Sign in to follow this  
Followers 0

Федоров В. А. Александр I

   (0 reviews)

Saygo

Старший сын Павла I и внук Екатерины II родился 12 декабря 1777 года. Екатерина II нарекла его в честь Александра Невского - покровителя Петербурга. Александр был ее любимым внуком, и она сама руководила его воспитанием. Русскую словесность и историю ему преподавал М. Н. Муравьев - писатель, один из просвещеннейших людей своего времени (отец будущих декабристов); естественные науки - известный ученый и путешественник П. С. Паллас; законоучителем и духовником был протоиерей А. А. Самборский - по отзывам современников, "человек светский, лишенный глубокого религиозного чувства", сумевший однако же внушить это чувство своему ученику. Самборский долго жил в Англии, был страстным англоманом; ему было поручено, помимо духовных наставлений, обучать Александра английскому языку.

 

По рекомендации публициста и дипломата Ф. Гримма, с которым Екатерина вела дружескую переписку, в 1782 г. в Россию был приглашен швейцарец Ф. П. Лагарп - человек высокообразованный, приверженец идей Просвещения и республиканец по взглядам - состоять "кавалером" при Александре и обучать его французскому языку. В этой должности он находился 11 лет (1784 - 1795). Знакомя Александра с отвлеченными понятиями о естественном равенстве людей, предпочтительности республиканской формы правления, о политической и гражданской свободе, о "всеобщем благе", к которому должен стремиться правитель, Лагарп при этом тщательно обходил реальные язвы крепостнической России. Более всего он занимался нравственным воспитанием своего ученика. Рассказывают, что по совету Лагарпа Александр вел журнал, куда записывал все свои проступки. Впоследствии он говорил, что всем, что есть в нем хорошего, был обязан Лагарпу.

 

Общий надзор за воспитанием Александра и его младшего брата Константина был вверен графу Н. И. Салтыкову, ограниченному, но ловкому придворному интригану, главной обязанностью которого было доносить императрице о каждом шаге Александра и Константина, равно как и их воспитателей.

 

Несмотря на подбор блестящих преподавателей, Александр не получил основательного образования. Они отмечали в своем ученике нелюбовь к серьезному учению, медлительность, леность, склонность к праздности. Он не умел сосредоточиться. Мало читал; обладая незаурядным умом, быстро схватывал всякую мысль, но потом так же быстро ее забывал. В 1793 г., когда Александру еще не исполнилось и 16 лет, Екатерина II женила его на 14-летней баденской принцессе Луизе, нареченной в православии Елизаветой Алексеевной. Женитьба положила конец учебным занятиям Александра.

772px-Alexander_Pavlovich_of_Russia_by_J.-L.Voille_(1792%2C_Hermitage).jpg
Александр в юности. Художник Жан Луи Вуаль. 1792 год
Alexander_I_of_Russia_by_G.Dawe_(1826%2C_Peterhof).jpg
Портрет работы Д. Доу
640px-Alexander_I_by_Stepan_Shchukin.jpg
Портрет работы С. С. Щукина
Alexander_I_of_Russia_by_F.Kruger_(1837%2C_Hermitage).jpg
Портрет работы Ф. Крюгера
800px-%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%B2%D1%8B%D0%B9_%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%8F.JPG
Принятие капитуляции Парижа
Empress_Elisabeth_Alexeievna_by_Vigee-Le_Brun_(1795%2C_Castle_of_Wolfsgarten).jpg
Императрица Елизавета Алексеевна. Портрет работы М. Э. Л. Виже-Лебрён
%D0%98%D0%BC%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D0%BE%D1%80_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_I_%D0%B2_%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8F%D1%81%D0%BA%D0%B5.jpg
"Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?" Александр и его кучер Байков. Художник А. И. Зауервейд
Maria_Naryshkina_by_Grassi.jpeg
Мария Антоновна Нарышкина, Художник И. М. Грасси, 1807 год
Sofya_Naryshkina_(daughter_of_Alexander_I_of_Russia).jpg
Софья Нарышкина, внебрачная дочь Александра
Death_Alexander_I_of_Russia.jpg
Смерть Александра в Таганроге

 

Действенной школой его воспитания была атмосфера враждующих между собою "большого двора" Екатерины II в Петербурге и "малого" - Павла Петровича в Гатчине. Необходимость лавировать между ними приучила Александра, по выражению В. О. Ключевского, "жить на два ума, держать две парадные физиономии", развила в нем скрытность и лицемерие. Роскошь и утонченные салонные разговоры не могли скрыть от него закулисную, неприглядную жизнь двора его державной бабки. Он видел непривлекательность грубых гатчинских порядков, презрение Екатерины и ее придворных к "малому двору" в Гатчине, слышал недвусмысленные высказывания своего отца об "узурпации" Екатериной его прав на престол. Тогда-то и сложилась личность Александра, вызывавшая разноречивые оценки и суждения как современников, так и позднее историков.

 

Уже в 1787 г. Екатерина решила передать престол Александру минуя Павла, а в 1794 г. ознакомила с этим планом своих наиболее доверенных сановников, ссылаясь на "нрав и неспособность" Павла. Утверждают, что против выступил В. А. Мусин-Пушкин, и дело о престолонаследии на время остановилось1. В сентябре 1796 г., незадолго до кончины, Екатерина вновь говорила с Александром о своем решении и начала составлять об этом манифест. Намерения Екатерины не были тайной для Павла. О них ему было известно от самого Александра. Уверяя отца в своем нежелании принять престол, он в присутствии А. А. Аракчеева принес Павлу присягу как императору и еще при жизни Екатерины называл его "императорским величеством"2.

 

Чтобы погасить подозрительность отца, Александр во всеуслышание заявлял, что желает вообще "отречься от сего неприглядного поприща" (наследования престола); об этом же он сообщал в письмах, несомненно перлюстрируемых для Павла. В 1796 г. он писал Лагарпу (в то время уже выехавшему из России) о своем желании "поселиться с женою на берегах Рейна" и "жить спокойно частным человеком, полагая свое счастие в обществе друзей и в изучении природы"3.

 

По вступлении Павла на престол Александр получает ряд важных постов: его назначают военным губернатором Петербурга, шефом лейб-гвардии Семеновского полка, инспектором кавалерии и пехоты, а несколько позже и председателем военного департамента Сената. Каждое утро он обязан был являться к отцу с рапортом, выслушивая от него строгие выговоры за малейшую ошибку. Ряд крупных военных назначений получил и Константин, с которым Павел обращался так же круто, как и с любым офицером. Как свидетельствуют современники, Александр и Константин очень боялись своего деспотичного отца.

 

В 1796 г. вокруг Александра сложился дружеский, "интимный" кружок молодых аристократов - князь А. А. Чарторыский, граф П. А. Строганов, Н. Н. Новосильцев, граф В. П. Кочубей. Собираясь тайно, члены кружка вели откровенные беседы о необходимости отменить крепостничество, о вреде деспотизма, о предпочтительности республиканского образа правления. При этом Александр высказывал весьма радикальные взгляды. Он, как вспоминал Чарторыский, говорил, "что ненавидит деспотизм... любит одну свободу, на которую имеют одинаковое право все люди, что он с живым участием следил за французскою революциею, что, осуждая ее ужасные крайности, он желает республике успехов и радуется им.., что желал бы всюду видеть республики и признает эту форму правления единственно сообразною с правами человечества,., что наследственная монархия - установление несправедливое и нелепое, что верховную власть должна даровать не случайность рождения, а голосование народа, который сумеет избрать наиболее способного к управлению государством". Чарторыский уверяет, что Александр говорил это вполне искренне.

 

Во время коронации Павла I Чарторыский по поручению Александра подготовил проект "манифеста", в котором указывалось на "неудобства" неограниченной монархии и на выгоды той формы правления, которую Александр, когда он станет императором, надеялся даровать, утвердив свободу и правосудие. Далее говорилось, что Александр, "исполнив эту священную для него обязанность", намерен "отказаться от власти для того, чтобы признанный наиболее достойным ее носить мог упрочить и усовершенствовать дело, основание которого он положил"4. Александр был весьма доволен составленным проектом, благодарил за него Чарторыского, а затем надежно спрятал проект и никогда не заговаривал о нем. Это было вполне в духе Александра.

 

Впоследствии, уже будучи императором, он не раз заявлял о своем намерении ввести в России конституцию, "законно-свободные учреждения", представительное правление, поручал составить проекты в этом духе, одобрял их и неизменно прятал под сукно. Разрыв между словом и делом, демагогическими заявлениями и реальной политикой был для него характерен и находит свое объяснение в несомненном влиянии противоречивой политики "просвещенного абсолютизма". Модные либеральные и просветительские идеи прекрасно уживались в ней с реакционной абоолютистско-крепостнической практикой.

 

"Ужасная четырехлетняя школа при Павле", по словам Н. М. Карамзина, не прошла бесследно. К скрытности, лицемерию прибавился страх перед деспотом-отцом, а впоследствии и боязнь заговора. Не только "тень убитого отца", но и опасность самому стать жертвой заговора постоянно преследовали Александра. Правление Павла I вызвало всеобщее недовольство, особенно среди дворянства, интересы которого были сильно ущемлены. К тому же при непредсказуемом поведении Павла никто не мог чувствовать себя в безопасности. Один из современников свидетельствует, что Павел уже готовил приказ своим фаворитам Аракчееву и Ф. И. Линденеру "заточить императрицу и двух сыновей и тем избавиться от всех тех, которые казались ему подозрительными". Императрицу Марию Федоровну предполагалось сослать в Холмогоры, Александра посадить в Шлиссельбург, а Константина в Петропавловскую крепость5. Это и помогло заговорщикам привлечь Александра на свою сторону.

 

Заговор против Павла I созрел уже к середине 1800 года. Вдохновителем его был екатерининский вельможа Н. П. Панин, а руководителем и исполнителем петербургский военный генерал-губернатор граф П. А. Пален; причастен к заговору был и английский посол Ч. Витворт; была вовлечена также большая группа гвардейских офицеров. В сентябре 1800 г. состоялся конфиденциальный разговор Панина с Александром, в котором он "намекнул" на возможное насильственное устранение Павла. Далее все переговоры с Александром вел Пален. Александр дал согласие при условии сохранения жизни отцу, даже заставил Палена поклясться. "Я дал ему это обещание, - говорил после Пален, - я не был так безрассуден, чтобы ручаться за то, что было невозможно. Но нужно было успокоить угрызения совести моего будущего государя. Я наружно согласился с его намерением, хотя был убежден, что оно невыполнимо"6. Впоследствии Александр утверждал, что заговорщики его "обманули" и демонстративно удалил их всех в деревни. Некоторые исследователи полагают, что Александр лишь на словах потребовал от заговорщиков клятвы, хотя сам не рассчитывал на иной исход дела7.

 

В начале марта 1801 г. Павел прослышал о готовящемся заговоре и поделился этим с Паленом. Медлить было нельзя. С Александром был согласован срок выступления - ночь с 11 на 12 марта, когда караул должны были нести солдаты Семеновского полка, шефом которого был Александр. В первом часу ночи Пален принес ему весть о "скоропостижной кончине" Павла I. Рассказывают, что Александр "залился слезами". Пален заставил его выйти к собранным во дворе Михайловского замка Семеновскому и Преображенскому полкам. "Довольно ребячиться, ступайте царствовать и покажитесь гвардии", - сказал он8. 12 марта 1801 г. был обнародован манифест, в котором говорилось: "Судьбам всевышнего угодно было прекратить жизнь любезнейшего родителя нашего, государя императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца"9.

 

При известии о смерти Павла I "столичное общество предалось необузданной и ребяческой радости, - вспоминал один из современников, - восторг выходил даже из пределов благопристойности"10. Дружный хор торжественных од приветствовал восшествие на престол Александра I. Среди них была и ода Г. Р. Державина "На всерадостное восшествие на престол императора Александра Первого". Правда, она не была пропущена в печать, ибо в ней содержался недвусмысленный намек на дворцовый переворот, но Александр пожаловал за нее поэту бриллиантовый перстень. День коронации нового царя приветствовал стихами и Карамзин. "После краткого и несчастливого царствования Павла вступление на престол Александра было встречено восторженными возгласами, - писал декабрист А. М. Муравьев. - Никогда еще большие чаяния не возлагались у нас на наследника власти. Спешили забыть безумное царствование. Все надеялись на ученика Лагарпа и Муравьева"11.

 

Сам Александр своим поведением и даже внешним видом производил впечатление на публику. Скромно одетый император "запросто" разъезжал или гулял пешком по улицам Петербурга, и толпа восторженно приветствовала его, а он "милостиво отвечал на эту дань почтения"12. Самые его слова и поступки, по выражению А. М. Муравьева, "дышали желанием быть любимым".

 

В августе 1801 г. в Петербурге появился вызванный Александром из Женевы Лагарп. Но это был уже не тот республиканец и "якобинец", некогда смущавший придворные круги. Теперь он предостерегает своего воспитанника от "призрачной свободы народных собраний и либеральных увлечений вообще", указывает на пример Пруссии, "соединившей с законами порядок" - твердую монархическую власть. Он советует "сохранить в неприкосновенности" абсолютную власть. "Не дайте себя увлечь тем отвращением, какое внушает вам абсолютная власть, сохраните ее в целости и нераздельно", - говорил Лагарп. Он давал совет: "Надо приучать своих министров к мысли, что они - только уполномоченные", обязанные докладывать монарху все дела "во всей полноте и отчетливости"; царю следует "выслушивать внимательно их мнения, но решение принимать самому и без них, так что им остается лишь исполнение". Наконец, он требовал от Александра покарать убийц Павла, дабы впредь не было подобных покушений. Лагарп хотя и понимал вред крепостничества, но советовал Александру вести дело постепенно, "без шума и тревоги" и без малейшего посягательства на права собственности дворянства13.

 

Александр вступил на престол со сложившимися взглядами и намерениями, с определенной "тактикой" поведения и управления государством. Современники говорили о таких чертах его характера и поведения, как скрытность, лицемерие, непостоянство: "сущий прельститель" (М. М. Сперанский), "властитель слабый и лукавый" (А. С. Пушкин), "сфинкс, не разгаданный до гроба" (П. А. Вяземский), "коронованный Гамлет, которого всю жизнь преследовала тень убитого отца" (А. И. Герцен). Отмечали в нем и "странное смешение философских поветрий XVIII в. с принципами прирожденного самовластия". Друг его юности Чарторыский впоследствии отзывался о нем: "Император любил внешние формы свободы, как можно любить представление... но кроме форм и внешности, он ничего не хотел и ничуть не был расположен терпеть, чтобы они обратились в действительность". Генерал П. А. Тучков отметил в воспоминаниях, что уже "при начале вступления на престол" Александра "из некоторых его поступков виден был дух неограниченного самовластия, мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства и обманов". А. И. Тургенев (брат декабриста Н. И. Тургенева) называл Александра "республиканцем на словах и самодержцем на деле" и считал, что "лучше деспотизм Павла, чем деспотизм скрытый и переменчивый" Александра14.

 

Александр I отличался поистине виртуозной способностью строить свои успехи на чужой доверчивости; обладая "врожденным даром любезности", мог ловко расположить к себе людей различных взглядов и убеждений: с "либералами" говорить о "либерализме", с ретроградами - о "незыблемых устоях", проливать "обильные слезы" с религиозной фанатичкой баронессой В. Ю. Крюденер, беседовать с квакерами о спасении души и веротерпимости15. За актерство современники называли Александра "северный Тальма" (знаменитый в то время французский актер).

 

Крайне самолюбивый, недоверчивый и подозрительный, Александр ловко пользовался людскими слабостями, умел играть в "откровенность" как надежное средство управлять людьми, подчинять их своей воле. Он любил приближать к себе лиц, плохо относившихся друг к другу, и ловко пользовался их взаимной неприязнью и интригами, а однажды так и заявил управляющему канцелярией Министерства полиции Я. И. де Санглену: "Интриганы так же нужны в общем государственном деле, как и люди честные, иногда даже более"16.

 

М. А. Корф вспоминал, что Александр, подобно бабке своей Екатерине II, "в высшей степени умел покорять себе умы и проникать в души других, утаивая собственные ощущения и помыслы"17. Французская писательница мадам де Сталь, на которую Александр произвел большое впечатление при встрече с ним в 1814 г. в Париже, писала о нем как о "человеке замечательного ума и сведений". Александр говорил с нею о вреде деспотизма и заверял в своем искреннем желании освободить крепостных. В том же году во время визита в Англию он наговорил массу любезностей вигам и уверял их, что намерен создать оппозицию и в России, ибо она правильнее помогает отнестись к делу18.

 

"Благодушие" и "приветливость" Александра покорили известного прусского государственного деятеля барона Ф. Штейна. Однако от прусского министра не укрылась присущая российскому императору черта: "Он нередко прибегает к оружию лукавства и хитрости для достижения своих целей"19. Известно высказывание Наполеона: "Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен: это - истинный византиец... тонкий, притворный, хитрый". Известно и высказывание шведского посла Лагербильке: "В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская". "Изворотлив, как грек", - отозвался о нем французский писатель Ф. Шатобриан20.

 

Александр не любил тех, кто "возвышался талантами". Современники отмечали, что он "любит только посредственность; настоящий гений, ум и талант пугают его, и он только против воли и отворотясь, употребляет их в крайних случаях"21. Конечно, он не мог обойтись без умных, талантливых государственных и военных деятелей, таких, как М. М. Сперанский, М. И. Кутузов, Н. С. Мордвинов. Нельзя назвать бездарностями и реакционных деятелей его царствования, таких как А. А. Аракчеев, А. С. Шишков, митрополит Филарет. Но в большинстве своем его окружали беспринципные, без чести и совести царедворцы наподобие московского генерал-губернатора Ф. В. Ростопчина, министра духовных дел и народного просвещения А. Н. Голицына, "гасителей просвещения" Д. П. Рунича и М. Л. Магницкого, изувера-фанатика архимандрита Фотия.

 

Александр и сам довольно нелестно отзывался о сановниках, которыми себя окружил. В 1820 г. он жаловался прусскому королю Фридриху-Вильгельму III, что "окружен негодяями" и "многих хотел прогнать, но на их место являлись такие же"22. Он старался приблизить к себе людей, не имевших прочных связей в аристократических кругах, привлекал лиц, заведомо ничтожных и даже презираемых в обществе, неохотно назначал на государственные посты представителей родовой аристократии, которая вела себя независимо. Особенно оскорбляло чувства обойденных "засилье иностранцев" на русской службе, которым Александр демонстративно отдавал предпочтение. "Чтобы понравиться властелину, нужно быть или иностранцем или носить иностранную фамилию", - сетовал А. М. Муравьев23.

 

В салонах передавали друг другу остроту генерала А. П. Ермолова, который на вопрос царя, какую награду он хотел бы получить за свои воинские заслуги, ответил: "Государь, сделайте меня немцем". Декабрист И. Д. Якушкин вспоминает: "До слуха всех беспрестанно доходили изречения императора Александра, в которых выражалось явное презрение к русским". Во время смотра своих войск в 1814 г. во французском городке Вертю, в ответ на похвалы герцога Веллингтона по поводу их организации, Александр во всеуслышание заявил, что этим он обязан иностранцам, а однажды в Зимнем дворце, "говоря о русских вообще, сказал, что каждый из них плут или дурак". Не случайно в числе задач Союза спасения было противодействие иностранцам, находившимся на русской службе24.

 

Помимо неискренности, "изменчивости и двусмысленности его характера", у Александра отмечали упрямство, подозрительность, недоверчивость, большое самолюбие и стремление "искать популярности по любому поводу". В семейном кругу его называли "кротким упрямцем". Шведский посол барон Стединг отзывался о нем: "Если его трудно было в чем-нибудь убедить, то еще труднее заставить отказаться от мысли, которая в нем возобладала"25. Особенное упрямство и настойчивость он проявлял, когда дело касалось его самолюбия. Упрямство вполне соединялось со слабой волей, как "либерализм" на словах - с деспотизмом, и даже жестокостью, на деле. "Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть управляемым", - отзывался о нем Сперанский, который отмечал и непоследовательность царя ("он все делает наполовину").

 

Александр никогда не забывал событий марта 1801 г. - не столько из-за "угрызения своей совести", сколько как предостережение. Подозрительность, унаследованная от Павла I, с годами возрастала. Отсюда система надзора и сыска, особенно развившаяся в последние годы его царствования. Сам он охотно слушал доносы и даже поощрял их, требуя от своих сотрудников, чтобы они следили друг за другом, и даже считал допустимым прочитывать корреспонденцию своей жены.

 

У современников сложилось представление о крайней его ветрености и непостоянстве. Для ближайшего окружения Александра не были тайной его сложные семейные отношения, полные взаимной подозрительности и притворства. Все прекрасно знали, в том числе и императрица Елизавета Алексеевна, о продолжительной (более чем 20-летней) связи Александра с А. М. Нарышкиной, которая в 1808 г. родила ему дочь Софью (смерть Софьи Нарышкиной в 1824 г. Александр переживал как самую большую личную трагедию). Он особенно любил "общество эффектных женщин", выказывая им "рыцарское почтение, исполненное изящества и милости", как выражались его современницы. По свидетельству графини Эдлинг, "отношение к женщинам у Александра не изменялось с летами, и [его] благочестие отнюдь не препятствовало веселому времяпровождению"26.

 

Полицейские донесения австрийскому канцлеру Меттерниху во время Венского конгресса, куда съехались монархи Европы, пестрят сообщениями о волокитстве русского царя. Но надо сказать, что "игра в любовь" у Александра подчинялась дипломатической интриге. В салонах Вены велась закулисная дипломатическая игра, и Александр, как и французский министр иностранных дел Талейран, от нее не уклонялся.

 

Сохранилось немало портретов императора, где Александр выглядит высоким и стройным молодым человеком, розовощеким и голубоглазым, с приятной улыбкой. Наиболее близким к натуре считается портрет, написанный английским художником Дж. Доу. Здесь изображен задумавшийся мужчина средних лет с небольшими бакенбардами и сильно поредевшими волосами. С юности Александр был близорук, но предпочитал пользоваться не очками, а лорнетом; был глух на левое ухо, поврежденное еще в детстве, когда он во время стрельбы оказался рядом с артиллерийской батареей. С юности он закаливал свое здоровье, ежедневно принимая холодные ванны. В повседневном быту жил относительно скромно, был скуп. С весны до глубокой осени обычно проживал в Царском Селе, занимая там малые комнаты дворца. Ранним утром, в любую погоду, прогуливался по царкосельскому парку. С 1816 г. постоянным спутником его прогулок стал Карамзин. Император и придворный историограф беседовали по самым острым политическим вопросам27. Зимой император переезжал в Петербург, где по утрам бывал на разводе караула, затем на воинских экзерцициях.

 

В первые годы царствования он редко покидал Царское Село или Петербург. Частые и продолжительные разъезды приходятся на последние 10 лет его царствования. Подсчитано, что за это время им проделано более 200 тыс. верст пути. Он путешествовал на север и юг России, бывал на Урале, Средней и Нижней Волге, в Финляндии, Варшаве, ездил в Лондон, несколько раз в Париж, Вену, Берлин, посетил ряд других городов Западной Европы.

 

В манифесте 12 марта 1801 г. Александр I объявил, что будет управлять "богом врученным" ему народом "по законам и по сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей", тем самым подчеркнув свою приверженность политическому курсу Екатерины II, много сделавшей для расширения дворянских привилегий. Он и начал с того, что восстановил отмененные Павлом I "Жалованные грамоты)) дворянству и городам, дворянские выборные корпоративные органы, освободил дворян и духовенство от телесных наказаний (которые ввел Павел), объявил амнистию всем бежавшим за границу от павловских репрессий, вернул из ссылки до 12 тыс. опальных или репрессированных Павлом по политическим мотивам чиновников и военных. Среди них значились возвращенный еще Павлом I из Сибири, но находившийся в ссылке в Калужской губернии "бывший коллежский советник Радищев" и сосланный в Кострому "артиллерии подполковник Ермолов".

 

Были отменены и другие раздражавшие дворянство павловские указы, вроде запрета носить круглые французские шляпы, выписывать иностранные газеты и журналы, выезжать за границу. В городах исчезли виселицы, к коим прибивали доски с именами опальных. Была объявлена свобода торговли, повелено распечатать частные типографии и дозволить их владельцам издавать книги и журналы. Была упразднена вселявшая страх Тайная экспедиция, занимавшаяся сыском и расправой. Пока это были еще не реформы, а лишь отмена наиболее тиранических распоряжений Павла I, вызывавших всеобщее недовольство, но влияние этих мер на умы было исключительно велико и породило надежды на дальнейшие перемены. В серьезность реформаторских намерений Александра верили не только в России: даже американский президент Т. Джефферсон полагал, что новый русский царь всерьез готовится к реформам.

 

Хотя в манифесте о восшествии на престол Александр I и подчеркивал преемственность своего правления с царствованием Екатерины II, однако его правление не было ни возвратом к "золотому веку" Екатерины, ни полным отказом от политики, проводимой Павлом. Александр не любил, когда напоминали о царствовании бабки, и недружелюбно относился к екатерининским вельможам. Демонстративно подчеркивая свое отрицание характера и методов павловского правления, он воспринял много черт его царствования, причем в главной его направленности - к дальнейшей бюрократизации управления, к укреплению самовластья. Да и сами "гатчинские привычки" (приверженность к воинской муштре) глубоко укоренились в нем, любовь к парадам и разводам осталась у него на всю жизнь. По натуре Александр I не был реформатором. К такому заключению пришел и весьма осведомленный его биограф великий князь Николай Михайлович: "Император Александр никогда не был реформатором, а в первые годы царствования он был консерватором более всех окружавших его советников"28.

 

Однако Александр не мог не считаться с "духом времени", в первую очередь с влиянием идей французской революции, и даже в какой-то мере использовал эти идеи в своих интересах. Любопытно его заявление: "Самое могучее оружие, каким пользовались французы и которым они еще грозят всем странам, это общее убеждение, которое они сумели распространить, что их дело есть дело свободы и счастья народов", поэтому "истинный интерес законных властей требует, чтобы они вырвали из рук французов это страшное оружие и, завладевши им, воспользовались им против их самих"29. В русле этих намерений и следует рассматривать широковещательные демагогические заявления царя (особенно за границей) о его стремлении к преобразованиям, к обеспечению "свободы и счастья народов", о намерении отменить в России крепостное право и ввести "законно-свободные учреждения", т. е. конституционные порядки.

 

По сути дела Александр I стремился, не меняя основного направления политики Екатерины II и Павла I, к укреплению абсолютизма - такими способами, которые соответствовали бы "духу времени". В этом и заключалась суть его заигрывания с либерализмом, присущего, впрочем, не только Александру, но и другим российским монархам. Однако он не чуждался, особенно в годы откровенной реакции, применять и "палаческие методы управления". Одна из характерных черт российского самодержавия - его умение, в зависимости от конкретной обстановки, проводить гибкую политику, идти на уступки, приспособляться к новым явлениям и процессам в стране и использовать их в интересах укрепления своих позиций.

 

Вступая на престол, Александр I публично и торжественно провозгласил, что отныне в основе политики будет не личная воля или каприз монарха, а строгое соблюдение законов. В манифесте от 2 апреля 1801 г. об уничтожении Тайной экспедиции говорилось, что отныне положен "надежный оплот злоупотреблению", что "в благоустроенном государстве все преступления должны быть объемлемы, судимы и наказуемы общею силою закона"30. При каждом удобном случае Александр любил говорить о приоритете законности. Населению были обещаны правовые гарантии от произвола.

 

Все эти заявления имели большой общественный резонанс. Идея законности, утверждения "власти закона" была главнейшей у представителей различных направлений русской общественной мысли: Сперанского, Карамзина, декабристов, Пушкина (наиболее четко выражена эта идея в его оде "Вольность"). Для разработки плана преобразований царь привлек своих "молодых друзей" Строганова, Кочубея, Чарторыского и Новосильцева, которые и составили его "интимный кружок", или "Негласный комитет". Хотя комитет и назывался "негласным", о нем знали и говорили многие. Впрочем, и сам Александр не делал из него тайны, опираясь на него в борьбе с сановной оппозицией. "Молодые друзья", однако, уже оставили былые республиканские увлечения и придерживались весьма умеренных взглядов, были осторожны в своих проектах и предположениях и, строя планы реформы государственного управления, рассуждая о необходимости издать "Жалованную грамоту народу", тем не менее, исходили из незыблемости основ абсолютизма и сохранения крепостничества.

 

С июня 1801 по май 1802 г. комитет собирался 35 раз, но в 1803 г. после всего лишь четырех заседаний был закрыт. Александр I уже прочнее чувствовал себя на троне и не было нужды в либеральных разговорах. Хотя все дело и ограничивалось по существу этими разговорами, но они пугали аристократию екатерининских времен, окрестившую комитет "якобинской шайкой". Повод к такому нелестному эпитету подал сам царь, в шутку называвший свой "интимный кружок" "комитетом общественного спасения".

 

"Дух времени" выразился однако в проведенных Александром мерах, хотя и второстепенных, по такому жгучему вопросу, как крестьянский. С самого начала новый царь без какого-либо специального указа или манифеста прекратил раздачу крестьян в частные руки. Уже во время коронации в сентябре 1801 г. таких раздач не последовало "к великому огорчению многих жаждавших сего отличия"31. Когда один из сановников (герцог А. Виртембергский) в 1802 г. обратился к Александру I с просьбой о пожаловании ему имения, царь ответил: "Русские крестьяне большею частию принадлежат помещикам; считаю излишним доказывать унижение и бедствие такого состояния, и потому я дал обет не увеличивать число этих несчастных и принял за правило не давать никому в собственность крестьян"32.

 

Это отнюдь не означало, что казенные крестьяне были вполне гарантированы от перевода их на положение крепостных. В 1810 - 1817 гг. в связи с тяжелым финансовым положением империи было продано в частные руки свыше 10 тыс. душ мужского пола; широко практиковалась сдача казенных крестьян в аренду частным лицам в Белоруссии и на Правобережной Украине (к концу царствования Александра І в аренде там числилось 350 тыс. душ). Казенных крестьян закрепощали и другими путями: например, переводили в удельное ведомство, приписывали к казенным заводам и фабрикам, наконец, организовывали военные поселения (последнее было худшим видом крепостной зависимости).

 

О характере мер к смягчению крепостной зависимости можно судить и по указу 1801 г. о запрещении публиковать объявления о продаже крепостных "без земли", хотя практика такой продажи не запрещалась: в публикуемых объявлениях теперь сообщалось, что крестьянин не "продается", а "отдается внаймы". Указами 1808 - 1809 гг. помещикам запрещалось продавать крестьян на ярмарках "в розницу", ссылать их в Сибирь за маловажные проступки; помещиков обязывали кормить своих крестьян в голодные годы. Ничтожные результаты дал и указ 20 февраля 1803 г. о "вольных хлебопашцах", предусматривавший выкуп крестьян на волю по обоюдному согласию их с помещиками. Выкупная сумма была настолько высока, и сделка обставлялась такими кабальными условиями, что к 1825 г. дарованным правом смогли воспользоваться менее 0,5% крепостных крестьян. В 1804 - 1805 гг. был проведен первый этап крестьянской реформы в Латвии и Эстонии. Реформа распространялась только на "крестьян-дворохозяев". Они получали личную свободу без земли, которую должны были арендовать у своих помещиков за феодальные повинности - барщину и оброк. Эти меры Александра І в принципе не затрагивали прав и привилегий помещиков. Правда, указом 12 декабря 1801 г. недворянские свободные сословия - купцы, мещане, казенные крестьяне - получили право покупать землю.

 

Многие меры Александра I касались просвещения, печати, центрального управления. Цензурный устав 1804 г. считается самым "либеральным" в России XIX века. Он гласил, что цензура вводится "не для стеснения свободы мыслить и писать, а единственно для принятия пристойных мер против злоупотребления оною". Цензорам рекомендовалось руководствоваться "благоразумным снисхождением для сочинителя и не быть придирчивым, толковать места, имеющие двоякий смысл, выгоднейшим для сочинителя образом, нежели преследовать"33. Однако цензорская практика сводила эти благие пожелания на нет, а годы усиления реакционного курса Александра I характеризуются настоящим цензурным террором. И все же некоторые цензурные послабления в первые годы его царствования нельзя не отметить; расширялась издательская деятельность, появился ряд новых журналов и литературных альманахов, печатались переводы.

 

По инициативе Александра за счет казны были переведены на русский язык и изданы произведения известных западноевропейских просветителей - философов, экономистов, социологов, юристов - А. Смита, Дж. Бентама, Ч. Беккариа, Ш. Делольма, Ш. Монтескье. Позже декабристы на следствии будут постоянно указывать на этих авторов, из произведений которых они заимствовали "первые вольнодумческие и либеральные мысли".

 

Реформа народного образования была проведена в 1803 - 1804 годах. Отныне в учебные заведения могли быть приняты представители всех сословий, на низших ступенях училищ обучение было бесплатным. Вводилась преемственность учебных программ. Низшей ступенью являлось одноклассное приходское училище, второй - уездное трехклассное училище, третьей - шестиклассная гимназия в губернском городе, высшей - университет, который был поставлен и во главе учебного округа и должен был обеспечивать его учебными программами и кадрами учителей. Помимо существовавшего с 1755 г. Московского университета, в 1802 - 1804 гг. были открыты еще Дерптский, Виленский, Казанский, Харьковский, а также на правах университета Петербургский педагогический институт (преобразован в университет в 1819 г.). Университеты призваны были готовить кроме учителей для гимназий кадры чиновников для гражданской государственной службы и специалистов-медиков. Университетам предоставлялась довольно широкая автономия. К университетам приравнивались привилегированные средние учебные заведения - Демидовский (в Ярославле) и Царскосельский лицеи. Основанием в 1801 г. Института путей сообщения и в 1804 г. Московского коммерческого училища было положено начало высшему специальному образованию.

 

Еще большее значение имели преобразования органов центрального управления. Все важные законы 1802 - 1812 гг. (а позже при Николае I) составлялись или редактировались Сперанским, то была вершина его карьеры: он занимал посты товарища (заместителя) министра юстиции, государственного секретаря, директора Комиссии составления законов и Комиссии финляндских дел, ведал подготовкой финансовых реформ. В конце 1808 г. Александр I поручил Сперанскому разработку плана государственного преобразования России и к октябрю 1809 г. проект под названием "Введение к уложению государственных законов" был им представлен царю. Реформы должны были проводиться сверху, в интересах укрепления самодержавия, придавая ему "законную форму".

