначарский. Хотя комиссия и не вела самостоятельного расследования, она осуществляла наблюдение за работой правительственной комиссии. К сентябрю 1917 г. работа комиссии практически сошла на нет» [1]. Как видно, в данном случае Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК), задачей которой было изучение событий 3 – 5 июля в Петрограде, смешивается с комиссией, расследовавшей обвинение большевиков в связях с Германией [2]. Следствием этой ошибки стали неточности и в атрибуции документов, и в определении состава комиссии. Кроме того, известно, что работа обеих комиссий прекратилась еще в июле 1917 г. [3] Таким образом, задача данной статьи в реконструкции функционирования двух советских комиссий через раскрытие вопросов об их составе, направлениях их работы, времени и причинах их ликвидации. Изучение этой проблемы позволяет более полно обрисовать политику ВЦИК после событий 3 – 5 июля, а также отношение умеренных социалистов к обвинениям и к репрессивным мерам против большевиков.

      Идея создать советскую комиссию для расследования событий 3 – 5 июля, в принципе, была вполне закономерной: Советам и раньше приходилось брать на себя расследование чрезвычайных происшествий в Петрограде. Так, 23 апреля 1917 г. Исполнительный комитет Петроградского Совета поручил своим представителям начать сбор материалов о событиях 20 – 21 апреля, а также постановил предложить правительству создать следственную комиссию с участием представителей Исполкома. 19 июня Исполнительный комитет Совета постановил создать комиссию из представителей районных Советов, партий и прокурорской власти для расследования событий на даче Дурново [4]. Уже вечером 4 июля объединенное заседание ВЦИК и ИК СКД признало необходимым образовать следственную комиссию «для выяснения условий возникновения манифестаций и случаев и жертв стрель-/81/

      1. Следственное дело большевиков. М., 2012. Кн. 2. Ч. 1. С. 729.
      2. Стоит отметить, что периодическая печать 1917 года также иногда смешивала названия двух комиссий, именуя комиссию по делу большевиков «Чрезвычайной» (см., напр.: Чрезвычайная следственная комиссия // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 7 июля).
      3. См.: Поливанов О.А. Указ. соч. С. 76.
      4. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году: Протоколы, стенограммы и отчеты, резолюции и постановления общих собраний, собраний секций, заседаний Исполнительного комитета, Бюро Исполнительного комитета и фракций (27 февраля – 25 октября 1917 года). СПб., 1995. Т. 2. С. 352; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. М., 2002. Т. 3. С. 334 – 335.

      бы» [1]. На следующий день оба советских центра вынесли уже более конкретные постановления по этому вопросу. ИК СКД по предложению В.Я. Гуревича принял 5 июля резолюцию с требованием образовать следственную комиссию «для всестороннего выяснения причин и обстоятельств событий последних дней, а также виновников вывода на улицу вооруженных воинских частей и групп населения, виновников происшедших кровавых столкновений и насилий над представителями народной власти и частными лицами». Сформировать комиссию предлагалось из представителей ВЦИК, ИК СКД и Петроградского Совета [2]. В тот же аналогичное постановление об образовании советской следственной комиссии приняло Бюро ВЦИК [3]. В сравнении с резолюцией ИК СКД это постановление отличалось заметной сдержанностью, что объясняется доминированием представителей «оборонческого» крыла партии эсеров. Целью комиссии Бюро ВЦИК называло «расследование событий, имевших место в Петрограде 3-го и 4-го июля», не давая этим событиям предварительной оценки. Сама комиссия именовалась при этом «чрезвычайной комиссией объединенных революционных организаций» [4]. В состав ЧСК предполагалось включить 10 членов ВЦИК, избранных Бюро, [5] и 10 членов ИК СКД [6], 5 представителей Петроградского Совета, по 1 представителю от центральных организаций меньшевиков [7], эсеров и большевиков, по 1 – от местных организаций эсеров, меньшевиков, большевиков и межрайонцев, 5 представителей Городской думы [8], а также представителей Центрального бюро профсоюзов [9] и Центрального совета профессиональных союзов (по 2), центра заводских комитетов, союза рабочих кооперативов и страхового центра (по 1), присяжной адвокатуры (2) и представи-/82/

      1. Объединенное заседание Центр[ального] Исп[олнительного] ком[итета] С[оветов] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов] и Исп[олнительный] ком[итет] кр[естьянских] деп[утатов] 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 6 июля.
      3. Суханов Н.Н. Указ. соч. С. 345.
      4. Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля.
      5. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 67. Установить, кто именно был избран кроме А.В. Луначарского, пока не удалось. Возможно, представителями ВЦИК были А.А. Булат и Л.М. Брамсон (см.: ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 2; ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 7).
      6. Были избраны 11 представителей: П.А. Сорокин, Н.В. Чайковский, М.А. Меркулов, А.А. Акимов, Я.Ф. Зверев, В.М. Дьяконов, В.Я. Гуревич, К.О. Васильев, П.С. Криворотный, Кузьмин, Кондратенков (Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля; см. также: ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1.
      Д. 250. Л. 4).
      7. ОК меньшевиков 7 июля делегировал в комиссию М.С. Иоффе (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 64; РГАСПИ. Ф. 451. Оп. 2. Д. 5. Л. 61).
      8. Городская дума 6 июля делегировала в комиссию А.С. Зарудного, П.В. Сидоренко, М.С. Урицкого, А.Н. Шапиро, Я.Д. Щупака (ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 10).
      9. Центральное бюро профессиональных союзов 6 июля делегировало в комиссию В.В. Шмидта и З.М. Беленького (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 50).

      телей Временного правительства. Однако наиболее многочисленную группу в комиссии должны были составлять представители низовых демократических организаций. Предполагалось, что в ЧСК войдут по два представителя от районных Советов Петрограда, а также Петергофа, Царского Села, Гатчины, Павловска, Красного Села, Ораниенбаума, Кронштадта [1] и по одному представителю от полковых и батальонных комитетов [2]. Позднее на заседании ЧСК был поднят вопрос о привлечении в нее представителей рабочих организаций и фабрик и представителей фронта [3]. Хотя формирование комиссии, по-видимому, так и не было доведено до конца, решение, принятое Бюро ВЦИК 5 июля, позволяет сделать некоторые выводы о характере предполагавшегося расследования. Привлечение в состав комиссии представителей воинских частей и районных Советов свидетельствует о желании детально выяснить ход событий 3 – 4 июля, придав расследованию максимально демократический характер. Очень важно также, что в состав ЧСК на равных основаниях с меньшевиками и эсерами должны были войти представители большевиков и межрайонцев [4]. Помимо представителей от партийных комитетов, «крайне левые» могли войти в комиссию как выборные от других организаций [5]. Во многих случаях такой выбор был вполне ожидаемым. /83/

      1. Районные Советы в июле 1917 г. существовали, по крайней мере, в 14 районах Петрограда (см.: Районные Советы Петрограда в 1917 году: Протоколы, резолюции, постановления общих собраний и заседаний исполнительных комитетов. М.; Л., 1964–1966. Т. 1–3). Вместе с семью Советами пригородных пунктов они имели право делегировать в ЧСК 42 представителей. Сохранились удостоверения представителей 2-го Городского и Петергофского районов и одного из представителей Рождественского района (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 54 – 56, 60 – 61). Сведения об избрании представителей в ЧСК есть также среди материалов Совета 1-го Городского района (Районные Советы Петрограда в 1917 г. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 218).
      2. Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля. Определить количество полковых и батальонных комитетов, имевших право делегировать своих представителей в ЧСК, можно только приблизительно. Исходя из сведений о воинских частях, располагавшихся в Петрограде и пригородах, можно предположить, что таких комитетов было около 40 (см.: Соболев Г.Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985. С. 9 – 13). Среди материалов ЧСК сохранились удостоверения 20 представителей полковых, батальонных, дивизионных и дружинных комитетов, избранных в комиссию; вероятный делегат запасного батальона Петроградского полка представил только удостоверение личности (ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 34 – 49, 57 – 59, 62 – 63).
      3. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 2. Это предложение озвучил П.В. Сидоренко, представитель Городской думы, входивший во фракцию кадетов.
      4. Такой подход к формированию комиссии, естественно, вызывал негативную реакцию «справа». Так, В.Н Львов, вспоминая позднее о «попустительстве» Совета сторонникам Ленина, писал: «…и в довершение всего в следственную комиссию, учрежденную при совете по делу восстания, были включены большевики. Куда же было идти далее по линии единого демократического фронта?» (Львов В.Н. «Революционная демократия» и ее вожди в роли руководителей Временного правительства. Омск, 1919. С. 8).
      5. Одним из них стал Г.И. Бокий, однако определить, какой организацией он был делегирован, не удалось (ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 6).

      Так, оба делегата от Центрального бюро профсоюзов были большевиками [1], а представителем полкового комитета 1-го пулеметного полка стал член ВО ЦК большевистской партии И.Н. Ильинский [2]. Показательно и то, что среди членов ЧСК, делегированных ВЦИК, был А.В. Луначарский. Таким образом, руководители ВЦИК рассчитывали на сотрудничество всех революционных партий и, очевидно, были намерены провести объективное расследование июльского выступления, а не «показательный процесс» над большевиками. Однако представители «крайне левых», вошедшие в комиссию, могли чувствовать себя не слишком уверенно. Так, Луначарский 12 июля обратился к членам ЧСК с письмом, предлагая решить, находят ли они его участие в работах комиссии желательным. Причиной своих сомнений он называл газетную клевету вокруг своего имени, способную вызвать недоверие к нему, особенно в глазах представителей воинских частей, входящих в ЧСК [3]. Деятельность комиссии, по замыслу лидеров ВЦИК, должна была носить открытый характер. Было объявлено, что сведения о ее работе, так же, как и о работе комиссии по делу большевиков, будут дважды в день публиковаться в специальных бюллетенях [4]. Однако реализовать это намерение не удалось.

      Хотя изначально Бюро ВЦИК называло целью комиссии расследование событий 3 – 4 июля, в сохранившихся удостоверениях членов ЧСК, подписанных Н.С. Чхеидзе, указаны более широкие хронологические рамки расследования: 2 – 6 июля [5]. Это говорит о том, что задачей комиссии должно было стать расследование не только самого выступления и предшествовавших ему событий, но и эксцессов «справа», происходивших уже после прекращения демонстраций [6]. Некоторые социалисты, видимо, предполагали, что ЧСК не ограничится только исследованием произошедших событий, но сможет также решать судьбу участников выступления. Так, меньшевистская «Рабочая газета», сообщая 7 июля о переговорах Б.О. Богданова с делегацией кронштадтцев, указывала, что вопрос о возвращении им конфискованного оружия, а также об арестах и судебном преследовании «будет решен впоследствии согласно решению Чрезв[ычайной] следствен[ной] комиссии Центр[ального] Исп[олнительного] ком[итета]» [7].

      Первое заседание Чрезвычайной следственной комиссии состоялось уже 5 июля в 8 часов вечера, следующее было назначено на 6 июля, а третье /84/

      1. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. Л. 50.
      2. Там же. Л. 47.
      3. Там же. Л. 67.
      4. Ко всем гражданам // Рабочая газета. 1917. 7 июля; Воззвание // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля.
      5. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 5.
      6. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 11 – 11 об., 13 – 14, 28 – 29; Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. М., 1959. С. 70.
      7. Сдача Петропавлов[ловской] крепости // Рабочая газета. 1917. 7 июля.