 

В своем проекте Сперанский теоретически оправдывает и закрепляет неравенство сословий, привилегии дворянства и отсутствие политических и гражданских прав у "народа рабочего", куда зачислялись помещичьи крестьяне, рабочие по найму и домашние слуги. Вводимому "среднему состоянию" (купцы, мещане, государственные крестьяне) предоставлялись "гражданские", но не политические права. Проект проводил принцип "разделения властей" - законодательной, исполнительной и судебной, при независимости судебной власти и ответственности исполнительной перед законодательной. Эта система давала доступ к управлению страной лишь помещикам и верхам нарождавшейся буржуазии, нисколько не нарушая абсолютной власти царя.

 

Александр I признал проект "удовлетворительным и полезным", однако проведение его в жизнь встретило сильное противодействие со стороны высших сановников, считавших его слишком радикальным и "опасным", и дело свелось к учреждению в 1810 г. Государственного совета - законосовещательного органа при императоре. Новый орган, централизуя законодательное дело, обеспечивал единообразие юридических норм" предотвращая появление противоречий в законодательных актах, но сама законодательная инициатива и окончательное утверждение законов оставались всецело прерогативой царя. Члены Государственного совета не избирались, а назначались императором.

 

В 1811 г. было обнародовано подготовленное Сперанским "Общее учреждение министерств", которое увенчало реформу, начатую в 1802 г., когда старые петровские коллегии были заменены новой, европейской формой высшей исполнительной власти - министерствами. Теперь дела по каждому ведомству решались единолично министром, ответственным только перед императором. Если, однако, первоначально структура и функции министерств еще не были четко определены, то новый закон строго разграничивал компетенцию министерств, устанавливал принцип единоначалия и регламентировал взаимоотношения министерств с другими органами высшего государственного управления - Сенатом, Комитетом министров и Государственным советом. Реорганизованное таким образом центральное управление просуществовало, с небольшими изменениями, вплоть до 1917 года.

 

Преобразовательная деятельность Сперанского вызвала недовольство в реакционных придворных кругах; вокруг него плелись интриги. До Александра I доходили слухи, муссируемые придворной средой, о "неблаговидных" отзывах о нем Сперанского. Самолюбивый император почувствовал себя оскорбленным, но не подавал виду, более того, стал демонстративно оказывать Сперанскому знаки своей "благосклонности", а это, как знали по собственному опыту придворные, служило верным признаком приближавшейся опалы. 1 января 1812 г. Сперанский был удостоен ордена Александра Невского. А 17 марта 1812 г. его вызвали на аудиенцию к императору. После двухчасового конфиденциального разговора он вышел из кабинета императора "в великом смущении". Дома он застал министра полиции А. Д. Балашова с помощником, которые опечатывали его бумаги. У дома уже стоял возок для отправки Сперанского в ссылку. Сначала Сперанский был доставлен в Нижний Новгород, но вскоре переведен в Пермь.

 

Падение Сперанского вызвало в придворных сферах бурю восторга. Некоторые даже удивлялись "милосердию" царя, не казнившего "этого преступника, изменника и предателя". Сам Александр был убежден в невиновности Сперанского, но решил принести его в жертву, чтобы погасить растущее недовольство. На следующий день после удаления Сперанского Александр говорил А. Н. Голицыну: "Если бы у тебя отсекли руку, ты наверно кричал бы и жаловался, что тебе больно; у меня прошлой ночью отняли Сперанского, а он был моею правою рукою!". Как вспоминал Голицын, "все это было сказано со слезами на глазах". Позже графу К. В. Нессельроде Александр объяснял; "Обстоятельства заставили вынудить у меня эту жертву общественному мнению"34. Через четыре года Сперанский был "прощен", назначен сначала пензенским губернатором, а в 1819 г. - генерал-губернатором Сибири, где провел ряд административных реформ. В 1821 г. он был возвращен в Петербург, назначен членом Государственного совета и управляющим Комиссией составления законов, получил значительные земельные пожалования.

 

Начало XIX в. в Европе было ознаменовано полосой наполеоновских войн, в которые были вовлечены все европейские страны и народы, в том числе и Россия. В 1803 г. началась подготовка Наполеона к вторжению в Англию. Британское правительство энергично сколачивало новую европейскую коалицию против Франции, чему помогли и действия самого Наполеона. По его приказу в 1804 г. в Бадене был схвачен и затем расстрелян принадлежавший к французскому королевскому дому герцог Энгиенский, подозревавшийся в заговоре против Наполеона. Это событие вызвало взрыв негодования всех европейских монархов, однако лишь Александр I заявил официальный протест. В Петербурге был демонстративно объявлен траур, а Наполеону направлена нота против "пролития венценосной крови". Наполеон ответил вызывающим посланием, в котором говорилось, что и в самой России была пролита "венценосная кровь", и пусть Александр I позаботится схватить и наказать убийц своего отца. Это было прозрачное и публичное обвинение.

 

Военные действия против Франции протекали неудачно для коалиции. После поражения союзных войск 2 декабря 1805 г. при Аустерлице Австрия капитулировала и заключила унизительный мир с Наполеоном. Русские войска были отведены в пределы России, а в Париже начались русско-французские переговоры о мире. 8 июля 1806 г. был заключен мирный договор между Россией и Францией, однако Александр I отказался его ратифицировать, и Россия формально продолжала оставаться в состоянии войны с Францией. Летом 1806 г. Наполеон захватил Голландию и западногерманские княжества, и осенью образовалась четвертая коалиция против Франции (Пруссия, Англия, Швеция и Россия), однако воевать пришлось только Пруссии и России. В середине октября в двух сражениях прусские войска подверглись полному разгрому. Фридрих-Вильгельм III бежал к границам России. Почти вся Пруссия была оккупирована французами. Русской армии пришлось одной в течение семи месяцев вести упорную борьбу против превосходящих сил французов.

 

Наполеону удалось оттеснить русские войска к Неману, но и французская армия понесла столь значительные потери, что Наполеон не решился тогда войти в пределы России. 25 июня 1807 г. в Тильзите между Россией и Францией были заключены мирный и союзный договоры. По настоянию Александра I Наполеон согласился сохранить самостоятельность Пруссии, хотя территория ее была сокращена наполовину. Неблагоприятные для России условия Тильзитского мира и союзного договора вовлекали ее в фарватер политики Наполеона, ограничивали самостоятельность Александра І в международных делах, вели к внешнеполитической изоляции. Особенно тяжелые последствия вызвало присоединение в 1808 г. России к континентальной блокаде, что причинило существенный ущерб экономике страны, поскольку Англия была ее главным торговым партнером.

 

Тильзитский мир наносил серьезный удар по международному престижу России, уязвлял и патриотические чувства. Популярность Александра I резко упала. Поднялся всеобщий ропот. "Вообще неудовольствие против императора более и более возрастает, - доносил шведский посол Стединг своему королю, - и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать". По свидетельству русского современника, "от знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало с негодованием"35 . Французский посол в Петербурге герцог Р. Савари писал: "Видна оппозиция решительно против всего, что делает император". В 1807 г. распространялся в списках "Проект обращения" дворянства к императору, с требованием проявлять твердость во внешнеполитических вопросах36. Поговаривали даже о возможности дворцового переворота и возведении на престол умной и энергичной сестры Александра I Екатерины Павловны, жившей в Твери. По данным французского историка А. Вандаля, усердно собирал и распространял слухи о "заговоре" против русского царя герцог Савари37.

 

Александр внимательно следил за настроениями различных кругов и собирал об этом сведения. Еще в 1805 г., уезжая на войну, он создал Временный комитет высшей полиции для наблюдения за общественным мнением, толками среди публики. После Тильзитского мира этот комитет был преобразован в Комитет общественной безопасности, которому вменялась в обязанность и перлюстрация частных писем38.

 

В правящих кругах, однако, прекрасно понимали, что соглашения 1807 г. знаменовали лишь передышку перед новым военным конфликтом с наполеоновской Францией. "Тильзитский мир для Франции, - писал Сперанский, - всегда был мир вооруженный. Вероятность новой войны между Россией и Францией возникла почти вместе с [этим] миром: самый мир заключал в себе почти все элементы войны".

 

Ни к одной из войн Наполеон не готовился так тщательно, как к походу на Россию, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ему предстоит иметь дело с сильным противником. Под ружье он поставил 1200 тыс. солдат. Около 650 тыс. составивших так называемую Большую армию были двинуты к русским границам. В России знали о всех деталях подготовки Наполеона к войне. Царский посол в Париже князь А. Б. Куракин начиная с 1810 г. регулярно, дважды в месяц доставлял точные данные о численности, вооружении и дислокации французских войск, ценные сведения он за крупные денежные суммы получал от Талейрана - министра иностранных дел в наполеоновском правительстве.

 

В России знали примерные сроки вторжения французской армии. Распространенное в литературе мнение о "внезапности" нападения Наполеона несправедливо. Неверно также и утверждение, будто вторжение произошло "без объявления войны": за несколько дней до него Наполеон официально сделал такое объявление. Но Россия к этой войне не была готова, хотя с 1810 г. полным ходом шло перевооружение русской армии, укрепление ее западных границ, строительство крепостей, устройство складов боеприпасов, фуража и продовольствия. Однако тяжелое финансовое положение страны не позволило выполнить эту программу. Архаическая рекрутская система не могла подготовить необходимые резервы.

 

Александр I не блистал военными талантами. Современники отметили закономерность: там, где он непосредственно находился, его войска терпели неудачи. Во время тильзитской встречи Наполеон прямо сказал Александру: "Военное дело - не Ваше ремесло". В сущности такого же мнения придерживались и трезво мыслящие русские военные и государственные деятели и даже члены царской семьи.

 

В преддверии войны Александр имел долгую беседу со Сперанским и в частности спросил, что он думает о предстоящей войне и принимать ли ему, императору, непосредственное руководство военными действиями. Сперанский советовал Александру не брать командование лично на себя, а создать Боярскую думу и ей поручить вести войну, при этом "имел дерзость" расхваливать "воинственные таланты" Наполеона, чем сильно уязвил самолюбие царя39.

 

Первая акция Александра при известии о вторжении французских войск - предложение Наполеону мира; с письмом императора к Наполеону был направлен генерал А. Д. Балашов. Впрочем, Александр не верил в успех этой миссии, надеясь лишь выиграть время. Присутствие царя в армии сковывало действия русского командования. Александр нашел в себе мужество внять доводам влиятельных лиц и членов царской семьи, но его отъезд из армии преследовал и другую цель - возложить ответственность за первые неудачи и отступление русских войск на своих генералов. Не мог Александр не прислушаться и к голосу общественности, требовавшей назначить главнокомандующим М. И. Кутузова, которого он особенно не жаловал после Аустерлица. "Общество желало его назначения и я его назначил, - сказал он генерал-адъютанту Е. Ф. Комаровскому. - Что же касается меня, то я умываю руки". При этом Александр сетовал, что в молодости не отдали его к Суворову или Румянцеву: "Они меня научили бы воевать"40.

 

Находясь в столице, Александр был в курсе всего, что происходило в действующей армии, отнюдь не довольствуясь официальными донесениями ее командующих. Верный своему принципу противопоставлять одних лиц другим, Александр, передав командование М. Б. Барклаю де Толли, начальником штаба назначил его соперника генерала А. П. Ермолова с правом личного доклада императору; назначив главнокомандующим Кутузова, начальником штаба поставил личного его недруга генерала Л. Л. Беннигсена, доносившего царю о всех шагах Кутузова.

 

Русские войска с боями, организованно и в полном боевом порядке отступали. Наполеон убедился еще до подхода к Смоленску, что предстоит длительная и изнурительная кампания. Из Смоленска он отправил пленного генерала П. А. Тучкова к Александру I с предложением мира, но оно осталось без ответа. Позже Наполеон, находясь в Москве, несколько раз обращался к царю с подобными предложениями, но все они были отвергнуты. Еще перед началом войны, видя ее неизбежность, Александр заявил: "Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России". Когда война разразилась, он неоднократно заявлял о своей готовности "истощить все силы империи, дойти до Камчатки", но не заключать мира с Наполеоном. Узнав о взятии Москвы, Александр сказал: "Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор своего отечества"41.

 

Война 1812 г. явилась поистине всенародной, освободительной войной, и это обеспечило победу над агрессором. 25 декабря 1812 г. был издан царский манифест, возвестивший об окончании Отечественной войны. Но победоносное окончание кампании 1812 г. не означало, что невозможна новая агрессия. Сам Наполеон считал, что война против России не закончена. Но теперь военные действия велись уже за ее пределами. Советские историки обычно рассматривают заграничные походы русской армии 1813 - 1814 гг, как продолжение Отечественной войны 1812 года. Александр I расценивал продолжение борьбы за пределами России как достижение своей цели - низвержения Наполеона. "Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле", - открыто заявил он. Добивался он также и восстановления "легитимных", т. е. абсолютистских, режимов в Европе.

 

Военные успехи России сделали Александра вершителем судеб Европы. С лихвой было удовлетворено и его самолюбие. После решающей битвы при Фершампенуазе (под Парижем) он с гордостью говорил Ермолову: "Ну что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге; меня считали за простачка". И далее: "Двенадцать лет я слыл в Европе посредственным человеком: посмотрим, что она заговорит теперь"42. В 1814 г. Сенат преподнес Александру I титул "благословенного, великодушного держав восстановителя". Император находился в зените величия и славы. Декабрист И. Д. Якушкин вспоминает об энтузиазме, с каким был встречен Александр по возвращении в Россию. Его поразил такой эпизод во время царского смотра возвратившейся из Франции гвардии: какой-то мужик, оттесненный толпой, перебежал дорогу перед самым конем Александра I. "Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого царя. Это было во мне первое разочарование на его счет"43.

 

Тщетны оказались надежды ратников ополчений - крепостных крестьян - на обещанную им "волю" как награду за подвиг в Отечественной войне. 30 августа 1814 г., в день тезоименитства царя, был обнародован манифест "Об избавлении державы Российския от нашествия галлов и с ними дванадесяти язык"44. Манифест возвещал о даровании дворянству, духовенству, купечеству различных наград, а о крестьянах было сказано: "Крестьяне, верный наш народ - да получит мзду свою от Бога".

 

1815 - 1825 гг. принято считать временем мрачной политической реакции, именуемой аракчеевщиной. Однако она в полной мере проявилась не сразу. Примерно до 1819 - 1820 гг. наряду с проведением ряда реакционных мер имели место и факты "заигрывания с либерализмом": планы преобразований продолжали разрабатываться, печать и просвещение пока еще не подвергались тем суровым гонениям, какие начались позднее. В 1818 - 1820 гг. издаются книги К. И. Арсеньева "Российская статистика" и А. П. Куницына "Право естественное", в которых излагались просветительские идеи и открыто ставился вопрос о необходимости отмены крепостного права в России. В журналах еще продолжали публиковаться тексты: западноевропейских конституций.

 

В ноябре 1815 г. Александр I подписал конституцию образованного в составе Российской империи Царства Польского. Для того времени она была весьма либеральной. 15 (27) марта 1818 г. при открытии польского сейма в Варшаве царь произнес речь, в которой заявил, что учрежденные в Польше конституционные порядки он намерен "распространить и на все страны, провидением попечению моему вверенные", однако с оговоркой: "когда они: достигнут надлежащей зрелости"45. Его речь произвела сильное впечатление на прогрессивных людей России, внушив им надежды на конституционные намерения царя. Карамзин отметил, что речь Александра "сильно отразилась в молодых сердцах: спят и видят конституцию"46. Передавали и другие конституционные заявления царя. Декабрист Н. И. Тургенев записал 25 октября 1818 г. в своем дневнике сказанное Александром I прусскому генералу Мезону: "Наконец все народы должны освободиться от самовластия. Вы видите, что я делаю в Польше и что хочу сделать и в других моих владениях"47.

 

В 1818 г. Александр поручил Н. Н. Новосильцеву составить "Уставную государственную грамоту" в духе принципов польской конституции 1815 года. Проект был готов к 1820 г. и получил "высочайшее одобрение". Хотя проект Новосильцева, готовившийся в глубокой тайне, так и остался на бумаге, однако самый факт его разработки характерен для политики Александра в те годы. В 1816 - 1819 гг. была завершена крестьянская реформа в Прибалтике. В 1818 г. 12 сановников получили секретные поручения царя подготовить проекты отмены крепоетного права и для русских губерний. Один из этих проектов подготовил Аракчеев, намечавший постепенный выкуп помещичьих крестьян в казну.

 

Но уже в первые послевоенные годы Александр I проводит и ряд реакционных мер. Учреждение в 1816 г. военных поселений Герцен назвал "величайшим преступлением царствования Александра I". Аракчеев первоначально высказывался против военных поселений, предлагая сократить срок солдатской службы до 8 лет и из увольняемых в запас создавать необходимый резерв. Но как только вопрос о военных поселениях был решен Александром I, Аракчеев стал самым рьяным и последовательным проводником в жизнь этой меры. По наблюдению Шильдера, Аракчеев усмотрел "в этой царственной фантазии верное средство еще более укрепить свое собственное положение и обеспечить в будущем преобладающее влияние на государственные дела"48.

 

Аракчеев начал службу при дворе в царствование Павла I. Сначала Александр его недолюбливал и однажды в кругу гвардейских офицеров назвал "мерзавцем", но затем увидел в нем привлекательные качества: педантичность, поистине маниакальную приверженность к порядку, неукоснительную исполнительность и незаурядные организаторские способности. Письма Александра Аракчееву за эти годы пестрят уверениями в "дружбе" и выражениями "сердечных чувств", подытоженными в письме 1820 г.: "Двадцать пять лет могли доказать искреннюю мою привязанность к тебе и что я не переменчив"49. Карьера Аракчеева при Александре I (как и Сперанского) началась в 1803 году. В 1808 г. Аракчеев уже военный министр и - надо отдать ему должное - на этом посту (до 1810 г.) он сделал немало для вооружения русской армии первоклассной артиллерией. Но "звездный час" Аракчеева наступил со времени назначения его начальником военных поселений и председателем Департамента военных дел Государственного совета. 1822 - 1825 гг. - время наивысшего могущества этого временщика, которого ненавидела вся страна.

 

Современники, а впоследствии и ряд историков, видели в "змие Аракчееве" главное "зло" России тех лет. Дело представляли так, что император, занятый внешнеполитическими делами, а в последние годы испытывая "глубокую утомленность жизнью", передал управление страной своему жестокому фавориту. Известный мемуарист того времени Ф. Ф. Вигель отзывался об Александре I как о "помещике, сдавшем имение управляющему" (Аракчееву), в полной уверенности, что в этих руках "люди не избалуются". Монархически настроенные дворянские историки пытались все беды страны свалить на Аракчеева, чтобы тем самым в благоприятном свете представить Александра I. Нисколько не отрицая большого влияния временщика на ход государственных дел, все же надо подчеркнуть, что вдохновителем реакционного политического курса был сам царь, а Аракчеев лишь усердно претворил эту политику в жизнь. Александр, даже находясь за границей, держал все нити управления в своих руках, вникая во все мелочи, касающиеся, кстати, и "ведомства" самого Аракчеева - военных поселений. Начальник штаба военных поселений П. А. Клейнмихель свидетельствовал, что многие из аракчеевских приказов по военным поселениям собственноручно правил император.

 

Через сеть осведомителей Александр внимательно следил за умонастроениями в России и отдавал соответствующие предписания генералам, возглавлявшим сыск50. Александр мастерски умел "перекладывать свою непопулярность" на других. Это видел и сам Аракчеев, говоря, что император представляет его "пугалом мирским". Отлично зная его "переменчивую" натуру, Аракчеев даже в годы своего могущества не был уверен в прочности своего положения. Одному из сановников он говорил об Александре I: "Вы знаете его - нынче я, завтра вы, а после опять я".

 

Реакционный курс самодержавия был тесно связан с общероссийской реакцией. Окончательный поворот Александра к реакции определился в 1819 - 1820 гг., что было отмечено современниками. "Как он переменился!" - писал об Александре в середине 1819 г. Н. И. Тургенев. Осенью 1820 г. и сам царь говорил австрийскому канцлеру Меттерниху, что он "совершенно изменился". Наблюдательные современники, в первую очередь декабристы, связывали перемену курса с политическими потрясениями в странах Западной Европы: революциями в Португалии, Испании Неаполе, Пьемонте, греческим восстанием 1821 года. "Происшествия в Неаполе и Пиемонте, с современным восстанием греков произвели решительный перелом в намерении государя", - писал В. И. Штейнгейль51.

 

Речь Александра при открытии второго польского сейма 1 (13) сентября 1820 г. сильно отличалась от сказанной два с половиной года назад. Он уже не вспоминал о своем обещании даровать России "законно-свободные учреждения". В это время полыхали революции в южноевропейских странах. "Дух зла покушается водворить снова свое бедственное владычество, - говорил теперь император, - он уже парит над частию Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события". Речь содержала угрозы полякам применить силу в случае обнаружения у них какого-либо политического "расстройства"52. На собравшемся осенью 1820 г. конгрессе Священного Союза в Троппау Александр I говорил о необходимости "принять серьезные и действенные меры против пожара, охватившего весь юг Европы и от которого огонь уже разбросан во всех землях"53. "Пожар в Европе" заставил сплотиться реакционные державы Священного Союза, несмотря на их разногласия.

 

В Троппау царь получил известив о восстании лейб-гвардии Семеновского полка, выступившего в октябре 1820 г. против жестокостей его командира Е. Ф. Шварца. Первым Александру сообщил это неприятное известие Меттерних, представив его как свидетельство, что и в России "неспокойно". Полк был раскассирован по различным армейским частям, 1-й батальон предан военному суду и основная его часть разослана по сибирским гарнизонам без права выслуги, а "зачинщики" приговорены к кнуту и бессрочной каторге. Показательна лицемерными словами о "милостях" царская конфирмация приговора суда. "Государь император, - говорится в ней, - приняв в уважение долговременное содержание в крепости рядовых, равно и бытность в сражениях, высочайше повелеть соизволил, избавя их от бесчестного кнутом наказания, прогнать шпицрутенами каждого через батальон 6 раз и потом отослать в рудники"54.

 

Александр был убежден, что выступление солдат Семеновского полка инспирировано тайным обществом. "Никто на свете меня не убедит, чтобы сие выступление было вымышлено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца, - писал он Аракчееву. - ...По моему убеждению, тут кроются другие причины... я его приписываю тайным обществам"55. Начались их усиленные поиски. Однако не полиция напала на след существовавшего в то время декабристского Союза благоденствия. С ноября 1820 - февраля 1821 г. власти уже располагали серией доносов; в конце мая 1821 г., по возвращении Александра I из-за границы, генерал И. В. Васильчиков подал ему список наиболее активных членов тайного общества. Рассказывают, что царь бросил список в пылающий камин, якобы не желая знать "имен этих несчастных", ибо и сам "в молодости разделял их взгляды", добавив при этом: "Не мне подобает карать"56.

 

Карать он умел, и очень жестоко. Отказ же от открытого судебного преследования был вызван отнюдь не соображениями "гуманности", Громкий политический процесс мог посеять сомнения относительно могущества "жандарма Европы". Александр I, по свидетельству С. Г. Волконского, вообще не любил "гласно наказывать". Размышляя, "что воспоследовало бы с членами тайного общества, если бы Александр Павлович не скончался в Таганроге", Волконский писал: "Я убежден, что император не дал бы такой гласности, такого развития о тайном обществе. Несколько человек сгнили бы заживо в Шлиссельбурге, но он почел бы позором для себя выказать, что была попытка против его власти"57. Действительно, не желая преследовать явно, Александр покарал ряд выявленных членов тайного общества скрытно, без суда и огласки: отставкой и ссылкой с установлением полицейского надзора.

 

1 августа 1822 г. Александр I дает рескрипт на имя управляющего Министерством внутренних дел В. П. Кочубея о запрещении тайных обществ и масонских лож и о взятии от военных и гражданских чинов подписки, что они не принадлежат и не будут принадлежать к таковым организациям58. В течение 1821 - 1823 гг. вводится централизованная и разветвленная сеть тайной полиции в гвардии и армии. Вся система слежки делилась на ряд округов, имела свои центры, условные явки и пароли, целую сеть низших и высших "корреспондентов". Были особые агенты, следившие за действиями самой тайной полиции, а также друг за другом. Активизировала свою деятельность и "гражданская" тайная полиция. "Недостатка в шпионстве тогда не было, - вспоминает А. И. Михайловский-Данилевский, - правительство было подозрительно, и в редком обществе не было шпионов, из коих, однако же, большая часть были известны; иные принадлежали к старинным дворянским фамилиям и носили камергерские мундиры"59.

 

Следили и за высшими государственными лицами, в том числе за Аракчеевым (у которого, кстати, была и своя тайная полиция). Служивший у него декабрист Г. С. Батеньков вспоминает, как Аракчеев во время прогулки с ним на Фонтанке указал на шпиона, который был "приставлен за ним наблюдать"60. В течение всего царствования Александра I действовали "черные кабинеты", занимавшиеся перлюстрацией частных писем. Это было "классическое" время доносов. Доносили не только на лиц с передовыми взглядами, но и на влиятельных вельмож и ретроградов, например, на министра полиции А. Д. Балашова, министра духовных дел и народного просвещения А. Н. Голицына, митрополита Филарета, на Аракчеева. М. Л. Магницкий подал донос даже на великого князя Николая Павловича (будущего Николая I). И несмотря на такую обстановку правительству так и не удалось обезвредить деятельность тайных организаций.

 

Наступление реакционного правительственного курса в 1820-1825 гг. обозначалось во всех направлениях. Были отменены все указы, изданные в первые годы царствования Александра I и несколько сдерживавшие произвол помещиков по отношению к крестьянам; вновь подтверждалось право помещиков ссылать крестьян в Сибирь "за продерзостные поступки"; крестьянам запрещалось жаловаться на жестокость своих владельцев. Усилились гонения на просвещение и печать. Цензура беспощадно преследовала всякую свободную мысль. В 1819 г. в Казанский университет для "ревизии" был послан Магницкий. Он обнаружил там "дух вольнодумства и безбожия" и потребовал "публичного разрушения" университета. Александр не согласился на это, но поставил Магницкого попечителем Казанского учебного округа.

 

Из университета было уволено более половины профессоров, из его библиотеки изъяты все книги, отличавшиеся, по мнению Магницкого, "вредным направлением". Попечитель самовольно отдавал студентов в солдаты и ввел в университете казарменный режим, доложив императору: "Яд вольнодумства окончательно оставил университет, где обитает ныне страх божий". В 1821 г. назначенный попечителем Петербургского учебного округа Д. П. Рунич подверг разгрому столичный университет. Он начал с доноса о том, что науки там преподаются "в противном христианству духе", и возбудил судебный процесс против лучших профессоров: К. И. Арсеньева, А. И. Галича, К. Ф. Германа и Э. В. Раупаха. Процесс тянулся до 1827 г., когда был прекращен за недоказанностью "преступления".

 

Это было время господства религиозного обскурантизма и мистицизма, поощряемых Александром I. Увлечение царя мистицизмом заметно проявилось с 1814 года. До этого, как свидетельствовала Александра Федоровна (жена Николая I), он в вопросах религии был весьма "фриволен и легкомыслен". В 1814 г. он встречается в Париже с "европейской пифией" баронессой В. Ю. Крюденер и ведет с ней долгие беседы о религии. Беседы продолжались и в России. Он покровительствует духовным собраниям фанатичной Е. Ф. Татариновой, обращается к разного рода "пророкам" и "пророчицам". Вызванного к нему музыканта Никитушку Федорова, слывшего "юродивым" и "пророком", производит в чиновники. Впоследствии царь приблизил к себе известного своим изуверством архимандрита Фотия, близкого друга Аракчеева. А. С. Шишков составляет для Александра выписки из библейских текстов.

 

В 1814 г., по возвращении из Парижа, Александр берет под свое покровительство Библейское общество, вступив в число его членов и пожертвовав ему значительные денежные суммы. В Библейское общество вошел "цвет" тогдашней аристократической реакции. Председателем его был поставлен А. Н. Голицын. К 1824 г. оно имело уже 89 отделений в России и издало 876 тыс. экземпляров Библии на 40 языках народов России. Деятельность Библейского общества была связана с Министерством духовных дел и народного просвещения, во главе которого находился тот же Голицын. Однако деятельность Библейского общества и голицынского ведомства нарушала прерогативы православной церкви, что и вызвало недовольство и противодействие высшего духовенства. В 1824 г. оно при поддержке Аракчеева и Фотия добилось упразднения "духовного" министерства, отставки Голицына и роспуска Библейского общества (официально оно было закрыто указом 12 апреля 1826 г.). Несмотря на увлечение мистицизмом, царь не терпел вмешательства своих "пророков" в дела управления государством, и когда, например, баронесса Крюденер попыталась вторгнуться в вопросы политики, она была немедленно выслана из России.

 

В 1819 г. Александр I занялся вопросом о своем преемнике на престол. Родившиеся у него и Елизаветы Алексеевны в 1797 и 1806 гг. дочери Елизавета и Мария умерли в младенчестве. Состояние здоровья жены царя больше не давало надежды на появление у них детей. Хотя в коронационном манифесте от 15 сентября 1801 г. и не был назван наследник но, согласно "Общему акту о престолонаследии" и "Учреждению об императорской фамилии" Павла I от 5 апреля 1797 г., законным преемником Александра считался следующий по старшинству брат Константин, получивший еще в 1799 г. от отца титул цесаревича. Однако и Константин находился "в тех же семейных обстоятельствах", что и Александр, т. е. был бездетным, а со своей женой фактически разошелся в 1801 году. Рождение в 1818 г. у другого брата царя, Николая Павловича, сына Александра (будущего Александра II) определило выбор. Летом 1819 г. Александр I предупредил Николая и его жену, что они "призываются в будущем к императорскому сану".

 

В том же году Александр нанес визит Константину в Варшаву, где тот находился в качестве наместника царя. Во время этой встречи Александр дал Константину устную санкцию на развод с женой и разрешение вступить в морганатический брак с польской дворянкой Иоанной Грудзинской при условии передачи своих прав на престол Николаю. Позднее, в 1825 г., Константин говорил, что он сам отрекся от своих прав в пользу Николая. Рассказывали, что и ранее в семейном кругу Константин говорил о своем нежелании когда-либо царствовать ("удушат, как отца удушили"). Однако документы, связанные с отречением Константина (да и само его поведение в дни междуцарствия 1825 г.), позволяют прийти к выводу, что отречение едва ли было с его стороны вполне добровольным жестом.

 

20 марта 1820 г. был издан манифест "О расторжении брака великого князя цесаревича Константина Павловича с великою княгинею Анною Федоровною и о дополнительном постановлении об императорской фамилии"61. Манифест давал разрешение Константину на развод с женой, а в дополнительном постановлении указывалось, что член царской семьи при вступлении в брак "с лицом не из владетельного дома, не может сообщить ему прав, принадлежащих членам императорской фамилии, и рождаемые от такого союза дети не имеют права на наследование престола". Условия манифеста вынуждали Константина отречься от прав на российский престол, что он и сделал. 2 февраля 1822 г. Александр дал письменное "согласие" на это, а 16 августа 1823 г. последовал манифест, в котором Александр, ссылаясь на письмо Константина, передавал нрава на престол Николаю.

 

Все эти акты составлялись и хранились в глубокой тайне. О манифесте знали только сам Александр, Голицын, Аракчеев и составитель текста - митрополит Филарет. Манифест был положен на хранение в Успенском соборе, а три его копии, заверенные подписями Александра I, - в Синоде, Сенате и Государственном совете с собственноручными надписями царя: "Хранить с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть прежде всякого другого действия". Можно предполагать, судя но этой надписи Александра, что свое решение он не считал окончательным и мог его переменить ("востребовать" для пересмотра).

 

Манифестом нарушался изданный Павлом I закон о престолонаследии, о чем и говорил петербургский генерал-губернатор М. А. Милорадович, когда было получено известие о смерти Александра I, и манифест оглашен в присутствии членов Сената, Синода и Государственного совета. Милорадович указывал, что воля императора, "изъявленная в запечатанной бумаге, не может служить законом, потому что русский государь не может располагать наследством престола по духовной"62. Николай вынужден был первым принести присягу своему брату как императору. Константин в своих письмах хотя и заявлял об отказе от престола, но, чтобы Николай мог объявить себя императором, Константин должен был обнародовать официальный манифест о своем отречений. Константин же по сути дела отказался сделать это, ограничившись частными письмами. Такое его поведение до сих пор остается загадкой. Оно создало династический кризис, которым, как известно, и воспользовались декабристы.

 

Современники рисуют весьма неприглядную картину состояния России в последние годы царствования Александра I. "Сжатое просвещение", "задушенная свобода", "лихоимство в судах", "совершенное отсутствие закона и справедливости в судопроизводстве", казнокрадство, принявшее невиданные размеры, всеобщие жалобы на стеснение промышленности и торговли - все это являло декабристам "картину всеобщего неблагоденствия". "Во всех уголках виделись недовольные лица; на улицах пожимали плечами, везде шептались - все говорили, к чему это приведет? все элементы были в брожении", - писал впоследствии из крепости Николаю I декабрист А. А. Бестужев.

 

Нарастало недовольство самим Александром I, который уже не мог "прикрыться" Аракчеевым. Д. И. Завалишин вспоминал, что в последние годы царствования Александра I "раздражение против него было значительно, не было очевиднее факта, до какой степени государь потерял в последнее время уважение и расположение народа". Об "общем негодовании" против Александра I в эти годы свидетельствовал и П. Г. Каховский63 .