      – на 8 июля [1]. Согласно протоколу заседания 8 июля [2], участие в нем приняли 26 человек. Председателем собрания, который, возможно, и занимал должность главы ЧСК, был трудовик А.А. Булат. Предметом обсуждения были задачи и полномочия комиссии. Позицию ВЦИК по этому вопросу обозначил Булат: «По духу Исп[олнительного] ком[итета] мы являемся следств[енной] комиссией для освещения происшедших событий и освещение должно носить общественный характер и в наши задачи не входит изобличение отдельных лиц» [3]. Один из участников заседания, некий Глазберг, ссылаясь на то, что «в газетах появились заявления о роли большевиков в этом движении», заявил, что цель комиссии – исследовать не только «события вообще», но и роль в них большевистских организаций [4]. Реакция других членов комиссии на это предложение весьма показательна. А.И. Лосев, представитель полкового комитета 4-го Донского казачьего полка, заявил, что комиссия «должна быть беспартийной» [5]. Против «следствия над большевиками», т.е. против придания работам ЧСК выраженной политической окраски, выступил и П.А. Сорокин, полагавший, что комиссия должна лишь выяснить роль «отдельных лиц» [6]. Резолюция, принятая по предложению Сорокина, объявляла задачей ЧСК «объективное обследование событий в широком их масштабе и всестороннее выяснение причин возникновения этих событий и обстановки их дальнейшего развития, в частности выяснение роли воинских частей, рабочих, политич[еских] и обществ[енных] организаций и отдельных лиц, принимавших участие в событиях 2 июля и последующих дней» [7].

      Как видно, уже 8 июля членов ЧСК беспокоило возможное соперничество с официальным следствием – и они были готовы к ограничению собственных полномочий. Интересно, что в начале заседания П.А. Сорокин высказался за то, чтобы комиссия получила большие полномочия, и, между прочим, была наделена правом проводить аресты и обыски, однако поддержки других участников заседания последнее предложение не получило [8]. В резолюции, которую затем предложил Сорокин, напротив, говорилось, что существование двух следственных органов, наделенных одинаковыми полномочиями и ставящих перед собой одинаковые задачи, может привести к «нежелательным конфликтам». Резолюция подчеркивала «чисто общественный» характер работы советской комиссии, объявляя, что она «не вмешивается в действия правит[ительственной] следств[енной] власти, не претендует на права последней, а берет на себя лишь всестороннее исследование собы-/85/

      1. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 57 об. – 57; Следственная комиссия о событиях 3 и 4 июля // Дело народа. 1917. 6 июля; Заседание чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 8 июля.
      2. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 2 – 2 об., 5.
      3. Там же. Л. 2.
      4. Там же. Л. 2 об.
      5. Там же.
      6. Там же.
      7. Там же. Л. 4 об.
      8. Там же. ЛЛ. 2 – 2 об.

      тий, путем осмотра, опроса и всеми доступными ей законными способами с целью наиболее полного освещения происшедших событий» [1].

      Предметом отдельной дискуссии стал вопрос о предоставлении материалов, собранных ЧСК, официальному следствию. За предоставление правительственной комиссии всех материалов высказался М.С. Урицкий, единственный представитель «крайне левых», выступление которого зафиксировано в протоколе [2]. В то же время А.А. Булат заявил, что сотрудничество с властями может вызвать недоверие к советской комиссии. Свое личное отношение к такому сотрудничеству Булат выразил так: «Не желаю быть в роли сыщика, раз для полноты освещения нужно сообщать правительственной Комиссии наш материал» [3]. Эти слова показывают, что даже после июльских событий умеренные социалисты считали предосудительным содействовать репрессиям против «товарищей по революции».

      Основным направлением деятельности ЧСК должен был стать сбор информации о событиях 2 – 6 июля. В некоторых районах отдельные следственные комиссии создавались районными Советами. В частности, такие комиссии были созданы в Адмиралтейском и Нарвском районах [4]. Однако приступить к активной работе ЧСК, по-видимому, не успела. Анализ собранных ею материалов показывает, что инициатива обращения к комиссии практически во всех случаях принадлежала самим свидетелям. Некоторые из свидетелей стремились дать показания против большевиков, другие же, как солдат-большевик С.М. Контюряев, напротив, могли сообщать ЧСК о контрреволюционных попытках «справа» [5]. Показания в некоторых случаях принимали сотрудники Военного отдела ВЦИК [6]. Возможно, это объясняется тем, что сформировать собственный аппарат ЧСК не успела.

      7 июля Временное правительство постановило сосредоточить «все дело расследования организации вооруженного выступления в Петрограде» в руках прокурора Петроградской судебной палаты и обязать «все правительственные и общественные учреждения, равно как должностных и частных лиц, в распоряжении которых окажутся имеющиеся по этому делу сведения и материалы, немедленно доставить их прокурору Петроградской судебной палаты». В заседании 7 июля участвовали Г.Е. Львов, А.Ф. Керенский, М.И. Терещенко, В.М. Чернов, И.Г. Церетели, М.И. Скобелев, А.В. Пешехонов, Д.И. Шаховской, В.Н. Львов; присутствовал также И.В. Годнев. Подробности дискуссии по этому вопросу неизвестны, однако можно заметить, что члены кабинета, непосредственно связанные с ВЦИК – И.Г. Церетели, М.И. Скобелев и В.М. Чернов – заведомо находились в /86/

      1. Там же. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 2.
      3. Там же. Л. 2 об.
      4. Районные Советы Петрограда в 1917 г. Т. 1. С. 27; ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 69 – 73.
      5. ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 5. ЛЛ. 8 – 10 об., 19 – 21 об.
      6. Там же. Л. 8.

      меньшинстве. 9 июля это постановление было опубликовано [1]. Это решение фактически означало упразднение и Чрезвычайной следственной комиссии, и советской комиссии по делу большевиков. Здесь следует учитывать, что 9 июля объединенное заседание ВЦИК и ИК СКД предоставило Временному правительству неограниченные полномочия для спасения революции [2].

      Открытый конфликт с правительством из-за расследования событий 3–5 июля, очевидно, не мог не подрывать созданную конструкцию власти. Однако если о ликвидации советской комиссия по делу большевиков было объявлено уже 9 июля, то вопрос о судьбе ЧСК был решен не сразу. Возможно, лидеры ВЦИК пытались найти компромисс, позволяющий не подрывать авторитет правительства и в то же время обеспечить влияние «демократии» на ход расследования. 11 июля на заседании Бюро ВЦИК было решено «предложить Вр[еменному] правительству образовать при себе Штаб для расследования событий 2 – 4 июля, куда должны стекаться все полученные сведения и куда должны быть направлены все относящиеся к этим событиям материалы, поступившие в Ц.К.». Прозвучало также предложение привлекать исполнителей в этот Штаб по рекомендации ВЦИК, но этот вопрос был «временно снят» [3]. Однако успеха обращение к правительству по этому вопросу, очевидно, не имело.

      Тем временем, работа ЧСК продолжалась еще несколько дней: на 9 июля было назначено заседание Бюро комиссии [4], на 12-е – заседание Бюро, а затем комиссии в целом [5]. 14 июля вопрос о ЧСК был вновь поднят на заседании Бюро ВЦИК. Были озвучены две точки зрения членов комиссии. Одни, «исходя из наличности правительственной комиссии», считали деятельность советской комиссии законченной, другие же настаивали на продолжении ее работы, «в виду значения ее, как органа общественно-политического, имеющего возможность, в отличие от чисто Следственной комиссии, заняться еще и общим анализом условий выступления». Однако в итоге Бюро постановило считать деятельность комиссии ликвидированной [6].

      В «Известиях» после ликвидации ЧСК было опубликовано сообщение, что ее документация передана юридическому отделу ВЦИК. Членам комиссии, занимавшимся «обследованием воинских частей, фабрик и заводов», /87/

      1. Журналы заседаний Временного правительства: Март – октябрь 1917 года. М., 2004.
      Т. 3. С. 61 – 63; Постановления Временного правительства // Вестник Временного правительства. 1917. 9 июля.
      2. Учреждение революционной диктатуры // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 11 июля.
      3. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 156. Л. 1б.
      4. Заседание Бюро Чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 9 июля.
      5. Общее собрание Чрезвычайной следственной комиссии // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 12 июля.
      6. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 159. Л. 2; В Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета. Заседание 14 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 15 июля.

      предлагалось передать все материалы секретарю отдела [1]. При этом еще 13 июля Следственная комиссия Военного отдела ВЦИК направила прокурору Петроградской судебной палаты «шесть дел о событиях 2–6 июля <…>, направленные ранее в Особую Следственную Комиссию Центрального Исполнительного Комитета Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов». По-видимому, речь здесь шла о материалах ЧСК [2]. Позднее прокурору Петроградской судебной палаты были переданы и другие материалы. Согласно сохранившейся в ЦГИА справке, три документа были затем направлены следователю П.А. Александрову, а ряд других – прокурору окружного суда, а также главнокомандующему Петроградским военным округом [3].

      Еще более короткой оказалась деятельность советской «следственной комиссии для расследования дела по обвинению некоторых членов фракции большевиков в сношениях с Германией». Решение о ее создании было принято на заседании Бюро ВЦИК 5 июля после просьбы Г.Е. Зиновьева. Причины обращения большевиков к заступничеству ВЦИК в критический для партии момент понятны. Советская следственная комиссия должна была, с точки зрения большевиков, выполнить вполне определенную задачу. «Мы были убеждены, что следственная комиссия Ц[ентрального] Исп[олнительного] ком[итета] разберется в этом гнусном обвинении и выступит с авторитетным опровержением и вместе с тем привлечет к позорному столбу авторов инсинуации», – писал в августе 1917 г. один из большевистских публицистов [4]. Очевидно, большевики не ошибались, предполагая, что лидеры ВЦИК расценят обвинение против их партии как «новое дело Дрейфуса»: об этом говорят еще попытки Н.С. Чхеидзе и И.Г. Церетели воспрепятствовать публикации «разоблачительных» документов в ночь на 5 июля [5]. От имени Бюро ВЦИК и ИК СКД было объявлено, что «ими приняты меры к полному и строгому расследованию всего дела как судебными органами, так и особой комиссией, выделенной из состава Ц.И.К», и результатом расследования станет «либо привлечение виновных к ответственности, либо преследование распространителей этих слухов за клевету» [6]. До окончания работ комиссии ВЦИК призывал «воздержаться от распространения позорящих обвинений и от выражения своего отношения к ним», объявив недопустимыми «всякого /88/

      1. Извещения // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 19 июля; То же. 20 июля.
      2. ЦГИА СПб. Ф. 1695. Оп. 4. Д. 2. Л. 36.
      3. Следственное дело большевиков. Кн. 2. Ч. 1. С. 202 – 204; ЦГИА СПб. Ф. 934. Оп. 1. Д. 4. Л. 1.
      4. Данишевский Н. О клевете и насилии // Пролетарское дело. 1917. 11 августа.
      5. [Ленин Н.] Где власть и где контрреволюция? // Листок «Правды». 1917. 6 июля; Шестой съезд РСДРП (большевиков). Протоколы. М., 1958. С. 19; Церетели И.Г. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917 – 1918. М., 2007. С. 219 – 220.
      6. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.

      рода выступления по этому поводу» [1]. Таким образом, лидеры ВЦИК – в крайне сложной для Советов обстановке – взяли на себя защиту своих политических противников. Следует подчеркнуть, что 5 июля речь шла еще не об официальном обвинении большевиков в государственной измене, а лишь о слухах, появившихся «в отдельных органах прессы и в уличных листках» [2]. Руководителям Советов и до июля 1917 г. приходилось сталкиваться с «позорящими обвинениями» против известных революционеров и проводить их негласную проверку [3]. Однако теперь работа комиссии должна была носить публичный характер, что делало ее особенно ответственной. Возможно, именно поэтому в комиссию, помимо Ф.И. Дана, А.Р. Гоца и М.И. Либера, членов руководящей группы ВЦИК, которые обычно брали на себя подобные расследования, вошли также двое членов ВЦИК с юридическим образованием – В.Н. Крохмаль и М.Я. Гендельман [4].

      Очевидным условием работы советской комиссии должно было стать согласие большевиков безоговорочно сотрудничать со следствием. Характерно, что большевики, имена которых фигурировали в материале «Живого слова», публично подчеркивали свою готовность предоставить ВЦИК «соответствующие и исчерпывающие объяснения». С таким заявлением 5 июля выступил М.Ю. Козловский [5]. Я.С. Ганецкий, В.В. Воровский и К.Б. Радек, члены Заграничного бюро ЦК большевиков в Стокгольме, узнав об образовании Советом следственной комиссии, 9 июля направили в Петроград телеграмму, требуя, чтобы представители Совета допросили их по делу Ленина [6].

      Сообщая об образовании комиссии по делу большевиков, «Известия» ссылались на решение Бюро ВЦИК и ИК СКД [7]. Ссылка на оба советских центра, очевидно, должна была придать заявлению больший политический вес. Однако выборы в комиссию были проведены в отсутствие членов ИК СКД [8]. 7 июля члены ИК СКД выразили желание избрать в комиссию своих /89/

      1. От Центр[ального] Исп[олнительного] комитета // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      2. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      3. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинения в связях с Германией как внутренняя проблема революционного сообщества в 1917 г. // Герценовские чтения 2015. Актуальные проблемы русской истории. СПб., 2016. С. 210 – 229; Лаврова Е.М. Петроградские социалисты и проблема расследования обвинений в «провокации» в 1917 г. // Клио. Журнал для ученых. 2014. № 8 (92). С. 85 – 93.
      4. Чрезвычайная следственная комиссия // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 7 июля.
      5. Письмо т. Козловского // Листок «Правды». 1917. 6 июля.
      6. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 2338. Л. 18. 15 (28) июля члены ЗБ ЦК опубликовали текст этой телеграммы, отметив, что не получили на нее ответа (Воробцова Ю.И. Деятельность представительства ЦК РСДРП (б) в Стокгольме. (Апрель – ноябрь 1917 г.). М., 1968. С. 64).
      7. Заседание Бюро Центр[ального] Исп[олнительного] комитета 4 июля // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 6 июля.
      8. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.

      представителей и поручили Бюро комитета выяснить «количество членов, которое должно быть избрано» [1]. Однако на следующий день Н.В. Чайковский сообщил, что это намерение вызвало резкий протест членов комиссии: они «обещали в таком случае уйти» – и Н.Д. Авксентьев от имени ИК СКД обязался «ничего не предпринимать» [2]. Информация о категорическом нежелании членов комиссии допустить в нее представителей ИК СКД представляется довольно любопытной. Можно предположить, что последние в той или иной степени расходились с руководителями ВЦИК в оценке обвинения большевиков в связях с Германией. Г.Е. Зиновьев позднее утверждал, что Н.В. Чайковский на заседании Бюро 5 июля открыто выразил сочувствие обвинению, заявив, «что дыма без огня не бывает» [3]. Зиновьева сложно считать беспристрастным свидетелем, а выступления «правых» народников в печати по поводу обвинения Ленина были довольно сдержанными. В то же время, с учетом «германофобии» в правоэсеровских кругах, вполне вероятным кажется, что лидеры ИК СКД считали обвинение против большевиков куда более серьезным, чем руководители ВЦИК [4]. Последние, по словам Суханова, полагали, что расследовать надо «не вопрос о продаже России Лениным, а разве только источники клеветы» [5]. Однако для публичной реабилитации большевиков комиссия должна была противопоставить обвинениям, озвученным в «Живом слове», конкретные аргументы.

      Первое и, по-видимому, единственное заседание комиссии состоялось 6 июля. Присутствовали все члены комиссии кроме А.Р. Гоца. На заседание был приглашен Б.А. Веселовский, сотрудник секретариата ЦК большевиков, отвечавший за телеграфную переписку с Заграничным Бюро ЦК в Стокгольме [6]. Материалы его допроса позволяют заключить, что советская комиссия стремилась, прежде всего, проверить сообщение, что «немецкие деньги» поступают к большевикам через посредничество Я.С. Ганецкого [7]. В своих показаниях Веселовский описал порядок пересылки корреспонденции в Стокгольм, а также передал комиссии тетрадь со счетами по отправке телеграмм в Стокгольм и копии некоторых из них. Комиссия задавала также вопросы о коммерческой деятельности Ганецкого и его отношениях с /90/

      1. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 8 июля.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      3. Годовщина 3 – 5 июля. Речь Г. Зиновьева на заседании Петроградского Совета р[абочих] и кр[асно]армейских депутатов // Бухарин Н.[И.], Зиновьев Г.[Е.] Июльские дни 1917 г. М., 1918. С. 11; Зиновьев Г.[Е.] Ленин и июльские дни // Пролетарская революция. 1927. № 8 – 9. С. 64.
      4. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинения в связях с Германией как внутренняя проблема революционного сообщества в 1917 г. С. 210 – 229.
      5. Суханов Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 346.
      6. Следственное дело большевиков. Кн. 1. С. 509.
      7. Сходной логики придерживался и В.И. Ленин (см. подробн: [Ленин Н.] Где власть и где контрреволюция? // Листок «Правды». 1917. 6 июля).

      А.Л. Парвусом [1]. Кроме того, 6 июля члены советской следственной комиссии присутствовали на допросе бывших руководителей Департамента полиции и Охранного отделения в Петропавловской крепости [2]. Основной целью допроса была проверка сведений о принадлежности Л.Б. Каменева к секретной агентуре Киевского охранного отделения [3]. Одновременно проверялось предположение о причастности к «провокации» других большевистских лидеров [4]. Такое объяснение действий большевиков, по-видимому, было довольно распространенным. Допрос проводили члены Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, но присутствие членов советской комиссии на этом допросе, говорит, что в тот момент их полномочия сомнений не вызывали [5].

      7 июля советская комиссия должна была провести допрос Ленина, Зиновьева и Каменева. С просьбой назначить час для допроса руководители большевиков сами обратились в письме к А.Р. Гоцу6. Утром 7 июля они получили ответ, что комиссия приедет на условленную квартиру (вероятно, квартира С.Я. Аллилуева (10-я Рождественская ул., д. 17, кв. 20), где Ленин находился с утра 7 июля до вечера 9 июля) в 12 часов дня. Вечером 7 июля В.И. Ленин и Г.Е. Зиновьев составили письмо, в котором констатировали, что «до сих пор комиссия не явилась и ничего не дала о себе знать» и снимали с себя ответственность за замедление расследования [7]. Лидеры ВЦИК ни в 1917 г., ни позднее не объясняли, почему допрос Ленина не состоялся. Однако с учетом обстановки в Петрограде, это представляется вполне объяснимым. В ночь на 7 июля Временное правительство отдало приказ об аресте организаторов и руководителей вооруженного выступления. С этим – после сопротивления – вынуждены были согласиться и лидеры умеренных социалистов [8]. В таких условиях проведение конспиративных встреч с лидером большевиков неизбежно поставило бы руководство ВЦИК в двусмысленное и даже опасное положение, полученные таким путем сведения не-/91/

      1. Следственное дело большевиков. Кн. 1. С. 509–510.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1а. Д. 377. Л. 12.
      3. См. подробн.: Лаврова Е.М. Обвинение Л.Б. Каменева в «провокации» в 1917 году: два расследования // Герценовские чтения 2012. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2013. С. 153 – 163.
      4. Блок А.А. Дневник. М., 1989. С. 226.
      5. Членом этой комиссии был и В.Н. Крохмаль, одновременно входивший в советскую комиссию по делу большевиков.
      6. В.И. Ленин. Неизвестные документы, 1891 – 1922. М., 1999. С. 212. Роль посредника, возможно, сыграл эсер В.Н. Каплан, который, по просьбе большевиков, вместе с И.С. Ашкенази сопровождал Ленина при переезде с квартиры М.В. Фофановой на квартиру Н.Г. Полетаева в ночь на 7 июля (ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 5. Д. 3443. Л. 2).
      7. В.И. Ленин. Неизвестные документы. С. 212.
      8. См. подробн.: The Catastrophe: Kerensky's own story of the Russian Revolution [Электронный ресурс] – Электронные текстовые данные. – Режим доступа: https://www.marxists.org/reference/archive/kerensky/1927/catastrophe/ch10.htm; Львов В.Н. «Революционная демократия» и ее вожди в роли руководителей Временного правительства. С. 8.

      возможно было использовать для публичной реабилитации большевиков. Необходимым условием работы советской комиссии становилось подчинение В.И. Ленина приказу об аресте. Как известно, именно 7 июля лидеры большевиков обсуждали этот вопрос, а В.П. Ногин и Г.К. Орджоникидзе вели переговоры об условиях содержания Ленина в тюрьме с руководителями ВЦИК [1]. Однако в результате большевики приняли решение, что Ленину следует уклониться от ареста [2]. А. Рабинович полагает, что на решение Ленина повлияла информация об отказе ВЦИК от собственного расследования обвинений [3]. В письме в редакцию «Пролетарского дела» Ленин действительно объяснял свой отказ подчиниться приказу об аресте в том числе и тем, что ВЦИК «под давлением сил контрреволюции» распустил созданную ранее комиссию [4]. Однако это письмо было написано не раньше 9 июля [5], то есть уже после того, как о ликвидации советской комиссии было объявлено в печати [6]. Само решение о роспуске комиссии, вероятно, было принято 8 июля, поскольку еще в этот день ее работа обсуждалась на заседании ИК СКД [7]. Нельзя, конечно, исключать, что еще 7 июля Ленин мог, оценив политическую обстановку, сделать вывод о предстоящем решении ВЦИК [8]. Однако в его заметках «К вопросу о явке на суд большевистских лидеров», которые датируются 8 июля, этот аргумент упомянут не был [9]. Более вероятным поэтому кажется, что большевистский лидер постфактум сослался на ликвидацию комиссии для оправдания своего решения.

      В свою очередь, руководители ВЦИК имели основания считать, что, уклонившись от ареста, В.И. Ленин и Г.Е. Зиновьев нарушили обязательства, вытекавшие из согласия ВЦИК образовать комиссию по их делу, и это могло ускорить решение о ликвидации комиссии [10]. С другой стороны, после начала официального расследования дела Ленина советская комиссия едва ли могла играть самостоятельную роль. Ее возможности, в сравнении с возможностями официальных следственных органов, были весьма ограниченными. В сущности, советская комиссия могла только опрашивать самих большевиков и изучать те документы, которые они были готовы добровольно передать комиссии. Доказать отсутствие связи между большевиками и /92/

      1. Орджоникидзе Г.К. Ильич в июльские дни // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. М., 1990. Т. 4. С. 240 – 241.
      2. Там же. С. 241.
      3. Рабинович А. Указ. соч. С. 60.
      4. Ленин Н., Зиновьев Г. Письмо тт. Ленина и Зиновьева // Пролетарское дело. 1917. 15 июля.
      5. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 4. С. 287.
      6. От следственной комиссии Вс[ероссийского] Исп[олнительного] комитета // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 9 июля.
      7. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      8. Именно так впоследствии интерпретировал события Л.Д. Троцкий (см.: Троцкий Л.Д. История русской революции. М., 1997. Т. 2. Ч. 1. С. 93).
      9. Ленин В.И. К вопросу о явке на суд большевистских лидеров // Ленин В.И. ПСС. М., 1969. Т. 32. С. 433 – 434.
      10. Церетели И.Г. Кризис власти. С. 234.

      Германией таким способом было бы крайне непросто. К тому же, события 3–5 июля резко усилили позиции противников Советов, и их отношение к расследованию изначально было негативным. По свидетельству Н.Н. Суханова, через два дня после образования комиссии был поставлен вопрос о ее переизбрании, «поскольку в ее члены первоначально попали одни только евреи» и реабилитация В.И. Ленина таким составом комиссии «могла послужить только источником новой черносотенной кампании против Совета» [1]. О том, что участие в комиссии «лиц с иностранными фамилиями» вызывает недовольство, упоминал и Н.В. Чайковский на заседании ИК СКД 8 июля [2]. Однако, проблемой, вероятно, был не только и не столько национальный состав комиссии. Правосудие революционеров, авторитетное для представителей «левого» лагеря, после июльских событий не могло удовлетворить общественное мнение. «Справа» открыто раздавались обвинения, что единственная цель советской следственной комиссии – выгородить и спасти большевиков [3]. ЦК кадетской партии публично требовал от Временного правительства обеспечить «правильную деятельность государственного суда», подчеркивая, что она «не может быть ни заменяема, ни останавливаема какими бы то ни было расследованиями партийных или иных организаций» [4]. Еще более откровенными были высказывания «правой» печати. «Партийные суды? Негласные разбирательства? Мы их знаем и мы должны заранее заявить: им не верим. Сколько времени суды покрывали Евно Азефа! Не партийный ли суд оправдал Малиновского? Пусть подобного рода суд оправдает Ленина хотя бы единогласно. Его приговору цена будет грош!», – писала «Русская воля» [5]. В таких условиях противодействовать распоряжению Временного правительства от 7 июля было практически невозможно. Уже 10 июля В.Н. Крохмаль передал все материалы, собранные советской комиссией, прокурору Петроградской судебной палаты [6].