 

Приближенные Александра I отмечали, что в последние годы он становился все мрачнее, чаще стал уединяться. Разумеется, он не мог не знать о растущем ропоте в народе и различных общественных кругах и был убежден в существовании тайных обществ и готовящемся против него заговоре, подозревал в этом многих влиятельных лиц из военной среды. В 1826 г. при разборе его бумаг была обнаружена записка, датируемая 1824 г., в которой он писал о росте "пагубного духа вольномыслия" в войсках, о существовании "по разным местам тайных обществ или клубов", с которыми связаны влиятельные лица из военных - А. П. Ермолов, Н. Н. Раевский, П. Д. Киселев, М. Ф. Орлов и др.64

 

В середине июля 1825 г. Александр получил достоверные сведения о том, что против него зреет заговор в войсках, расквартированных на юге России. Унтер-офицер южных военных поселений И, В. Шервуд случайно узнал о тайном обществе и немедленно донес об этом царю. Однако единственного факта было недостаточно, чтобы обрушить репрессии на участников заговора. По личному указанию Александра I был разработан план выявления конкретных членов и руководителей тайной организации. Возглавлял это расследование Аракчеев. Известия о заговоре в войсках, расположенных на юге России, заставили Александра I отменить намеченный на осень 1825 г. смотр войск в Белой Церкви65 . Впоследствии из показаний декабристов стало известно, что они замышляли использовать этот смотр для своего выступления.

 

1 сентября 1825 г. Александр выехал на юг, намереваясь посетить там военные поселения, Крым и Кавказ (поездка предпринималась для поправления здоровья императрицы). 14 сентября царь был уже в Таганроге. Через 9 дней туда приехала Елизавета Алексеевна. С нею Александр посетил Азов и устье Дона, а 20 октября отправился в Крым, где посетил Симферополь, Алупку, Ливадию, Ялту, Балаклаву, Севастополь, Бахчисарай, Евпаторию. 27 октября на пути из Балаклавы в Георгиевский монастырь царь простудился, ибо ехал верхом в одном мундира при сыром пронизывающем ветре. 5 ноября он возвратился в Таганрог уже тяжело больным. Лейб-медики констатировали лихорадку. Ранее в Таганрог прибыл начальник южных военных поселений И. О. Витт с новым доносом на тайное общество, содержавшим и имена руководителей заговора (в том числе П. И. Пестеля). Еще до своей поездки в Крым Александр вызвал в Таганрог Аракчеева, но тот не приехал ввиду постигшего его несчастья (убийства дворовыми людьми его любовницы, Н. Минкиной).

 

С 7 ноября болезнь императора обострилась. В Петербург и Варшаву были отправлены тревожные бюллетени о состоянии его здоровья. 9 ноября наступило временное облегчение. 10 ноября Александр отдал приказ арестовать выявленных членов тайной организации. Это и было последнее распоряжение Александра: вскоре он окончательно слег, и все дело по раскрытию тайной организации взял на себя начальник Главного штаба И. И. Дибич. Приступы болезни делались все сильнее и продолжительнее. 14 ноября царь пришел в беспамятство. Врачебный консилиум установил, что надежд на выздоровление нет. В бреду он несколько раз повторял по адресу заговорщиков: "Чудовища! Неблагодарные!". 16 ноября царь "впал в летаргический сон", который сменился конвульсиями и агонией. В 11 часов утра 19 ноября он скончался.

 

Неожиданная смерть Александра I, ранее никогда не болевшего и отличавшегося отменным здоровьем, еще не старого (ему не было и 48 лет), породила слухи и легенды. Фантастические рассказы о таганрогских событиях появились в 1826 г. в заграничных газетах. В дальнейшем среди многочисленных слухов наиболее широкое распространение получила легенда о "таинственном старце" Федоре Кузьмиче, под именем которого якобы долгие годы (до 1864 г.) скрывался Александр I. Легенда породила обширную литературу, включая повесть Л. Н. Толстого "Записки Федора Кузьмича". Великий князь Николай Михайлович, имевший доступ к секретным материалам императорской семьи, в специальном исследовании "Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича" (СПб. 1907) опроверг легенду о "перевоплощении". Еще более аргументированно это сделано в книге К. В. Кудряшова "Александр I и тайна Федора Кузьмича" (Пг. 1923). И все же вплоть до недавнего времени эта легенда продолжала обсуждаться в нашей литературе.

 

В 1966 г. в защиту ее выступил Л. Л. Любимов, дополнивший известные мемуарные свидетельства рассказами потомков лиц, некогда близких к царскому двору66. С аргументированной критикой его доводов выступили С. Б. Окунь и Н. Н. Белянчиков67. Все версии о "перевоплощении" Александра І в "старца Федора Кузьмича" основаны исключительно на слухах, зафиксированных мемуаристами. При этом игнорируются или без всякого основания ставятся под сомнение такие документальные материалы, как подробнейшие бюллетени о ходе болезни Александра I, акты вскрытия тела, официальные донесения о болезни и смерти императора, посланные генералами свиты П. М. Волконским и И. И. Дибичем. Наконец, имеются письма императрицы Елизаветы Алексеевны, находившейся при муже до самой его кончины, а также письма придворных дам - княгини С. Волконской и камер-фрейлины Е. Валуевой.

 

В истории царствования и биографии Александра I имеются спорные и неизученные проблемы. До сих пор неясно, чем были вызваны в 1821 г. отказ Александра I от открытого судебного преследования тайного общества, решение скрывать манифест о передаче прав на престол Николаю, минуя Константина, отмеченная современниками душевная депрессия императора в последние годы жизни. Недостаточно изучены сущность "правительственного либерализма" в начале царствования Александра I, характер его социальной политики, разноречивы оценки его позиции в "польском", "финляндском" и "греческом" вопросах. Деятельность этого монарха еще ждет обстоятельного исследования.

 

Примечания

 

1. Русский архив, 1869, стб. 642 - 643, 1882 (Воспоминания С. М. Голицына и Н. А. Сабдукова).
2. Довнар-Запольский М. В. Обзор новейшей истории России. Т. 1. М. 1912, с. 30.
3. Шильдер Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. Тт. 1 - 4. СПб. 1897 - 1898. Т. 1, с. 114.
4. Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб 1909, с. 31 - 32.
5. Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Кн. 1. 1859. М. 1971, с. 49 - 50.
6. Окунь С. Б. Очерки истории СССР. Конец XVIII - первая четверть XIX века. Л. 1976, с. 128.
7. История последнего дворцового переворота в России подробно исследована в кн.: Эйдельман Н. Я. Грань веков. М. 1982.
8. Мельгунов С. П. Дела и люди александровского времени. Т. I. Берлин. 1923, с. 5.
9. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 26 N 19779.
10. Цит. по: Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 11.
11. Мемуары декабристов. Северное общество. М. 1981, с. 123.
12. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 2, с. 331.
13. Там же, с. 48 - 50; см. также: Пресняков А. Е. Александр I. Пг. 1924, с. 62 - 63; Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 55.
14. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 55.
15. Там же, с. 83.
16. Довнар-Запольский М. В. Ук. соч., с. 39.
17. Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. Т. 1 СПб. 1912, с 24.
18. Довнар-Запольский М. В. Ук. соч., с. 35; Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб, 1900, с. 44.
19. Пыпин А. Н. Ук. соч., с. 40.
20. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 62.
21. Пыпин А. Н. Ук. соч., с. 43 - 44.
22. Там же, с. 381.
23. Мемуары декабристов. Северное общество, с. 125.
24. Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина. М. 1951, с. 8 - 10, 384.
25. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 64
26. Там же, с. 99.
27. Эйдельман Н. Я. Последний летописец. М. 1983, с. 112 - 118.
28. Вел. кн. Николай Михайлович. Ук. соч., с. 24.
29. Инструкция Александра I Н. Н. Новосильцеву, 1804 г. Цит. по: Окунь С. Б. Ук. соч., с. 119.
30. ПСЗ. Т. 26, N 19813.
31. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 2, с. 68.
32. Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. Т. 1. СПб. 1869, с. 97 - 98.
33. ПСЗ, Т. 27, N 20620.
34. Шильдер Н.. К. Ук. соч. Т. 3, с. 48.
35. Там же. Т. 2, с. 211.
36. Архив графов Мордвиновых. Т. 3. СПб. 1901, с. 615 - 624.
37. Вандаль А. Наполеон и Александр. Т. 1. СПб. 1910, с. 111.
38. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 2, с. 362 - 366.
39. Там же. Т. 3, с. 48.
40. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 65.
41. Довнар-Запольский М. В. Ук. соч., с. 135.
42. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 67.
43. Декабристы. Избранные сочинения в двух томах. Т. 2. М. 1987, с. 382.
44. ПСЗ. Т. 32, N 25669.
45. Девятнадцатый век. Кн. 1. М. 1872, с. 476 - 477.
46. Карамзины. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб. 1866, с. 236.
47. Цит. по: Семевский В. И. Ук. соч., с. 76.
48. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 4, с. 24.
49. Там же. Т. 1, с. 180.
50. Мельгунов С. П. Ук. соч., с. 71.
51. Восстание декабристов. Материалы. Т. 14. М. 1976, с. 18.
52. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 4, с. 179.
53. Там же, с. 186.
54. Вел. кн. Николай Михайлович. Ук. соч., с. 124.
55. Русский архив, 1870, N 1, с. 63.
56. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 4, с. 204.
57. Записки Сергея Григорьевича Волконского. СПб. 1902, с. 427 - 428.
58. ПСЗ. Т. 38, N 29151.
59. Русская старина, 1890, N 10, с. 503.
60. Русские пропилеи. Т. 2. М. 1916, с. 106.
61. ПСЗ. Т. 37, N 28208.
62. Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1 Иркутск. 1983, с. 233.
63. Из писем и показаний декабристов. СПб. 1906, с. 29 - 30, 39 - 40; Завалишин Д. И. Записки декабриста. Т. 1. Мюнхен. 1904, с. 253.
64. Шильдер Н. К. Ук. соч. Т. 4, с. 330.
65. Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. М. 1955, с. 197.
66. Любимов Л. Л. Тайна старца Федора Кузьмича. - Вопросы истории, 1966, N 1.
67. Окунь С. Б., Белянчиков Н. Н. Существует ли "тайна Федора Кузьмича"? - Вопросы истории, 1967, N 1.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Алексей Алексеевич Брусилов
      By Saygo
      Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов // Вопросы истории. - 1988. - № 11. - С. 80-97.
    • Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов
      By Saygo
      Соколов Ю. В. Алексей Алексеевич Брусилов // Вопросы истории. - 1988. - № 11. - С. 80-97.
      "Очень уж путаная внутренняя обстановка, потому тяжело. Ты не можешь себе представить, сколько получаю писем из разных концов России со всевозможными жалобами, в особенности от крестьян и духовенства на разные неправды". Генерал, писавший эти строки, встал, подошел к окну салон-вагона и долго стоял, глядя в ночную мглу. Его худое нервное лицо с большим лбом, едва уловимым восточным разрезом глаз и длинными, "кавалерийскими", полу седыми усами было задумчивым. Передернув плечами, на которых поблескивали вензеля генерал-адъютантских погон, он снова сел за стол. "Возмущаются главным образом на дворян, купцов и вообще на богатых людей", - продолжал писать он, обращаясь к жене. Его худощавая фигура в кителе с белым крестом офицерского Георгия 3-й степени на шее отбрасывала тень на стену. "Это ужасно. Общее неудовольствие этими беспорядками и мародерами тыла...". Автор письма оставил перо и задумался.
      Не спавший той декабрьской ночью 1916 г. генерал был командующий войсками Юго-Западного фронта Брусилов. Война длилась уже более двух лет. Крупнейшее военное достижение летом 1916 г. - Луцкий прорыв, прозванный "Брусиловским", остался позади, не получив развития и завершения. Брусилов понял, что армиям его фронта бесполезно ждать поддержки от войск Западного и Северного фронтов. Одним же фронтом достичь конечного успеха было невозможно. Генерал-адъютант считал, что при одновременном давлении на противника трех фронтов, даже несмотря на громадную нехватку вооружения и боеприпасов, удалось бы отбросить австро-германские войска далеко на юго-запад. Успех всего русского фронта, в свою очередь, мог ускорить победоносное для стран Антанты завершение войны. Но возможность эта, по мнению Брусилова, теперь была утеряна, виновниками чего он в глубине души считал бездарного Верховного главнокомандующего - Николая II и его начальника штаба генерала от инфантерии М. В. Алексеева.
      Брусилов не знал о той закулисной интриге, которая плелась вокруг его имени и организованного им ранее наступления. Инициаторами ее были настолько могущественные люди, что против них не могли устоять ни царь, ни тем более Алексеев. Этими людьми были Григорий Распутин и царица Александра Федоровна. Распутин-Новых к той поре уже приобрел огромную власть над истеричной царицей, а через нее влиял и на "самодержца всея Руси". "Старец" беззастенчиво пользовался этим и вмешивался даже в "высокую политику". Он принадлежал к придворной партии примирения с Германией. Эта группировка ярых монархистов боялась, что при неудачном исходе войны либо власть перейдет к либеральным буржуазно-помещичьим кругам, либо вообще грянет революция, а династия Романовых падет. После того как Николай II сменил на посту Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, попытки вести тайные переговоры о сепаратном мире стали более активными.