      Итак, расследование событий 3 – 5 июля, а также обвинений большевиков в государственной измене перешло в руки официальных властей. В соответствии с требованием Бюро ВЦИК, выдвинутым 8 июля [7], представители Советов были включены в состав «Особой следственной комиссии для расследования степени участия воинских частей в восстании 3 – 5 июля 1917 г.» [8], однако ролью, отведенной этой комиссии, даже умеренные социалисты /93/

      1. Суханов Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 345 – 346.
      2. Исполнительный комитет // Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 9 июля.
      3. Сокольников В. Позор // Живое слово. 1917. 7 июля.
      4. Воззвание ЦК. 7 июля 1917 г. // Протоколы Центрального комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии. М., 1998. Т. 3. С. 382.
      5. Гримм Э. Суд идет // Русская воля. 1917. 7 июля (утр.вып.).
      6. Следственное дело большевиков. Кн. 2. Ч. 1. С. 12.
      7. Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. С. 61.
      8. От ВЦИК: А.А. Булат (трудовик) и М.С. Бинасик (меньшевик), от Петроградского Совета: Г.Б. Скалов (меньшевик) и А.В. Сомов (трудовик), а в качестве их заместителей – эсеры В.Г. Заварин и Е.И. Огурцовский, от ИК СКД: И.П. Пасечный и М.Л. Турабин (Июльские дни // Красный архив. 1927. Т. 4 (23). С. 4).

      были откровенно недовольны. На заседании солдатской секции Петроградского Совета 21 июля Е.И. Огурцовский сообщил, что комиссия крайне стеснена в своих действиях: не она «указывает по выяснению всех обстоятельств, какой полк подлежит расформированию, а Штаб [Петроградского военного округа – Е.Л.] указывает комиссии и предлагает поставить свой штамп под распоряжением Штаба» [1]. Как видно, члены руководства ВЦИК понимали отрицательные последствия ликвидации советских комиссий. Так, на заседании Бюро ВЦИК 4 августа Б.О. Богданов с сожалением отметил, что в следственную комиссию не были привлечены «общественные элементы», а прокурорская власть, проводящая расследование, сосредоточилась не на обвинении большевиков в вооруженном восстании, а на обвинении их в шпионаже [2]. У рядовых представителей «демократии» официальное следствие изначально вызывало куда меньше доверия, чем советская комиссия. Уже 22 июля члены районного Совета 1-го Городского района обратились во ВЦИК с предложением возобновить работу ЧСК [3]. 7 августа рабочая секция Петроградского Совета приняла резолюцию, требующую создания «гласной Следственной комиссии с участием представителей Совета», а 18 августа это требование поддержало общее собрание Совета [4]. Большевики также требовали от ВЦИК создать «комиссию из представителей всех революционных партий» по делу Ленина [5]. По-видимому, большевики отчетливо понимали, что имеют куда больше возможностей оправдать себя перед такой комиссией, чем перед государственным судом. Выступая 27 июля на партийном съезде по вопросу о явке В.И. Ленина на суд, Н.И. Бухарин заявил: «На этом [государственном] суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Парвус писал о Ленине. Докажите, что Парвус – не шпион! Чтобы распутать все, нужны совершенно иные условия <…> Мы должны <…> категорически требовать не суда присяжных, а суда и следствия из представителей революционных партий» [6]. В то же время ликвидация советских следственных комиссий позволяла большевикам дискредитировать лидеров ВЦИК, обвиняя их в нарушении собственных обещаний [7]. Передачу материалов, собранных ЧСК, официальным властям они и вовсе трактовали как предательский шаг [8].

      1. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. М., 2003. Т. 4. С. 67.
      2. Меньшевики в 1917 году. М., 1995. Т. 2. С. 225, 227.
      3. ГА РФ. Ф. Р-6978. Оп. 1. Д. 250. Л. 24. См. также: Районные Советы Петрограда в 1917 г. Т. 1. С. 221.
      4. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 4. С. 116, 136.
      5. Резолюция съезда РСДРП о суде по делу Ленина и др. // Рабочий и солдат. 1917. 28 июля.
      6. Шестой съезд РСДРП (большевиков). С. 34.
      7. См. выступления В.П. Ногина на заседаниях ВЦИК и ИК СКД 9 и 13 июля (Учреждение революционной диктатуры // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 11 июля; Объединенное заседание Цен[ального] Комит[ета] Сов[ета] раб[очих] и с[олдатских] д[пепутатов] и Исп[олнительного] ком[итета] кр[естьянских] деп[епутатов] // Известия Петроградского Совета рабочих и

      А.Г. Шляпников позднее писал: «ЦИК, вернее его соглашательское бюро, обещало произвести расследование всего дело, но так как расследование это им было политически невыгодно, то все их обещания остались невыполненными. Все соглашатели стремились использовать события 3 – 4 июля для ликвидации самого существования нашей партии» [2]. Г.И. Злоказов также связывал ликвидацию советской комиссии по делу большевиков с стремлением лидеров ВЦИК «освободиться от нежелательного критического оппонента» [3]. Однако решения, принятые Бюро ВЦИК 5 июля, а также высказывания умеренных социалистов, входивших в ЧСК, показывают, что руководство ВЦИК стремилось к объективному расследованию событий 3–5 июля, не предрешая вопрос о виновности большевиков в организации выступления. Также лидеры ВЦИК приняли доступные им меры, чтобы опровергнуть обвинения большевиков в государственной измене. Ликвидация советских следственных комиссий едва ли была продиктована желанием руководства ВЦИК осложнить положение большевиков. Решающую роль здесь сыграло требование Временного правительства передать расследование в руки официальных властей, а также откровенное недоверие значительной части общества к расследованию обвинений против большевиков социалистами. /95/

      1. Солдат Б. Они не предатели революции // Рабочий и солдат. 1917. 30 июля.
      2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. М., 1994. Т. 3. С. 645.
      3. Злоказов Г.И. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК Советов в 1917 г. С. 90.

      Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. ст. / Ред. колл.: А.Б. Николаев (отв. ред. и отв. сост.), Д.А. Бажанов, А.А. Иванов. СПб., 2017. С. 79-95.
    • Войско Польско Берлин брало, а Радяньско - помогало...
      Автор: Чжан Гэда
      Коли возник вопрос, чем пилсудчики собирались воевать против РККА после 1920 г. и чем они смогли "воевать" против немцев и РККА в 1939 г. - пожалуйста:




      Уланские усы и фанаберия гоноровой шляхты учитываются отдельно - это +9000 к скиллу атаки 
    • Козлов А.И. Черноморский флот и советско-германские отношения в 1918 году // Вопросы истории. №5. 1984. С. 28-43.
      Автор: Военкомуезд
      ЧЕРНОМОРСКИЙ ФЛОТ И СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В 1918 ГОДУ
      А.И. Козлов

      Весной 1918 г. объединенные силы германских империалистов и внутренней контрреволюции — монархистов, кадетов, украинских буржуазных националистов, эсеров, меньшевиков и пр. — сначала с помощью обмана, а затем грубой силы пытались вырвать из рук молодого Советского государства находившийся в Севастополе Черноморский флот. Опираясь на революционных трудящихся и моряков, партия большевиков, Советское правительство и В. И. Ленин сорвали замыслы врагов. Однако навязанная контрреволюцией борьба создала угрозу всей системе строившихся на основе Брестского договора советско-германских отношений, обрела международный характер и превратилась в важную составную часть внутренней и внешней политики РСФСР. Этот аспект проблемы в советской литературе, в том числе в обобщающих изданиях [1], еще не получил необходимой разработки, в затрагивающих его работах [2] главное внимание уделяется событиям, происходившим на самом флоте в обстановке нависшей над ним опасности со стороны германских войск.

      Между тем существующие документальные публикации [3] и мемуарные источники [4] дают возможность более полно раскрыть эту страницу истории защиты Советской Республикой завоевании Октября. Особую ценность представляют запечатлевшие ее значение документы, замечания и высказывания Ленина, решения, постановления, ноты, записки, протесты Советского правительства. Ленинские документы являются не только методологической основой исследования, но и источником фактических знаний. Письмо, направленное Г. К. Орджоникидзе 14 марта 1918 г. [5], «Протест германскому правительству против оккупации Крыма», «Заключительное слово по докладу о текущем моменте 28 июня» на IV конференции профсоюзов и фабзавкомов Москвы (1918 г.) [6] раскрывают миролюбивый курс партии и агрессивность политики кайзе-/28/

      1. История СССР с древнейших времен до наших дней. т. VII. М. 1967; Очерки истории Коммунистической партии Украины. Киев. 1977; Гражданская война в СССР. Т. 1. м. 1980; История внешней политики СССР. 1917—1980. Изд. 4-е, перераб. и доп. Т. I. M. 1980; и др.
      2. Среди работ последних лет см.: Селяничев А. К. В. И. Ленин и становление Советского Военно-Морского Флота. М. 1979; Сирченко И. T. Выполняя приказ В. И. Ленина... М. 1979; Петров В. И. Отражение Страной Советов нашествий германского империализма в 1918 году. М. 1980; и др.
      3. Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 г. М. 1942; Документы внешней политики СССР (ДВП). Т. 1. М. 1957; Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917 г. — 1920 г.). Сб док. Киев. 1963.
      4. Кукель В. А. Правда о гибели Черноморского флота в 1916 г. — Moрской сборник, 1928, №6; Бонч-Бруевич В. Д. Владимир Ильич Ленин и Военно-Морской Флот. — Военно-исторический журнал, 1964, №4 др.
      5. См. Ленин В. И. ПСС. Т. 50, с. 49—50.
      6. См. там же. Т. 36, с. 320—321, 445—468.

      ровской Германии, несостоятельность ее притязаний на собственность Страны Советов.

      В данной статье на основе документов, хотя преимущественно и опубликованных, но малоиспользованных, освещаются шаги Советского правительства по разрешению вызванного Германией острого конфликта, создавшего угрозу Брестскому договору; раскрывается предательская политика соглашателей и буржуазных националистов, выступивших в роли иностранных марионеток. Рассматриваемые в статье события служат ярким примером того, как первая в мире социалистическая революция в самой неблагоприятной обстановке мужественно и последовательно защищала свои завоевания.

      Попытки германской, военщины захватить Черноморский флот представляли собой не случайный эпизод, а одно из конкретных проявлений пресловутой политики «Drang nach Osten». Скорректированная в начале 1918 г., она, по характеристике начальника оперативного отдела германского адмиралтейства контр-адмирала В. фон Кайзерлинга, преследовала цель создать вокруг Советской России «санитарный кордон» из «лимитрофов с нерусским населением», т. е. буржуазных государственных образований на территории России, и присоединить их к Германии; продвинуть этот «защитный вал» как можно дальше на восток, чтобы, пройдя через территорию России и поставив во главе ее послушное себе правительство, начать осуществление «колонизаторских задач широкого масштаба» [7].

      Подписав Брестский договор, Германия смотрела на него как на своеобразную дымовую завесу и не собиралась его соблюдать. На Украине она нашла марионеток в лице Центральной рады, в Крыму ими стали татарские националисты, на Дону и Северном Кавказе — казачьи верхи и буржуазные националисты, в Закавказье — меньшевики, мусаватисты и дашнаки, кроме того, Германия, как говорил тогда Г. В. Чичерин, рвалась в глубь России, чтобы «занять стратегические пункты на случаи наступления Антанты из Сибири и на Кавказе» [8]. На Юге России она спешила захватить продовольствие для населения и армии, уголь, нефть, молибден и другое сырье для промышленности, чтобы продолжать войну на западе, в конце марта 1918 г., грубо нарушив взятые на себя по Брестскому договору обязательства, Германия и Австро-Венгрия заключили в Бадене соглашение о разделе Юга России на сферы влияния. Юго-западная часть Украины — от Волыни до Подольской, Херсонской и Екатеринославской губерний включительно—передавалась под эгиду Австро-Венгрии. Вся остальная территория Украины (кроме Николаева и Мариуполя, которые, так же как и Ростов-на-Дону, подлежали оккупации смешанных войск), а также Таврическая губ. и Крым, Таганрог и Новороссийск составили зону германского господства [9].

      Черноморский флот (около 400 боевых и вспомогательных судов, в том числе 2 новых, «Свободная Россия» и «Воля», и 5 старых, линкоров, 2 крейсера, 22 эсминца, 4 миноносца, 17 подводных лодок, 14 минных и сетевых Заградителей, 18 охотников за подводными лодками, 21 сторожевой корабль, 64 тральщика, транспортная флотилия, 152 самолета и гидроплана и пр.), находившийся, согласно ст. 5-й Брестского договора, на своей постоянной базе в Севастополе, принадлежавшей по тому же договору Советской России, оказался под угрозой. Германии не удалось сокрушить его входе первой мировой войны. Теперь он, лишившись прикрытия распавшихся к тому времени /29/

      7. См. Норден А. Так делаются войны, M. 1972, с 50, 51.
      8. Чичерин Г. В. Внешняя политика Советской России за два года. M. 1920, с. 5-6.
      9. Документ о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году, с. 24-25.

      сухопутных войск, которые в обычное время достигали почти 28 тыШ человек, остался без защиты [10].

      У Советской России была единственная возможность сохранит» флот — перевести корабли в какой-либо другой черноморский порт. Наиболее удобным для этой цели был признан Новороссийск. Высший военный совет Республики, рассмотрев предложение членов коллеги Наркомата по морским делам В. М. Альтфатера, И. И. Вахрамеева, Ф. Ф. Раскольникова от 22 марта 1918 г., 25 марта принял решения о немедленном вывозе запасов и грузов из Севастополя в Новороссийск [11]. 26 и 27 марта оно было доведено до сведения командования Черноморского флота. Однако председатель Центрального комитета Черноморского флота (Центрофлота) эсер С. С. Кнорус и командующий флотом адмирал М. П. Саблин отказались выполнять это решение! ссылаясь на неподготовленность новороссийского порта к обслужива нию военного флота [12].

      Узнав об этом, начальник Морского генерального штаба Е. А. Беренс спешно направил из Москвы в Севастополь телеграмму, потребовав «немедленно приступить к вывозу запасов и имущества флота в Новороссийск, перевезя в первую очередь все необходимое для обеспечения базирования» там Черноморского флота; подготовить к переходу по первому требованию все исправные суда; приступить к переводу в Новороссийск ремонтирующихся и неисправных судов и плавучих средств; исправные суда перевести в Новороссийск в случае явной угрозы Севастополю. В телеграмме разъяснялось: продвижение немцев на восток «допускает возможность движения их к Перекопу для захвата Крыма, а значит, и Севастополя, с сухого пути... во всяком случае, слабость наших сил не может обеспечить Крыма от захвата его австро-германскими войсками» [13].

      Эта директива срывала планы флотского руководства, добивавшегося отделения Тавриды, Севастополя, Черноморского флота от Советской России. 23 марта пленум Центрофлота, «по политическим причинам» проходивший при закрытых дверях, провозгласил себя высшим органом флота и решил вывести его из подчинения СНК РСФСР [14]. Предательское решение Центрофлота маскировалось фразами о его стремлении покончить с притязаниями на флот со стороны различных государственных образований, в том числе «Украинской республики» [15], добивавшейся поднятия своего флага над кораблями. Но эти уловки служили лишь прикрытием для соглашателей, которые хотели вырвать Черноморский флот из рук РСФСР. Ради этого они готовы были и дать его кому угодно — империалистической Германии и буржуазно-помещичьей Украине или меньшевистской Грузии. Так они поступил в частности, с румынским крейсером «Король Карл», приданным Черноморскому флоту в годы войны и находившимся в Севастополе в распоряжении Коллегии по русско-румынским делам, в которую в качестве главного комиссара Черноморского флота входил эсер В. Б. Спиро. Он послал крейсер в Батум, где корабль стал добычей вооруженной группы грузинских меньшевиков [16]. /30/

      10. Сирченко И. Т. Ук. сок., С. 19; Хесин С. С. Моряки в борьбе за Советскую власть. М. 1977, с. 11; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1983, с. 651.
      11. Документы по истории Черноморского флота, в кн.: Архив русской революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Т. XIV. Берлин 1924, с. 155.
      12. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 597.
      13. Там же, с. 112-113.
      14. Ленинский сборник XXXVII. M. 1970, с 76.
      15. Левоэсеровская провокация на Черноморском флоте в начале 1918 г. Документы. — Исторический архив, 1961, №6, с. 181—182.

      28 марта коллегия Наркомата по морским делам, узнав, вероятно, о решении Центрофлота, по прямому проводу заявила командованию Черноморского флота, что последний является достоянием Советской Республики и ни один его корабль не может ходить под националистическим украинским флагом [17]. Представитель Москвы потребовал пояснить, как понимать следующие фразы из резолюции Центрофлота от 23 марта: «Центрофлот есть высший демократический орган управления всем Черноморским флотом»; «окончательную судьбу Черноморского флота решит только конгресс республики федерации Советов». «Что это за конгресс? — спрашивала Москва. — Мы знаем лишь Всероссийский федеративный съезд Советов, перед которым и несет ответственность Совет Народных Комиссаров, распоряжающийся судьбами всех флотов». В ответ на это Кнорус, пытаясь скрыть свои истинные намерения, ссылался на отсутствие у него необходимой информации.

      Чтобы исключить всякий повод для провокации, коллегия Наркомата по морским делам еще раз разъяснила командованию Черноморского флота: «Раз мир подписан и мирный договор ратифицирован, то нужно принять и все вытекающие отсюда выводы, в силу прекращения военных действий Черноморский флот, входящий в состав вооруженных сил государства, подписавшего мирный договор, также не должен принимать участия в военных действиях. Неосмотрительные действия в данном случае могли бы повлечь за собой срыв мира и объявление нам новой войны» [18]. Но соглашатели старались любой ценой втянуть Страну Советов в войну, чтобы с помощью империалистических государств задушить социалистическую революцию. Черноморский флот казался им миной, способной взорвать систему Брестского договора и столкнуть Германию с Советской Россией.

      Интриги вокруг флота отражали общий политический авантюризм мелкобуржуазных партий, в Москве это прекрасно понимали. Ее представитель, ведя диалог с командованием Черноморского флота, специально подчеркнул: «Эвакуацию нужно производить исключительно потому, что Тавриде грозит опасность наступления австро-германских войск. Мирным договором это не предусмотрено, но немцы могут сделать поползновение рассматривать Севастополь как город Украины, и, так как у Высшего Военного Совета нет гарантий, что наши войска не допустят овладеть городом, то предусмотрительно приходится уводить флот из Севастополя» [19]. Кнорус заверил, что теперь ему все понятно, но на следующий день, 29 марта, указания Советского правительства вынес на обсуждение пленарного заседания Центрофлота. На нем сообщники Кноруса выступили против перевода флота в Новороссийск, однако вопреки ожиданиям остались в меньшинстве. Угроза германской агрессии была настолько очевидной, что даже те, кто обычно плелся в хвосте соглашателей, отошли от них.

      Центрофлот принял решение «немедленно готовить базу для флота в Новороссийске». Вместе с тем, проявляя непоследовательность, под давлением эсеров он далее заявил: «Флот... привести в боевую готовность так скоро, как это возможно» [20]. Соглашатели провели своих сторонников и в состав специально созданной комиссии по изучению вопроса о возможности перевода кораблей в Новороссийск. Как и следовало ожидать, она сообщила Центрофлоту 1 апреля, что порт нельзя подготовить для принятия флота, правда, пытаясь создать видимость объективности, комиссия признала, что Цемесская бухта может слу-/31/

      17. Архив русской революции, т. XIV, с. 162.
      18. Цит. по: Жуков В. К. Моряки Черноморского флота в революции 1917— 1918 гг. М. 1931, с. 197, 198.
      19. Там же, с. 199.
      20. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 115; Архив русской революции. Т. XIV, с. 164.

      жить «только как временное убежище для наиболее ценной части флота» [21]. Эсеровское руководство Центрофлота, ссылаясь на это заключение, в дальнейшем ничего не предприняло для выполнения указаний Советского правительства.

      Положение усугубилось, когда председатель Совнаркома Таврической республики большевик А. И. Слуцкий, не разобравшись в существе дела и поверив ссылкам на объективные трудности, 29 марта 1918 г. телеграфировал в Наркомат по морским делам: «Эвакуировать флот в Новороссийск невозможно, ибо там нет ни доков, ни угольных складов, ни провианта, ни надлежащего порта» [22]. В Москве, разумеется, об этом знали, но выбрали из двух зол меньшее. Только таким путем можно было сохранить флот как достояние Советской России и поставить на защиту завоеваний Великого Октября его боевое ядро. В той обстановке всякое промедление с переводом кораблей в Новороссийск было выгодно врагам Советской власти.

      Вокруг Черноморского флота нарастали политические страсти. Три силы с нетерпением ждали его гибели. Первая — это кадеты, монархисты, эсеры и меньшевики, левацкие, экстремистские элементы. Вторая — буржуазно-помещичья Центральная рада, и впрямь лелеявшая тогда надежды на свою самостоятельность в будущем, хотя под ее ногами буквально горела земля: против нее боролись трудящиеся Украины. Третья — империалистическая Германия. Первые две силы отчетливо сознавали, что у них ничего не выйдет без поддержки последней.

      Советское правительство стремилось сохранить достигнутый с таким трудом мир. Тогда на первом месте, как указывал позднее на VIII съезде РКП(б) Ленин, стояли «наши отношения к германскому империализму и Брестский мир» [23]. Германию же со всех точек зрения устраивала недоговоренность по вопросу об условиях мира. 4—5 апреля ее войска переправились через Днепр и вскоре подошли к Перекопскому перешейку. В Крыму подняли голову татарские буржуазные националисты, вступившие в Киеве в переговоры с немцами о создании Крымского ханства под эгидой Германии. Центральная рада также вознамерилась захватить Крым. Немецкие подводные лодки прошли вдоль Крымского побережья и появились в районе Севастополя. 11 апреля 1918 г. противник обстрелял и захватил советский коммерческий пароход в районе Тарханкутского полуострова.

      13 апреля Наркоминдел РСФСР в нотах министерствам иностранных дел Германии и Турции опротестовал действия их войск, в смягченной форме, чтобы не обострять отношений, в нотах подчеркивалось: «Черноморский флот после подписания мира соблюдает последний и не только строго придерживается нейтралитета, но и остается в гаванях Указанные случаи Русское Правительство не хотело бы рассматривать, как враждебные в отношении государства, с которым только что подписан мир» [24]. Однако германская сторона лицемерно пыталась переложить вину на Советскую Россию, в радиограмме от 14 апреля МИД Германии, оправдывая захватнические действия своих войск, обвинил РСФСР в затяжке с заключением договора с Центральной радой. Разоблачая эту фальсификацию, Наркоминдел в своем ответе от 16 апреля выразил «удивление по поводу того», что новое напоминание о незаключении мира направлено германским правительством не Киевской Центральной раде, а правительству Российской Советской Республики», — и напомнил о своих радиограммах от 7 и 11 апреля 1918 г., предлагавших Центральной раде переговоры [25]. /32/

      21. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 597.
      22. Там же, с. 113.
      23. Ленин В.И. ПСС. Т. 38, с. 131.
      24. ДВП. Т. 1, с. 242-243.
      25. Там же, с. 245-246.

      МИД Германии 15 апреля выдвинул с целью провокации версию, будто Черноморский флот разбился на отдельные части, не подчиняющиеся Советскому правительству и вопреки Брестскому договору совершающие нападения «на военно-морские силы союзников». Радиограмма требовала от Советского правительства «немедленно принудить суда бывшею Черноморского флота, которые находятся в сфере его власти или на владение которыми оно заявляет притязания, к исполнению статьи 5 заключенного с Россией Мирного договора». Германия рассчитывала, что Советское правительство сконцентрирует все корабли в Севастополе, тогда ей удастся запереть их там как в мешке и захватить одним ударом. Действуя с позиции силы, она угрожала: «Военные суда бывшего русского Черноморского флота, которые после 20 апреля будут нарушать статью 5, будут рассматриваться союзниками как стоящие вне закона и как враждебные суда, и с ними будет сообразно с этим поступлено» [26].