      Что касается майского прорыва на Юго-Западном фронте, то за день до его начала, 21 мая, Алексеев передал Брусилову высказанное царем желание "переменить в корне" план прорыва. Как вспоминал Брусилов, Алексеев "вызвал меня к прямому проводу и при Клембовском (начальник штаба Юго-Западного фронта, генерал-лейтенант. - Ю. С.) передал мне, что Верховный главнокомандующий желал бы отложить атаку, чтобы собрался кулак и ударил в одном месте. На это я ему ответил, что каждый имеет свою методу, а я задумал ударить по всему фронту и менять этого не могу и не хочу. Если недовольны мною, то надо сменить, а не требовать перемены действий"1 Пожелание царя срочно возникло после того, как к нему в Ставку приехала царица.
      А 4 июня, когда обозначился крупный успех Брусилова, Александра Федоровна передала мужу слова Распутина: "Он просит, чтобы мы пока не наступали слишком усиленно на Севере, потому что, по его словам, если наши успехи на Юге будут продолжаться, то они (немцы. - Ю. С.) сами на Севере станут отступать либо наступать, и тогда их потери будут очень велики, если же мы начнем там, то понесем большой урон"2. "Он, - писала царица уже 25 июля, - находит, что во избежание больших потерь, не следует так упорно наступать"3. В то же самое время проходило "стокгольмское свидание" - встреча товарища председателя Государственной думы А. Д. Протопопова с представителем Берлина банкиром Вартбургом. 8 августа в письме царицы царю говорится: "Наш друг надеется, что мы не станем подниматься на Карпаты и пытаться их взять, так как, повторяет он, потери снова будут слишком велики"4. Усилия придворной партии возымели действие, и Николай II отдал распоряжение приостановить наступление. "Наш друг, - тотчас откликнулась царица, - говорит по поводу новых приказов, данных тобой Брус, и т. д.: "Очень доволен распоряжением Папы, будет хорошо". Однако наступательные бои армий Брусилова продолжались, ибо их невозможно было сразу оборвать. "Милый, наш друг совершенно вне себя, - жаловалась царица в письме царю от 24 сентября 1916 г., - оттого, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше, издать этот приказ"5.
      Брусилов же всего этого, конечно, не знал, хотя кое-что слышал, а кое о чем догадывался. Но он не понимал тогда главного: что самодержавная система прогнила и была обречена. Старый царский генерал, всю жизнь веривший в существующий строй и мучительно переживавший утрату былых идеалов, отождествлявший царя с Россией, народом и армией, он любил родину. Проигрыш войны означал для него гибель России. Рушились цели всей его жизни и долгой военной службы...
      Дальние предки Алексея Алексеевича были выходцами из Речи Посполитой. Они вели происхождение от известного польско-украинского дипломата и воеводы Адама Киселя, недруга Богдана Хмельницкого и противника воссоединения Украины с Россией. Многие Брусиловы служили затем в российской армии XVIII и XIX столетий. Прадед и дед имели младший штаб-офицерский чин секунд-майора, отец Алексей Николаевич в чине майора участвовал в Бородинском сражении и был там ранен. Его сын родился 19 августа 1853 г. в Тифлисе, когда отец стал уже генерал-лейтенантом и занимал должность председателя полевого аудитора (военного ревизионного суда) Кавказской армии. Вслед за Алексеем в семье родились Борис, Александр (вскоре умерший) и Лев. Борис впоследствии был крупным московским землевладельцем, самым богатым из братьев Брусиловых, но, в конце концов, разорился. Лев, как и Алексей, посвятил себя военной службе, участвовал в русско-японской войне 1904 - 1905 гг., командуя крейсером "Громобой", и умер контр-адмиралом, будучи начальником Генерального морского штаба.
      Их родители скончались рано, оставив детей на попечение богатой бездетной тетки А. Т. Гагемейстер, которая со своим мужем старалась дать племянникам "подобающее" дворянам воспитание и образование. 14-летного Алексея отвезли в петербургский Пажеский корпус, куда отец записал его еще четырехлетним. Там в старших классах преподавались тактика, артиллерия, фортификация, топография, военная история. Юноша обнаружил склонность к этим дисциплинам, а в строевой отдавал предпочтение кавалерийской езде. 18 лет он окончил Пажеский корпус. Согласно традиции пажи могли после выпуска служить по выбору в любых частях. Гвардия оказалась Алексею не по карману, и он избрал 15-й драгунский Тверской полк, стоявший на Кавказе. Четыре года прослужил прапорщик Брусилов в родных для него местах. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. прервала полупраздную жизнь молодого офицера. Боевое крещение поручик Брусилов получил под Карсом в мелких кавалерийских стычках, несколько раз оказывался под прицельным огнем. В одном из боев под ним была убита лошадь, но он остался невредим. В ночь на 6 ноября 1877 г. Брусилов участвовал в штурме Карса. За войну он получил три боевых ордена.
      Позднее Брусилов продолжал служить в том же полку, затем поступил в петербургскую Кавалерийскую школу и по окончании ее в 1883 г. по разряду "отличных" в чине ротмистра был зачислен преподавателем той же школы. Хорошие познания в военном и кавалерийском деле, принципиальность и прямота характера снискали ему уважение среди сослуживцев. Несколько лет подряд он избирался членом и председателем офицерского суда чести, в 1890 г. был произведен в подполковники, в 1892 г. "за отличие по службе" - в полковники с "зачислением по гвардейской кавалерии", в 1900 г. стал генерал-лейтенантом, а в 1902 г. - начальником этой школы. К той поре он уже был известен в военных кругах и как автор статей по специальности.
      В апреле 1906 г. по настоянию генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича Брусилова назначили начальником 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. То была высокая честь, поскольку дивизия считалась при дворе одной из лучших и была "любимым детищем". В январе 1909 г. он получил в командование 14-й армейский корпус, стоявший в Люблине, - крупное войсковое соединение, включавшее пехоту, кавалерию и артиллерию. Брусилов понял, что ему не хватит прежних, кавалерийских познаний и опыта. Он начал усердно работать над изучением мало известных ему прежде видов войск. Как военачальник он отличался особой подтянутостью, аккуратностью, не переносил неряшливости в одежде и плохой выправки, считал молодцеватость показателем дисциплины и выучки. В одном из тогдашних приказов по войскам оп отмечал небрежность в одежде офицеров одного из своих полков и, напротив, отличную выправку солдат. Брусилов ненавидел пьянство и неоднократно подвергал разжалованию офицеров за пьяные дебоши в ресторанах или даже за посещение кафешантана. Ту же линию он проводил в Варшавском военном округе, где в 1912 - 1913 гг. служил помощником командующего войсками округа.
      Известие о Сараевском убийстве, послужившем в июне 1914 г. поводом для начала первой мировой войны, Брусилов получил в Киссингене, курортном городе на юге Германии, где он отдыхал и лечился вместе с женой. Курортная публика нимало не была обеспокоена новостью. Но последовавшие затем газетные сообщения об австро-венгерском ультиматуме Сербии и заявлении России о поддержке ею последней убедили Брусилова в неизбежности войны. 18 июля он прибыл в штаб 12-го корпуса, командиром которого стал в 1913 г., а с началом войны принял командование 8-й армией, входившей в состав Юго-Западного фронта. Его армия занимала самый южный участок фронта - от румынской границы до Проскурова и 5 августа начала наступательные действия. В газетах появилась телеграмма: "Армия Брусилова взяла Галич". Взятие крепости Галич с его тяжелой артиллерией и большим запасом снарядов к ней явилось значительным успехом.
      Эта операция обеспечила левый фланг для дальнейшего наступления на сильно укрепленные позиции австрийцев. Затем в 6-дневном Гродекском сражении русские армии вновь нанесли поражение противнику. Открылся путь на Венгерскую равнину. Кровопролитным сражением под Перемышлем закончилась победная для русских войск Галицийская операция, длившаяся более месяца. В ней проявились оперативный талант Брусилова и его стремление наступать, опережая удары врага. Сражения 1914 г. показали, что австро-венгерская разведка ошиблась до войны, когда характеризовала Брусилова в одном из своих донесений в Венский штаб как человека, который "едва ли сможет справиться с должностью командира корпуса". Выявилось, что он "тянет" и на командарма.
      Брусилов был известен заботой о "нижних минах", воевавших в тяжелых условиях. Характерен его приказ от 6 декабря 1914 г. "Об обеспечении войск горячей пищей": "Мы требуем от солдата громадного напряжения, и солдат это дает, по необходимо, чтобы он был сыт. Ставлю заботу, чтобы солдат имел ежедневно горячую пищу, первейшею обязанностью всех начальствующих лиц, несмотря ни на какие препятствия. Те начальники, у которых солдат голоден, должны быть немедленно отрешаемы от занимаемых ими должностей" 6. Имелись и другие его распоряжения подобного рода. Заботливое отношение Брусилова к солдатам создало ему большую популярность.
      В конце апреля 1915 г. немцы, перебросив с Запада несколько лучших корпусов, развернули мощное наступление в районе Горлицы, на правом крыле Юго-Западного фронта. Русские армии дрогнули. В июне пал Львов, затем Перемышль. Большая часть Галиции снова оказалась в руках противника. 8-я армия, которая защищала Перемышль, отступала вместе с другими. Это отступление из Галиции Брусилов называл катастрофой, а причиной ее считал, помимо "неосмотрительной стратегии" Верховного командования, непонимание местной обстановки командующим Юго-Западным фронтом генералом от артиллерии И. И. Ивановым. Немалую роль сыграли тогда необеспеченность русских армий боевыми средствами, общее техническое превосходство немцев и просчеты Петербурга. На фронте из-за нехватки боеприпасов гибли или попадали в плен целые полки, бригады и дивизии, а в Архангельске лежали горы снарядов, привезенных из Англии, но не доставленных на фронт, потому что железнодорожному начальству и чинам Артиллерийского управления никто не дал взятки.
      Американский журналист Дж. Рид в качестве корреспондента журнала "Metropolitan Magazine" летом 1915 г. побывал в России на Юго-Западном фронте и затем изложил свои впечатления в очерке "Как они воевали", впервые опубликованном на русском языке в журнале "30 дней". Он рассказал о случае пропажи 17 млн. мешков муки, предназначавшихся как раз для. армий Юго-Западного фронта. Полковник, разговаривавший с Ридом, предполагал, что мука была продана румынам, а затем переправлена в Австрию7. Рид приводил также много других чудовищных фактов неорганизованности, халатности, воровства, взяточничества и беззакония, царивших в русском тылу и на фронте летом 1915 года.
      Удручающие результаты кампании 1915 г. на Восточном фронте заставили задуматься англо-французские правящие круги о дальнейшем положении России как союзника. Уже было ясно, что Николай II и его камарилья могут привести страну к поражению и возможному сепаратному выходу из войны. Последнего Антанта допустить не хотела. В марте 1916 г. во французском городе Шантийи состоялось совещание представителей союзников. Важнейшим его решением было признание необходимости общего наступления на всех фронтах против Германии и Австро-Венгрии, причем Россия должна была развернуть его в начале мая, другие союзники - спустя две-три недели. Вскоре Париж и Лондон потребовали от Петербурга выполнения решения совещания в более ранние сроки, чем намечалось, поскольку в мае итальянцы потерпели от австрийцев поражение под Трентино.
      На Восточном фронте началась спешная подготовка к наступательным операциям, намеченным на 22 мая (4 июня п. ст.). Юго-Западному фронту, как стало известно Брусилову, предстояло играть сравнительно пассивную роль в предстоящей операции. Но Брусилов стал готовить 8-ю армию к активным действиям и разработал план наступления, решив нанести главный удар в направлении Луцка и еще несколько вспомогательных, после чего начал перегруппировку войск. А затем он был назначен командующим Юго-Западным фронтом и предложил Ставке развернуть главное наступление именно на его фронте. Когда согласие было получено, Брусилов изложил командующим армиями свой план. Он в корне отличался от общепринятых тогда взглядов на осуществление прорыва фронта противника. Считалось, что прорыв лучше начинать на одном участке, сосредоточив там максимальное количество артиллерии и людских резервов. Но такой удар, как считал Брусилов, мог принести успех лишь в случае, если оборона противника оказывалась недостаточно прочной. Ведь именно слабость русской обороны явилась одной из причин успеха Горлицкого прорыва в 1915 году.
      Новое в плане Брусилова заключалось в том, что прорыв австрийских позиций должен был осуществляться на четырех направлениях сразу - главном и вспомогательных, чтобы рассредоточить внимание, силы и средства неприятеля и лишить его возможности маневрировать резервами. 8-я армия наносила основной удар через Луцк. Южнее 11-я армия наступала на Золочев, 1-я - на Станислав и 9-я - на Коломыю. Войскам фронта предстояло прорвать мощные оборонительные позиции, состоявшие из двух-четырех укрепленных полос, расположенных одна за другой на расстоянии 5 - 10 км, каждая в две-три линии окопов с узлами сопротивления. Позиции австрийцев оборонялись почти полумиллионными войсками с многочисленной артиллерией и пулеметами. По огневой мощи противник значительно превосходил русские войска, которые ощущали особенно большой недостаток в тяжелой артиллерии.
      Брусилов отдавал себе отчет в громадных трудностях прорыва мощной обороны и потребовал максимальной тщательности при подготовке наступления. Район расположения противника был хорошо изучен пехотной и авиационной разведкой. С самолетов были сфотографированы укрепленные позиции, затем фотографии увеличены и развернуты в планы. Когда каждой армии был намечен участок для удара, туда скрытно подтягивались войска, заранее тренировавшиеся во втором эшелоне в преодолении препятствий. 22 мая около 5 час. утра орудия Юго-Западного фронта открыли общий огонь по проволочным заграждениям и окопам противника. Временами обстрел прекращался. Оглушенные солдаты врага выбирались из укрытий для отражения атаки русской пехоты. Но через 15 мин. огонь возобновлялся. Так происходило несколько раз, причем на некоторых участках артиллерийская подготовка длилась двое суток.
      Первой двинулась вперед 9-я армия в Буковине. 8-я армия перешла в наступление 23 мая. Тут наметился главный успех. 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда представляла собой в тот день сравнительно мало организованную толпу, практически брошенную офицерами. К 26 мая она была разгромлена в излучине р. Стырь. За три дня австрийский фронт был здесь прорван на протяжении до 80 км и отброшен на несколько десятков км, а в дальнейшем откатился до Киселина и Горохова. К концу июля соседняя, 3-я армия Западного фронта стояла у р. Стоход, 11-я дошла с боями до истоков Буга, 7-я пробилась к Галичу, 9-я взяла Черновцы и ворвалась в Карпаты. Однако Ставка Верховного командования не сумела развить этот успех в стратегическом масштабе. Правда, этот прорыв облегчил положение французов под Верденом и итальянцев у Трентино. Ускорилось вступление Румынии в войну на стороне Антанты. Четверной союз потерял здесь в мае - июле 1916 г. до 1,5 млн. убитыми, ранеными и пленными и много боевой техники8. И в то же время продолжить эффективное наступление Юго-Западному фронту после сентября уже не удалось.
      Когда начинался революционный 1917 год, на этом фронте было затишье. Шла позиционная война. В тылу же надвигалась буря. Она разразилась в Феврале и, набирая силу, неудержимо понеслась к Великому Октябрю. В те месяцы Брусилов активно поддерживал линию Временного правительства на войну "до победного конца". 22 мая (4 июня), в годовщину прорыва на Юго-Западном фронте, он был назначен Верховным главнокомандующим, 19 июля (1 августа) замещен Л. Г. Корниловым и временно оставлен "не у дел". В конце октября 1917 г. этот генерал от кавалерии, вокруг имени которого уже сложились легенды, проживал в Москве, в Мансуровском переулке на Остоженке. Эта улица, а также и соседняя Пречистенка (ныне Кропоткинская) стал тогда местом одного из самых ожесточенных сражений между силами революции и контрреволюции. В начале ноября отряды красногвардейцев и революционных солдат стремились овладеть главным центром контрреволюции - штабом Московского военного округа, находившимся на Пречистенке. В боях применялась и артиллерия.
      Осколком снаряда, влетевшим в квартиру, Брусилов был ранен в ногу. Как только об этом стало известно, у его дома была поставлена революционная охрана, сам он вскоре перенесен в ближайшую хирургическую лечебницу, а затем отправлен в госпиталь к известному в то время хирургу С. М. Рудневу. Рана оказалась серьезной, Брусилову предстояло длительное лечение. Началось подлинное паломничество к нему в госпиталь представителей различных контрреволюционных организаций, старавшихся привлечь известного военачальника на сторону врагов Советской власти. Он получил письмо от "граждан Москвы", подписанное священниками, купцами, фабрикантами, офицерами и чиновниками, с соболезнованием по поводу страданий, причиненных ему "врагами и предателями родины", и с выражением надежды, что он пребудет "верным сыном отчизны"9. Письмо, однако, осталось без ответа. Брусилова посетила некая М. А. Нестерович-Берг, выполнявшая тогда роль связной между московским контрреволюционным подпольем и белыми генералами на Дону - М. В. Алексеевым, А. И. Дутовым, А. М. Калединым. Она передала Брусилову письмо, в котором ему предлагалось бежать на Дон.
      Генерал ответил: "Никуда не поеду. Пора нам забыть о трехцветном знамени и соединиться под красным"10.
      О переписке бывших царских генералов, разворачивавших на Дону белое движение, с Брусиловым в ноябре 1917 г. вспоминал и А. И. Деникин. Он утверждал, что Брусилов просил у Алексеева "полномочий для работы в Москве", на что Алексеев "дал полномочия и поставил задачу - направлять решительно всех офицеров и все средства на Дон". Вскоре, однако, белогвардейцы убедились, что "Брусилов переменил направление и, пользуясь остатками своего авторитета, запрещает выезд офицеров на Дон"; далее Деникин, одно время командовавший тем же фронтом, что ранее Брусилов, писал: "Вероятно, нет более тяжкого греха у старого полководца, потерявшего в тисках большевистского застенка свою честь и достоинство, чем тот, который он взял на свою душу, давая словом и примером оправдание сбившемуся офицерству, поступавшему на службу к врагам русского народа"11.
      Попытки перетянуть Брусилова в стан врагов трудового народа начались еще до Октябрьской революции. Первой из них явилось назначение его Верховным главнокомандующим в мае 1917 года. Временное правительство рассчитывало использовать в своих интересах популярность Брусилова и его убежденность в необходимости довести войну до победного конца. Одним из действенных средств борьбы с нараставшей революционностью масс и усиливавшимся влиянием большевиков буржуазно-помещичьи круги считали наступление на фронте: успех его приведет к усилению военщины, которая покончит с большевиками. "Едва ли можно сомневаться, - писала кадетская "Речь", - что наступление может нанести внутреннему врагу - большевизму не менее тяжкий удар, чем внешнему врагу"12. Успехи на фронте вызвали бы также подъем оборончества, использовав которое можно было попытаться отложить, а затем и совсем снять решение главных внутренних вопросов - о мире и земле; в случае же неудачи наступления - свалить вину на тех же большевиков.
      Организовать победоносное наступление как раз и должен был новый главковерх Брусилов. Брусилов согласился занять предложенный пост. Это соответствовало в ту нору его воззрениям. Сообщая брату Борису о новом назначении, он писал: "Одно тут чрезвычайно тяжело - это грандиозная ответственность перед Россией. Ответственности вообще не боюсь, да и личных целей не имею и славы не ищу, но от всей души желаю и имею лишь одну цель - спасти Россию от развала, неминуемого в случае проигрыша войны"13. В своем первом приказе по войскам новый главковерх, искренне веривший в то, что писал, призвал войска сплотиться вокруг красного стяга с девизом "Свобода, равенство и братство" и ринуться на врага, навсегда сокрушив германский милитаризм, угнетающий народы всего мира14.
      В те дни Брусилов продолжал следовать империалистической политике Временного правительства, поддерживал и проводил все его мероприятия, направленные против демократизации армии, делал все, чтобы, укрепить дисциплину в целях продолжения войны. Он принимает крутые меры против митингов и собраний в войсках, дает согласие на восстановление полевых судов и смертной казни на фронте, распоряжается применять оружие в случае неисполнения приказов командования15.
      Документы свидетельствуют о том, что генерал пытался также пресечь влияние большевиков в армии, просил Временное правительство присылать на фронт своих комиссаров для агитации против большевиков, требовал признать их пропаганду государственной изменой и сурово карать за нее и в районе боевых действий, и в тылу16.
      Во время июньского наступления под Львовом Брусилов телеграфировал А. Ф. Керенскому: "Считаю, что оздоровление в армии может последовать только после оздоровления тыла, признания пропаганды большевиков и ленинцев преступной, караемой как за государственную измену"17. Сразу же после провала этого наступления Временное правительство стало активнее вынашивать антинародные планы. А правые откровенно мечтали о военном диктаторе, который не остановится перед кровавыми репрессиями. 16 июля на совещании у главковерха премьер Керенский предлагал подготовить Петроград к эвакуации, имея в виду и возможную сдачу его немцам. Брусилов, правда, возражал, говоря, что столице ничто не угрожает. "Страна искала имя"18 - так выразил позднее Деникин желание контрреволюции иметь во главе сильного человека. Несмотря на свое отрицательное отношение к пролетарской революции и популярность в кругах правых, Брусилов для этой цели не годился из-за своей честности. К тому же, когда ему было сделано подобное предложение, он решительно отказался.
      19 июля 1917 г. Брусилов был заменен на посту главковерха Л. Г. Корниловым, которого еще в 1914 г. он едва не отдал под суд за неумелое командование войсками и неисполнение приказа. Корнилов оказался для контрреволюции более подходящей фигурой. Он не поколебался ни сдать немцам Ригу, пи готовить ту же участь революционной столице, ни начать подготовку переворота. По распоряжению Керенского Брусилов еще до приезда Корнилова передал дела начальнику штаба, после чего должен был направиться в распоряжение правительства. Обиженный скоропалительным и немотивированным смещением, Брусилов попросил разрешения уехать в Москву.
      К вспыхнувшему вскоре корниловскому мятежу он отнесся резко отрицательно. Об этом свидетельствуют мемуары Нестеррвич-Берг - активной деятельницы контрреволюционного. "Союза бежавших из плена", одним из руководителей которого был Корнилов. На одном из заседаний Союза в сентябре 1917 г., писала она, было решено захватить власть и объявить диктатором Корнилова, содержавшегося тогда под арестом в Быховской гимназии. Для руководства войсками возникла необходимость в подходящей фигуре. Вновь обратили взоры к Брусилову, о чем и сообщили ему. Генерал ответил: "Вы не первые ко мне с таким предложением, по должен вам сказать, как всем вашим предшественникам, что почитаю всю эту затею авантюрой, во главе которой я, генерал Брусилов, стоять не намерен. Довольно того, что генерал Корнилов оказался изменником и, собрав бунтовщиков, пошел против правительства"19.
      Во время боев в Москве за власть Советов контрреволюционный Комитет общественной безопасности надеялся использовать Брусилова и предпринял попытку вывезти генерала из его дома, находившегося в зоне артиллерийского обстрела, чтобы затем объявить его диктатором Москвы вместо полковника К. И. Рябцева. Белые очень хотели, чтобы авторитетный военачальник приказал офицерам, которых в Москве было в то время несколько тысяч и большинство которых занимало выжидательную позицию, выступить на стороне контрреволюции. Такой приказ, несомненно, сыграл бы свою роль, но Брусилов наотрез отказался20. Это случилось еще до его ранения. Оставшись сторонним наблюдателем, он присматривался к действиям Советской власти.
      На излечении Брусилов находился восемь месяцев. После его выписки из госпиталя в июле 1918 г. давление на генерала со стороны белогвардейцев возобновилось. Нейтральность его позиции внушала им уверенность, что, в конце концов, он все же встанет под белые знамена. Некоторые знакомые советовали ему просто уехать в Одессу, где жили родственники жены. Вспоминая позднее об этих месяцах своей жизни, Брусилов писал: "Одно время, под влиянием больших семейных переживаний и уговоров друзей, я склонялся к отъезду на Украину и затем за границу, но эти колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к моим глубоко засевшим в душе убеждениям... Это тяжко, конечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жизни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и не считаю для себя возможным и достойным"21.
      Летом 1918 г. положение Советской Республики осложнилось. Как характеризовал его А. Н. Толстой, "стиснутая до пределов княжения великого князя Ивана Третьего, Советская Россия отчаянно билась на четыре стороны, - пробивалась к хлебу, к морю, к золоту"22. Контрреволюционеры поднимали мятежи по всей стране. Республика трудящихся была зажата в кольце фронтов. В августе 1918 г. Брусилова посетил английский дипломат и шпион Б. Локкарт. Не назвав вначале себя, он попытался уговорить генерала согласиться, чтобы его переправили в Самару. И вновь Брусилов отказался.
      Вскоре ВЧК перехватила письмо Локкарта, в котором тот, в частности, сообщал о планах контрреволюции сделать Брусилова белым вождем, использовав его популярность. ВЧК не смогла пренебречь этим обстоятельством - Брусилов был арестован. В письме Ф. Э. Дзержинскому он просил объяснить причину задержания, поскольку не знал за собой никакой вины и неизменно отвергал предложения перейти к белым или уехать за границу. Дзержинский посетил арестованного и, рассказав ему о письме Локкарта, объяснил, что его напрямую ни в чем не обвиняют, но, учитывая планы врагов, вынуждены продержать некоторое время под стражей. Генерал отнесся к сказанному с пониманием. Жене он писал: "Сидим на гауптвахте в Кремле. Пожалуйста, будь спокойна и не огорчайся. Ты хорошо знаешь, что ни я, ни Ростя ни в чем перед правительством не провинились, а потому спокойно ждем решения"23.
      Вначале на гауптвахте к нему относились как к "контре" (время было сложное и драматичное: начало гражданской войны, убийство эсерами В. В. Володарского и М. С. Урицкого, покушение на Ленина, антисоветские заговоры, бандитизм). К Брусилову даже не допускали врача, ежедневно наблюдавшего его до ареста, несмотря на то, что рана вновь открылась и вызывала большие страдания. По воспоминаниям Локкарта, арестованного несколько позднее Брусилова и также содержавшегося в Кремле на гауптвахте, генерал выглядел больным, истощенным и старым, передвигался с трудом, опираясь на палку. Жена Брусилова Н. В. Желиховская энергично хлопотала за мужа: она обращалась в Совнарком и ВЧК, добилась, чтобы ее принял Ф. Э. Дзержинский, и доказывала, что генерал в силу своих убеждений не мог примкнуть к контрреволюции, да и не в состоянии был участвовать в каком-либо контрреволюционном заговоре, ибо более восьми месяцев находился в больнице. Желиховская просила облегчить участь мужа, разрешить ей и врачу посещать его и получила разрешение ежедневно приходить к мужу. С пропуском, подписанным Дзержинским, Брусилова начал посещать профессор С. К. Лесной, сделавший в свое время ему две операции и продолжавший теперь прерванное лечение. А через два месяца Брусилов и брат его жены были освобождены.
      После этого к нему "снова посыпались бесконечные требования со стороны всевозможных политических партий и людей различных каст, классов, состояний. Все тянули его на свою сторону, все требовали, чтобы он поступил так, как им желательно, а не так, как он хочет"24. Однако генерал так и не перешел в лагерь контрреволюции. Но далеко не сразу встал он и на сторону Советской власти. Прежде он пережил душевную борьбу. Бывшему царскому генерал-адъютанту, потомственному дворянину, человеку монархических убеждений, хотя и презиравшему Николая II, глубоко религиозному, нелегко было отрешиться от привычных идей и понятий своего сословия, признав Советскую власть в России законной и справедливой. Ему помогло то обстоятельство, что он был большим патриотом Родины и честным человеком. Не принял он и интервенцию, ибо он полагал, что независимость страны необходимо беречь и защищать.
      К середине июля 1919 г. в Красную Армию было зачислено, добровольно или по мобилизации, 32 с лишним тысячи бывших генералов и офицеров. А к августу 1920 г. Советской власти служили свыше 48 тыс. офицеров, более 10 тыс. военных чиновников и около 14 тыс. врачей. К концу гражданской войны они составляли треть комсостава Красной Армии и Красного Флота25. Большинство из них "либо внутренне стали на точку зрения Советской власти, либо силой вещей увидели себя вынужденными добросовестно служить ей"26. В числе таких генералов и офицеров уже находились тогда М. Д. Бонч-Бруевич, И. И. Вацетис, К. И. Величко, С. С. Каменев, А. А. Самойло, Д. П. Парский, Б. М. Шапошников, М. П. Каменский, Ф. Ф. Новицкий, С. Г. Лукирский, А. И. Егоров, А. И. Корк, Д. М. Карбышев, В. М. Альтфатер и мн. др. Генералы А. П. Николаев, А. В. Станкевич, А. В. Соболев участвовали в сражениях с белыми, были взяты ими в плен и казнены (первые два посмертно награждены орденом Красного Знамени). От рук белых погиб и единственный сын Брусилова (от первого брака) Алексей, вступивший в 1919 г. в Красную Армию. Об этом сообщила газета Политотдела 7-й армии: "В Киеве по приговору военно-полевого суда белыми был расстрелян корнет Брусилов, сын известного царского генерала. Он командовал Красной кавалерией и попал к белым в боях под Орлом"27.
      Генералы Н. И. Раттэль, В. Н. Клембовский, А. М. Зайончковский, которых знал и уважал Брусилов и которые тоже служили в Красной Армии, неоднократно убеждали его доказать свою любовь к Родине, к русскому народу. В апреле 1919 г. Брусилов писал Клембовскому, что состояние его здоровья (раненая йога и больной желудок) не позволяет ему поступить на военную службу, но что он мог бы принять участие в работе Военно-законодательного совета РККА. Прямое служение делу обороны Советской страны реально началось для Брусилова с работы в Военно-исторической комиссии по изучению и использованию опыта первой мировой войны при Всероссийском главном штабе28 в апреле 1920 года. Брусилов разрабатывал тему "Действия 8-й армии в 1914 году до начала Галицинской битвы". Но ему не удалось закончить этот труд вследствие, как он отмечал29, новых своих обязанностей и занятий. Они появились в связи с нападением белополяков на Советскую Республику. Долгое время оставаясь нейтральным в ходе гражданской войны, Брусилов теперь решился принять участие в защите Родины от интервентов.
      1 мая 1920 г. он обратился с письмом на имя начальника Всероглавштаба Раттэля, предложив организовать "совещание из людей боевого и жизненного опыта для Подробного обсуждения настоящего положения России и наиболее Целесообразных мер для избавления от иностранного нашествия"30. Это письмо было одобрено Политбюро ЦК РКП (б), а 2 мая 1920 г. приказом Реввоенсовета Республики было образовано Особое совещание (ОСО) при главнокомандующем всеми вооруженными силами; Председателем ОСО назначался Брусилов. В состав ОСО вот ли также А. А. Поливанов - бывший военный министр России, В. Н. Клембовский - бывший начальник штаба Юго-Западного фронта, А. Ё. Гутор - бывший командующий Юго-Западным фронтом, сменивший на этом посту Брусилова, и некоторые другие крупные военачальники старой армии. Кроме них, в работе совещания принимали участие видные большевики, в том числе Н. И. Подвойский, которого Брусилов высоко ценил.
      Вскоре "Правда" опубликовала письмо Брусилова во Всероглавштаб, Сопроводив его следующей статьей: "Назначение А. А. Брусилова председателем Особого совещания, естественно, вызвало к себе значительный интерес. Создание Особого совещания, в состав которого наряду с опытнейшими военными специалистами входят виднейшие работники- коммунисты, было понято некоторыми в Прямом противоречии с текстом и смыслом приказа РВСР как создание Нового командного состава, притом коллегиального характера. Разумеется, ни о чем подобном не может быть и речи. Особое совещание состоит при главнокомандующем С. С. Каменеве, в руках которого сосредоточена вся полпота военно-оперативной власти. Особое совещание имеет своей задачей разработку военно-административных и хозяйственных вопросов, связанных с обслуживанием Западного фронта (формирование, воспитание командного состава, пополнение, все виды снабжения, работа транспорта и пр.). Незачем пояснять, какое значение имеет этот круг вопросов и как важно внести в разрешение их опыт тех важнейших военных работников, которые входят в состав совещания. Сам председатель Особого совещания А. А. Брусилов слишком хорошо знает военную историю и достаточно богат личным военным опытом широкого масштаба, чтобы допускать мысль о раздроблении командной власти. Он это достаточно ярко выразил в печатаемом ниже письме на имя начальника Всероглавштаба. Из текста этого письма, которое дало в значительной мере толчок к созданию Особого совещания, читатели увидят как те мотивы, которые побудили А. А. Брусилова предложить свои услуги Советскому правительству в деле обороны России от польско- шляхетского нашествия, так и те взгляды А. А. Брусилова, которые достаточно объясняются его прошлым и которые целой исторической эпохой отдалены от взглядов Советской власти... В высокой степени знаменательно, что А. А. Брусилов признает, безусловно, правильной советскую политику, выразившуюся в безоговорочном признании независимости Польской Республики. Не менее знаменательно и то, что А. А. Брусилов самим фактом предложения своих услуг для дела борьбы с буржуазно-шляхетской Польшей Как бы подтвердил от лица известных общественных кругов, что рабоче-крестьянская власть имеет право желать и требовать поддержки и помощи от всех честных и преданных народу граждан, независимо от их прошлого воспитания, в той великой борьбе на Западе, от которой зависит будущность трудовой России"31.
      Эта статья свидетельствовала о большом значении, которое придавала РКП (б) патриотическому поступку группы генералов бывшей царской армии. Ленин сказал в этой связи: "Даже бывшие царские генералы признают несправедливыми притязания Польши и идут помогать нам"32.
      Особое совещание рассмотрело многие вопросы организации, вооружения и снабжения Красной Армии. Были подробно разработаны структура и штаты пехоты, кавалерии, артиллерии, авиационных и санитарных частей с учетом опыта мировой и гражданской войн. Выступления Брусилова в Особом совещании говорят о его искрением стремлении передать Красной Армии свои разносторонние военные знания и боевой опыт. Заслуживает внимания его высказывание о подготовке командного состава. На другом заседании Брусилов подчеркнул необходимость отличной организации разведки, которой он, еще будучи командующим Юго-Западным фронтом, придавал первостепенное значение и хорошо ее наладил, что в значительной степени предопределило успех наступления его войск летом 1916 года.
      25 мая 1920 г. в Особом совещании обсуждался вопрос о воззвании ко всем бывшим царским офицерам с призывом добровольно вступать в РККА. "Нужно так эти письма написать, - говорил Брусилов, исходя из характерной для него тогда позиции, - чтобы они ясно поняли, что дело в данный момент вовсе не в классовой борьбе, а в том, чтобы нашу самостоятельность отстоять и вместе с тем отстоять пределы, в которых находится наше государство"33. Совещание поручило Брусилову составить проект документа, что он и сделал. Текст воззвания "Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились" был опубликован за подписью Брусилова и других членов Особого совещания. В нем говорилось: "В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения"34.
      Вслед за тем был опубликован декрет Совнаркома РСФСР за подписью Ленина об освобождении от ответственности за совершенные в прошлом преступления против Советской власти тех бывших офицеров-белогвардейцев, которые помогут ликвидировать последние очаги контрреволюции в Крыму, на Кавказе и в Сибири и тем самым ускорят победу Советской Республики на польском фронте. После декрета на содержавшийся в воззвании призыв откликнулось несколько тысяч бывших офицеров, прежде уклонявшихся от службы в Красной Армии или воевавших в белых армиях35.
      Брусилов имел прямое отношение и к другому воззванию, адресованному Советской властью врангелевским офицерам. История этого дела такова. 8 сентября 1920 г. в расположение 13-й армии РККА (Юго-Западный фронт) перешел врангелевец поручик Яковлев. Он рассказал о разложении войск Врангеля и заговоре большой группы офицеров, находящихся в штабах; тайная организация "намерена низвергнуть Врангеля и объявить его армию красной Крымской под командой Брусилова", - сообщил перебежчик, но для этого необходимы от Советского правительства гарантии полной амнистии всем врангелевцам, а также соответствующее обращение Главкома Красной Армии. В качестве доказательства серьезности сообщения и реальности предложения заговорщиков Яковлев готов был выдать руководителей белогвардейской организации, действующей на советской территории и готовящей контрреволюционное восстание.
      Это сообщение, переданное в Центр членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта С. И. Гусевым, Ленин назвал "архиважным" и в телеграмме в Реввоенсовет посоветовал принять предложение Яковлева, проверив его предварительно; независимо от этого "тотчас же изготовить обращение-манифест" с точными предложениями и гарантиями 36. Манифест был составлен. Он призывал офицеров- врангелевцев отказаться от постыдной роли на службе у польских панов и французских ростовщиков и сложить оружие, бесчестно направленное против собственного народа; добровольно перешедшим на сторону Советской власти гарантировалась полная амнистия. Манифест был включен в листовку, распространенную затем среди врангелевских войск. "Все, что есть честного в русском офицерстве, - говорилось в ней, - уже встало на защиту Советской России и борется за ее независимость, за возможность мирного труда, за власть трудящихся на фронтах против Польши и Врангеля, и только вы до сих пор еще ведете братоубийственную войну, находясь в стане наших врагов"; далее напоминалось об образовании Особого совещания, проделавшего большую и полезную работу, о выпущенном им воззвании и подчеркивалось, что "теперь выпущено еще обращение к вам, подписанное вождями Советской России и А. Брусиловым".
      В листовку вошел и текст "Воззвания к офицерам армии барона Врангеля", подписанного председателем ВЦИК М. И. Калининым, председателем Совнаркома В. И. Ульяновым (Лениным), наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким, главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики С. С. Каменевым и представителем Особого совещания при главкоме А. А. Брусиловым37. Воззвание было опубликовано также в центральной печати38 . Манифест произвел сильное впечатление на войска белой армии, засевшей в Крыму. Заместитель председателя РВС Э. М. Склянский позднее рассказывал Брусилову, что среди врангелевцев брожение усилилось, многие солдаты не хотят воевать, так что их силой заставляют идти в бой либо эмигрировать.
      Работая в Особом совещании, Брусилов получил возможность детальнее наблюдать ход гражданской войны и обобщать ее опыт. Он письменно высказал ряд важных мыслей о развитии Красной Армии, ее видов и родов войск. Как бывший кавалерийский офицер, много сделавший для прогресса конницы, он, тем не менее, признавал, что общая роль кавалерии резко упала, что объяснялось развитием авиации и новых средств связи, которые способны ограничить действие таких факторов, как скрытность, внезапность и подвижность кавалерии. Он придавал очень большое значение сравнительно новому роду войск - военно-воздушным силам и писал: "Совершенно необходимо обратить самое усиленное внимание, не жалея ни средств, ни трудов, на самую энергичную постройку воздушных судов вполне современных типов и необходимо твердо помнить, что наша отсталость в этом отношении грозит Красной Армии в будущем, а, следовательно, и всей Советской Республике большой бедой. Героическими усилиями нам необходимо догнать наших возможных врагов и в дальнейшем никак не отставать в развитии этого нового вида оружия"39.