      в Москве разгадали намерения германских дипломатов. 17 апреля НКИД ответил МИД Германии двумя нотами. Одна из них опровергла содержавшиеся в германской ноте утверждения о якобы имевших место нарушениях кораблями Черноморского флота статьи 5 Брестского договора и, исходя из норм международного права, напомнила суть этой статьи. «Основываясь на точном смысле статьи 5 Мирного договора, — говорилось в ноте, — Русское Правительство считает, что русские военные суда имеют право не только оставаться в своих гаванях, но и переходить из одной российской гавани в другую, а равно плавать у своих берегов. Русское Правительство выражает поэтому уверенность, что Германское правительство предпишет германскому командованию на Черном море воздержаться от неприязненных действий по отношению к русским военным судам при плавании их между русскими гаванями или в пределах российских территориальных вод», в другой ноте Советское правительство предлагало Германии «скорейшее образование особой комиссии... в целях урегулирования и детального выяснения всех касающихся флота вопросов, затронутых ст. ст. 5 и 6 Брестского договора».

      МИД Германии, затягивая переговоры, ответил согласием только 23 апреля, но предложил созвать комиссию в Берлине [27], что в затруднительных условиях связи и передвижения того времени практически означало новую затяжку. Считая, что время работает против Советской России, Берлин стремился ничего не решать; неопределенность была на руку германским войскам, продолжавшим упорно продвигаться на восток и к 15 апреля подступившим непосредственно к Перекопскому перешейку. Германские и турецкие военные корабли бесчинствовали на Черном море [28]. Между тем Советское правительство строго соблюдало условия Брестского договора. 18 апреля Коллегия Наркомата по морским делам снова потребовала от Центрофлота «всемерно соблюдать условия мирного договора, избегая всяких столкновений и недоразумений с немцами». «Надо помнить, — подчеркивалось в предписании, — что отдельные выступления и столкновения, безусловно, осложняют и без того трудное и сложное международное положение». Излагая толкование ст. 5-й Брестского договора, данное Советским правительством в ноте МИД Германии, телеграмма предлагала флоту до получения ответа Германии по этому вопросу воздержаться от посылки в море «наших военных судов или вооруженных транспортов» [29]. /33/

      26. Там же, с. 248.
      27. Там же, с. 246-247.
      28. Сирченко И. Т. Ук. соч., . 117, 118.
      29. Там же, с. 119.

      18 апреля немецкая артиллерия подвергла Перекопский перешеек сильному обстрелу. 21 апреля часть оборонявшихся отступила в Севастополь. Стойкое сопротивление агрессору оказал 1-й Черноморский полк под командованием бывшего прапорщика коммуниста И. Ф. Федько, пользовавшегося в войсках большим авторитетом. Он попытался организовать фронт на подступах к Джанкою, но не сумел привести в порядок массу разобщенных людей [30]. в оперативной сводке Московского областного военкомата от 22 апреля 1918 г. сообщалось: «Из перехваченной немецкой радиотелеграммы от 21 апреля видно, что немцы, сломив сопротивление наших войск у Перекопа и Карт-Казака, открыли себе путь на Крымский полуостров» [31].

      Германское правительство, насаждая на оккупированных территориях марионеточные правительства, использовало их для достижение своих целей. 18 апреля оно потребовало от националистического татарского «Правительства Крыма» «во избежание чреватых тяжелыми nev следствиями недоразумений немедленно сообщить Министерству иностранных дел в Берлине описание военного и торгового флага Крыма и обеспечить соблюдение положений о несении флага в зоне своей власти» [32].

      Оценивая этот демарш, НКИД РСФСР в ноте от 21 апреля обратил внимание правительства Германии на то, что «Таврическая республика есть составная часть Российской Федеративной Советской Республики», и выразил уверенность, «что ввиду этого указания Германское Правительство не будет в нарушение Брестского договора оказывать давление на часть Советской Республики в смысле отделения этой части» [33]. 22 апреля Советское правительство в новой ноте, адресованной Германии, заявило: «Продвижение в Крым является существенным нарушением Брестского договора, так как является вторжением в пределы Советской Республики. Вторжение угрожает нашему Черноморскому флоту, что может повести к столкновениям, вызываемым интересами самосохранения флота» [34], с манифестом, разоблачающим агрессивную политику Германии и предательство Центральной рады, выступило также находившееся в Таганроге правительство Советской Украины [35].

      Только 23 апреля, почти неделю спустя, Берлин ответил по радио на вторую советскую ноту от 18 апреля. Вопреки смыслу и содержанию ст. 5-й Брестского договора германское внешнеполитическое ведомство истолковало ее так, как это было выгодно агрессивным кругам Германии. Из послания следовало, будто указанная статья обязывала Советскую Россию все ее «военные суда или перевести в русские гавани и там держать до заключения всеобщего мира, или же немедленно разоружить». Сводя статью к однозначной посылке, Германия заявляла, что «передвижение русских военных судов из одной русской гавани в другую и вдоль русского побережья поэтому не допускается и противоречит мирному договору», и «просила» «Русское правительство озаботиться о том, чтобы русские военные суда Черноморского флота никаких передвижений не предпринимали» [36].

      В тот же день НКИД РСФСР в ответной ноте еще раз разъяснил МИД Германии: согласно буквальному тексту ст. 5-й Брестского договора, «Россия обязалась свои военные суда «либо перевезти в русские порты и оставить там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружить». Оставление русских военных судов в русских портах /34/

      30. Жуков В. К. Ук. соч., с. 208, 204, 208-210.
      31. Из истории гражданской войны в СССР. Сб. док, Т. I, М. 1960, с. 620.
      32. ДВП. Т. 1, с. 253.
      33. Там же, с. 252—253.
      34. Там же, с. 254.
      35. Там же, с. 250—252.
      36. Там же, с. 259.

      не знаменует собой обязательства оставаться в какой-либо гавани, а требует лишь нахождения в русских портах, то есть запрещает русским военным судам находиться вне русских гаваней, но никоим образом не налагает на Россию обязательства держать свои военные суда без движения в одном каком-либо русском порту». Отмечая несостоятельность германских требований о неподвижном пребывании кораблей в Севастополе, Советское правительство указывало на другие статьи Брестского договора, в частности, обязывающие РСФСР немедленно приступить к уничтожению минных заграждений в Черном море, что предполагало выход в открытое море тральщиков, являющихся частью ее военно-морских сил. Поэтому, говорилось в ноте, требование Германии о невыводе Черноморского флота из Севастополя «является, по-видимому, новым обязательством, не предусмотренным Мирным договором и во всяком случае новым односторонним толкованием условий Мирного договора».

      Сообщая в заключение о том, что Черноморскому флоту отдано распоряжение во избежание недоразумений впредь до выяснения вопроса оставаться в своих портах, НКИД, указывая на сложность обстановки в регионе, писал: «Принимая во внимание действительную обстановку, имеющую место в Крыму и на Черном море, где, с одной стороны, имеются данные предполагать установление со стороны германского морского командования, если и не формальной блокады Севастополя с моря подводными лодками, то во всяком случае контрольного их присутствия, а с другой, продолжение наступления на крымский полуостров. Правительство Российской Республики в связи с вновь выдвинутым толкованием Мирного договора... просит Германское Правительство сообщить, гарантирует ли Германское Правительство, что Черноморский флот, оставаясь в Севастополе, будет обеспечен от захвата или нанесения ему какого-либо вреда как со стороны наступающих на Крым вооруженных сил Четверного союза, так и вообще со стороны сухопутных и морских сил этого союза» [37].

      26 апреля Ленин рекомендовал Ңаркоминделу указать Германии на недопустимость продвижения ее войск в глубь территории Советской России [38]. В тот же день НКИД РСФСР направил МИД Германии роту, в которой, в частности, указывалось, что «германские войска вторглись... и на Таврический полуостров» [39]. Действительно, враг приближался к Севастополю. Большевики флота и города прилагали огромные усилия, чтобы перевести корабли в Новороссийск активную работу проводил находившийся под их контролем Народный комиссариат по военно-морским делам Таврической Советской республики. Созвав 22 апреля совещание начальников воинских отрядов, он установил, что флот к эвакуации не подготовлен, что агенты украинских буржуазных националистов внесли в команды кораблей сумятицу, неразбериху и разложение. Совещание разработало меры по подготовке кораблей к переходу [40]. Контрреволюция, действуя через соглашателей, господствовавших в Севастопольском Совете, пыталась подчинить себе военно-морской комиссариат Таврической Советской республики и Областной военно-революционный штаб, подконтрольный меньшевикам, задержать погрузку на корабли. Решения об этом, означавшие своеобразный военный переворот, эсеры и меньшевики протащили 22 апреля. Фракция большевиков отказалась признать их [41].

      Прорвав оборону немногочисленных советских частей на Перекопе, германские войска 22 апреля захватили Симферополь. В Крыму вспых-/35/

      37. Там же, с, 267—258.
      38. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленин. Т. 3. М. 1969, с, 484-485.
      39. ДВП. Т. 1. с. 270.
      40. Жуков В. К. Ук. соч., с. 204, 205,
      41. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 125.

      нули антисоветские восстания, в Севастополь летели телеграммы с просьбой о помощи. Активизировались провокаторы. Саблин и Кнорус, чтобы создать кризис на флоте, отказались от своих постов. 23 апреля СНК РСФСР предложил им вернуться к исполнению обязанностей. «Совнарком, — говорилось в телеграмме, — предлагает Черноморфлоту оказать энергичное сопротивление захвату Севастополя, а в случае невозможности удержать Севастополь, со всеми судами, могущими выйти в море, перейти [в] Новороссийск, уничтожив все остающиеся [в] Севастополе суда, имущество и запасы» [42]. Правительственная директива стала для большевиков и революционных моряков программой конкретных действий. 24 апреля делегатское собрание, состоявшееся на эсминце «Пронзительный», обсудив вопрос об обороне Крыма, постановило организовать для отправки на фронт Черноморский отряд из моряков кораблей второй линии, а морякам судов первой линии «остаться на своих местах, дабы не портить боеспособности флота» [43].

      Получив предписание Советского правительства, Саблин, Кнорус и другие соглашатели попытались сорвать его выполнение.

      Агенты Центральной рады как пособники германских оккупантов развернули в Севастополе агитацию за «украинизацию» флота и поднятие на кораблях флага Центральной рады, утверждая, что в Крым вступили не германские войска, а части «братьев-украинцев», в то время как на деле они выступали единым фронтом. Склонные к анархо-синдикализму элементы из числа портовых рабочих поддались враждебной агитации и отказались загружать суда, предназначавшиеся к отправке в Новороссийск. Моряков запугивали германскими подводными лодками, говоря, что выходящие в море корабли будут ими немедленно потоплены; распускали слухи о том, что немцы уже блокировали все выходы из порта. Часть обывателей и матросов-украинцев выстроились в очередь для записи в армию Центральной рады. Большевикам приходилось отвоевывать буквально каждое судно [44].

      Руководители Центрофлота 24 апреля провели собрание своих сторонников из Центрофлота, Севастопольского Совета, Главного заводского комитета города, судовых и береговых комитетов. Кнорус, в тот момент исполнявший обязанности главного комиссара флота вместо Спиро, задержанного органами ВЧК за преступные действия, поставил на обсуждение собравшихся предписание из Москвы, пытаясь убедить их, что на Севастополь наступают «не немцы, а украинцы, видимо, преследуя цель занять то, что им принадлежит по мирному договору», что надо «недоразумения» выяснять «не с Германией, а с Украиной», убедив ее в необходимости «приложить все усилия для прекращения братоубийственной борьбы». Собрание решило вступить в переговоры с Центральной радой в Киев была отправлена соответствующая телеграмма, которую повторили на следующий день [45]. 25 апреля состоялось еще одно делегатское собрание. Кнорус вновь зачитал правительственную телеграмму, но отказался исполнять директиву [46].

      В тот же день по кораблям и предприятиям Севастополя прокатилась волна митингов. Команды миноносцев, в большинстве своем отличавшиеся активностью и революционностью, высказались за борьбу с врагом на сухопутном фронте до последней возможности, а в случае неудачи — за переход в Новороссийск. Это был важный успех больше-/36/

      42. Там же, с. 126.
      43. Там же, с. 126—127.
      44. Партийный архив Краснодарского края (ПАКК), ф. 2530; оп. 1 д. 290, лл. 8—9; Жуков В. К. Ук. соч., с. 213.
      45. Сирченко И.Т. Ук. соч., с. 134, 135.
      46. Раскольников Ф. Трагедия Черноморского флота (1918 г.) — Пролетарская революция, 1925, № 2, с. 197.

      виков. Команды линкоров, крейсеров и подводных лодок, многие матросы которых проявляли склонность к консерватизму, под влиянием соглашателей и буржуазных националистов решили поднять на кораблях украинский флаг и подчиниться «украинской Державе». Экипажи вспомогательных судов со значительной долей элементов, подверженных колебаниям и шатаниям, определенных позиций не заняли, склоняясь то на одну, то на другую сторону. Только команда линкора «Свободная Россия» высказалась за немедленную эвакуацию в Новороссийск. В плену левацко-анархистских настроений оказались многие береговые команды Черноморского флотского экипажа [47].

      Саблин направил в Морской генеральный штаб демагогическую телеграмму: «Не может быть и речи о начале готовности эвакуации, пока не будет обсужден массами вопрос о защите Крыма». В довершение ко всему, чтобы усилить нарастающую панику, он снова сложил с себя полномочия командующего флотом. Так же поступил Кнорус [48]. Одновременно они вступили в переговоры с Центральной радой. 26 апреля в накаленной до предела атмосфере состоялось делегатское собрание на линкоре «Воля». Большинство его участников высказалось за переход в Новороссийск. Такой крутой поворот в настроениях матросских масс для соглашателей оказался неожиданным. Центрофлот, демонстрируя «верность воле масс», распорядился готовить корабли к переходу. Над штабным судном «Георгий Победоносец» был поднят сигнал: «приготовиться к походу 27 апреля к 12 часам». Были намечены порядок выхода на рейд, дислокация во время похода, определен отряд миноносцев для конвоирования транспортов [49].

      Казалось, правительственная директива возымела действие. Но противники увода флота не собирались сдаваться. Свое согласие с решением делегатского собрания руководство Центрофлота рассматривало как очередной маневр. Более всего опасаясь, как бы корабли не ускользнули от немцев, соглашатели начали спускать дело на тормозах, шаг за шагом сводя на нет принятое решение, полагая, что настроения матросов могут измениться. Между тем команды кораблей быстро и энергично закончили подготовительные работы и ожидали сигнала к выходу. Но от Центрофлота поступило распоряжение: «Стоять под малыми парами». Отсрочка объяснялась тем, что он будто бы получил сообщение об одержанных на фронте победах. Боясь разоблачения и взрыва возмущения матросских масс, исполком Центрофлота объявил, что флот снимется с якорей в 14 час, хотя в действительности такого приказа отдавать и не помышлял [50]. В течение 27 и 28 апреля ничего не изменилось, корабли стояли под малыми парами. Немцы подошли к Севастополю еще ближе.

      В сознании матросских масс, обретавших в эти дни политический опыт, происходил поворот: бездействие руководителей Их пугало и отрезвляло. Многим становилось понятно, что Саблин и Кнорус ведут дело к сдаче флота. Судовой комитет и командир эсминца «Керчь» В. А. Кукель 28 апреля решили уходить в Новороссийск. Это был открытый вызов командованию флота. Преданные революции моряки этого корабля взяли на себя инициативу созыва экстренного, делегатского собрания флота, чтобы выяснить на нем, кто готов к предстоящему походу. Собрание без всяких прений решило немедленно покинуть Севастополь [51].

      29 апреля войска противника вышли на линию фронта в 10 верстах от Севастополя. Случилось то, о чем большевики давно предупре-/37/

      47. Жуков В. К. Ук. соч., с. 217.
      48. Селяничев А. К. Ук. соч., с. 97.
      49. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 127.
      50. Пролетарская революция, 1925. № 2, с. 182-185.
      51. Там же, с. 181.

      ждали, председатель Севастопольского и член Областного военно-революционного штабов большевик Ю. П. Гавен, находившийся постоянно на передовых позициях, приказал прикрывавшим отступление частям оторваться от неприятеля и отходить в Севастополь для эвакуации. С 9 час. утра в Южную бухту хлынули измотанные в боях матросы и красногвардейцы, артиллерийские обозы и конные части. В 12 час. началась погрузка войск. На миноносцах разместились руководители большевистских и советских организаций [52]. Утром посредники Центральной рады доставили в Севастополь требования командующего германскими войсками Коша. Генерал отказывался вступать в переговоры с «безответственными коллективными организациями», включая Центрофлот, и соглашался разговаривать только с известным ему адмиралом. Если Черноморский флот, передали гонцы, признает над собой власть «украинской державы» и поднимет ее флаги, генерал прекратит наступление своих войск [53].

      На линкор «Воля» вновь съехались делегаты Черноморского флота. Возмущаясь диктатом германского командования, некоторые делегаты предлагали (не особенно считаясь, правда, с реальной обстановкой) сойти на берег и при поддержке огня судовой артиллерии биться на суше до тех пор, пока немцы не примут их условия, а в случае осложнения положения в самый последний момент уйти в Новороссийск и оттуда повести переговоры с немцами. Однако большинство собрания пошло на поводу у буржуазных националистов. Согласившись с условиями Коша, оно решило поднять флаг буржуазно-националистической Центральной рады и вновь просить Саблина стать во главе флота. Делегаты минной бригады покинули собрание, постановив: «Прекратить военные действия и немедленно приступить к эвакуации». Саблин согласился взять на себя командование флотом, но при условии, что к нему перейдет вся полнота власти. Приблизительно в 15 час. над кораблем «Георгий Победоносец» появился сигнал: «Вступил в командование Украинским Черноморским флотом».

      Депеша того же содержания немедленно была послана германскому командованию, в ней Саблин просил безотлагательно принять его делегацию [54]. Флот получил приказ поднять флаги Центральной рады, чтобы «убедить немцев, что флот украинизировался и... нет больше никаких причин для дальнейшего продвижения их войск к Севастополю» [55]. В Киев по радио было передано: «Братья киевской Центральной рады. Сего числа Севастопольская крепость и флот, находящийся в Севастополе, подняли украинский флаг. Контр-адмирал Саблин. 29 апреля» [56]. к 18 час. флаги поднялись над линкорами и отдельными миноносцами.

      Однако главари контрреволюции, рассчитывавшие на успех, просчитались. Напористость адмирала способствовала пробуждения» сознания колебавшихся моряков. Она заставила их задуматься над собственной судьбой. Для многих стала яснее цель германского командования — во что бы то ни стало захватить флот в гаванях и то, что поднятие «украинского» флага упрощало ему достижение этой цели. Команды большинства миноносцев, среди которых большевики всегда имели прочную опору, отказались выполнить приказ Саблина к к 18 час. закончили погрузку. Миноносец «Керчь» поднял сигнал: «Позор и продажа флота» [57]. Военно-революционный штаб призвал моряков /38/

      52. Жуков В.К. Ук. соч., с. 222, 228.
      53. Там же, с. 224.
      54. Там же, с. 224-225.
      55. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 126.
      56. Революция в Крыму Сб. №3 Симферофель. 1924, с. 190-191.
      57. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 128.

      выполнить свой долг перед революцией. Команда миноносца «Керчь» заявила, что ночью уйдет в Новороссийск. За ней последовали моряки девяти эскадренных миноносцев, дивизиона сторожевых катеров и подводных лодок. Борьба вступила в решающую стадию.

      Команды линкоров, более мелкобуржуазные, консервативные в политическом отношении и подверженные влиянию националистов, соглашателей и бывших офицеров, обрушились на тех, кто не подчинился мнению «большинства» и распоряжению командующего [58]. Саблин, столкнувшись с неожиданным напором революционных сил флота, начал лавировать, заигрывать с матросами, чтобы задержать выход кораблей в Новороссийск до прихода германских войск. Теперь счет времени пошел на часы и минуты.

      Суда, собравшиеся в поход, с лихорадочной поспешностью заканчивали последние приготовления. Вечером 29 апреля Военно-революционный штаб направил к Саблину делегацию, которую возглавил Ю. П. Гавен. Она потребовала от командующего безусловного выполнения приказа Советского правительства об эвакуации армии и флота в Новороссийск, официально сообщила о решении минной бригады уйти сегодня же, даже если другие части флота останутся в Севастополе. Саблин попытался уговорить делегацию «подчиниться решению большинства», а затем прибегнул к запугиванию. Германские подводные лодки, сказал он, уже получили приказ топить выходящие в море суда. Представитель Центральной рады, присутствовавший при встрече, решил воздействовать на делегатов с позиции силы. «Украинский» флот, заявил он, из Севастополя не уйдет и не даст возможности уйти на нем «врагам украинского народа»! Возмущенные делегаты ответили: в таком случае части красной Армии и Красного Флота силой оружия проложат себе дорогу из Севастополя. Только после этого Саблин вынужден был согласиться на выход части судов в Новороссийск [59].

      Флоту была дана радиограмма: «Желающие уходить должна покинуть бухту до 12 часов ночи. После 12 выход будет закрыт минирован» [60]. В 22 часа на эскадренном миноносце «Пронзительный» собрались командиры уходящих судов, чтобы окончательно обсудить план, выхода в море и самого похода. Примерно в то же время в штабе командующего состоялось решение завести сетевые боны на час раньше, в 23 часа, чтобы сорвать выход кораблей в море. Прямо с «Пронзительного» Е. С. Гернет, получивший на совещании полномочия, командира сводного отряда идущих в Новороссийск кораблей, направился к Саблину, чтобы получить его письменное согласие и инструкции — «во избежание недоразумений». Тем временем подручные адмирала, якобы от имени линкоров «Воля» и «Свободная Россия», распространили среди моряков зловещее предупреждение: по отходящим кораблям будет открыт артиллерийский огонь из башенных орудий. Революционные команды миноносцев ответили, что в таком случае они предпримут минную атаку. Около 23 часов 29 апреля из Южной бухты вышли переполненные людьми и грузами транспортные суда и несколько быстроходных катеров.

      Около полуночи Саблин, создавая видимость активных действий, отправил делегацию к генералу Кошу. Взбешенный известием об уходе в Новороссийск большой группы кораблей, тот заявил, что Севастополь будет оккупирован; Черноморский флот не может рассчитывать на автономию и будет разоружен, а личный состав расформирован, переукомплектован и передан в распоряжение украинского штаба фрон-/39/

      58. Жуков В. К. Ук. соч., с. 226, 229. 59. Там же, с. 227
      60. Красное Черноморье, 19.VI.1927.
      61. Моряки в борьбе за власть-Советов на Украине, с. 128.

      та, флот перейдет в полное распоряжение буржуазно-помещичьего правительства Украины; в противном случае корабли подвергнутся вооруженному воздействию, а виновные в неподчинении германскому командованию понесут тяжелую кару по законам военного времени [62]. Оставшиеся в Севастополе моряки узнали об ультиматуме Коша около 18 часов 30 апреля. К этому моменту германские войска прорвались к самому городу, а их разъезды появились в его окрестностях. Теперь и заблуждавшиеся увидели, куда завели их националисты и соглашатели, поняли, что «украинизация» флота, как и предупреждали большевики, на деле означает его сдачу немцам. Кнорус и Ко, опасаясь матросского гнева, бежали с кораблей. На них были спущены флаги националистов и подняты красные флаги РСФСР. От Саблина моряки потребовали вести их в Новороссийск. Согласившись, он заставил, однако, матросов заменить на время похода красные флаги андреевскими.