      Интересны размышления Брусилова о народной армии, высказанные им в конце 1920 г. в беседе с сотрудником журнала "К новой армии" - органа Главного управления Всевобуча. Брусилов считал, что "многомиллионная народная армия может быть только милиционного характера"40. Вопрос о создании милиционной армии (т. е. широкое обучение масс военному делу вместо создания профессионально-регулярных войск) впервые после Октябрьской революции специально обсуждался на VIII съезде РКП (б) в 1919 г.; IX съезд партии принял в 1920 г. резолюцию о переходе к милиционной системе строительства РККА. Однако провести эту реформу в жизнь не удалось: помешали война с Польшей и борьба с Врангелем. Сама жизнь диктовала создание регулярной Красной Армии. Брусилов же, говоря о милиционной армии, вовсе не имел в виду те классовые причины, которые побуждали партию большевиков обратиться к этой идее. Понятия "буржуазный государственный аппарат", частью которого являлась старая армия, "пролетарская милиция" и т. и были ему чужды. Высказываясь за милиционную армию, Брусилов вкладывал в данное понятие лишь мысль о необходимости всеобщего военного обучения, чтобы обеспечить вооруженные силы хорошо подготовленным пополнением и кадрами.
      В октябре 1920 г. Особое совещание, выполнив возложенные на него задачи и принеся значительную пользу делу обороны страны, стало свертывать свою работу. После ликвидации совещания Брусилов был включен в состав Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете Республики, занял должность главного инспектора ГУ КОН (Главного управления коннозаводства и коневодства РСФСР). Несмотря на возраст, он энергично взялся за восстановление коневодства41. Одновременно он занимается в 1921 - 1924 гг. военно-педагогической деятельностью: читает лекции в Академии РККА, преподает теорию езды и выездки в 1-й кавалерийской школе, начальником которой был его давний знакомый, также бывший генерал, Д. Н. Логофет.
      В феврале 1923 г. Брусилова назначают на должность инспектора кавалерии РККА и одновременно представителя Реввоенсовета в Главном управлении коневодства Наркомзема СССР. В 1924 г. 70-летний Брусилов, выйдя в отставку, остался в распоряжении Реввоенсовета СССР "для особо важных поручений". Ему была назначена пожизненная пенсия. У него появилась возможность отдохнуть, поправить здоровье. Он получил бесплатную путевку в санаторий "Узкое" под Москвой, принадлежавший Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ). Там он много читал и писал.
      Брусилова уважали в Красной Армии за ум, прямоту взглядов, патриотизм и искреннюю лояльность по отношению к Советской власти. На вопрос одного иностранного корреспондента, как Брусилов относится к ней, Алексей Алексеевич ответил: "Я подчиняюсь воле народа - он вправе иметь правительство, какое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой Советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой мною родины"42. Эти слова объективно выражали убеждения Брусилова.
      В одном из пражских архивов сохранилась запись ого беседы с чехословацким инженером И. Шромом, находившимся в январе 1922 г. в Москве43. Беседа проходила наедине. Брусилов говорил предельно откровенно. Как писал Шром, несмотря на то, что 68-летний генерал выглядел не совсем здоровым, утомленным, он высказывался "спокойно, связно, логично, с огромной верой в лучшее будущее России, к которому она, по его мнению, все-таки должна прийти и придет сама, своим собственным трудом". В ходе беседы, продолжавшейся более часа, Брусилов отметил, что из-за революции он, конечно, многое потерял: победоносное завершение первой мировой волны с участием старой России принесло бы ему и славу, и большие почести, - но он не жалеет о потерянном, т. к. значение всего того, что произошло и происходит в России, огромно и личные интересы тут не имеют значения.
      Россия, говорил Брусилов, находится сейчас в неизмеримой нужде, в которую ее ввергли разные причины, и нельзя в этом обвинять новую власть. Большевики во многом оказались правы: они с корнем вырвали русскую прогнившую аристократию, лишили фабрикантов и помещиков их богатств, накопленных в течение многих лет за счет народа, сохранили целостность России. Подчеркнув, что он не социалист и никогда им не станет, Брусилов сказал, однако, что революция была необходимостью, и выразил уверенность в том, что страна выкарабкается из той нищеты, в которой она находилась и пока еще находится. "Россия будет строить и уже сейчас начинает строить. Русский народ сейчас ничего не хочет, кроме мира, чтобы иметь возможность трудиться и вырваться из упадка". С самого начала Брусилов был против иностранного вмешательства в русские дела: "Я знаю, что любая иностранная помощь, а особенно военная, очень многого стоит той стране, которой ее оказывают". И напомнил, что он категорически воспротивился настояниям жены бежать за границу, ибо считал своей обязанностью остаться в России во время революционных бурь: "Революция - это наше внутреннее дело. Те русские, которые бежали из России и из-за границы указывают, как мы должны здесь действовать, совершенно не имеют на это права".
      На вопрос, почему он не выступил вместе с Колчаком, Юденичем и Деникиным, Брусилов ответил, что их дело было обречено на провал. Стремления белых генералов оказались антинародными, и народ за ними не пошел. Всюду, куда бы они ни вступали со своими войсками, восстанавливались старые порядки. Белые генералы руководствовались в своей борьбе личными интересами, воевали за возвращение старых привилегий, опирались на иностранную помощь и потому не смогли добиться успеха. После падения этих трех белых командующих остался Врангель. Если Колчак, Юденич и Деникин, объединившись, могли бы еще иметь какие-то шансы на успех, то Врангель с самого начала не мог ни на что рассчитывать. Что он мог сделать с 50-тысячной армией против всей России? Его действия, во время которых он подверг неслыханным жестокостям население Крыма, нельзя назвать не чем иным, как преступлением. Кроме того, на совести Врангеля судьба тех 100 тыс., которых он эвакуировал и которые сейчас тяжко страдают, физически и духовно, разбросанные по всей Европе.
      Брусилов объяснил Шрому, почему он поднял голос в защиту Советской России, когда на нее напала Польша: он руководствовался патриотическими мотивами, не желая, чтобы его Родина потерпела поражение или понесла какой-то урон, и посчитал долгом предложить свои знания и опыт делу обороны страны. В конце беседы Брусилов сказал, что всегда относился к Чехословакии с симпатией и уважением, что ему особенно нравится в чехах и словаках их горячий патриотизм. Брусилов, как выяснилось из беседы, живо интересовался новыми, послеверсальскими государствами, их границами и населением. Он расспрашивал Шрома также о положении русских эмигрантов в Юго-Восточной Европе, заметив: "С этим элементом вам трудно будет".
      Затем Брусилов коротко поведал гостю о себе, сказав, что им с женой живется нелегко. Приходится много работать. Цель его работы сейчас - восстановить пришедшее в упадок коневодство. Трудиться тяжело, т. к. отсутствуют должная организация дела и согласованность усилий. Но он надеется, что постепенно все наладится. Служба дает ему заработок, которого хватает на скромную жизнь. Пришлось привыкнуть и к домашней работе, которой Брусилов и его жена не знали до революции. "Но мы все не жалеем, что здесь остались и что страдали и еще должны страдать. В России растут и раскрываются из народных глубин новые силы, могущество которых мы не можем оцепить даже приблизительно. Я твердо уверен, что Россия из всего этого выкарабкается, оживет, медленно, но верно". В заключение Шром записал, что Брусилов "находится в хорошем расположении духа, в его непосредственных словах звучит разумная и трезвая гордость, и вера в русское будущее".
      С большим уважением относился к Брусилову наркомвоенмор СССР М. В. Фрунзе. Когда в 1925 г. у Брусилова начала болеть раненая нога, Фрунзе ходатайствовал перед правительством о разрешении для больного выехать на лечение в Карловы Вары, и разрешение было получено. В свою очередь, и Брусилов очень уважал Фрунзе. Высокого мнения о личности Брусилова были А. И. Егоров, Р. П. Эйдеман44, другие видные советские военные деятели. До конца жизни сохранял благодарность к Брусилову герой гражданской войны Г. И. Котовский. В октябре 1916 г. он за революционную деятельность был приговорен военным судом к повешению и за день до исполнения приговора обратился к Брусилову как командующему Юго-Западным фронтом, утверждавшему приговоры, с просьбой заменить ему повешение отправкой на фронт в самое опасное место или же, в крайнем случае, расстрелять. Брусилов помиловал Котовского45.
      Нежелание Брусилова стать на сторону контрреволюции и честное его служение Советской власти вызывали бешеную злобу ее врагов. В конце гражданской войны в белоэмигрантской газете "Общее дело", издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым, появилась в четырех номерах статья "Как они продались III-му Интернационалу". В ней приводился перечень 12 бывших царских генералов, которые теперь ставились белой эмиграцией "вне закона" и подлежали смертной казни через повешение, когда "законная власть" снова водворится в России. Первым в списке стоял Брусилов. "Перечисленные же поименно удовлетворяют всем условиям, способным определить суд над ними или их памятью в будущей России, - говорилось в статье. - То есть они: 1) поступили на советскую службу добровольно, 2) занимали посты исключительной важности, 3) работая не за страх, а за совесть, своими оперативными распоряжениями вызвали тяжелое положение армий Деникина, Колчака, Петлюры... Летом 1920 года в Крыму было опубликовано воззвание офицеров Генерального штаба к находившимся в армии Врангеля. После прочтения имен подписавшихся стало жутко: оказалось, что громадное большинство мозга армии - генеральный штаб - не здесь, с нами, а там - с ними46. И их умелую предательскую руку чувствовали в критическую минуту и Колчак, и Деникин, и Врангель"47.
      Брусилов скончался 17 марта 1926 г. в Москве от воспаления легких. На следующий день был опубликован некролог "Памяти А. А. Брусилова", в котором говорилось: "Брусилов гораздо раньше других понял гниль царского самодержавия. В феврале 1917 года он оказал энергичное давление на бывшего царя, убеждая его отречься от престола. После Февральской революции Брусилов неоднократно подчеркивал, что свои посты он намерен занимать лишь по соглашению с Советами рабочих и солдатских депутатов. После Октября А. А. Брусилов остался лояльным гражданином Советской Республики. Он не ушел в стан врагов рабоче-крестьянской власти. Наоборот, в грозную годину наступления белополяков он возвысил свой голос и обратился к населению с просьбой и горячим призывом помочь Красной Армии отразить врага"48. Алексей Алексеевич был похоронен со всеми воинскими почестями на Новодевичьем кладбище. Среди венков, возложенных на его могилу, находился большой венок с кумачовой лентой, на которой было написано: "Честному представителю старого поколения, отдавшему свой боевой опыт на службу СССР и Красной Армии, А. А. Брусилову от Реввоенсовета".
      Советские историки и писатели уделили значительное внимание военному таланту Брусилова, его роли в истории отечественной армии и воинского искусства. Издан ряд книг, посвященных ему49. Во время Великой Отечественной войны на сцене Малого театра в Москве с успехом шла драма И. Л. Сельвинского "Генерал Брусилов". В 1943 - 1944 гг. был опубликован роман С. Н. Сергеева-Ценского "Брусиловский прорыв", в 1947 г. - роман Ю. Л. Слезкина "Брусилов". Но в 1948 г. имя Брусилова исчезло со страниц печати, а книги о нем - с библиотечных полок. Что же было причиной такого поворота в его оценке?
      В 1923 г. Брусилов завершил работу над книгой "Мои воспоминания". Изложение кончалось в ней тем, что, смещенный Временным правительством с поста верховного главнокомандующего, он покинул армию. В заключение Брусилов выражал надежду, что ему удастся написать второй том воспоминаний, где он постарается вспомнить подробности его жизни при Советской власти. После смерти Брусилова его жена, получавшая за мужа пенсию в СССР, уехала в Чехословакию лечиться и не вернулась на родину. Она увезла с собой личный архив мужа, включая рукопись воспоминаний. Алексей Алексеевич, умирая, завещал издать их только на родине. Н. В. Желиховская выполнила его завет: отрывки из "Моих воспоминаний" были опубликованы в NN 4 и 5 журнала "Война и революция" за 1927 г., затем в 1929 г. вышли полностью отдельным изданием50. В дальнейшем они выпускались у нас в 1941, 1943 и 1946 годах.
      Личный архив Брусилова после смерти его жены в Праге в 1938 г. перешел в Русский заграничный исторический архив (РЗИА), созданный в 1923 г. в Праге белоэмигрантами.
      В 1946 г. большая часть РЗИА, в которую входили и брусиловские материалы, поступила в СССР. Среди них был обнаружен машинописный оригинал со вставками от руки, где от лица Брусилова описывалась его жизнь в Советской России. Содержание рукописи было антисоветским и имело целью как бы оправдать Брусилова, хотя бы и после его смерти, перед белой эмиграцией.
      Тогдашнее руководство Министерства внутренних дел СССР (государственные архивы в то время входили в ведение МВД), не разобравшись в происхождении рукописи и не проведя ее исследования, сообщило в 1948 г. И. В. Сталину, что автор рукописи - сам Брусилов, написавший ее в 1925 г. во время пребывания на лечении в Чехословакии. Дело усугубилось тем, что наиболее антисоветские и антисемитские места рукописи использовали в своей пропаганде органы фашистской Германии после нападения на СССР в 1941 году. Вот почему имя Брусилова и все, что было с ним связано, оказалось у нас с 1948 г. под запретом. Замалчивание этого имени вызывало недоумение у советских людей. Усилиями Военно-научного управления Генерального штаба, Главного архивного управления при Совете Министров СССР, редакции "Военно-исторического журнала" и других заинтересованных учреждений вопрос об отношении к Брусилову был в начале 1960-х годов еще раз рассмотрен.
      Рукопись т. н. второй части воспоминаний, приписываемой Брусилову, была исследована во Всесоюзном институте криминалистики. Графологическая экспертиза установила, что эта часть "воспоминаний" написана другим лицом, скорее всего его вдовой. Кроме того, рукопись подвергалась затем редактированию кем-то из лиц, ненавидевших Советскую страну51. Был проведен также лингвистический анализ рукописи комиссией Института русского языка АН СССР во главе с проф. С. И. Ожеговым. На основе сравнительного изучения стилистических и грамматических особенностей изданных "Моих воспоминаний" и рукописи комиссия определила, что вторая часть "воспоминаний" - подделка52. А выявление и изучение всех архивных документов, относящихся к советскому периоду жизни Брусилова, позволило установить, что он вообще не оставлял какой-либо рукописи воспоминаний о своей жизни после Октября, кроме некоторых отрывочных заметок.
      Так было восстановлено честное имя А. А. Брусилова, и оно вновь появилось на страницах советской печати. К 110-й годовщине со дня рождения генерала, отмечавшейся в августе 1963 г., многие газеты и журналы напечатали материалы о нем, в том числе много новых и интересных, а Воениздат выпустил 5-е издание "Моих воспоминании". Следующее увидело свет в 1983 году.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Луцкий прорыв. Труды и материалы к операции Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. М. 1924, с. 22 - 23.
      2. Переписка Николая и Александры Романовых. Т. IV. М. - Пг. 1926, с. 286.
      3. Там же, с. 391.
      4. Там же, с. 406.
      5. Там же. Т. V. М. -Л. 1927, с. 59.
      6. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВНА) СССР, Приказный отдел, д. 1866, л. 288.
      7. 30 дней, М., 1927, N 7, с. 61 - 62.
      8. См. подробнее: Ростунов И. И. Русский фронт первой мировой войны. М. 1976.
      9. ЦГВИА СССР, ф. 162, оп. 1, д. 3, лл. 298 - 299.
      10. Нестерович-Берг М. А. В борьбе с большевиками. Париж. 1931, с. 100.
      11. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. М. - Л. 1926, с. 29. Брусилов впоследствии, прочитав мемуары былого сподвижника, в своем "Ответе А. Деникину" категорически отверг обвинения в предательстве интересов России. Он писал, что всегда считал себя принадлежащим к народу России и полагал вполне естественным делить с ним его участь.
      12. Цит. по: Минц И. И. История Великого Октября. В 3-х тт. Изд. 2-е Т 2. М. 1978. с. 509.
      13. Центральный Государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР) СССР, ф. 5972. оп. 3, д. 69, л. 122.
      14. ЦГВИА СССР, ф. 162, оп. 1, д. 6, л. 60.
      15. Брусилов А. А. Мои воспоминания. М. 1983, с. 238; ЦГВИД СССР, ф. 2067, отт. 1. д. 15, л. 130.
      16. ЦГВИЛ СССР, ф. 2067, оп. 1, д. 10, л. 210; ф. 300. оп. 1, д. 391, л. 67об. и др.
      17. Цит. по: История гражданской войны в СССР. Т. 1. М. 1936, с. 235.
      18. Деникин Л. И. Очерки русской смут л. Т. 2. Париж. Б. г., с. 29.
      19. Нестерович-Берг М. А. Ук. соч. с. 23 - 24.
      20. Московский военно-революционный комитет, октябрь-ноябрь 1917 года. М. 1968, с. 167 - 168; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917 - 1920 гг. М. 1988, с. 33.
      21. Брусилов А. А. Ук. соч., с. 246.
      22. Толстой А. Собр. соч. Т. 3. М. 1958, с. 397.
      23. ЦГАОР СССР, ф. 5972, оп. 3, д. 80, л. 198; "Ростя" - Р. Н. Яхонтов, брат жены Брусилова Н. В. Желиховской, арестованный вместе с А. А. Брусиловым.
      24. Там же, д. 80, л. 198.
      25. Кавтарадзе А. Г. Ук. соч., с. 167; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1967, с. 107.
      26. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9- е. Т. 2, с. 99.
      27. Боевая правда, 20.XII.1919.
      28. Всероглавштаб - один из центральных органов Народного комиссариата по военным делам. Создан в мае 1918 года. Занимался формированием и обучением частей Красной Армии. В феврале 1921 г. слит с Полевым штабом и Штаб РККА.
      29. Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА), ф. 11 он 2 д. 1043, л. 585.
      30. Военно-исторический журнал, 1963, N 3, с. 80.
      31. Правда, 7.V.1920.
      32. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 121.
      33. ЦГАСА, ф. 33988, оп. 1, д. 276, лл. 54 - 55.
      34. Правда, 30.V.1920.
      35. Кавтарадзе А. Г. Ук. соч., с. 169.
      36. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51, с 277.
      37. ЦГАСА, ф. 198, оп. 2, д. 193, л. 43.
      38. Правда, 12.IX.1920.
      39. Военно-исторический журнал, 1963, N 3, с. 83.
      40. К новой армии, 1920, N 16, с. 32.
      41. О соответствующих планах стало известно Ленину (см. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. И, с. 83).
      42. Гудок, 26.VIII.1921.
      43. Фотокопия записи беседы хранится в Главном архивном управлении при Совете Министров СССР.
      44. Эйдеман, начальник тыла Юго-Западного фронта, затем командарм-13 в 1920 г., а с 1925 г. начальник и комиссар Военной академии, лично знакомый с Брусиловым, после его смерти вел переговоры с вдовой генерала об издании его воспоминаний в СССР (таково было завещание Брусилова) и написал предисловие ко второму изданию. Однако второе издание "Моих воспоминаний" Брусилова вышло в 1941 г. уже с предисловием другого автора, ибо Эйдеман был в 1937 г. репрессирован. В своем предисловии Эйдеман, в частности, писал: "В 1925 году Брусилов едет на лечение в Чехословакию - в страну, вооруженные силы которой зародились на Юго-Западном фронте мировой войны, возглавлявшемся А. А. Брусиловым. В Чехословакии печать и официальные круги окружают Брусилова исключительным "вниманием". Ему делаются предложения остаться за границей, Брусилов - человек долга и чести - отвергает эти предложения. Глубоко честный и прямой во всех своих мыслях и поступках, он не мог быть ни вредителем, ни предателем" (ЦГАСА ф. 33987, оп. 3, д. 240, л. 31).
      45. Военно-исторический журнал, 1962, N 10, с. 54.
      46. Газета перепутала воззвание "К офицерам армии Врангеля", подписанное Калининым, Лениным и Брусиловым, с первым воззванием, подписанным членами Особого совещания.
      47. Цит. по: Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М. 1958, с. 318 - 320.
      48. Правда, 18.III.1926.
      49. Обзор литературы о Брусилове см.: Смолин А. В. На службе победившего пролетариата (А. А. Брусилов). В кн.: Научная биография - вид исторического исследования. Межвузовский сборник научных трудов. Л. 1985.
      50. Впервые отрывок из воспоминаний был опубликован при жизни Брусилова в журнале "Россия" (М., 1924, N 3); упомянем также о рижском издании книги в 1928 году.
      51. Подробнее см.: Ваксберг А. Преступник будет найден. М. 1963. с. 154 - 155.
      52. Огонек, 1964, N 31, с, 24 - 25.
    • Алексей Ермолаевич Эверт
      By Saygo
      Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт // Вопросы истории. - 2014. - № 5. - C. 30-51.
    • Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт
      By Saygo
      Оськин М. В. Алексей Ермолаевич Эверт // Вопросы истории. - 2014. - № 5. - C. 30-51.
      Среди высших генералов русской армии периода первой мировой войны генерал от инфантерии Алексей Ермолаевич Эверт не отличался выдающимися победами, но и не терпел крупных поражений. Он был упорен и гибок в обороне, но весьма нерешителен в наступлении. Тем не менее, главнокомандующий армиями Западного фронта с августа 1915 по март 1917 г. находился на вершине армейской иерархии русской военной машины эпохи последней войны Российской империи - первой мировой.
      Алексей Ермолаевич Эверт родился в Московской губернии 20 февраля 1857 г. в семье офицера, и с самого начала ему была предписана военная служба. 1-й Московский кадетский корпус и 3-е военное Александровское училище стали началом военной карьеры русского военачальника. В преддверии русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., 10 августа 1876 г. А. Е. Эверт стал подпрапорщиком, выпущенным в лейб-гвардии Волынский полк.
      В составе Волынского полка он принимал участие в русско-турецкой войне, ставшей борьбой за освобождение славян Балканского полуострова от многовекового турецкого владычества. Первоначально русское военно-политическое руководство рассчитывало на относительную непродолжительность военных действий, а потому Гвардия временно оставалась в России. В августе 1877 г. Эверт был произведен в прапорщики Гвардии, а затем - в подпоручики. После ряда неудач, показавших упорство противника, гвардейские дивизии были отправлены на фронт. Первое боевое крещение молодой офицер получил 19 декабря 1877 г. в составе отряда генерела И. В. Гурко под Ташкисеном. Затем, после зимнего перехода через Балканы, Гвардия победоносно дошла почти до стен турецкой столицы - Стамбула. Наградами Эверту за русско-турецкую войну в 1878 г. стали чин поручика и орден Св. Анны 4-й степени. В 1879 г. поручик Эверт был пожалован орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом.
      Дальнейшая служба протекала гладко и обыкновенно для невоенной эпохи императора Александра III Миротворца. В 1882 г. Эверт по 1-му разряду окончил Николаевскую Академию Генерального Штаба (ГШ), после чего был произведен в штабс-капитаны. Он состоял при штабе Московского военного округа, а затем служил старшим адъютантом 3-й пехотной дивизии, получив на этом посту очередную награду - орден Св. Анны 3-й степени. Окончание Академии внушило Эверту благоговение перед аксельбантом генштабиста. Современники вспоминали, что в годы первой мировой войны Эверт при комплектовании своих штабов неизменно отдавал предпочтение офицерам ГШ в обход армейского офицерства.
      В 1886 г. капитан Эверт состоял для поручений при штабе Варшавского военного округа, приобщившись тем самым к театру будущей войны против Германии. Затем, будучи произведен в подполковники, служил старшим адъютантом в штабе округа. Был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени. Необходимое для повышения по служебной лестнице цензовое командование батальоном подполковник Эверт проходил в 1889 - 1890 гг. в 40-м пехотном Колыванском полку.
      В 1888 - 1893 гг. Эверт являлся штаб-офицером для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа. Здесь в 1891 г. он был произведен в полковники и спустя 2 года занял должность начальника штаба 10-й пехотной дивизии. Был награжден орденами Св. Анны 2-й степени и Св. Владимира 4-й степени. Немногим более года, в 1899 - 1900 гг., полковник Эверт командовал 130-м пехотным Херсонским полком. В 1900 г. был произведен в генерал-майоры, после чего получил должность начальника штаба 11-го армейского корпуса (АК). Как видим, большую часть своей военной карьеры, вплоть до производства в генералы, Эверт провел на разнообразных штабных должностях. Эта традиция продолжилась и в новом столетии. С апреля 1901 г. вплоть до русско-японской войны Эверт являлся начальником штаба 14-го, а затем, 5-го АК. В 1903 г. он был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени.
      Русско-японская война 1904 - 1905 гг. стала новым этапом в военной карьере генерала, позволив ему набраться опыта вооруженного противоборства. Как и другие главкомы первой мировой - М. В. Алексеев и Н. В. Рузский - Эверт потребовался на Дальнем Востоке лишь со сменой главнокомандования - после отстранения Наместника адмирала Е. И. Алексеева. Развертывание трех Маньчжурских армий из одной потребовало присылки из России большого числа офицерских кадров высшего звена. Но, в отличие от Алексеева и Рузского, отправленных в штабы 2-й и 3-й армий, Эверта ждало более высокое назначение. В октябре 1904 г. генерал-майор Эверт был назначен на должность генерал-квартирмейстера полевого штаба главнокомандующего сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. Новый главнокомандующий А. Н. Куропаткин уволил своего прежнего помощника В. И. Харкевича, взяв на его место Эверта: "Преемник Харкевича - Алексей Ермолаевич Эверт, будущий главнокомандующий Западным фронтом в мировую войну, был в ту пору еще совсем молодым генералом. Высокий стройный брюнет с тщательно подстриженной бородкой, в широких шароварах с красными лампасами, в мягких сапогах с большими шпорами, он в церкви истово крестился, перед обедом выпивал рюмку водки и ни на минуту не терял подобающего генералу величия1.
      Работа генерал-квартирмейстера заключалась в оперативно-стратегической работе штаба армии. Генерал-майор Эверт столь "пришелся ко двору" Куропаткину, что после своего смещения с поста главнокомандующего в результате проигранного Мукденского сражения, Куропаткин взял к себе в начальники штаба 1-й Маньчжурской армии именно Эверта. Казалось бы, Эверт должен был приобрести громаднейший опыт руководства целой армией, а то и группой армий. Так оно и было. Но, помимо этого, генерал Эверт всецело поддался влиянию своего патрона - Куропаткина. В ходе первой мировой войны это скажется самым негативным образом: вверенные Эверту войска (сначала армия, а потом фронт) умели прекрасно обороняться, но почти не умели наступать.
      К. А. Залесский справедливо пишет, что Эверт "получил свое боевое воспитание в школе ген. Куропаткина и оставался его прилежным учеником до конца"2. Эверту были присущи все недостатки куропаткинской школы. Это и тщательная подготовка сражения при нехватке волевого фактора для проведения составленных планов в жизнь, и мелочное вмешательство в действия подчиненных командиров, и "заваливание" низших штабов массами разнообразных инструкций, наставлений, записок и прочее. Вся эта документация, по идее, должна была служить укреплению боевой мощи войск. На деле же не хватало одного - методов и приемов проведения в жизнь тех постулатов, что провозглашались на бумаге. И главное - личного примера воли и силы духа.
      Читая документы той эпохи, можно подумать, что генерал Эверт являлся одним из лучших полководцев русской армии в 1914 - 1917 гг., столь подробны и толковы были его боевые наставления. К сожалению, большая их часть была неисполнимой и потому ненужной, а то и вредной. Часто вместо того, чтобы руководить боем, штабы оказывались под прессом канцелярской работы, а страдало дело, за что солдаты и офицеры расплачивались своей кровью. Такая составляющая куропаткинской школы была замечена в Европе, готовившейся к первой мировой войне. Германский военный теоретик Ф. фон Фрейтаг-Лорингофен отмечал: "недостаток русского управления: в момент, когда надо делать дело, принимать решение и отдавать приказания - у русских возникают чисто принципиальные, академического порядка, пререкания об обстановке"3.
      В то же время, крайности в командовании, которые были присущи Куропаткину, - мелочность, канцеляризм, высокая степень нерешительности - все это у Эверта проявилось куда слабее. Поэтому, вверенные генералу войска отлично оборонялись, неплохо контратаковали и, в целом, выглядели не хуже своих соседей. Но вот в наступлении они отставали от многих других. Принцип - "Лучше не допустить поражения, нежели рисковать победой", стал путеводной звездой Эверта. Он предпочитал синицу в руках журавлю в небе. На дерзость, которую А. В. Суворов называл "мужеством генерала", Эверта и не хватало.
      Русско-японская война закончилась для Российской империи бесславным Портсмутским мирным договором. Да, к этому моменту Маньчжурские армии были сильны и готовы обрушиться на врага, как о том эмоционально писали современники, предсказывая несомненную русскую победу в случае перехода в наступление с Сыпингайских позиций. Но воля полководцев, надломленная неудачами, не была готова к перелому в ходе войны. А потому Портсмутский мир, вырванный у японцев искусной дипломатией С. Ю. Витте, явился объективной неизбежностью. В 1905 г. Эверт был произведен в генерал-лейтенанты. Наградами за русско-японскую войну в 1906 г. стали Золотое оружие и орден Св. Станислава 1-й степени с мечами.
      Окончание конфликта на Дальнем Востоке и последствия революции 1905-1907 гг. потребовали от российского политического руководства реорганизации Вооруженных Сил. В июне 1905 г. был создан Совет Государственной Обороны, образованный по инициативе великого князя Николая Николаевича, который и возглавил новый орган управления армией. В 1906 г. Эверт стал начальником Главного штаба, чьей основной работой являлись кадры армии. Назначенный по выбору военного министра А. Ф. Редигера и его помощника А. А. Поливанова (военный министр в 1915 - 1916 гг.), генерал Эверт на новом посту должен был выполнить "трудное дело очистки Главного штаба от неспособных и обленившихся работников, и упорядочивания его работы". Редигер сообщал: до нового назначения "я его видел всего раз, но он произвел на меня самое лучшее впечатление... всеобщий отзыв о нем из армии был отличный". На посту начальника Главного штаба "он оказался безукоризненно честным и хорошим человеком с большим здравым умом, но не выдающимся администратором; человек добрый, он Главного штаба не вычистил и не подтянул. Эверт был очень твердых убеждений, пожалуй, даже упрям, и высказывал их вполне откровенно, так что мы неоднократно жестоко спорили с ним. Я его за это очень уважал и любил, но все же было трудно работать с человеком, с которым по некоторым вопросам (особенно по организационным) я совершенно расходился"4.
      В 1907 г. Эверт был награжден орденом Св. Анны 1-й степени. В связи с неоднократными просьбами о переводе в строй, пусть даже на должность командира дивизии, что для бывшего начальника Главного штаба было бы понижением, а также, вследствие разногласий с военным министром по проблемам реформирования армии, в мае 1908 г. генерал-лейтенант Эверт был назначен на должность командира 13-го АК, а в 1911 г. произведен в полные генералы - от инфантерии. В июне 1912 г. Эверт занял пост командующего войсками Иркутского военного округа и войскового наказного атамана Забайкальского казачьего войска. Здесь он получил последнюю предвоенную награду - орден Св. Владимира 2-й степени.
      Начало первой мировой войны и объявление всеобщей мобилизации застало генерала Эверта в Иркутске. Согласно расписанию высшего командования, он должен был командовать одним из Сибирских корпусов, так как должности командующих армиями уже были заняты представителями пограничных и центральных военных округов. В связи с тем, что Сибирские корпуса по мобилизации собирались достаточно длительное время и не сразу перебрасывались в европейскую часть страны, они должны были составить второй эшелон вторжения в Германию и Австро-Венгрию. Таким образом, в самом начале войны Эверт оказался не у дел, ибо существовавшие Сибирские корпуса уже имели своих командиров, смещать которых было бы неправильно. Единственной вероятной вакансией мог стать 6-й Сибирский корпус, образуемый при мобилизации, так что, вероятнее всего, первоначально генерал Эверт предназначался именно на эту должность.
      Тем не менее, не успели еще фактически начаться военные действия, как в действующей армии, которая, по мобилизации, должна была состоять из 6 армий на фронте и 2 в тылу, открылись еще 2 армейские вакансии. Это было связано с просьбой французских союзников о помощи, вследствие стремительного броска германских армии к Парижу в начале войны. Выполняя союзнический долг, 1-я и 2-я русские армии Северо-Западного фронта (СЗФ) уже 4 августа 1914 г. (1-я армия) перешли государственную границу против немецкой Восточной Пруссии. В то время во Франции начиналось Пограничное сражение, в котором французы рассчитывали перемолоть германскую военную машину. Расчеты союзников были опрокинуты: смяв французов гигантским маневром через Бельгию и отбросив их в центре в Арденны, немцы неудержимо катились к Парижу, откуда уже эвакуировалось правительство.
      Французский посол М. Палеолог лично умолял императора Николая II "спасти прекрасную Францию". В связи с тем, что Северо-Западный фронт Я. Г. Жилинского увяз в укрепленной Восточной Пруссии, обороняемой инициативным и решительным противником, а помощь требовалась немедленно, Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич повелел образовать в районе Варшавы две новых армии. Эти армии - 9-я и 10-я - должны были отправиться по кратчайшему операционному направлению сразу на Берлин. Уже 26 июля был отдан приказ об образовании 9-й армии, включавшей Гвардейский и 1-ый армейский корпуса. Через 4 дня, 30 июля, была создана 10-я армия в составе 18-го и 22-го АК. В 20-х числах августа эти армии должны были быть пополнены до 4 - 5 корпусов прибывающими на театр военных действий Сибирскими корпусами. Командующим 9-й армией был назначен командующий войсками Приамурского военного округа, войсковой наказной атаман Амурского и Уссурийского казачьих войск П. А. Лечицкий. Командующим 10-й армией - командующий войсками Иркутского военного округа, войсковой наказной атаман Забайкальского казачьего войска Эверт.
      Карьера генерала Эверта сразу же выросла на целую ступень. Пока войска стягивались к Варшаве (22-й АК, например, перебрасывался из Финляндии), Эверт должен был сформировать армейский штаб. Выполняя распоряжение начальства, он выехал на фронт, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей, когда судьба совершила еще один кульбит, переменив 10-ю армию на 4-ю.
      Юго-Западный фронт (ЮЗФ) Н. И. Иванова должен был провести охват сосредоточенной в Галиции главной австро-венгерской группировки и образовать двойное кольцо окружения противника. Но накануне войны австрийцы изменили свое оперативное планирование, и главный удар наносили по северному крылу русского ЮЗФ (4-я и 5-я армии), одновременно ведя оборону против восточного русского крыла (3-я и 8-я армии). Австрийский главком Ф. Конрад фон Гётцендорф рассчитывал разгромить 4-ю и 5-ю русские армии прежде, чем будет разгромлена 3-я австрийская, закрывавшая Львов от 3-й и 8-й русских армий Н. В. Рузского и А. А. Брусилова.
      10 августа 1914 г. русское северное крыло перешло в наступление, и одновременно по нему ударили австрийцы, которые рассчитывали сначала уничтожить 4-ю и 5-ю русские армии, а потом, отбросив 3-ю и 8-ю, двинуться на Варшаву. В результате, австро-венгерская группировка на северном фланге гигантской операции (1-я и 4-я армии и группа Куммера) насчитывала в своих рядах до 530 тыс. штыков и сабель при 1036 орудиях. В свою очередь, русские 4-я (А. Е. Зальца) и 5-я (П. А. Плеве) армии имели 260 тыс. чел. при 882 орудиях. Двукратное превосходство в живой силе, наряду с 15%-м преимуществом в артиллерии, должно было принести австрийцам победу.
      В этот момент в состав 4-й русской армии входили Гренадерский, 14-й и 16-й АК, 13-я кавалерийская дивизия и Отдельная гвардейская кавалерийская бригада, а также входившие в состав 4-й армии и выдвинутые на левый берег Вислы 14-я кавалерийская дивизия, Уральская казачья дивизия и 3-я Донская казачья дивизия, при поддержке 72-го пехотного Тульского полка имели перед собой германский ландверный корпус Р. фон Войрша в 50 тыс. штыков при 36 орудиях. Общая численность закрывавшей люблинское направление 4-й армии - 109 тыс. штыков и сабель при 426 орудиях, а численность надвигавшихся на Люблин 1-й австрийской армии В. фон Данкля и группы Г.-Р. Куммера фон Фалькенфельда - 278 тыс. штыков и сабель при 574 орудиях. Таким образом, на люблинском направлении противник имел тройное превосходство в количестве войск. Положение русских облегчало то, что группа Куммера (50 тыс. при 106 орудиях) не успевала к началу сражения. За это время в 4-ю армию были влиты 3 второочередные дивизии - 80-я, 82-я и 83-я.
      В ходе встречного сражения под Красником 10 августа был разбит 14-й АК. На следующий день - Гренадерский и 16-й АК. Таким образом, русские потеряли около 20 тыс. чел. (пятую часть армии) и 30 орудий. 4-я армия стала отступать на север, к Люблину. В Ставке решили, что главная вина за поражение лежит на командарме, поэтому 12 августа генерал Зальца был смещен с занимаемого поста. Пост командующего 4-й армией занял не успевший возглавить 10-ю армию и, тем более, создать ее штаб, генерал Эверт. Ему досталось тяжелейшее наследство - разгромленная и обескровленная армия. Тем не менее, возложенную на него Ставкой задачу он выполнил превосходно: ударная австро-венгерская группировка была обескровлена и потеряла все выигранные при сосредоточении темпы ведения операции. Искусно маневрируя немногочисленными резервами и артиллерией, командарм сдержал атаки вдвое превосходящего противника, удержав Люблин.
      В этот момент, когда отчетливо проявилось распределение сил противника, начальник штаба ЮЗФ М. В. Алексеев, который фактически и руководил фронтом, составил новый план операции. Вместо окружения, предполагаемого перед войной, которое было уже невозможно, Алексеев намеревался совместным наступлением 5-й и 3-й армий выйти в тылы главной австрийской группировки, наступавшей на 4-ю армию. Для исполнения этого плана 4-я русская армия должна была удержаться на своих позициях и не допустить сдачи Люблина. Эта задача, с подходом подкреплений, была блестяще выполнена генералом Эвертом. В свою очередь, отказавшись от охвата русского правого фланга, соединенного с линией Вислы, Данкль потерял первоначальное превосходство и теперь мог только шаг за шагом теснить русских к Люблину большой кровью и с потерей драгоценного времени, так как к русским спешили подкрепления. Влив три второочередные дивизии в оборону Эверт смог насытить ее и людьми. Главная задача - выигрыш времени впредь до подхода резервов - была успешно выполнена.
      Штабы армий ЮЗФ уже получили от Алексеева примерный план последующих действий - командарм знал, что вскоре его армии предстоит перейти в контрнаступление, поэтому Эверт сумел устоять от соблазна бросать в бой по частям подходившие на помощь полки дивизий 18-го АК, собрал весь корпус целиком, уступом за правым флангом своей армии, чтобы иметь возможность контрудара. Бросать войска в бой "пакетами", в отличие от нерешительного противника, командарм не стал, ибо при неравенстве сил это грозило растрепыванием резервов. Сравнивая сошедшихся в поединке командармов, Н. Н. Головин считает: "Распоряжения генерала Эверта делали 4-ю армию готовой в ближайшие дни к переходу к активным действиям и, таким образом, сохраняли в его руках свободу действий для последующих дней. Командование армией ген. Эвертом в эти дни стоит много выше командования ген. Данкля"5. В те дни часть своего времени генерал Эверт проводил в войсках, лично инструктируя подчиненных командиров, чтобы своевременно получать сведения о маневрировании австрийцев, он полагался на разведку, в том числе и авиационную. Летчик В. М. Ткачёв вспоминал о встрече с командармом: "массивный, внушительного вида мужчина с рыжеватой окладистой бородой"6.
      Тем временем, получая успокоительные заверения из 4-й армии М. фон Ауффенберга о якобы свершившемся "разгроме" 5-й русской армии, австрийское командование приступило к перегруппировке. Ф. Конрад фон Гётцендорф приказал ослабить накал боев под Люблином впредь до подхода группы Кум-мера и германского ландверного корпуса Войрша. Эти три дня, потерянные австрийцами, были использованы русской Ставкой для переброски в район Люблина резервов из-под Варшавы, которые должны были составить 9-ю и 10-ю армии для наступления на Берлин.
      Лишь 17 августа группа Куммера перешла на правый берег Вислы и стала подтягиваться к месту сражения. Вслед за ней двигались немцы. В замыслах фон Данкля стоял двойной охват 4-й русской армии: группой Куммера при поддержке немцев с правого фланга и частями 5-го АК - с левого. Для этого австрийское наступление на Люблин было приостановлено, чтобы не терять людей в напрасных атаках на укрепленные позиции. Однако русские не позволили австрийцам прорвать свой фронт и активной обороной так сковали 1-ю австрийскую армию, что фон Данкль отказал в поддержке 4-й австрийской армии, требовавшей резервов для развития успеха на Холмском направлении. Эверт наносил постоянные контрудары, чтобы не дать неприятелю возможности разъединить единство обороны 4-й и 5-й армий.
      К 19 августа под Люблин прибыл Гвардейский корпус, и теперь Эверт мог уверенно смотреть в будущее. В тот же день противник прорвал русскую оборону у станции Травники, на короткое время перерезав железнодорожную линию Люблин - Холм. Но 20 августа 1-я Гвардейская пехотная дивизия и Петровская бригада (Преображенский и Семеновский гвардейские полки) ударом на Владислав во встречном бою разорвали стыки 10-го и 5-го корпусов неприятеля, вынудив его к отходу.
      В результате предпринятой Конрадом перегруппировки 4-й армии подо Львовом и переброски русской Ставкой под Люблин 9-й армии, на северном участке ЮЗФ русские получили превосходство. Теперь здесь австрийцы имели 19 пехотных и 4 кавалерийские дивизии против 28 пехотных и 10,5 кавалерийских дивизий у русских. Это означало, что Алексеев решил наносить главный удар на северном фланге силами 4-й, 9-й и 5-й армий. Русское командование должно было торопиться, так как 17 - 18 августа в Восточной Пруссии была уничтожена 2-я русская армия А. В. Самсонова, и в Ставке опасались, что немцы бросятся в Польшу на помощь австро-венграм. Ключом к наступлению должно было стать Люблинское сражение (21 августа в Люблине Иванов и Алексеев провели совещание с командармами), и разыграть его должен был командарм 4-ой армии.
      22 августа фронт противника был прорван, и 1-я австрийская армия попятилась на юг. 25 - 26 августа русские перешли в общее наступление. В этот день командарм отдал приказ за N 49: "Обращение через меня за помощью не всегда может быть своевременным, а потому вновь напоминаю командирам корпусов оказывать друг другу взаимную поддержку, стремясь к достижению общей цели, поставленной армии. Для того, чтобы командирам корпусов приобрести свободу маневрирования, необходимо... иметь сильные резервы, а между тем наблюдается равномерное растягивание войск по всему фронту, вследствие чего, естественно, управление боем быстро выходит из рук высших начальников". 27-го числа в плен было взято более 15 тыс. австрийцев. В сражении 28 - 30 августа под Рава-Русской и на Городокских позициях 3-я и 8-я русские армии сдержали натиск противника, пытавшегося переломить ход операции, после чего Конраду не оставалось ничего иного, как отдать приказ об общем отступлении к Карпатам. Русское преследование 8 сентября застопорилось, упершись в австрийскую крепость Перемышль, для штурма которой сосредоточивались русские армии.
      Галицийская битва стала первым реальным испытанием для Эверта как самостоятельного военачальника уровня командующего армией. Здесь отчетливо проявились те полководческие качества, которые были присущи ему во время первой мировой войны: великолепие в обороне и проведении контратак, наряду с недостатком волевых качеств в наступлении. Комендант крепости Ивангород А. В. фон Шварц, который в августе 1914 г. подчинялся Эверту, так характеризует полководца: "Он имел вид очень энергичного человека, но на самом деле таковым не был. Я не могу сказать, чтобы он был нерешительным, но в продолжение всего его командования 4-й армией он обнаружил большую растерянность и ни разу не принял такого решения, которое при умелом проведении дало бы громкий успех или нанесло бы удар при обратных обстоятельствах. Однажды он мне сказал: "Моя армия никогда не имела большого успеха, но никогда и не несла больших потерь". Лично я считаю такую излишнюю осторожность недостатком для военного начальника, так как во многих случаях, решительным ударом можно было нанести неприятелю неисчерпаемый вред.
      Но он не предпринимал ничего, принимая все меры для отражения наступления противника, теряя время, уступая неприятелю инициативу действий и окончательно упуская подходящий случай. Другим недостатком его характера было пристрастие к офицерам Генерального штаба. Принадлежа к этой корпорации, он отдавал офицерам Генерального штаба явное предпочтение и часто совершенно несправедливо. Однако, за всеми этими свойствами, скрывалось доброе сердце"7. Как бы то ни было, но отрицать заслуги генерала Эверта в обороне Люблина невозможно. Особенно, если учитывать тяжесть обстановки, неожиданность назначения на пост командарма, ведение борьбы с превосходящим противником. За доблесть и полководческое умение, проявленные в период Галицийской битвы, 18 сентября Эверт был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.
      Получив сообщение о поражении австрийцев в Галиции и одновременно вытеснив 1-ю русскую армию из Восточной Пруссии германское командование на Востоке, по приказу кайзера Вильгельма II решило оказать помощь своему австрийскому союзнику, которому угрожал разгром. Образование 9-й германской армии А. фон Макензена позволило немцам перенести боевые действия на линию Средней Вислы.
      В ходе Варшавско-Ивангородской наступательной (15 сентября - 26 октября) и Лодзинской оборонительной (29 октября - 6 декабря) операций 4-я армия генерала Эверта действовала на стыке Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, входя во второй. В середине сентября 4-я армия оборонялась против 9-й германской армии, стремившейся овладеть переправами через Вислу (Ивангород и Варшава) и тем самым запереть русских в Польше. К 22-му числу соединения 4-й армии были прижаты наступавшим противником к Висле, в районе крепости Ивангород, которая в оперативном отношении подчинялась командарму. Русские были вынуждены отойти на правый берег Вислы, а попытки создания плацдармов на левом берегу были отбиты немцами. Однако 3-й Кавказский корпус В. А. Ирманова сумел зацепиться за небольшой плацдарм под Козеницами, куда затем был переправлен и 17-й АК. Тем самым была создана база для последующего контрнаступления. Как и ранее, генерал Эверт показал себя выдающимся знатоком оборонительного боя, сумев удержать позиции.
      В преддверии контрнаступления пополненная 4-я армия насчитывала почти 2 тыс. офицеров, 155 тыс. солдат при 643 орудиях и 317 пулеметах. В этот день русские приступили к расширению Козеницкого плацдарма. Бои под Козенице принесли с собой массу жертв с обеих сторон, сходившихся во встречных атаках, и характеризовались обескровливанием противоборствующих армий. В ходе контрнаступления австро-германцы были отброшены от Вислы и, пользуясь железнодорожным транспортом, быстро отступили, уничтожая за собой всю инфраструктуру. Ставка предполагала удар на Берлин, где понесшая большие потери 4-я армия вновь должна была играть роль связующего звена между СЗФ, образующим ударную группировку в районе Варшавы, и ЮЗФ, готовившимся штурмовать Краков.
      Проведя молниеносную перегруппировку, 9-я германская армия 29 октября бросилась вперед, стремясь окружить и уничтожить выдвинутую вперед 2-ю русскую армию С. М. Шейдемана в Лодзи. В то время как немцы совершали обходной маневр, разделив 1-ю и 2-ю русские армии, австрийцы, оборонявшиеся под Краковом и в Карпатах, должны были сковать и русский центр, который состоял из 4-й и 5-й армий.
      2-я австро-венгерская армия Э. фон Бём-Эрмолли своими атаками сумела остановить 4-ю русскую армию, вынужденную в очередной раз обороняться против превосходивших сил противника, так как 5-я русская армия должна была идти на помощь войскам Шейдемана. В свою очередь, Эверт не позволил австрийцам сдержать движение 5-й армии, маршировавшей к Лодзи, и та сумела разомкнуть "клещи", образованные немцами вокруг 2-й русской армии. Одна из причин этого успеха - самоотверженные оборонительные действия 4-й русской армии, остановившей австрийцев. В декабре 4-я армия была отведена за Вислу, имея на противоположном берегу ряд плацдармов, в расчете на переход в наступление в кампании 1915 года.
      Упорство и воинское искусство противника показали, что предвоенные расчеты на скоротечный характер войны не оправдались. Спустя полгода с начала военных действий, высшие военачальники это прекрасно понимали. Письма с фронта отражают осознание русскими полководцами неоспоримого факта затягивания войны. Так, 5 декабря 1914 г. Эверт писал своей супруге Надежде Игнатьевне (урожденной Познанской), от брака с которой у него было семеро детей: "...дела не так хороши как бы хотелось, и война, хотя и победоносная, но затянется наверно надолго..."8.
      Начало 1915 г. прошло для 4-й армии в позиционных стычках локального характера. В то время, как части 8-й, 9-й и 11-й армий участвовали в Карпатской наступательной операции, 3-я и 4-я армии ЮЗФ бездействовали. 4-я армия, отделенная от 3-й армии Вислой, должна была удерживать занимаемые позиции, взаимодействуя с армиями СЗФ, закрепившимися на левобережных плацдармах. Натиск русских в Карпатах поставил Двуединую монархию на грань военного крушения, и лишь своевременная поддержка немцев, образовавших ударные группировки на наиболее важных направлениях, позволила австро-венграм удержать свои позиции.
      К декабрю 1914 г. в Российской империи оказались исчерпанными мобилизационные запасы боеприпасов. Сознавая необходимость помощи Австро-Венгрии, зная о кризисе вооружения в России и, наконец, не добившись решительной победы во Франции, германское военно-политическое руководство приняло решение в кампании 1915 г. перенести главные усилия на Восток с целью вывода России из войны. Для этого севернее Карпат сосредоточивалась германская ударная 11-я армия фельдмаршала Макензена, которая была составлена из соединений, выведенных с Французского фронта.
      19 апреля 1915 г. превосходящие силы австро-германцев начали Горлицкий прорыв. Главный удар неприятеля был нанесен по 3-й русской армии Р. Д. Радко-Дмитриева, которая через две недели перестала существовать. К сожалению, соседи не смогли оказать ей своевременной помощи. Части 8-й армии А. А. Брусилова, находившиеся южнее, также были атакованы, и должны были отступать под натиском неприятеля, чтобы не оказаться запертыми и затем неминуемо уничтоженными в Карпатах. Части 4-й армии Эверта были заблокированы противником между реками Дунаец и Висла. К концу мая русские были практически вытеснены из Галиции. 4-я армия, оборонявшаяся на Висле, еще в середине мая была передана в состав СЗФ. В первой декаде июня она удерживала фронт от Лодзи до Вислы, противостоя при этом германской 9-й армии фельдмаршала принца Леопольда Баварского и австрийской 4-й армии эрцгерцога Иосифа-Фердинанда. Таким образом, летом 1915 г. генерал Эверт сошелся в поединке с весьма высокопоставленными особами Центральноевропейских держав.
      В ходе Вилколазской армейской операции в конце июня, предпринятой войсками 3-й и 4-й армий, австрийцы потерпели тяжелое поражение на правом берегу Вислы. Наступление четырех русских корпусов опрокинуло врага на участке между районом Красника и Вислой. Тем самым был предотвращен прорыв неприятеля в тыл русскому СЗФ с юга. Неприятель потерял более 50 тыс. чел., в том числе пленными - 297 офицеров и 22 464 солдата. Ошеломленный неожиданным русским контрнаступлением противник смог возобновить наступление на люблинском направлении только через неделю9. В оборонительных сражениях кампании 1915 г., которые велись и против немцев, и против австрийцев, Эверт проявил себя с лучшей стороны.
      Авторитет командарма Эверта в русской армии находился на очень высокой ступени. Так, его кандидатура рассматривалась при назначении на пост Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего в августе 1915 года. При смене состава Ставки император Николай II 23 августа сам занял пост Верховного Главнокомандующего. Так как все понимали, что роль царя в управлении армией будет номинальной, встал вопрос о выборе его ближайшего помощника. Одним из кандидатов и был выдвинут Эверт, которого, в пику Алексееву, поддерживал Н. В. Рузский. По некоторым данным, кандидатура Эверта была отклонена из-за его немецкой фамилии, что в условиях развязанной Ставкой кампании шпиономании могло иметь самые негативные последствия во внутриполитическом отношении. Сам император Николай II решительно высказался в пользу Алексеева.
      Интересно, что во Франции почему-то придавали преувеличенное значение Эверту в период перестановок в иерархии высшего генералитета. Говоря о телеграмме из Петрограда, посвященной смене русского Верховного Главнокомандования, французский президент Р. Пуанкаре писал: "Николай II встанет лично во главе армии, ему будут помогать при ведении военных операций генералы Эверт и Алексеев"10. Таким образом, в то время военный талант Эверта расценивался не ниже таланта Алексеева. В свое время Алексеев, занимая пост генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, находился в подчинении Эверта - генерал-квартирмейстера главнокомандующего на Дальнем Востоке. С тех пор Алексеев, питавший определенный пиетет в отношении чинопроизводства, уважительно относился к Эверту. Однако, в августе 1915 г. предпочтение было отдано Алексееву, что, несомненно, являлось верным решением царя.
      В то же время, Эверта также ожидало повышение в должности. Еще осенью 1914 г. Ставка намеревалась образовать третий фронт, который должен был наступать в Германию - на Берлин. Однако владение оперативной инициативой позволило немцам сдержать русских в Польше, и тем самым образование третьего фронтового управления было отложено на будущее. Перемена Ставки требовала одновременно провести и разукрупнение разросшегося СЗФ. В состав Северного фронта (СФ), который возглавил Рузский, вошли 5-я, 12-я, а затем и 10-я армии. В состав Западного фронта (ЗФ) - 1-я, 2-я, 3-я, 4-я армии, которые и возглавил Эверт. Это назначение, вне всякого сомнения, явилось следствием достойной оценки оборонительных действий, предпринятых Эвертом в кампании 1915 года.
      Не успев еще принять новое назначение Эверт был вынужден противостоять новому наступлению противника: 10-я германская армия 26 августа бросилась на Вильно, имея целью окружить и уничтожить 10-ю русскую армию. 29 августа немцы ворвались в Свенцяны, 1 сентября подошли к Молодечно, до Минска оставалось 25 верст. Железнодорожные линии Полоцк - Молодечно и Молодечно - Вильно оказались перерезанными. Но импровизированный штаб ЗФ не растерялся и, наряду с ведением оборонительных действий, стал готовить базу для нанесения контрудара. Удержав Минск, 9 сентября 2-я армия В. В. Смирнова при поддержке сводных кавалерийских корпусов перешла в общее контрнаступление. Под командованием В. А. Орановского была образована конная армия из 6 кавдивизий численностью в 18 тыс. сабель. В ходе Свенцянского прорыва 4 - 16 сентября русские успешно отошли восточнее линии Вильно - Огинский канал, спрямив фронт и не допустив окружения ни одной русской части. К этому времени пять армий ЗФ насчитывали в строю всего 369 722 человека. Советский исследователь, сравнивая управление со стороны Эверта с деятельностью Рузского и Алексеева, писал: "Командующие фронтами, кроме Эверта, тратили непомерно много времени на домогательства и вымогательства сил для своих фронтов... прямую противоположность выказал командующий Западным фронтом Эверт, широко смотревший на события, не суживавший свою деятельность разграничительными линиями фронтов, по-деловому организуя действия подчиненных ему армий в интересах двух фронтов... Упустив в свое время перегруппировку к стыку фронтов, русские, благодаря весьма компетентному оперативному руководству командующего Западным фронтом Эверта, исправили свое положение предпринятой перегруппировкой сперва 4, затем 6 корпусов, а всего 9 армейских корпусов и 5 кавалерийских дивизий, снятых из линии фронта, выведенных в резерв и брошенных преимущественно походом на сотни километров вдоль фронта в сторону образовавшегося прорыва. Вывод корпусов в резерв из армий фронта в процессе их отхода или обороны, хотя бы против слабого противника был, до известной степени, сложным, а также и рискованным: фронт мог быть прорван противником на другом участке. Однако командующий фронтом не опасался этого, смело выводя свои корпуса в резерв, в противоположность начальнику штаба главкома, который продолжал в течение всей операции колебаться, опасаясь за весь фронт и его отдельные участки. При этом все выводимые в резерв корпуса были своевременно направлены в наиболее важный район действий на стык фронтов"11.
      Проведенный маневр предотвратил прорыв австро-германцев между Двинском и Сморгонью. Правда, русским пришлось сдать противнику Вильно, Молодечно и Барановичи, но был прочно обеспечен Минск. Русские отступили, но на втором этапе операции сами перешли в контрнаступление. В сентябре 1915 г. генерал Эверт сумел остановить наступление противника. Но вот в кампании 1916 г., когда потребуется наступать, он, к сожалению, не сумеет проявить "страсть" к победе.
      В новой должности Эверта ожидала очередная награда, ставшая для него наиболее высокой. За бои 4-й армии в мае под Опатовом и в июне под Люблином, а также за проведение Виленско-Свенцянской операции 8 октября 1915 г. он был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени, а в декабре произведен в генерал-адъютанты.
      Первой наступательной операцией Эверта в новом качестве стало наступление на озере Нарочь весной 1916 года. Германское командование приняло решение обескровить французскую армию и тем самым склонить ее к сепаратному миру. Ближе к концу зимы немцы ударили по крепостному району Вердена. Уже 7 февраля 1916 г. французы обратились с просьбой к Николаю II об оказании немедленной помощи. Таким образом, повторялась ситуация августа 1914 г., когда не успевшие сосредоточиться русские армии бросились в Восточную Пруссию, чтобы ударом в затылок не позволить немцам овладеть Парижем. Гибель армий СЗФ в Восточной Пруссии остановила русский натиск, но побудила немцев ошибиться в стратегии и перебросить на Восток 2 корпуса из ударной группировки, уже заходившей на Париж. Итогом стала Битва на Марне и переход войны в позиционную фазу.
      Характерно, что русские командиры предвидели такой расклад событий. Эверт в начале 1916 г. писал Алексееву: "Мы обязаны начать наступление тотчас, как только определится германское наступление на французов, не теряя времени, со всей энергией и стремительностью". И далее он сообщал свое видение проблемы: "Агентурные сведения, опросы пленных, отсутствие каких-либо новых германских частей не только на Западном и Северном фронтах, но даже и на Юго-Западном, несмотря на предпринятое нами там недавно наступление, - все это, в связи с уводом значительной части германских войск с Балканского полуострова, указывает на полную вероятность развития германцами в ближайшем будущем наступательных действий на их Западном фронте... Если это случится, то мы даже в чисто узких, эгоистических интересах оставаться пассивными ни в коем случае не можем, дабы не дать германцам возможности разбить наших союзников и нас по частям"12.
      Таким образом, предвидение генералом Эвертом грядущих событий, вне сомнения, говорит о его уме и дальновидности. Он, во-первых, верно понял, что немцы будут наступать во Франции, во-вторых, говорил о необходимости оказания помощи союзникам. Наконец, Эверт настаивал на производстве ударов на Востоке именно зимой, пока весенняя распутица не привела к невозможности наступать, после чего ждать пришлось бы до лета, а за это время германцы имели бы шансы на вывод Франции из войны. При этом русское наступление должно было быть превентивным, дабы не позволить немцам воспользоваться климатическими условиями весны.
      Все это свидетельствует о том, что Эверт был полностью уверен в необходимости проведения наступления еще за три месяца до Совещания 1 апреля, на котором было принято решение о продвижении вперед летом 1916 г., чего добивался Брусилов. К сожалению, провал Нарочской наступательной операции привел Эверта к выводу о невозможности прорыва германской обороны без надлежащей поддержки тяжелой артиллерии, каковой в 1916 г. у русских не было.
      Прорыв эшелонированной обороны противника, укреплявшейся несколько месяцев кряду, требовал как героизма войск, так и надлежащего технического обеспечения для поддержки этого героизма. К 15 ноября 1915 г. в русских армиях находилось 3177 пулеметов при минимальной потребности в 4426. За 4 месяца зимы 1915 - 1916 гг. единственный в России завод, производивший пулеметы, - Тульский оружейный - дал еще 2 176 пулеметов13.
      В качестве ударной группы на ЗФ, который должен был играть главную роль в предстоящей операции, должна была выступить 2-я армия В. В. Смирнова, наступавшая на Свенцяны - Вилькомир. Также предполагалось сковать противника по всему фронту, для чего 10-я армия Е. А. Радкевича наступала на Вильно. Взаимодействие с армиями СФ, где Рузского сменил А. Н. Куропаткин, должно было упрочить шансы на успех. Основные военные действия, по выбору Ставки, должны были развернуться в районе озера Нарочь14. Климатические условия затрудняли проведение широкомасштабного наступления, однако в Ставке надеялись достичь положительных для себя итогов операции еще до весенней распутицы. Наступление по льду Нарочского озера позволяло задействовать в ходе операции сразу крупные силы и действовать на широком фронте, отвлекая усилия противника от направлений главных ударов. К сожалению, подготовка операции заняла те три недели, что потребовались погоде, чтобы превратиться в весеннюю распутицу. Это обстоятельство свело на нет возможность наступления.
      27 февраля командарм 2-ой армии заболел, и его временно заменил командарм 4-ой армии А. Ф. Рагоза. Сложилась парадоксальная ситуация: за неделю до решительного наступления ударную армию возглавлял человек, не знавший ни войск, ни штаба армии, ни их возможностей, ни местной обстановки. При этом он параллельно командовал и соседней армией. Ответственность за создание столь ненормальной обстановки целиком лежала на Эверте, который не догадался передать командование ударной армией на время проведения операции (или хотя бы самого тактического прорыва) начальнику штаба 2-й армии М. А. Соковнину.
      К моменту наступления 2-я армия, по существу, имела двойную по сравнению с обычной, численность, что неизбежно должно было затруднить управление войсками как при подготовке удара, так и непосредственно в бою. И плюс еще 4-я армия. Под Нарочью по сути, армейский штаб руководил тремя армиями нормального состава. Ввиду этого, Эверт старался лично контролировать обстановку, что приводило к неизбежным трениям между его штабом и штабом Рагозы. Участники войны сообщали, что "ни на одном из фронтов телеграф не работал так много, как у Эверта. Он самым старательным образом подготовлял все операции, вмешивался во все детали работы командующих армиями и корпусных командиров, но не решался атаковать. Очевидно, наполеоновская равнодействующая у этого военачальника сильно уклонилась в сторону ума и в ущерб характера"15.
      Общее превосходство русской стороны в численности над 10-й германской армией Г. фон Эйхгорна составляло 4,6 раза. Такой перевес побуждал высшее командование надеяться на успех даже при техническом отставании и силе немецкой обороны. Эверт делал все, чтобы исключить даже намек на элемент риска и действовать наверняка: "Никогда ни один военачальник не работал столько, сколько работал генерал Эверт. Заваленный отчетами, таблицами, ведомостями, он в свою очередь засыпал войска бесчисленным количеством приказов, указаний, наставлений, стремясь обязательно все предусмотреть до последней мелочи. Генерал Эверт и начальник его штаба генерал Квецинский не умели мыслить иначе, чем по трафарету Французского фронта, стремясь с совершенно негодными средствами воспроизвести и так невысокие образцы Шампанской битвы сентября 1915 года... Создать же свое, новое, найти выход из стратегического тупика, куда завела русские войска чужая мысль, они были не в состоянии. За суетливой работой штаба Западного фронта чувствовалась большая нервность, неуверенность в себе и в войсках"16. Следовательно, атака была подготовлена очень хорошо - перевес в силах и средствах, несомненно, давал массу шансов на победу.
      И вот здесь-то и сказалась отвратительная организация управления. Перенасыщенность 2-й армии людским контингентом и личное незнание войск и их командиров вынудили Рагозу разделить армию на три группы и резерв: получалось раздробление сил и средств на отряды с импровизированными и потому неизбежно слабыми штабами, что не позволило создать сильной ударной группы на направлении главного удара.
      Нарочская операция началась 5 (18) марта. После непродолжительной артиллерийской подготовки (снаряды следовало экономить) русские войска бросились в прорыв. Атаки продолжались 10 дней, с каждым новым шагом увеличивая число жертв. Расследование действий артиллерии, проведенное генералом-инспектором, великим князем Сергеем Михайловичем, показало, что высший командный состав не умел правильно использовать артиллерию: "многие старшие общевойсковые и пехотные начальники, и даже некоторые старшие артиллерийские начальники не умели целесообразно использовать могущество огня артиллерии при наименьшей затрате снарядов" 17. Возможность маневрирования резервами позволила германскому командованию успешно отразить русские атаки на всех участках фронта. Чем дольше продолжалась операция, тем больше русское численное превосходство над противником теряло свое значение, столь могущественное на бумаге перед началом наступления.
      Отмечая недостатки в тактической подготовке пехоты и ее качество к весне 1916 г., Рагоза заметил, что перед атакой не всегда даже высылались разведчики для определения сделанных проходов в проволочных заграждениях, что при атаке не только передние, но и последующие цепи залегали. Причем солдаты, начиная бежать во весь рост со слишком далекого расстояния, останавливались для стрельбы, "так как не хватает духа сойтись на штык..."18. Даже признавая справедливость мнения командарма, нельзя не спросить, почему сам Рагоза не сумел должным образом подготовить прорыв неприятельских оборонительных линий артиллерийскими ударами?
      Германцы сумели отразить наступление, нанеся русским громадные потери - до 90 тыс. человек. Тем не менее, немцам пришлось перебросить из Франции две пехотные дивизии и приостановить атаки на Верден, дав французам возможность отправить на этот участок оборонительного фронта все наличные резервы. По сути, это и стало главным результатом Нарочской наступательной операции, ибо для самого Восточного фронта никаких позитивных результатов провала наступления найти нельзя.
      В конце апреля, подводя итоги мартовским боям у озера Нарочь, в Ставку была представлена "Записка" по поводу выполнения операций на ЮЗФ в декабре 1915 г. (сражение на Стрыпе), а также Северном и Западном в марте 1916 года. Этот документ впоследствии был использован А. А. Брусиловым при подготовке прорыва в мае 1916 г. "Записка" решительно осудила бессознательную храбрость, пассивное упорство под огнем пулеметов и определила фронт атаки для армии не менее, чем в 20 верст, а в идеале - до 30. Для успеха атак документ требовал "обратить больше внимания на выучку, тренировку и особенно на воспитание нижних чинов"19.
      Эверт посчитал, что одной из существенных причин поражения стало невнимание низших штабов и строевых командиров к указаниям штаба фронта. Так, в Приложении к приказу N 723, посвященному недочетам в организации мартовских боев 2-й армии, указывалось, что "значительная часть их может быть объяснена недостаточно внимательным отношением к своевременно разосланному проекту "Общих указаний для борьбы за укрепленные полосы"". Также в качестве предпосылки к итоговой неудаче выделялось "неумелое обращение с новейшими техническими средствами ведения боевых действий или пренебрежением общими правилами управления в бою". Сам Эверт отметил такие основные моменты неудачи наступления, как: отсутствие надлежащей точности в разведке неприятельских позиций для выработки твердого плана атаки и успеха артиллерийской подготовки; поверхностность и нецелесообразность подготовки исходного положения для атаки; недостатки в устроении позиционных дорог и колонных путей; непродуманность расположения телефонных линий; невнимание к обучению войск атаке укрепленной позиции, в частности - к умению держать правильное направление и быстрому закреплению в занятых окопах; неумение использовать корректировку артиллерийской стрельбы посредством авиации; возложение необоснованных надежд на тяжелую артиллерию со стороны ряда пехотных и артиллерийских начальников, ввиду малого знакомства с ее свойствами20.
      Выходило, что штаб фронта сделал все для успеха, а уже на местах все это было утрачено. При этом Эверт не потрудился понять, что войскам надо не только указывать: их еще надо непосредственно учить. Главным результатом Нарочской операции лично для Эверта стал психологический надлом. Он пришел к твердому убеждению, что прорвать германскую оборону имеющимися техническими средствами невозможно, невзирая ни на какой героизм войск. Громадные потери ужаснули его. Как пишет западный автор, "Успешными генералами 1-й мировой войны были те, кто не сломался и не впал в пессимизм, когда им выпала тяжкая участь иметь дело с цифрами потерь"21. Таковы были объективные проблемы наступательных усилий в позиционной борьбе. Генерал Эверт не оказался в данном смысле "успешным генералом". Им был сделан вывод, что русская армия должна отказаться от прорывов впредь до насыщения ее техникой. Но произойти это насыщение могло разве что в 1917 г., а посему кампания 1916 г. на Восточном фронте, по его мысли, должна была быть пассивной.
      В кампании 1914 - 1915 гг. Эверт неплохо руководил 4-й армией, в качестве командарма от обороны он был превосходен. Его усилия по ликвидации Свенцянского прорыва немцев в сентябре 1915 г. это отчетливо показывают. Но вот в наступлении он себя не проявил. Вероятно, пост командующего фронтом был для Эверта слишком высоким, не соответствующим ни его способностям, ни волевому настрою: "Если легче разбираться в способностях и продвигать людей во время войны, то предназначения на высокие командные посты сопряжены с большими трудностями и часто ошибками. Тем более, что характер и способности, проявляемые человеком в мирное время, зачастую совершенно не соответствуют таковым в обстановке боевой. Достаточно вспомнить блестящую и вполне заслуженную мирную репутацию генерала Эверта, далеко не оправдавшуюся на посту главнокомандующего Западным фронтом..."22. Эверт не выдержал испытания высоким назначением. Это позволило западным исследователям, и во многом справедливо, отнести русских главнокомандующих Северным и Западным фронтами к представителям армии старого образца периода русско-японской войны 1904 - 1905 гг. по сравнению с Брусиловым в период Луцкого (Брусиловского) прорыва: "Типичным примером неумелых действий "старой" русской армии (в отличие от "новой армии" во главе со "здравомыслящими специалистами", появившейся летом 1916 г.) было наступление у озера Нарочь в 1916 году"23. По мнению одного из критически настроенных участников войны, Эверт "не обнаружил никаких талантов, кроме способностей к канцелярскому сидению"24. Летом 1916 г. психологический фактор проявится в еще большей степени, ибо если относительно Нарочи можно говорить об объективных недостатках командования, то о Барановичах - уже как о саботаже лично генералом Эвертом. Разумеется, из лучших побуждений - сбережения людей.
      1 апреля 1916 г. в Ставке под председательством Верховного Главнокомандующего императора Николая II состоялось Совещание высшего генералитета, которое должно было утвердить оперативно-стратегическое планирование на летнюю кампанию. Алексеев указал обязательное условие - "к решительному наступлению без особых перемещений мы способны только на театре севернее Полесья, где нами достигнут двойной перевес в силах", после чего должны были последовать прения. Куропаткин и Эверт решительно выступили против наступления в принципе. В качестве основных причин отказа от удара выдвигались: недостаток тяжелой артиллерии, способной взломать оборону противника, мощь неприятельской обороны и, наконец, нежелание союзников оказать помощь России летом 1915 года. "Слова генерала Эверта - это русское офицерство, спрашивающее себя в негодовании на французов и англичан - в военном союзе надо ли быть честным в отношении бесчестных союзников? Ответом русской воинской чести на эти слова было повеление Верховного Главнокомандующего: наступать"25.
      Совещание 1 апреля должно было бы закончиться нерешительным компромиссом мнений, что грозило уничтожением любого плана кампании. Алексеев, умный, но недостаточно волевой полководец, не мог противиться мнению Куропаткина и Эверта в категорической форме, так как свято соблюдал воинскую иерархию, а эти военачальники некогда были его командирами. Планирование Ставки могло оказаться несостоятельным, однако, Брусилов решительно поддержал Алексеева и настоял на наступлении. Бесспорно, Куропаткин и Эверт были по-своему правы. Оснащение русской армии техникой отставало от тех условий, что требовались для прорыва германского оборонительного фронта. Но поражение в Нарочской наступательной операции надломило волю генерала до той степени, когда нежелание исполнять приказы Верховного Главнокомандования вырастает до ступени саботажа.
      Тем не менее, согласно плану Ставки, Эверт получал задачу нанесения главного удара, СФ обязывался содействовать ему, а ЮЗФ должен был наносить вспомогательный удар с целью недопущение переброски противником резервов на направление главного удара. Таким образом, Эверт, невзирая на откровенное нежелание наступать, должен был организовать главный удар на Восточном фронте в кампании 1916 года. Именно это стало главной ошибкой - ни в коем случае нельзя было передавать главный удар на тот фронт, главнокомандующий которого не желал наступать. Но Алексеев знал ум Эверта, не сомневался в его полководческом таланте, а потому пришел к мнению, что наступление состоится так, как это следует сделать. Сместить же Эверта с занимаемого им поста Алексеев не мог, так как данное право являлось прерогативой императора.
      Главный удар должен был быть нанесен в направлении на Вильно, приблизительно 28 - 29 мая. Этот момент стал пиком ответственности Эверта, а, значит, и его славы в случае победы. На деле же все обернулось сплошным негативом, который должен был бы предвидеть Алексеев. Как обычно, Эверт рьяно принялся за подготовку поставленной ему задачи. Даже не веря в возможность прорыва неприятельской обороны, как и в собственные силы, он старался лично контролировать ход организации наступления: "Подготовка войск состояла в обучении частей атаке укрепленных позиций на учебных городках. Особое внимание было обращено на подготовку главной ударной группировки на молодечненском направлении. Главкозап Эверт лично входил в детали работ, посещал занятия, давал подробные указания. Ряд начальников штаба фронта командировался в войска и низшие штабы для поверки хода подготовки"26. В преддверии готовившегося наступления, следует обратить внимание и на характеристику генерала как человека и начальника. Журнал "Нива", помещавший на своих страницах впечатления о встречах своего корреспондента с русскими военачальниками, в N 26 сообщал читателям: "Высокого роста, брюнет, с легкой проседью, в простой солдатской рубахе защитного цвета, с белым Георгиевским крестом на груди, в шароварах с желтыми лампасами сибирского казака, А. Е. Эверт производит впечатление человека железной воли, решительного характера. Каждое движение его говорит об уверенности и сознании своей духовной силы. Но, несмотря на все эти качества, составляющие отличительные черты его, Алексей Ермолаевич поражает всех своей необычайной простотой и доступностью. Он внимательно выслушивает каждого, какое бы тот ни занимал положение в военной иерархии. Как начальник, Алексей Ермолаевич требователен и настойчив, но требователен не только к другим, а и к себе, причем к себе еще более, чем к другим. Он пользуется неограниченным авторитетом и любовью у подчиненных. Будучи главнокомандующим армиями Западного фронта, имея у себя в подчинении миллионы людей, генерал Эверт своей скромностью более напоминает ротного командира, чем заслуженного и закаленного в боях вождя... Алексей Ермолаевич - солдат до мозга костей, и вопросы политики его интересуют лишь постольку, поскольку внутренняя политика содействует успешному выполнению задач, поставленных армии ее Верховным Вождем. Он всецело душой с армией и уверен в конечной нашей победе так же, как в этом уверена на фронте, в окопах, вся армия, от генерала до последнего солдата". Данная характеристика если и не исчерпывающа, то, несомненно, верна и достаточно объективна. Генерал Эверт был тем человеком, который не мог искренне и достойно исполнять дело, которое он считал невыполнимым в принципе. Поэтому, "железная воля" и "решительный характер" Эверта в такой ситуации играли против полученной задачи.
      Как известно, Брусилов наносил главный удар своего прорыва 8-й армией А. М. Каледина, стоявшей на стыке с ЗФ. То есть, Брусилов оттягивал на себя часть тех неприятельских резервов, что могли быть посланы против Эверта. Он всегда мог объединить порыв своих войск с прорывом, который будет совершен армиями соседа. Правда, Брусилов не учел нежелание Эверта не только наступать, но и взаимодействовать с ним.
      22 мая армии ЮЗФ бросились вперед. Начало прорыва, перенесенное по просьбе итальянцев на неделю раньше предполагаемого, позволяло рассчитывать, что за то время, пока Брусилов будет громить австрийцев, германцы окажут своему союзнику посильную помощь, что облегчит главный удар на виленском направлении силами ЗФ. Действительно, уже с 27 мая германские части появились перед соединениями Каледина. Однако этот же день стал переломным в кампании 1916 г. на Восточном фронте. Видя неимоверный успех соседа, и желая отделаться от наступления, но в то же время не имея воли открыто отказаться от удара, Эверт попросил об отсрочке начала наступления. И Ставка не сумела ему отказать: директива от 27 мая разрешала ЗФ отложить удар до 3 июня (1 июня Эверт выпросит отсрочку до 6 июня).
      Таким образом, наносивший всего только вспомогательный удар ЮЗФ должен был драться в одиночку не неделю, а уже все две. Между тем, тяжелая артиллерия и резервы заблаговременно сосредоточивались у Эверта. Не имея этого, Брусилов не мог надлежащим образом развить успех прорыва и был вынужден сдерживать войска, понесшие большие потери в тактической зоне неприятельской обороны. Понимая, что его удача может захлебнуться, он требовал от Ставки давления на штаб Эверта, чтобы побудить его наступать как можно быстрее. При этом Брусилов даже пытался обвинить его в "предательстве", как нарушении интересов стратегического наступления, что повторил впоследствии и в мемуарах27. В свою очередь, Эверт не желал "работать во славу Брусилова".