      Около 23 часов 30 апреля в полной темноте, соблюдая тишину, миноносцы, подводные лодки, катера и торговые суда снялись с якорей и двинулись к выходу из Северной бухты. Но едва первые два миноносца — «Дерзкий» и «Беспокойный» — прошли через узкий проход между бонами, как немцы, обнаружив движение в бухте, ракетами осветили фарватер и открыли артиллерийско-пулеметный огонь по кораблям. Миноносцы, дав полный ход, проскочили зону обстрела. «Гневный», однако, совершив неудачный маневр, запутался в боновых заграждениях, получил несколько прямых попаданий и одну пробоину. Освободившись от сетей, он повернул обратно и в Ушаковой балке с хода выбросился на берег. Команда миноносца «Заветный» затопила корабль прямо в порту. Подводные лодки, катера и торговые суда возвратились в порт. Подводники, выведя из строя механизмы, ушли на берег. Линкоры «Воля» и «Свободная Россия», покрытые мощной броней, покидали бухту под градом сыпавшихся на них снарядов [63].

      Немцы захватили 5 старых линкоров, 3 крейсера, 12 эсминцев, все подводные лодки, 5 плавучих баз, 3 румынских крейсера, в общей сложности в их руки попало свыше 170 боевых, вспомогательных, транспортных судов различного класса, две авиационные бригады, склады со снаряжением, оружием и боеприпасами. Однако боевое ядро флота благодаря дальновидной политике Советского правительства, мужеству большевиков и революционных моряков вырвалось из рук врага. В Цемесской бухте Новороссийска в начале мая 1918 г. бросили якоря 2 линкора, 14 эсминцев, кроме того, много различных судов и портовых плавучих средств [64] — целая эскадра. Германское военное командование требовало возвращения этих судов в Севастополь [65].

      11 мая Ленин написал «Протест германскому правительству против оккупации Крыма». Разоблачая империалистическую политику, он подчеркивал: «Если наш флот ушел из Севастополя, то это сделано было лишь после наступления германцев и нападения на Севастополь, следовательно, в этом случае явно нарушен был Брестский договор германцами, а не нами». Глава Советского правительства выражал согласие возвратить корабли в Севастополь, разоружить их и гарантировать их невмешательство в войну, если будет заключен мир с Финляндией, Украиной, Турцией и если Германия будет его соблюдать [66]. Ленинские указания определили дальнейшие шаги Советской власти в вопросе о Черноморском флоте. В тот же день Наркоминдел РСФСР в ноте /40/

      62. Жуков В. К. Ук. соч., с. 225, 230.
      63. Там же, с. 231; Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, С. 129.
      64. Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Т. 3, Л. 1925, с. 27—28; Сирченко И. Т. Ук. соч., с. 153.
      65. ДВП Т. 1, с. 295; Архив русской революции. Т. XIV. с. 187.
      66. См. Ленин В. И. ПСС Т. 36, с. 320—321.

      германскому послу в Москве Мирбаху, стремясь разрядить обстановку, указал: «К Турции и Германии наш флот будет относиться как флот нейтральной державы». Полномочный представитель Советского Правительства в Германии А. А. Иоффе получил указание заявить, что мы сделали все, чтобы исключить нападение со стороны находящихся в Новороссийске кораблей на германский флот, но нынешнее положение рождает слухи «о предстоящем якобы разрыве сношений между Германией и Россией».

      Однако германская сторона продолжала твердить о мнимой угрозе советских кораблей, якобы побуждающей ее к занятию Новороссийска [67]. 12 мая она снова потребовала возвратить корабли в Севастополь [68]. Советское правительство 13 мая выразило согласие разоружить флот или даже возвратить его в Севастополь, если договоренность об этом станет частью общего соглашения о прекращении военных действий [69].

      Несмотря на это, Германия предпринимала шаги, один вероломнее другого. 14 мая ее подводные лодки блокировали Цемесскую бухту [70]. Чичерин предложил Иоффе указать в представлении, что «такой образ действий не вытекает из Договора». Но в это время на Таманском полуострове высадился немецкий десант, а с юга по указке Берлина двинулись войска меньшевистской Грузии. 23 мая Германия потребовала возвратить корабли в течение 6—10 дней из Новороссийска в Севастополь [71].

      24 мая начальник Морского генерального штаба Беренс, докладывая Высшему военному совету Республики о положении Черноморской эскадры, предложил ее затопить, чтобы предотвратить захват ее германскими войсками [72]. Вопрос для решения был передан Ленину. Изучив его, глава Советского правительства написал на докладной Беренса резолюцию: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно» [73]. Международная и внутренняя обстановка полностью исключала иную альтернативу. Агрессивные круги Германии добивались развертывания общего наступления на востоке. Страны Антанты угрожали нашествием японцев, если Советская Россия не начнет войну с Германией. Реставрация буржуазно-помещичьего строя на Украине с помощью немецких оккупантов подняла дух всей российской контрреволюции. В Стране Советов обострилась продовольственная разруха, кое-где начался голод.

      Непосредственная ответственность за осуществление акции была возложена на заместителя наркома по морским делам И. И. Вахрамеева, отбывшего в Новороссийск. Вместе с тем Советское правительство продолжало изыскивать средства для мирного разрешения конфликта. 26 мая НКИД РСФСР направил Мирбаху соответствующую ноту, но тот продолжал оправдывать действия своего правительства [74]. 27 мая Германия предъявила новый ультиматум [75], в Берлине Иоффе заявил протест. НКИД РСФСР 29 мая предложил Германии указать те гарантии и меры по контролю за Черноморским флотом, которые она считает необходимыми для безопасности своих морских сил [76]. Однако Берлин, продолжая свою вероломную линию, отвергал все варианты мирного урегулирования. /41/

      67. ДВП, Т. 1, с. 284-285.
      68. Архив русской революции: Т. XIV, с. 187, 188; Жуков В. К. Ук. соч., с. 244.
      69. ДВП. Т. 1, с. 295, 296.
      70. Архив русской революции. Т. XIV, с. 188.
      71. ДВП. T. 1, с. 351, 352.
      72. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине, с. 137-140.
      73. Ленин В. П. ПСС. Т. 50, с. 81.
      74. ДВП. Т. 1, с. 319-320.
      75. Жуков В. К. Ук. соч., с. 251.
      76. ДВП. Т. 1, с. 327, 330, 331.

      Обстоятельства требовали немедленного затопления кораблей. Но в Новороссийске этот приказ натолкнулся на яростное сопротивление сторонников Саблина, монархистских, кадетских, белогвардейских элементов, анархистов, эсеров, меньшевиков, украинских буржуазных националистов. Объективно их выступления были выгодны германскому империализму. Под давлением мелкобуржуазной стихии, не разобравшись в смысле принятого Советским правительством решения, левацкие, по сути дела, авантюристические позиции заняли и некоторые руководители Кубано-Черноморской республики. Уверовав в способность собственными силами разгромить германцев, они бросили под Таганрог неподготовленный десант, который был немедленно разгромлен; отделили свою республику от РСФСР, чтобы подчинить себе Черноморскую эскадру, и призвали моряков сражаться до последнего снаряда. Ленин и Чичерин резко осудили военные акции против Германии [77]. Как и следовало ожидать, немецкие войска, воспользовавшись этим предлогом, активизировались на всем Юге России.

      Ленин направляет в Новороссийск члена Наркоммора Раскольникова с приказом добиться немедленного потопления кораблей. Одновременно было предложено выехать туда также И. В. Сталину или А. Г. Шляпникову. «Если, — писал Ленин, — приказ правительства не будет исполнен флотом без малейшего промедления, то неизбежно германское наступление и взятие германцами Новороссийска» [78]. В те дни Чичерин отмечал: «Вопрос о флоте в центре всей акции германской дипломатии... Силою отстаивать Новороссийск есть гибель для нас, ибо вызовет крах всех соглашений повсюду и во всех областях. Это будет... катастрофа, поэтому всякое содействие безумной мысли об оказании сопротивления и попытке отстоять его силою есть величайшее зло» [79]. 16 июня Ленин и Свердлов в посланной на Юг телеграмме квалифицировали предложение «флоту начать борьбу в условиях, когда она грозит крайне серьезными опасностями не только флоту, но всей Советской республике» как поведение, равносильное «тихой измене» [80].

      В обстановке паники и неразберихи врагам Советской власти удалось склонить к измене 730 неустойчивых и колебавшихся моряков, увести из Новороссийска в Севастополь линкор, крейсер, пять эсминцев и яхту [79]. Остальные корабли общим водоизмещением в 70 тыс. т. 18 июня были затоплены на Новороссийском рейде. Приказ Ленина выполнили революционные матросы под руководством флотских большевиков, в частности команда эсминца «Керчь» во главе с Кукелем. После этого, уйдя в Туапсе, она затопила и свое судно [81].

      Свершился героический акт в защиту завоеваний революции. Германия лишилась повода для обвинения Советской России в нарушении ею условий Брестского договора. В. Д. Бонч-Бруевич, часто встречавшийся с Лениным, вспоминал, что германские империалисты «негодовали, узнав о потоплении флота, на который они уже разинули свою прожорливую пасть. Владимир Ильич потирал руки и посмеивался. Пусть немцы знают, что мы не шутим и что русский народ может пойти на любые жертвы, но все это до известного предела, который мы никогда не перейдем» [82]. В ноте Мирбаху 22 июня НКИД РСФСР указы-/42/

      77. Декреты Советской власти. Т. 2. м. 1959, с. 612.
      78. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. М. 1974, с. 526, 538; Ленинский сборник XXXVII, с 88.
      79. К истории потопления Черноморского флота в 1918 г. Документы. — Исторический архив, 1960, № 2, с. 40.
      80. Декреты Советской власти, т. 2, с. 617—618.
      81. Впоследствии захваченные корабли использовались немцами, Деникиным и Врангелем в борьбе против Советской Республики. Бежав на них в 1920 г. из Крыма, разгромленные белогвардейцы затем продали их в Бизерте (Тунне) на слом.
      82. Бонч-Бруевич В. Д. Ук. соч., с. 11—14.

      вал, что теперь устранена угроза, «которую Германское правительство усматривало в находившемся в Новороссийске русском Черноморском флоте», и выражал надежду на то, что оно выполнит условие соглашения, «заключенного в интересах дальнейшего прекращения кровопролития» [83].

      Драматические события в Новороссийске вызвали резонанс в стране и за рубежом. Извращая их суть, левые эсеры пытались истолковать эти события в антисоветских целях. 26 июня Ленин подписал «Постановление Совета Народных Комиссаров о создании комиссий по расследованию вопроса о Черноморском флоте» [84], которая, однако, судя по всему, не приступила к работе из-за резко обострившейся обстановки на Юге России. 28 июня 1918 г. на IV конференций профсоюзов и фабзавкомов Москвы Ленин, отвечая на вопрос о Черноморском флоте, «который задан был как будто для того, чтобы нас (большевиков, Советское правительство. — А. К.) изобличить», сказал, что возвращающиеся в Москву наркомы Сталин, Шляпников, Раскольников, которые принимали непосредственное участие в решении его судьбы, расскажут, как было дело и почему мы решили пойти «на уничтожение флота, чем на то, чтобы на нем двинулись немецкие войска против Новороссийска». «Вы увидите, — продолжал Ленин, — что наша политика была единственная, которая так же, как и политика Брестского мира, принесла нам массу тяжелых бедствий, но которая дала возможность Советской власти и рабоче-социалистической революции в России продолжать держать свое знамя перед рабочими всех стран. Если теперь в Германии с каждым днем растет число рабочих, которые старые предрассудки о большевиках отбрасывают и понимают правильность нашей политики, то в этом заслуга той тактики, которую мы ведем, начиная с Брестского договора» [85].

      Правильное решение вопроса о Черноморском флоте, превращенного Германией весной и летом 1918 г. в предлог для продолжения агрессии против первого в мире социалистического государства, имело, таким образом, большое значение для сохранения системы Советско-германских отношений, установившихся на основе Брестского договора, срыва которого добивались наиболее агрессивные круги международного империализма и внутренняя контрреволюция. /43/

      83. ДВП. Т. 1, с. 373.
      84. Декреты Советской власти, т. 2, с. 485.
      85. Ленин В. И. ППС. Т. 36, с. 463—464.

      Вопросы истории. №5. 1984. С. 28-43.