      ЮЗФ выполнил свою задачу и перевыполнил - противостоявшие ему австро-венгерские армии были разгромлены. Теперь следовало бить севернее Полесья, однако сроки наступления откладывались. Выходило, что ЗФ, который должен был наносить главный удар, бездействовал, позволяя противнику наращивать свое сопротивление против ЮЗФ. Выхода было два: немедленно передать Брусилову главный удар или развернуть его армии на Рава-Русскую и Львов. Однако Эверт всячески стремился поощрить движение войск Брусилова на Ковель - на помощь ЗФ, который при этом оставался в бездействии.
      Желая совершенно увильнуть от атаки, Эверт сообщил Алексееву, что, в связи с успехами ЮЗФ, лучше будет перенести направление главного удара с виленского на барановичское. То есть, вся весенняя подготовка местности к атаке пошла насмарку. Учитывая, что на подготовку фактически совершенно иной операции требовалось время, Эверт просил Ставку о новой отсрочке. При этом он ясно намекнул, что провал атаки на виленском направлении очевиден и несомненен, в то время, как на барановичском направлении, находящемся по соседству с районом атаки 8-й армии ЮЗФ, можно получить успех. Не решившись спорить, Алексеев дал свое согласие на перегруппировку. Правда, С. Г. Нелипович считает, что, напротив, это Алексеев убедил Эверта "передать Брусилову еще два корпуса и перенести направление главного удара от Вильно к Барановичам"28.
      Эверт надеялся, что армии Брусилова возьмут ковельский район, прорвутся в тыл врага, стоящего против ЗФ, после чего наступление станет делом сравнительно легким, ибо противник будет больше думать об отходе, а не о сопротивлении. В тот же самый день 3 июня, когда армии ЗФ должны были наступать на Вильно после первой отсрочки, Эверт сообщил Алексееву, что пока будет проходить переброска войск на барановичское направление, необходимо, чтобы Брусилов по-прежнему наступал на Ковель. Преследуя обще-стратегические цели, Алексеев его поддержал, в тот же день 3 июня телеграфируя Брусилову: "Ближайшей задачей фронта является сосредоточение сил и нанесение удара теперь же на Ковель..."29.
      Узнав о переносе удара на барановичское направление и, следовательно, новом откладовании срока наступления Западного фронта, Брусилов справедливо ответил Алексееву, что в этом случае успехи прорыва ЮЗФ "ограничатся лишь тактической победой и... на судьбу войны никакого значения иметь не будут". Брусилов считал, что даже самый факт наступления всех фронтов разом, пусть даже и без определяющего успеха, уже не даст противнику возможности продолжать переброску своих немногочисленных резервов под Ковель30. Тем не менее, Эверт вплоть до провала операции под Барановичами, полагал свой удар главным. А потому он не отказывался ни от резервов, ни от запасов боеприпасов, ни от услуг ЮЗФ, вынужденного целый месяц наступать в одиночестве, в то время как перенасыщенный войсками ЗФ все еще "готовился" к наступлению. Единственным плюсом стало лишь то, что, получив информацию о переносе русского удара на барановичское направление, немцы перебросили в этот район 13 дивизий, но и те в основном были взяты из той группировки, что готовилась отбить атаку на Вильно.
      Всего для атаки только в 4-й ударной армии Эверт сосредоточил 19,5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии общей численностью в 325 тыс. штыков и сабель при 1324 пулеметах, 742 легких и 258 тяжелых орудиях. Для развития успеха создавался резерв в 5 корпусов. Со стороны противника район Барановичей оборонялся армейской группой Р. фон Войрша в 80 тыс. штыков при 248 орудиях. Простое сравнение: в начале Луцкого прорыва Брусилов имел в своих 4 армиях 168 тяжелых орудий. Здесь же только в одной армии находилось 258. Какой же успех должен был бы последовать при надлежащем использовании этих сил?
      19 июня 1916 г. части 4-й армии Рагозы бросились в прорыв. В первый же день атаки войска 9-го и 25-го АК ворвались в первые линии неприятельской обороны. Гренадерский и 35-й корпуса атаковали двумя днями позже. Но все атаки были отражены немцами, а те русские подразделения, что все-таки вклинились в оборону, выбивались контратаками. На третий день наступления были введены в бой резервы - 3-й Кавказский и 3-й Сибирский корпуса. Сменяя друг друга, русские атаковали и атаковали, лишь увеличивая количество жертв, ибо неверна была сама организация наступления: "Стремление удержать везде достаточные для занятия всего позиционного фронта силы привело к тому, что больше 80% дивизий в момент решительного наступления сидела, ничего не делая, в окопах"31. Ситуация с Нарочским наступлением повторилась точь-в-точь, с той поправкой, что тогда можно было свалить вину за неудачу на климат. 22, 24, 25 июня русские атаки продолжались с неослабевающей яростью. Результат остался прежним - поражение с громадными и бесцельными потерями в 80 тыс. человек.
      25 июня Эверт вновь сообщил Алексееву о своей неготовности к новому прорыву. Не сумевший организовать ни взаимодействие артиллерии с пехотой, ни маневр резервами во время уже развернувшегося сражения, он переложил значительную часть ответственности за неудачный исход операции на рядовой состав. Генерал с негодованием заметил, что в начале боя многие солдаты самовольно оставляют окопы и уходят в тыл, а возвращаются уже после атаки. Эверт призвал офицерский состав дивизий беспощадно расстреливать таких бойцов "на глазах нижних чинов их частей"32. Стоит ли винить не желавших напрасно погибать солдат? Ведь каждый боец видел, что при таких командирах ничего хорошего не выйдет, но репрессалии коснулись низов армии, чего и следовало ожидать.
      После передачи главного удара Брусилову, ЗФ остался в полосе рядовых стычек и активно передавал войска соседу. Приказ Ставки теперь гласил: "Целью ближайших действий армий Западного фронта поставить удержание находящихся перед ним сил противника, держа их под угрозой энергичной атаки или продолжения операции в барановичском направлении". Весь июль прошел в не имевших определенной цели перегруппировках, так как Эверт по-прежнему наступать не желал. Поддаваясь требованиям Ставки, 3 августа новое наступление было назначено на 15-е число. Затем - на 23-е. Однако 22 августа, после проведения артиллерийской подготовки, операция была вновь отменена под предлогом наступающей осенней распутицы. 27 августа армии ЗФ произвели частный удар на Червищенском плацдарме, после чего фронт замер в мелких локальных стычках.
      С другой стороны, в крови захлебнулся и Брусиловский прорыв. Громадные потери при небольших видимых результатах поразили страну и позволили готовившей государственный переворот оппозиции воспользоваться этим козырем в борьбе против Николая II. Современники не сумели сразу оценить, что русские неудачи были не хуже неудач союзников, гораздо более богато оснащенных техникой. Завязанная русскими "мясорубка" на Восточном фронте, вывела из строя не меньше людей противника, нежели потеряли русские (С. Г. Нелипович считает, что русские потери были, как минимум, в 1,5 раза выше).
      Разочарование итогами кампании 1916 г. было столь велико, что 7 октября такой выдающийся офицер и военный теоретик как А. Е. Снесарев записал в дневнике: "Не надо нам гениальных, которые решают дивные задачи, а дайте нам средних, но храбрых, честных в труде и исполнительных. Дивизия, в которой будут такие, непобедима; она не будет, может быть, иметь ярких разгромов, но она обеспечена от поражений и осечки не даст"33. Именно таков был генерал Эверт. Тот самый Эверт, который ни разу не был тяжело разбит, но и ни разу блестяще не победил, который своим бездействием провалил кампанию. Уж если такие офицеры как Снесарев предпочли бы Эверта Брусилову, то надо отметить высочайшую степень недоверия войск к своим руководителям.
      17 - 18 декабря на Совещании в Ставке решались две задачи - реорганизация Действующей армии ("реформа Гурко") и оперативно-стратегическое планирование на будущий год. Эверт утверждал, что теперь, когда противник сконцентрировал против ЮЗФ значительные силы, "едва ли наше наступление на этом фронте будет иметь большое развитие и значение". Еще меньше шансов на успех, по мысли Эверта, имело бы наступление на Балканы через Румынию, ибо использовать для главного удара Румынский фронт ударом на Болгарию невозможно, так как уже теперь нельзя должным образом питать находящиеся там войска, вследствие единственной железнодорожной колеи, соединяющей армии Румынского фронта с Россией. А затем будет невозможно вывезти оттуда войска, а противник нанесет контрудар на каком-либо оголенном участке другого фронта. Поэтому Эверт вновь выдвинул идею о проведении главного удара опять-таки армиями Западного или Северного фронтов. То есть, провалив атаки лета 1916 г., он еще раз предлагал себя для главного удара весной 1917 года. 10 ноября Эверт сообщил Алексееву, что операции кампании 1917 г., "если и не приведут войну к полному окончанию, то, во всяком случае, предрешат с очевидностью ее исход..."34. Дело в том, что войска получили технику для прорыва, что давало уверенность в успехе. Теперь для наступления Эверт испрашивал только для ударной армии около 2 тыс. орудий, в том числе не менее 700 средних и тяжелых калибров. Однако нанесение главного удара все-таки отводилось Брусилову.
      В отличие от других высших генералов, Эверт не сыграл выдающейся роли во время отречения от престола Николая II и падения российской монархии. Эверт и Сахаров (помощник главнокомандующего армиями Румынского фронта) являлись наиболее лояльно настроенными по отношению к царю главкомами. Оппозиционные заговорщики прекрасно знали это, а потому Эверт и Сахаров остались вне связей с либеральными кругами Государственной Думы. Началом участия Эверта в переломных событиях февраля 1917 г. явилась телеграмма Алексеева главнокомандующим фронтами, где он прямо предложил положительно ответить на вопрос о необходимости отречения императора от престола в пользу сына при регентстве брата великого князя Михаила Александровича.
      Известно, что Эверт пытался, насколько возможно, уклониться от ответа на вопрос Ставки относительно отречения. Только убедившись, что весь высший генералитет, кроме него самого и Сахарова, поддержал переворот, Эверт вынужденно присоединился к общему мнению своих коллег. Безусловно, все это отнюдь не оправдывает Эверта и Сахарова, по сути дела, нарушивших присягу Верховному Главнокомандующему, но их колебания и нерешительность подтверждают точку зрения, что, вероятнее всего, они не обладали точной информацией о готовящемся перевороте. А главное, в условиях, когда Ставка (Алексеев) и герой прошлогодней кампании (Брусилов) поддержали идею отречения, другие не решились на поддержку императора, находившегося к тому же в руках сторонника отречения (Н. В. Рузский). В своей телеграмме от 2 марта на имя императора Эверт указал: "При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный вашему величеству верноподданный умоляет ваше величество, во имя спасения родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной Думы, выраженном им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно видимо способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии". Ссылка на М. В. Родзянко и Рузского показывает, что Эверт до последнего момента был отстранен от того объема информации, которым располагали поддерживавшие планы дворцового переворота генералы.
      Первое время после свержения монархии в среде русского офицерского корпуса, в большинстве своем исповедовавшего монархическое мировоззрение, царило смятение. Гучкову так рассказывали о происходившем в Минске: "первые же дни революции, но уже государь отрекся, идет митинг в каком-то большом правительственном здании. В этом зале герб Российской империи. Солдатами заполнен весь зал. Эверт на эстраде произносит речь, уверяет, что был всегда другом народа, сторонником революции. Затем осуждали царский режим, и когда эта опьяненная толпа полезла за гербом, сорвала его и стала топтать ногами и рубить шашками, то Эверт на виду у всех аплодировал этому"35. Подобного рода поведение обычно характеризуется в диапазоне от "хамелеонства" до "предательства". Прежде всего, такие термины употреблялись эмигрантами по отношению к Брусилову. Однако же, вне сомнения, внешнее отречение от монархии было присуще всему высшему генералитету, в большинстве своем не ожидавшему того, что случилось. Генералы рассчитывали на "ответственное министерство", либо, в крайнем случае, - на перемену фигуры монарха. Лишь единицы, вроде начальника 3-го кавалерийского корпуса графа Ф. А. Келлера, открыто выступили в поддержку монархии. Свою роль, бесспорно, сыграл и конформизм - власть есть власть, от которой будет зависеть твое существование. Таким образом, Эверт явился обычным русским генералом высокого ранга, против своей воли втянутым в революционный процесс, а потому и достаточно некрасиво ведшим себя в первые дни революции. А. Е. Снесарёв писал в дневнике: "Эверт, Щербачёв и т.д. чуть ли не заделались "товарищами"... Спешат, упали, о достоинстве забыли"36. По отношению к генералу Эверту это не совсем справедливо. Из 5 наиболее высокопоставленных генералов, лишь 2 были лояльны существующей власти. Они первыми и поплатились за свою лояльность царю.
      Уже 11 марта 1917 г. Эверт был отправлен в отставку с мундиром и пенсией. Осторожный, монархически настроенный, обманутый заговорщиками полководец никому не был нужен. Алексеев не настаивал на смене Эверта, но военный министр Временного правительства Гучков заявил, что Эверт не может командовать фронтом: "полная неспособность которого известна всем, начиная от вас и кончая последним солдатом". Всего через месяц после отставки Эверта в отставку отправится и сам Гучков - в результате Апрельского кризиса.
      Эверт являлся убежденным монархистом, и его поведение можно объяснить исключительно растерянностью. К счастью, в отличие от Рузского, Алексеева и Брусилова, играть неприглядную роль ему пришлось недолго. Всего лишь 7 дней. О настоящих же убеждениях генерала при встрече в Смоленске свое свидетельство оставил минский губернатор: "А. Е. Эверт, человек изумительно цельный и определенный, не скрывая и не прячась, открыто обвинял себя в предательстве Государя... Он полагал, что главным вопросом момента было обеспечение возможности продолжать войну, и думал, что эта возможность сохранится при удовлетворении требований взбунтовавшегося Петроградского гарнизона и возглавившей этот бунт Государственной Думы о смене личности царствующего Монарха"37. Как и прочие высшие генералы, Эверт рассчитывал, что после бескровной смены власти, страна продолжит войну, а не скатится в революционную смуту. Это говорит не о политической близорукости или наивности генералитета, а о неадекватности оценок ситуации и перспектив ее развития в данных конкретных условиях. По словам Друцкого-Соколинского, Эверт сказал: "Я, как и другие главнокомандующие, предал Царя, и за это злодеяние все мы должны заплатить своей жизнью".
      В дальнейшем Эверт не принимал участия в революции и гражданской войне. В 1918 г. старый полководец, как и многие другие "бывшие", был арестован ВЧК, что позволило некоторым эмигрантам говорить о нем, как о расстрелянном в результате "красного террора". Однако эти годы Эверт проживал в Смоленске, а затем в Верее, где на закате дней занимался пчеловодством. В этом городе он и скончался 10 мая 1926 г., пережив всех главнокомандующих фронтами эпохи первой мировой войны.
      В генерале Эверте, как ни в ком другом из русских полководцев, наблюдается раздвоение наполеоновской формулы квадрата ума и воли. Ум Эверта вряд ли можно оценить ниже ума других русских полководцев. Воля же сочетает в себе, если можно так выразиться, "упорную осторожность". Если Рузский всегда действовал при превосходстве сил, теряя имевшиеся возможности в ходе противоборства с противником, то Эверт не смущался этим (Лодзинская или Августовская операция Рузского и Виленско-Свенцянская операция Эверта). Если Куропаткин, все подготовив самым тщательным образом, пасовал перед волей неприятеля, то оборонительные действия 4-й армии в 1914- 1915 гг. показывают, что Эверт, в случае необходимости, вполне мог противопоставить воле врага свою волю. 4-я армия часто отлично дралась против превосходящих сил врага. Но вот стремления к риску, на что отваживались, например, Брусилов и особенно Юденич, у Эверта почти не было. В тот момент, когда ситуация требовала бросить в дело последний фактор - риск, основанный на воле и суворовском мужестве генерала, Эверт не мог переломить себя. И если в обороне имевшейся у полководца воли вполне хватало, то для наступления, где требовался риск, ибо инициатива принадлежит наступавшему, уже нет. Поэтому в оценке Эверта как крупного полководца, проваленная кампания 1916 г. сводит на нет его достижения в кампаниях 1914 и 1915 годов.
      Примечания
      1. ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. М. 1986, с. 218 - 219.
      2. ЗАЛЕССКИЙ К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М. 2003, с. 698.
      3. Сборник ГУГШ. СПб. 1913, вып. 52, с. 88.
      4. РЕДИГЕР А. Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. Т. 2. М. 1999, с. 43.
      5. ГОЛОВИН Н. Н. Галицийская Битва. Первый период, Париж. 1930, с. 253.
      6. Пит. по: ГРИБАНОВ С. В. Пилоты Его Величества. М. 2007, с. 275.
      7. ШВАРЦ А. В. Оборона Ивангорода в 1914 - 1915 гг. М. 1922, с. 71.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5956, оп. 1, д. 5, л. 128об.
      9. СЫРОМЯТНИКОВ А. Наступление и оборона в условиях позиционной войны. Лекции. Пг. 1917, с. 143 - 144.
      10. ПУАНКАРЕ Р. На службе Франции 1915 - 1916: Воспоминания. Мемуары. М.-Минск. 2002, с. 48.
      11. ЕВСЕЕВ Н. Свенцянский прорыв (1915 г.). М. 1936, с. 232, 238.
      12. Пит. по: ПОДОРОЖНЫЙ Н. Е. Нарочская операция в марте 1916 года. М. 1938, с. 5 - 9.
      13. История Тульского оружейного завода, 1712 - 1972. М. 1973, с. 122.
      14. История Первой мировой войны 1914 - 1918. Т. 2. М. 1975, с. 185.
      15. Стратегический очерк войны 1914 - 1918 гг. М. 1923, ч. 6, с. 32.
      16. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии. Т. 4. М. 1994, с. 33.
      17. БАРСУКОВ Е. З. Артиллерия русской армии (1900 - 1917 гг.). Т. 4. М. 1948, с. 143.
      18. ГАРФ, ф. 826, оп. 1, д. 368, л. 4.
      19. Там же, ф. 5956, оп. 1, д. 13, л. 24, 26об., 29, 31, 34.
      20. Там же, ф. 826, оп. 1, д. 349, л. 27 - 28об.
      21. КИТАН Д. Первая мировая война. М. 2002, с. 364.
      22. ДЕНИКИН А. И. Старая армия. Офицеры. М. 2005, с. 107.
      23. БРИТТС Э., КЛЭВИН П. Европа Нового и Новейшего времени. С 1789 года и до наших дней. М. 2006, с. 230.
      24. ЗАЛЕССКИЙ П. И. Возмездие (причины русской катастрофы). Берлин. 1925, с. 191.
      25. МЕССНЕР Е. Луцкий прорыв. К 50-летию великой победы, Н. - Й. 1968, с. 57.
      26. ОБЕРЮХТИН В. И. Барановичи. 1916 год. М. 1935, с. 46.
      27. БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1983, с. 200, 203.
      28. НЕЛИПОВИЧ С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М. - Цейхгауз. 2006, с. 13.
      29. Российский военно-исторический архив (РТВИА), ф. 2003, оп. 1, д. 56, л. 142 - 143, 148об.
      30. ГАРФ, ф. 5972, оп. 1, д. 3, л. 168.
      31. СНИТКО Н., ШЛЯХТЕР Я. Использование войск. Часть 1: Германская армия в 1914- 1919 годах. М. 1930, с. 132.
      32. ГАРФ, ф. 826, оп. 1, д. 368, л. 23.
      33. Афганские уроки: выводы для будущего в свете идейного наследия А. Е. Снесарева. М. 2003, с. 269.
      34. РТВИА, ф. 2003, оп. 2, д. 277, л. 25.
      35. Александр Иванович Гучков рассказывает... М. 1993, с. 102.
      36. Цит. по: Военно-исторический журнал. 2004, N 11, с. 54.
      37. ДРУЦКОЙ-СОКОЛИНСКИЙ В. А. На службе отечеству. Записки русского губернатора. Орел. 1994, с. 58.
    • Цветков В. Ж. Михаил Васильевич Алексеев
      By Saygo
      Цветков В. Ж. Михаил Васильевич Алексеев // Вопросы истории. - 2012. - № 10. - С. 23-48.
      Генерал Алексеев - начальник штаба верховного главнокомандующего российской армии Николая II, верховный главнокомандующий "революционной армии" 1917 г. и "организатор российской контрреволюции", верховный руководитель Добровольческой армии - сыграл заметную роль в судьбоносный период истории России. Правда, роль его в событиях оценивается подчас предвзято. До сих пор выходит немало сочинений, авторы которых категорично называют Алексеева "бесталанным стратегом", "бездарностью, незаслуженно обласканной царскими милостями", "изменником Государю Императору", "руководителем генеральского заговора". Сложная, неоднозначная фигура в российской истории и, к сожалению, малоисследованная1.
      Родился будущий генерал 3 ноября 1857 г. в патриархальной военной семье, глава которой, Василий Алексеевич Алексеев, - выслужившийся из сверхсрочных унтер-офицеров "армеец". Мать, Надежда Ивановна Галахова, была дочерью учителя словесности. Семья жила в Вязьме, а затем переехала в Тверь. В 1872 г. умерла Надежда Ивановна. Овдовевший Василий Алексеев остался с двумя детьми - 8-летней дочерью Марией и 15-летним Михаилом. Михаил учился в Тверской классической гимназии и особыми успехами не отличался. Желая направить сына к военной карьере и не располагая средствами, отец после 6-го класса гимназии отдал его вольноопределяющимся во 2-й гренадерский Ростовский полк. Затем Михаил Алексеев поступил в Московское пехотное юнкерское училище. Военное обучение проходило лучше гимназического, и молодой юнкер обратил на себя внимание училищного начальства усердием и дисциплиной. И еще несколько характерных черт отличали воспитанника: скромность, некоторая замкнутость и истовая религиозность. Получая образование без "протекций" и "ходатайств", Алексеев, вполне в духе православной традиции, понимал, что надеяться нужно на бога, но и самому "не плошать", а служить и честно "тянуть лямку". Училище было закончено по первому разряду зимой 1876 года.
      В 1877 г. началась война с Османской империей. В "турецкий поход" молодой прапорщик отправился в рядах "родного" 64-го пехотного Казанского полка, в котором раньше служил его отец. В августе 1877 г. полк сражался под Плевной. Алексеев в должности полкового адъютанта служил в штабе отряда генерала М. Д. Скобелева. Проявив исполнительность и смелость, он заслужил боевые ордена св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, св. Анны 4-й степени.
      Участие в боевых действиях способствовало продвижению по службе. Алексеев к концу войны дослужился до чина подпоручика. В январе 1881 г. был произведен в поручики, а в мае 1883 г. - в штабс-капитаны. По свидетельствам современников, "у начальства Михаил Васильевич был одним из лучших офицеров"2. После окончания войны он решил держать экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Ведь рассчитывать на "протекции" по-прежнему не приходилось, а предстояла служба в новой, реформированной армии. Но намерения продолжить военное образование осуществились нескоро.
      В октябре 1885 г. Алексеев принял должность командира роты Казанского полка. Здесь опыт боевой штабной работы дополнился опытом строевого начальника. В отношениях со своими солдатами Алексеев считался "демократом" и командовал ротой, опираясь на авторитет знаний и опыта, не требуя слепого подчинения, без грубых окриков - это отличало нового командира от многих других.
      Четырехлетний "строевой ценз" командования ротой не прошел даром. В 1886 г., во время корпусных маневров под Белостоком, командир корпуса генерал-лейтенант М. Ф. Петрушевский ходатайствовал за него перед начальником Академии Генерального штаба генерал-адъютантом М. И. Драгомировым; летом 1887 г. Алексеев выехал из Вильно в Петербург и сдал вступительные экзамены3.
      В Академии отмечали тщательность его подготовки, педантичность и исключительную работоспособность. Светской жизнью Петербурга он пренебрегал, да и вряд ли был бы принят в ее среду провинциальный армейский офицер. Зато в его характере развивались такие черты, как вдумчивость, стремление максимально расширить познания, не ограничиваясь рамками установленной программы.
      Высокий результат при прохождении "дополнительного" (третьего) курса Академии давал право на зачисление в списки офицеров Генерального штаба и на самостоятельный выбор вакансии для продолжения службы. Кроме того, "за отличные успехи в науках" он был в мае 1890 г. произведен в капитаны по Генеральному штабу.
      Изменилась и личная жизнь 33-летнего генштабиста. Вскоре после окончания учебы Алексеев обвенчался с 19-летней Анной Николаевной Пироцкой, дочерью батальонного командира Казанского полка. В январе 1891 г. в Екатеринославе состоялась их свадьба, и затем молодая чета переехала в Петербург. А в декабре у них появился первенец - Николай. В феврале 1893 г. родилась дочь Клавдия, и в 1899 г. - Вера, будущая хранительница семейного архива, автор книги о своем отце.
      Алексеев был причислен к Генеральному штабу и назначен на службу в Петербургский военный округ. Летом он начал службу в штабе округа. Однообразие военно-бюрократического быта тяготило его. Но вскоре начались лагерные сборы при штабе гвардейского корпуса, во время которых Алексеев "отдыхал душой", вернувшись к привычным для себя полевым занятиям. Тем же летом 1890 г. выпускнику Академии неожиданно удалось получить дополнительный заработок и первый опыт профессиональной преподавательской работы. Ему поручили проведение занятий с юнкерами Николаевского кавалерийского училища по топографическим съемкам и военно-административному праву. Первый педагогический опыт оказался удачным, и хотя в училище у Алексеева была "временная работа", вскоре преподавательский труд стал для него основным4.
      В мае 1894 г., накануне производства в чин подполковника, состоялся перевод в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба, на должность младшего делопроизводителя. Здесь он, по собственному его признанию, учился анализировать особенности ведения современной войны, учитывать во всей сложности характеристики театра военных действий, оценивать техническое оснащение противостоящих армий, состояние путей сообщения, фронтовых резервов, продовольственного снабжения. Во время работы Алексеева в Военно-ученом комитете начались разработки будущих операций русских войск на западной границе, в частности, планов нанесения ударов по Австро-Венгрии через Галицию, Карпаты. В Комитет регулярно поступала информация о численности армий европейских государств, их вооружении и обучении. Все это тщательно изучалось и анализировалось штабными работниками.
      Продолжалась и преподавательская деятельность. С ноября 1893 г. Алексеев проводил занятия по уже разработанному им курсу тактики в Академии Генерального штаба. В 1890-е годы по инициативе генерал-майора Д. Ф. Масловского в учебный план был включен курс истории русского военного искусства. В июне 1898 г. в составе Академии была создана соответствующая самостоятельная кафедра (позднее - кафедра истории военного искусства), что потребовало привлечения новых преподавательских кадров. Исполняющим должность экстраординарного профессора по новой кафедре был назначен полковник Алексеев: в дополнение к курсу тактики он теперь вел занятия и по курсу отечественного военного искусства5. К каждой лекции Алексеев тщательно готовился, стремясь не упустить ни малейшей детали. По свидетельству генерал-майора Б. В. Геруа, не всегда его лекции воспринимались с интересом. Во внешности профессора Алексеева "ничего не было от Марса. Косой, в очках, небольшого роста. В лице что-то монгольское, почему его иногда звали "японцем". Лектор он был плохой, привести в законченный вид и напечатать свой курс не имел времени, но практическими занятиями руководил превосходно"6.
      Период 1890 - 1904 гг. был наиболее спокойным в его жизни. Он уверенно продвигался по служебной лестнице: в апреле 1898 г. был произведен в чин полковника, в октябре - в генерал-майоры. Но ситуация в самой империи и на ее рубежах в это время не отличалось стабильностью. Начало войны на Дальнем Востоке застало его в должности начальника оперативного отделения генерал-квартирмейстерской части Главного штаба7. По прибытии на фронт в ноябре 1904 г. он принял должность генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, на него возлагалась организация разведывательной работы, контроль за боевым снабжением частей и многие другие разнообразные обязанности.
      Положение русской армии осложнялось. Уже был сдан Порт-Артур, и армии под командованием генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина готовились к генеральному сражению под Мукденом. Стратегические планы и тактические решения Куропаткина генерал-квартирмейстер 3-й армии воспринимал скептически. В одном из писем супруге Алексеев отмечал: "Колебания и боязнь - вот наши недуги и болезни, мы не хотим рисковать ничем и бьем и бьем лоб об укрепленные деревни... И противник остается хозяином положения". Но даже при таком мнении о высшем командовании Алексеев не позволял себе открытой критики, протеста, выражения недовольства8. Во время Мукденского сражения штабная работа была напряженной и требовала постоянных контактов с действующими войсками. Во время одного из оборонительных боев Алексеев и его помощники попали под артиллерийский обстрел. Генерал был ранен, но смог организовать отступление. За доблестное командование он был награжден золотым Георгиевским оружием с надписью "За храбрость"; в дальнейшем во время войны он также был награжден орденом св. Станислава 1-й степени с мечами9.
      Вернувшись после войны в Петербург, Алексеев в сентябре 1906 г. принял должность первого обер-квартирмейстера в переформированном Главном управлении Генерального штаба. Теперь в его ведении находились проблемы, связанные с разработкой общего плана будущей войны в Европе. В ГУГШ Алексеев, как и новый начальник Академии Генерального штаба генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын, пользовались авторитетом среди участников образовавшегося кружка генштабистов. В эту группу входили вернувшиеся с фронтов русско-японской войны будущие известные лидеры Белого движения, соратники Алексеева - полковник Л. Г. Корнилов (бывший ученик Алексеева в Академии Генерального штаба), капитаны С. Л. Марков, И. П. Романовский, А. А. Свечин10. Алексеев выступал с предложениями о реформе военного аппарата, улучшении штабной работы. Он утверждал, что роль "полководца", то есть верховного главнокомандующего, должна быть максимально освобождена от текущей штабной работы, чтобы он мог сосредоточиться на стратегических проблемах. Деятельность штаба должна строиться на основе четкого разделения функций каждого отдела, определения должностных полномочий каждого работника в интересах максимального приспособления к решению стратегических и тактических задач.
      Не оставались в стороне и академические проблемы. Алексеев составил доклад, в котором предлагал принципиально изменить порядок поступления в Академию Генерального штаба и систему распределения выпускников. Он считал целесообразным расширить численность слушателей с 300 - 350 до 450 человек. Выпускников следовало в обязательном порядке направлять сначала в войска для прохождения стажировки и только затем переводить на службу в Генеральный штаб, если они показали свою пригодность. О высокой оценке деятельности Алексеева свидетельствовало награждение орденом св. Анны 1-й степени в 1906 г. и производство в генерал-лейтенанты "за отличие по службе" 30 октября 1908 года. Его доклад о реорганизации учебного процесса в Академии получил одобрение (исполнению намеченного помешала война)11.
      30 августа 1908 г. Алексеев был назначен начальником штаба Киевского военного округа, имевшего важное стратегическое значение. Командовал округом генерал от артиллерии Н. И. Иванов. Алексеев разработал план оперативно-стратегического развертывания войск округа на случай предполагаемого наступления в Галиции. Существовавшие на тот момент планы исходили из вероятности ведения войны против Австро-Венгрии и Германии одновременно. Алексеев был сторонником нанесения главного удара по Австро-Венгрии, для чего следовало сосредоточить все силы Киевского и Одесского округов на границе и, если противник, воспользовавшись незавершенностью мобилизационного развертывания, начнет вторжение, то нанести сильный контрудар и перевести военные действия на территорию Галиции и Буковины.
      Эти планы были изложены Алексеевым в докладе "Общий план войны", датированном 17 февраля 1912 года. В нем Алексеев критически оценивал официальный план, одобренный в 1910 г. военным министром, генералом от кавалерии В. А. Сухомлиновым. В этом плане, исходя прежде всего из соображений "союзнического долга" перед Францией, устанавливалась необходимость нанесения главного удара по Германии. Алексеев же исходил из того, что "в первый период войны России следует наносить главный удар Австро-Венгрии, назначая для этого возможно большие силы". Для обоснования направления главного удара Алексеевым был приведен анализ геополитических перспектив. Он считал, что российское командование должно в своих интересах использовать очевидное стремление славянских народов, находившихся в составе империи Габсбургов, к обретению национальной независимости. Последующие события подтвердили правильность данных прогнозов12.
      После критики Алексеевым плана войны отношения с Сухомлиновым ухудшились. Перевод его из ГУГШ в округ многие оценивали как некое "понижение по службе". Еще более заметным "понижением" считался перевод Алексеева в июле 1912 г. с должности начальника штаба Киевского округа в Смоленск на должность командующего 13-м армейским корпусом. Однако "переход в строй" дал ему возможность почувствовать перемены, происходившие не в высших военных сферах, а в среде офицеров и солдат. И все же с точки зрения эффективности использования его штабного опыта это перемещение вряд ли принесло пользу.
      В этой ситуации обнаружилась еще одна черта характера Алексеева. Вместо ожидаемых твердости и категоричности в отстаивании своих взглядов, он проявлял порой неожиданную уступчивость. Можно было заметить стремление избежать столкновения, когда возникало противостояние, в котором ему - по его должности, "бюрократическому весу" в системе военного управления - заведомо пришлось бы уступить министерским чиновникам. К этому добавлялось свойственное христианской этике смирение и терпимость к своим противникам. (Эти качества проявились и во время революционных событий февраля-марта 1917 года.) И это несмотря на то, что в трусости Алексеева нельзя было упрекнуть.
      Приближалась война. 19 июля 1914 г. он принял должность начальника штаба Юго-Западного фронта, в состав которого вошли армии, развернутые на основе хорошо знакомого ему Киевского военного округа. В августе-сентябре 1914 г. русские войска на Юго-Западном фронте действовали с успехом. Австрийское командование предполагало, разгромив русские армии у Люблина, развернуть дальнейшее наступление на территории Польши. В свою очередь немецкие войска, наступая навстречу австрийцам, должны были замкнуть окружение и захватить переправы через Вислу. В создаваемый таким образом "польский мешок" попали бы значительные силы Северо-Западного и Юго-Западного фронтов. Отсутствие должного внимания Ставки верховного главнокомандующего к действиям Юго-Западного фронта привело к тому, что австро-венгерским войскам удалось произвести сильное давление в направлении на Люблин и Холм. Не смущаясь неудачами в Люблин-Холмском сражении, Алексеев быстро составил новый план. Поскольку теперь правый фланг Юго-Западного фронта прочно опирался на линию Люблин-Холм-Ковель, а наступательный порыв австро-венгерской армии явно ослабевал, было решено скорректировать направление контрударов: попытаться опрокинуть левый фланг австро-венгерских войск, отбросить их от Люблина и перейти в общее фронтальное наступление. Удары левофланговых армий Юго-Западного фронта на Галич и Львов оказались сокрушительными и во многом неожиданными для австрийского командования. 21 августа 1914 г. пал Львов. Австро-венгерские войска оказались не только отброшенными за пределы российской границы, но и оставили почти всю Галицию и Волынь. Была окружена мощная крепость Перемышль, являвшаяся узловым оборонительным пунктом в обороне противника. Ему потребовалось перебросить подкрепления и резервы с других направлений, в частности, с Балкан, что существенно облегчало положение сербской армии. За успешное проведение операции Алексеев получил звание генерала от инфантерии (24 сентября 1914 г.) и орден св. Георгия 4-й степени.
      В разработке и проведении стратегических планов заслуги Алексеева были несомненны. Сказался характерный для него "почерк" стратегической работы: холодная трезвость рассуждений, выдержка в расчетах, отсутствие эмоциональности, импульсивности.
      Победоносная Галицийская операция и явные неудачи соседнего Северо-Западного фронта в Восточной Пруссии повлияли на перемену отношения высшего военного командования к Юго-Западному направлению. По оценке современников, "инициатива операций, видимо, была в руках Алексеева. Ставка в основу действий клала планы, выработанные штабом Юго-Запада для себя. Главная масса войск была в руках Юго-Запада. Уже тогда высказывалось мнение, что место Алексеева не в штабе Юго-Запада, а в Ставке"13. Наступление Юго-Западного фронта успешно развивалось. В начале
      1915 г. был окружен и капитулировал гарнизон крепости Перемышль, сильнейшего укрепленного пункта в Галиции. Сразу же после взятия Перемышля, 17 марта 1915 г. Алексеев был назначен командующим Северо-Западным фронтом. В отличие от Юго-Западного, Северо-Западный фронт не провел крупных победоносных операций. Под командованием Алексеева оказалась группировка из восьми армий, стратегической задачей которых было нанесение ударов не только в Восточной Пруссии, но и далее на Берлин. Однако вместо наступательных операций штабу фронта приходилось отражать активные удары противника.
      В апреле 1915 г. началось мощное австро-немецкое контрнаступление. Юго-Западный фронт не сдержал натиск. Отступая из Галиции и Волыни, русские армии вынужденно открывали фланг Северо-Западного фронта. В сложившейся обстановке от командующего фронтом требовались гибкость и оперативность, и со своей задачей он справился. По линии Белосток-Брест, переходя в частые контратаки, медленно и планомерно отходили русские войска на восток. Затянуть "польский мешок" противнику так и не удалось. Фронт был выпрямлен, армии спасены, планы немецкого командования не осуществились. Союзники по Антанте выразили свое признание заслуг генерала: 14 января 1916 г. он был награжден британским орденом св. Михаила и св. Георгия.
      Становилось очевидным, что скорого окончания военных действий ожидать не приходится. В этой обстановке вполне оправданным выглядело решение Николая II возглавить действующую армию и флот, принять должность верховного главнокомандующего. 18 августа состоялось официальное назначение Алексеева начальником штаба верховного главнокомандующего. "Тяжело мне... не по количеству работы, а потому что по неисповедимым указаниям Господним я скоро... стану в такой среде, в такой атмосфере, которую я не знаю, боюсь, к которой не подготовило меня мое скудное воспитание и незаконченное для высокого света образование", - так писал Алексеев о своем предстоящем "повышении"14.
      Однако первоначальные опасения Алексеева, что на новой должности ему трудно будет строить взаимоотношения с императором, на деле не оправдались. По воспоминаниям современников, их отношения "базировались на взаимном и полном доверии". Николай II полностью передал Алексееву ("моему косоглазому другу") не только всю "бумажную" часть деятельности, но и всю стратегическую и оперативно-тактическую работу. Проявилась и еще одна черта, сближавшая царя-главкома и его начальника штаба - это глубокая православная вера.
      Ставка находилась в Могилеве. Алексеев регулярно делал доклады Николаю II, начинавшиеся после 10 часов утра. К этому времени он просматривал сообщения, полученные с фронтов за предыдущий день. В первой, "информационной" части доклада, включавшей чтение донесений и пояснения на карте, участвовал генерал-квартирмейстер М. С. Пустовойтенко. Во время второй части доклада, содержавшей "обсуждение происшедшего, принятие решений, назначения, рассмотрение важнейших государственных вопросов", Алексеев оставался наедине с государем, и содержание их бесед оставалось неизвестным.
      Генерал А. И. Деникин считал, что "такая комбинация, когда военные операции задумываются, разрабатываются и проводятся признанным стратегом, а "повеления" исходят от верховной и притом самодержавной власти, могла быть удачной". Однако Николай II последнее слово при принятии принципиальных решений сохранял за собой. Вопросы стратегического планирования, разумеется, разрабатывал Алексеев, тогда как вопросы назначений и отставок зависели только от воли Николая II15. Но вот что постоянно отмечали очевидцы: "Михаил Васильевич оберегал дело от всяких посторонних влияний и вмешательств. В этом отношении он, столь неограниченно деликатный и мягкий, сразу давал понять, что не допустит в святое святых тех, кому этого хотелось бы лишь для собственного любопытства". Можно объяснять подобные действия начальника штаба соображениями секретности: вероятность внедрения немецкой разведки даже в самые высшие "сферы" не исключалась. Но куда более опасными и подчас раздражающими представлялись ему желания придворных, находившихся в Ставке, и многочисленных представителей "общественности" узнать детали готовившихся военных операций16.
      "Нерасторопность" правительства в деле снабжения армии побуждала Алексеева расширять сотрудничество с "общественными кругами". На этой основе сложились его контакты с деятелями Союзов земств и городов и Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК). Одним из наиболее активных представителей "общественности" был А. И. Гучков, уже знакомый Алексееву по периоду работы в ГУГШ и позднее - по времени командования Северо-Западным фронтом. Сама по себе идея сотрудничества власти и общества во имя победы над врагом выглядела позитивной. "Общественная инициатива", направленная на поддержку фронта, выражалась также через посредство Военно-морской комиссии Государственной думы, члены которой входили в состав созданного Особого совещания по обороне государства. В практику таким путем вошло совместное обсуждение членами Государственной думы, Государственного совета и Совета министров вопросов производства военной техники и боеприпасов. И все же многие представители "общественности" не упускали случая доказать явные преимущества работы структур ЦВПК и Земгора перед правительственными структурами, продемонстрировать гораздо большую степень своих "патриотических усилий" по сравнению с "бездеятельностью" чиновников. Этим отличалось и поведение Гучкова. В своем честолюбивом стремлении к политическому лидерству он не останавливался подчас перед крайне резкой критикой действий власти. Осенью 1916 г. широкое распространение получили машинописные копии оставшегося безответным письма Гучкова Алексееву от 15 августа 1916 года. В нем Гучков в резкой форме отзывался о деятельности правительства, обвиняя конкретных министров и при этом отмечая успехи военной стратегии самого Алексеева, намеренно противопоставляя фронт тылу, генерала - министрам, подчеркивая заслуги Ставки. Но Алексеев еще со времени "великого отступления" 1915 г. был хорошо осведомлен относительно положения в тылу и отнюдь не питал иллюзий относительно дееспособности правительства. Гучков не "раскрывал глаза" Алексееву. Для пользы дела нужны были конкретные, реальные действия по улучшению снабжения фронта, а не эмоциональные оценки действий правительства со стороны пусть даже и довольно известного представителя "общественности". К самому Гучкову у Алексеева отношение было в то время нейтральным, но после Февраля 1917 г. - определенно отрицательным ввиду тех непоправимых ошибок, которые были допущены им в должности "революционного" военного министра.
      Что касается вероятности участия Алексеева в том, что позднее получило наименование "дворцового переворота", то мнение, выраженное Гучковым позднее, в эмиграции, о том, что Алексеев "был настолько осведомлен, что делался косвенным участником", не подтверждается какими-либо конкретными сведениями об участии генерала в "заговоре". В рукописном очерке о подготовке "дворцового переворота" Гучков сообщал иное: "Никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось". "Заговорщики" сознавали, что им не удастся "получить участников в лице представителей высшего командного состава", - и напротив, были вполне уверены в том, что "они бы нас арестовали, если бы мы их посвятили в наш план"17.
      Реальная точка зрения генерала сводилась к необходимости укрепить власть, сосредоточить решение важнейших вопросов военной организации и снабжения армии в одних руках. В начале лета 1916 г. под влиянием очевидных успехов на фронте в высших военных сферах обсуждались задачи наращивания военного производства. При поддержке генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича начальник ГАУ генерал А. А. Маниковский представил в Ставку докладную записку с обоснованием предложения о создании должности "Верховного министра государственной обороны". В его компетенции находились бы все вопросы, связанные с производством вооружения, распределением военных заказов, их финансированием. Сам же этот министр должен был подчиняться только верховному главнокомандующему. Алексеев в целом поддержал записку Маниковского, составив на ее основе доклад государю (15 июня 1916 г.). Но подобные планы не получили действенной поддержки со стороны власти18.
      Военные планы на 1916 год Алексеев составлял со всей свойственной ему тщательностью и педантичностью. Очевидно было, что год может стать переломным. Требовалось учитывать не только потенциальные возможности российского Восточного фронта, но и принимать во внимание планы союзников по Антанте. На состоявшейся в марте межсоюзнической конференции во французском городе Шантильи было намечено одновременное наступление союзников в мае. 22 марта 1916 г. Алексеев представил Николаю II доклад, в котором детально рассматривались возможности общего наступления Восточного фронта. Отмечая существенное численное превосходство над противником, начальник штаба пришел к выводу о необходимости энергичного наступления войск Северного и Западного фронтов сходящимися ударами в направлении на Вильно. Юго-Западный фронт, имея против себя многочисленные силы австро-венгерский армии, должен был сковывать противника, не давая ему возможности перебросить подкрепления на помощь немцам, а затем перейти в наступление - после того как его соседи, Северный и Западный фронты, смогут развить успех в Полесье. На растянутом Восточном фронте, при недостаточной сети железных дорог и слабости шоссейных коммуникаций, невозможно было рассчитывать на оперативное использование резервов в случае отдельных "точечных" ударов. Поэтому генеральное наступление требовало одновременного участия всех фронтов российской армии19.
      Итоговый план, утвержденный после совещания главнокомандующих фронтами в Ставке 11 апреля 1916 г., несколько отличался от первоначального. Главный удар теперь предписывалось нанести Западным фронтом, а Северный и Юго-Западный должны были оказывать ему содействие, наступая на флангах. Однако не прошло и месяца, как план опять пришлось изменить ради спасения Италии, перешедшей из Тройственного союза в Антанту. Теперь начать наступление предстояло частям Юго-Западного фронта, с целью "притянуть к себе" силы австро-венгерской армии20.
      22 мая 1916 г. войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Начался знаменитый "Брусиловский прорыв". В историографии подчас встречается утверждение, что командующий фронтом действовал вопреки мнению Алексеева, который не принимал новую тактику прорыва неприятельских позиций. На самом деле здесь, очевидно, имел место не конфликт двух тактических методов прорыва, а разное понимание его результатов: генерал А. А. Брусилов не исключал эффективного развития наступления на любом из участков фронта, тогда как Алексеев стремился добиться гарантированного успеха именно там, где это будет наиболее выгодно для реализации стратегического плана наступления всех фронтов. Целесообразность концентрированных фронтальных ударов была очевидна тогда, когда требовалось "разорвать" линию обороны противника. Одновременные фронтальные удары, как правомерно считал Брусилов, не позволяли противнику подводить резервы к отдельным участкам прорыва. Алексеев, не возражая Брусилову в принципе, поддерживал идею фронтальных "демонстративных ударов", которые при этом позволяли бы сохранять силы для последующего развития наступления. Но в любом случае, после того как оборона прорвана, следовало развивать силу удара на отдельных стратегически важных направлениях, концентрировать ресурсы именно на этих участках. Фронтальное наступление, таким образом, отнюдь не исключало отдельных, сосредоточенных прорывов, что, в сущности, и подтвердилось дальнейшим развитием Брусиловекого прорыва21.
      Наступление Юго-Западного фронта продолжалось почти три месяца. Первоначальный план прорыва был выполнен полностью. 25 мая был взят Луцк. За первые три дня войска Юго-Западного фронта прорвали оборону противника в полосе 8 - 10 км и продвинулись в глубину на 25 - 35 километров. Ситуация на фронте быстро менялась и требовала оперативных решений со стороны Ставки. Ввиду очевидного успеха Брусилова Алексеев пересмотрел план общего наступления, и теперь нанесение главного удара предоставлялось Юго-Западцому фронту. В принципе это было своеобразным развитием предвоенного, хорошо известного начальнику штаба плана развертывания сил российской армии, по которому основным считалось именно юго-западное направление. К этой же цели Алексеев склонялся и в начале 1916 года. Теперь преимущества эти становились неоспоримыми. По новому плану действий, главным направлением удара становился район Ковеля - стратегически важный узел железных дорог, центр коммуникаций, соединявший австро-венгерские и немецкие войска. Здесь наступала наиболее боеспособная, 8-я армия Юго-Западного фронта22.
      Директива Ставки от 26 июня 1916 г. предусматривала создание мощного "кулака" для нанесения решающего удара под Ковелем. После того как 8-я армия достигла тактического успеха, закрепить его должны были гвардейские полки, составившие Особую армию под командованием генерала от кавалерии В. М. Безобразова. Алексеев считал Безобразова недостаточно подготовленным для такой ответственной роли, но Николай II настоял на своем решении. 15 июля наступление возобновилось, и в течение нескольких дней русские войска пытались пробиться к Ковелю. Героические атаки гвардейских полков сопровождались огромными потерями, но добиться успеха не удалось. К противнику подошли подкрепления, и бои остановились, возобновилось состояние "позиционной войны".
      Большие потери гвардии многие ставили в вину Алексееву. В этом усматривалось едва ли не умышленное стремление "сына фельдфебеля", "не любившего гвардию", поставить гвардейцев под удар. Но гвардейские полки несли неоправданные потери отнюдь не из-за "неприязни" начальника штаба верховного главнокомандующего, а из-за слабой подготовки атак, недостаточной разведки местности, неудовлетворительной координации действий строевых начальников и, нередко, неуместной "гвардейской" самоуверенности идущих в атаку солдат и офицеров23.
      Брусиловский прорыв предопределил общий, успешный для Антанты, итог кампании 1916 года. Но этот успех не был подкреплен должным содействием других фронтов, а также союзников24.
      Осенью 1916 г. здоровье Алексеева ухудшилось. На это влияли и тяжелая работа, и постоянное нервное напряжение, и хроническое недосыпание. В начале ноября он еще принимал участие в разработке планов на 1917 год. По мнению Алексеева, следовало отдать приоритет Юго-Западному фронту и нанести главный удар на львовском направлении. Наступление планировалось начать не позднее 1 мая 1917 года25. Из-за обострения болезни он вынужден был отойти от руководства штабом и несколько дней находился буквально на грани жизни и смерти. Для улучшения здоровья было решено отправить Алексеева в отпуск в Крым. Его должность временно занял генерал от кавалерии В. И. Гурко26. Но отъезд не означал перерыва в его работе. В Морское собрание в Севастополе, где поселился Алексеев, был протянут прямой телеграфный провод, что позволяло регулярно запрашивать его мнения по неотложным вопросам.
      1916 год заканчивался в условиях стабильного фронта, но все более нараставшего внутриполитического кризиса. Потенциальные "заговорщики" во главе с Гучковым помышляли о разработке конкретного плана действий. Не оставили они без внимания и Алексеева. Точных сведений о встрече генерала с "оппозиционерами > в Севастополе нет. По воспоминаниям дворцового коменданта В. Н. Воейкова, Алексеев будто бы сказал двум посетившим его делегатам Государственной думы: "Содействовать перевороту не буду, но и противодействовать не буду". А согласно воспоминаниям Деникина, на вопрос о своем участии в "перевороте" Алексеев ответил категорическим отказом. Во время войны, особенно, накануне решающих сражений, радикальные изменения обстановки в стране создают огромную опасность для армии, которая "и так не слишком прочно держится"27.
      Подлечившись, он решил вернуться в Ставку и 17 февраля 1917 г. выехал в Могилев. Незаконченный курс лечения периодически напоминал о болезни высокой температурой и болью.
      Вечером 24 и 25 февраля из Петрограда были получены первые относительно подробные сведения о "беспорядках", антиправительственных выступлениях. По воспоминаниям полковника В. М. Пронина, офицера генерал-квартирмейстерской части Ставки, "особого значения" этим сведениям "как-то не придавали"28. Телеграмма командующего Петроградским военным округом генерал-лейтенанта С. С. Хабалова хотя и сообщала о рабочих демонстрациях и столкновениях с полицией, все же вызывала оптимизм: "толпа разогнана", порядок в столице восстановлен и положение контролируется местными властями. Однако из телеграмм председателя Государственной думы М. В. Родзянко следовало, что в Петрограде "гражданская война началась и разгорается", а "правительство совершенно бессильно подавить беспорядок". Поскольку же председатель Думы давно имел в Ставке репутацию "паникера", его словам не придали большого значения. Большего доверия заслуживала депеша военного министра, генерала от инфантерии М. А. Беляева, утверждавшего, что "власти сохраняют полное спокойствие".
      Беляев и Хабалов просили незамедлительной отправки в Петроград "надежных войсковых частей". Хотя Петроградский военный округ был выделен из состава Северного фронта и наделен правами особой армии, с подчинением ее непосредственно командующему округом, Алексеев не оставил его без поддержки. В общей сложности, около трех дивизий наметил он направить с разных фронтов и из внутренних округов против петроградских мятежников. Во главе этих войск, по его настоянию, должны были находиться "смелые помощники", "прочные генералы", решительные начальники. Начальнику Московского военного округа, генералу от артиллерии И. И. Мрозовскому предписывалось объявить и Москву на осадном положении, чтобы не допустить распространения революции по стране. Положение, однако, серьезно осложнялось тем, что предназначенные к отправке части предстояло снять с фронтовых позиций, переместить к местам погрузки и оперативно перевезти к местам сосредоточения для дальнейшего "похода на бунтующий Петроград". Сделать это в течение нескольких дней не представлялось возможным29.
      Упрекать Алексеева за "преступное бездействие" в создавшейся ситуации, нельзя. Напротив, учитывая временное затишье на фронте, наштаверх принимал все возможные меры для переброски армейских частей против надвигавшейся революции. Что касается политических "уступок", то здесь генерал опирался первоначально на предложения великого князя Михаила Александровича, предлагавшего государю назначить главой правительства, наделенного чрезвычайными полномочиями, князя Г. Е. Львова, как человека, хорошо зарекомендовавшего себя в отношениях с "общественностью", но затем стал склоняться к возможности введения "ответственного министерства".
      Сильное беспокойство у Алексеева вызывало неизменное желание Николая II как можно скорее оставить Ставку и выехать в Царское Село, где находилась в опасности его семья. Были получены сведения о переходе на сторону восставших частей петроградского гарнизона, примеру которого мог последовать и царскосельский. Все это чрезвычайно беспокоило царя, и после недолгих колебаний он решил ехать в Царское Село. Алексеев, напротив, был убежден, что оставлять Ставку в столь неопределенном положении и рисковать отъездом к "бунтующему Петрограду" недопустимо. К 28 февраля правительство в Петрограде уже заявило о "коллективной отставке", а Хабалов и Беляев окончательно выпустили из рук средства ликвидации "петроградского бунта".
      Заверив Алексеева в том, что он не поедет в Царское Село, Николай II неожиданно изменил свое решение и покинул Могилев. Начальнику штаба поручалась координация действий по отправке войск к Петрограду. Утром 28 февраля из Ставки выехал Георгиевский батальон. С вечера 28 февраля 1917 г. начались самые тяжелые для Ставки часы. Непосредственной связи с императорским поездом не было, и, по свидетельству Пронина, "сведений о местонахождении государя добыть не удалось". Еще утром 28 февраля в Ставку пришли сообщения о том, что власть в столице фактически перешла к "самочинно созданному" Временному комитету Государственной думы во главе с Родзянко. 1 марта телеграфная связь Ставки с Царском Селом была прервана. Алексеев первоначально не вел собственных переговоров с Родзянко, отправляя телеграммы Хабалову и Беляеву, а позднее пользовался посредничеством штаба Северного фронта. И только получив известие о контроле Комитета над связью и железными дорогами, в категорической форме потребовал от Родзянко незамедлительно восстановить прерванное с Петроградом прямое сообщение, предупредив о гибельности вмешательства столичных политиков в дела фронта30.
      Если в борьбе с "внешним врагом" цели и задачи были ясны, то для ведения успешной борьбы с "внутренним врагом", в условиях тяжелейшей войны, надежность воинских частей становилась относительной. Отправленные против столицы, но "разагитированные" посланцами революционного Петрограда полки и батальоны отказывались "стрелять в народ", заявляли о своем "нейтралитете"31. Надежды Алексеева на "подавление бунта вооруженной силой" окончательно исчезли после полученных днем 1 марта сообщений о том, что "полная революция" произошла в Москве и на сторону мятежников перешел Кронштадт. Если раньше можно было рассчитывать на создание "ударного кулака" против одной только столицы, то теперь, для подавления революционного московского гарнизона и Балтийского флота, сил очевидно не было32. В этой ситуации оставалось надеяться исключительно на "политические уступки", которые, как могло представляться в Ставке, позволяли продолжать войну и сохранить хотя бы минимальную устойчивость фронта.
      В 3 часа дня 1 марта в Ставке были получены сведения о том, что поезд государя находится на станции Дно. Блокированные в своем движении к Царскому Селу, литерные поезда царя-главковерха вынуждены были направиться в Псков, в месторасположение штаба Северного фронта. Алексеев, не исключая возможности создания "ответственного министерства", решил настоять перед государем о согласии с прежними условиями Комитета Государственной думы. К тому же полученная от Николая II телеграмма предписывала до приезда государя в Царское Село войскам, направленным в Петроград, "никаких мер не предпринимать". Казалось, что вероятность мирного разрешения конфликта сохраняется. В Псков был отправлен составленный камергером Н. А. Базили проект манифеста о "даровании ответственного министерства".
      В ночь на 2 марта согласие государя подписать манифест было получено, и сообщение об этом было отправлено в Петроград. Но вскоре из штаба Северного фронта пришли сообщения, что "династический вопрос поставлен ребром, и войну можно продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения государя от престола в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича". Алексеев, получив депешу из Пскова, разослал ее содержание всем командующим фронтами с собственным добавлением: "Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения"33.
      Вполне закономерен в этой связи вопрос о противоречивости в действиях Алексеева: как можно было так быстро отказаться от полученного согласия Николая II на "ответственное министерство", чтобы признать революционные предложения Родзянко и Рузского, связанные с необходимостью отречения? Здесь, очевидно, следует отметить недостаток твердости у Алексеева в столь критических условиях. Очень верно отметил позже эту его психологическую черту генерал А. С. Лукомский в переписке с Деникиным по поводу издания "Очерков русской смуты": "Начавшиеся в Петрограде события должны были его (Алексеева. - В. Ц.) побудить определенно заставить государя с места дать ответственное министерство и затем принять решительные меры для подавления "Петроградского действа". И он это сделать не мог, но.., что ему помешало?". Ответ Деникина был краток и точен: "Вы упрекаете Алексеева за то, что он якобы мог сделать, но не сделал: заставить государя пойти на реформы и подавить "Петроградское действо"? Нет, не мог - по слабости своего характера и по неустойчивости государева характера"34.
      Важно помнить, что ко 2 марта перспективы силового "подавления бунта" представлялись в Ставке исчерпанными. Но оставалась главная цель, ради которой можно было идти на любые политические уступки: победа в войне. В изменяющихся условиях Алексеев стремился к максимально возможному сохранению преемственности власти, к недопущению скоропалительных, непродуманных перемен. "Сознавая, насколько отречение царя может тяжело повлиять на армию, Алексеев стремился, чтобы Николай II, перестав быть царем, все же некоторое время оставался бы верховным главнокомандующим и этим как бы примирил раздоры в армии... По плану Алексеева, через некоторое время государя должен был сменить прибывший с Кавказа великий князь Николай Николаевич"35.
      В ночь на 3 марта из Пскова были получены новые сообщения. В 1 час 30 минут в Ставку пришла телеграмма о назначении государем нового председателя Совета министров - князя Г. Е. Львова и нового главковерха - великого князя Николая Николаевича, но после этого последовало внезапное решение: "Государь император изволил подписать акт об отречении от престола с передачей такового великому князю Михаилу Александровичу". По воспоминаниям Пронина, "отречения императора от престола и за сына никто не ожидал, это было полной неожиданностью для всех"36.
      Позиция Ставки оставалась неизменной. На престол должен был вступить великий князь Михаил Александрович, и в России должна сохраниться монархия. В течение всего дня 3 марта Алексеев безуспешно пытался связаться с Петроградом, отправлял телеграммы на имя Львова и Родзянко, настаивая на незамедлительной публикации акта отречения государя и скорейшем объявлении о присяге новому императору Михаилу37. Не случайно, получив известие об отказе вступить на престол Михаила Романова до вынесения решения об этом Учредительным собранием, Алексеев отмечал роковую ошибочность подобного акта: "Хотя бы непродолжительное вступление на престол великого князя сразу внесло бы уважение к воле бывшего государя и готовность великого князя послужить своему отечеству в тяжелые, переживаемые им дни; на армию это произвело бы наилучшее, бодрящее впечатление". Поздним вечером 3 марта Алексеев на вокзале лично встречал вернувшийся из Пскова литерный поезд с уже бывшим императором.
      Новое правительство все больше увлекалось массовой политикой и все меньше думало о самом важном государственном деле - победоносном окончании войны. Военное министерство во главе с Гучковым вместо удовлетворения насущных потребностей фронта 5 марта направило в Ставку приказ, устанавливающий новые отношения между офицерами и солдатами. В нем отменялись установившиеся столетиями традиции отдания воинской чести, титулования, вводились "политические права и свободы". Алексеев был убежден, что подобные меры несвоевременны, а в условиях войны - губительны. Если отдельные перемены во "внешнем облике" армии еще можно было, по мнению Алексеева, принять, то "политические" перемены представлялись "совершенно недопустимыми". "Учитывая степень культурного развития нашего солдата... в число делегатов и число членов различных собраний, образуемых с политической целью, попадут исключительно мастеровые, то есть крайний левый элемент... Втягивание армии ныне в политику приведет к невозможности продолжать войну, и не позже июня Петроград будет в руках германцев, которые продиктуют нам мир по своему желанию и в экономическом отношении нас поработят"38.
      Прежняя "царская Ставка" доживала последние дни. Было решено, что государь выступит с прощальным обращением к армии. В ночь на 8 марта по распоряжению Алексеева в войска был передан "прощальный приказ императора", лично написанный Николаем II 7 марта. Но вскоре в Ставке была получена телеграмма от Гучкова, запретившего распубликовывать приказ, и дальше штабов армий и отдельных корпусов и дивизий (на Румынском фронте) он не прошел39. 8 марта Николай II под контролем представителей Временного правительства, доставивших в Могилев распоряжение о его аресте, покинул Ставку.
      Неожиданно для Алексеева изменилась и военная иерархия. Предполагаемое вступление в должность главковерха великого князя Николая Николаевича так и не состоялось. Еще вечером 6 марта у Алексеева состоялся длительный разговор по прямому проводу с Гучковым и Львовым. Петроградские политики снова, ссылаясь на изменившиеся политические обстоятельства, указывали генералу на неприемлемость представителя Дома Романовых на посту главнокомандующего, и под таким давлением Николай Николаевич заявил о своей отставке.
      Алексеев стал исполнять обязанности главковерха, а со 2 апреля принял эту должность формально. Теперь ему самому в полном объеме предстояло принимать и проводить в жизнь стратегические решения, контролировать положение на фронтах, поддерживать взаимодействие с союзниками. В разговоре с Алексеевым 6 марта Львов говорил ему, что он "пользуется доверием правительства и популярностью в армии и народе". Но против кандидатуры Алексеева выступал Родзянко, считавший генерала приверженцем "диктаторских" методов управления. А представители нарождавшейся в те дни советской власти и вовсе были уверены в крайней "реакционности" "царского генерала". Политика революции властно вторгалась и беспощадно ломала установившуюся стратегию войны, и игнорировать политические факторы становилось невозможным40.
      В военной сфере прежде всего требовалось уточнить стратегические планы, разработанные в начале года. В условиях происходивших революционных перемен Алексеев пессимистично оценивал возможности крупных военных операций и считал необходимым лишь соблюдение обязательств перед Антантой. Ставка не смогла получить полноту военной власти и стать, по словам Деникина, "объединяющим командным и моральным центром". Нарастала "демократизация" армии, ярко выраженная в так наз. Декларации прав солдата, которая закрепляла принцип участия солдат в политических акциях, в выборах, политических и профессиональных организациях41. И все же при главковерхе Алексееве делалось все возможное для того, чтобы сохранить боеспособность фронта. 4 мая он вместе с командующими фронтов прибыл в столицу, и здесь состоялось первое после начала революции расширенное совещание военачальников с министрами Временного правительства, членами Комитета Государственной думы и представителями Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Стенограмма заседания отразила словесную готовность министров и лидеров Совета поддержать требования военных, однако реальность оказалась далека от ожиданий. "Армия на краю гибели, - предостерегал Алексеев в своем докладе, - еще шаг - и она будет ввергнута в бездну, увлечет за собою Россию и ее свободы, и возврата не будет"42. В результате сроки намеченного наступления пришлось перенести на начало июня.
      Радикальным революционерам, советским структурам, фронтовым, армейским, корпусным комитетам нужно было оперативно противопоставить контрреволюционные структуры, настроенные на решительные действия ради продолжения войны "до победного конца". С 7 по 22 мая в Ставке прошел 1-й съезд влиятельной военной организации, послужившей позже одной из основ формирования Белого движения - Всероссийского Союза офицеров армии и флота. Ввиду продолжавшегося падения боеспособности войск на фронте, по мнению Алексеева, необходимо было приступить к частичной демобилизации солдат (прежде всего старших возрастов), а взамен - создать особые подразделения из добровольцев - убежденных сторонников продолжения "войны до победного конца"43.
      Неожиданно 22 мая он получил предписание сдать должность генералу Брусилову. Причиной "опалы" считалось выступление генерала на съезде Союза офицеров. Однако вернее следовало бы признать его отставку результатом усиленного давления на правительство со стороны Исполкома Петроградского совета.
      Выйдя в отставку и перейдя формально "в распоряжение Временного правительства", Алексеев вместе с семьей поселился в Смоленске. В своем новом положении генерал получал информацию о положении на фронте, но не имел возможности влиять на принятие тех или иных решений. Неожиданное бездействие удручало его. Однако Алексеев уже приобрел значительный авторитет среди тех политических сил, которые летом 1917 г. все более определенно заявляли о назревшем "сдвиге вправо". Алексеев принял предложение войти в состав создаваемого Совета общественных деятелей, политический "вес" которого поддерживался благодаря участию в его работе известных политиков и военных: Родзянко, Милюкова, Юденича, Корнилова. В Совете пытались преодолеть традиционное отчуждение военных и политических сфер.
      25 июля в Большом театре начало работу Всероссийское Государственное совещание, призванное оказать поддержку Временному правительству. 28 июля на утреннем заседании выступил Алексеев. Его доклад полно и правдиво обрисовал тяжелое состояние фронта. Выступление в Москве стало первым появлением генерала перед столь большой "невоенной" аудиторией. Доклад вполне можно было считать своеобразной программой-декларацией для военных кругов44.
      Совещание завершилось формально-декларативной поддержкой политического курса Временного правительства. Казалось, победил "средний", "умеренный" путь развития революции. Однако вскоре страну потрясли события, ставшие, по мнению многих, главной исходной причиной "октябрьского переворота". 9 августа в "государственной измене" был обвинен генерал Корнилов, отправивший накануне, по согласованию с Керенским, части 3-го конного корпуса генерала А. М. Крымова на Петроград. Отношение Алексеева к военно-политической позиции Корнилова было в общем благожелательным. Требования твердой власти, укрепления воинской дисциплины, борьбы с дезертирством на фронте и саботажем в тылу он полностью поддерживал. Но представлялась рискованной форма исполнения этой программы Корнилова. Немедленная военная диктатура, полный разрыв с правительством А. Ф. Керенского, готовность к радикальным действиям, вплоть до прямого военного переворота - это, по мнению Алексеева, грозило окончательно развалить и без того неустойчивое состояние фронта и тыла. Примечательно, что в сходной ситуации февраля-марта Алексеев, видя перспективу "войны междоусобной" во время "войны внешней", предпочел отказаться от военных методов борьбы с революцией45.
      Именно Алексееву, находившемуся "в распоряжении" Временного правительства, пришлось участвовать в противодействии "корниловщине". Он был срочно вызван в Петроград и принял должность начальника штаба нового главковерха, каковым себя назначил сам Керенский46. При аресте Корнилова и всего руководящего состава Ставки Алексеев стремился прежде всего к спасению от революционного самосуда не только самого бывшего главкома, но и сотен офицерских жизней. После арестов в Ставке Алексеев сдал должность начальника штаба верховного главнокомандующего и вернулся в Смоленск47. Теперь он уже не чуждался политической деятельности. В Петрограде началась работа Совета республики (Предпарламента) - органа, призванного "оказать правительству содействие в его законодательной и практической деятельности" и создать хотя бы "суррогат представительства" накануне выборов в Учредительное собрание. Алексеев был делегирован в Предпарламент от Совета общественных деятелей. На заседании Предпарламента 10 октября он выступил с критикой действий правительства, приводящих к частой смене командного состава. Он настаивал на "немедленном возвращении в ряды армии офицеров, обвинявшихся по подозрению в контрреволюционности"48.
      Помимо легальной и широко известной деятельности Алексеев все больше внимания уделял негласному созданию структур, которые в условиях ожидаемого правительственного кризиса смогли бы успешно противодействовать революционным силам. К середине октября относится первый план создания такой нелегальной организации. Сценарий действий создаваемой "Алексеевской организации" мало чем отличался от плана "Союза офицеров" в канун выступления Корнилова: "При неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное правительство окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному правительству категорические требования к изменению своей политики"49.
      Для прикрытия подпольной работы использовались благотворительные и медицинские организации50. Помимо подготовки подпольных центров, Алексеев пытался использовать все возможности работы с властью. 24 октября он явился в Мариинский дворец для участия в очередном заседании Предпарламента и чудом избежал ареста51. Когда многие военные открыто игнорировали "фигляр-премьера" Керенского и считали его обреченным, Алексеев не терял надежд на использование правительственных структур для противодействия большевикам. Он, в частности, полагал, что защита Зимнего дворца, равно как и победа над большевиками в Москве, могли бы спасти остатки авторитета Временного правительства и создать условия для введения в стране твердой власти.
      После прихода большевиков к власти любое сотрудничество с ними, как с партией, открыто призывавшей к миру с Германией, было для Алексеева неприемлемым. Оставаться же в Петрограде, учитывая враждебное отношение к нему со стороны новой революционной власти, было небезопасно. Генерал уехал на Дон, в Новочеркасск. Теперь от слов и убеждений нужно было переходить к активным контрреволюционным действиям. Алексеев был уверен, что донская столица сможет стать "альтернативой" советскому Петрограду. Уверенности способствовал процесс создания так наз. Юго-Восточного союза - государственного образования, которое должно было объединить на принципе федерации донское, кубанское, терское, астраханское казачества, а также горцев Северного Кавказа.
      Другим центром сопротивления могла послужить Ставка. После исчезновения Керенского из Гатчины полномочия главкома фактически перешли к наштаверху - генералу Н. Н. Духонину. Узнав о том, что Духонин оказался и.о. главковерха, а его бывший сотрудник по штабу Киевского военного округа и Юго-Западному фронту генерал М. Д. Дитерихс стал и.о. начальника штаба главнокомандующего, Алексеев написал своему соратнику и ученику письмо, в котором подробно изложил свои планы, связанные с организацией контрреволюционных центров на Юго-Востоке России.
      Для будущей России этот край стал бы оплотом экономического возрождения. Экономическая стабильность Юго-Востока, в представлении Алексеева, обеспечивала и политическую стабильность. Генерал по-прежнему подчеркивал важность взаимодействия фронта и тыла в современной войне. В условиях "большевицкого переворота" и продолжения войны с Германией следовало подумать и об организации суверенных вооруженных сил Союза. Алексеев убеждал Дитерихса в важности сохранения в Ставке системы управления войсками. Он считал, что необходимо перевести на Дон и Кубань "надежные части" и боеприпасы, а также широко оповестить союзные державы об отношении к совершившемуся большевистскому перевороту. Алексеев считал, что "в вопросах организационных нужно соглашение" со Ставкой, "совместная разработка планов"52. Однако Дитерихс уже не мог помочь исполнению замыслов своего бывшего начальника. За день до того, как письмо в Ставку было послано Алексеевым, Дитерихс оставил пост начальника штаба главковерха и уехал в Киев.
      Вожди донского казачества также не торопились поддержать Алексеева. Для "казачьего парламента" - донского Войскового круга - своя, "казачья" политика оказывалась важнее общероссийских проблем53. На положение алексеевской "организации" повлияло прибытие на Дон генерала Корнилова и многих других известных антибольшевиков. Одной из главных стала проблема верховного руководства. Корнилов пользовался большим авторитетом как "первый начавший" борьбу с "врагами России", и многие считали, что только ему надлежит возглавить зарождающееся Белое дело. Отношения Алексеева с Корниловым оставались сложными. Алексеева считали более уравновешенным и не способным на те крайние меры, на которые мог пойти Корнилов. Алексеева считали и более опытным политиком. Сказывалась на их взаимоотношениях и психологическая несовместимость эмоционального, "взрывного" Корнилова и рассудительного Алексеева54.
      После длительных переговоров разногласия были улажены. Алексеев принял на себя финансовую часть и политическую, а Корнилов вступил в командование создаваемой Добровольческой армией. Алексеев поддерживал контакты с Москвой, Петроградом и Киевом. Вынашиваемые им обширные проекты развития южнорусского Белого движения имели, по сути, "общегосударственный", "всероссийский" характер55. 26 декабря было официально объявлено об образовании Добровольческой армии, основой которой стала Алексеевская организация. Командовал Добровольческой армией Корнилов, но первенствующее значение Алексеева в иерархии антибольшевистского сопротивления сохранялось. Хотя он не занимал никакого официального положения, в историю Белого дела он вошел как "основатель Добровольческой армии"56.
      Алексеев вернулся к ставшему уже привычным для него рабочему ритму и не щадил себя. Последнее дело его жизни требовало полной самоотдачи. Не оставляя надежд на укрепление Юго-Восточного союза, он дважды приезжал в Екатеринодар для встречи с кубанским атаманом А. П. Филимоновым. В середине января 1918 г. штаб Добрармии переместился из Новочеркасска в Ростов-на-Дону. Политическое положение оставалось неустойчивым: теперь при провозглашении тех или иных лозунгов и деклараций следовало учитывать возможности коалиций на основе "паритета казачьего и иногороднего населения". 18 января Алексеев был приглашен на заседание Донского Объединенного правительства в Новочеркасске. Он заверял собравшихся в отсутствии "реакционных намерений" у политических структур, близких к руководству армии: "В совещание при мне вошли и представители демократии, а в настоящий момент ведутся переговоры и с лидерами других партий, кроме кадетской, как, например, Плехановым, Кусковой, Аргуновым и др. Конечно, с Черновым и его партией (эсерами. - В. Ц.) никаких переговоров быть не может - нам с ними не по пути". Вооруженное противостояние с большевиками он объяснял как продолжение войны с Германией57.
      К началу февраля 1918 г. стало очевидным, что удержать фронт под Новочеркасском и Ростовом не удастся. Добровольческая армия отступала. Вечером 9 февраля 1918 г. добровольцы и казаки-партизаны оставили Ростов и перешли в станицу Ольгинскую. Алексеев считал необходимым двинуться на Екатеринодар - столицу Кубанского казачества. Он был убежденным сторонником отхода на Кубань и решительно возражал против плана Корнилова, предпочитавшего отойти в степи междуречья Волги и Дона. Алексеев считал, что на Кубани удастся закрепиться, пополниться добровольцами из кубанских казаков, не только сформировать новые структуры военно-политического управления на основе Юго-Восточного союза, но и сохранить "всероссийское значение" Добровольческой армии. Правда и у него, очевидно, не было полной уверенности в успехе запланированного перехода с Дона на Кубань58.
      Перед отправкой на Кубань сын Алексеева приобрел для отца повозку. На ней генерал перевозил часть добровольческой казны. Остальные деньги были распределены между "деньгоношами" - адъютантами, каждый из которых перевозил на груди специальные пакеты с бумажными купюрами. Во время движения он был рядом с походными колоннами. По воспоминаниям участников похода, генерал "не мог командовать армией, не мог нести на себе тяжкое бремя боевых распоряжений на поле сражения. Физические, уже слабеющие, силы не позволяли ему ехать верхом. Он ехал в коляске, в обозе"59.
      Тяжело воспринял Алексеев неожиданные известия о занятии Екатеринодара красными и об отступлении из города кубанского атамана, правительства и Рады. Части Добровольческой армии, соединившись с отрядами кубанских казаков и горцев 14 марта в ауле Шенджий, стали готовиться к штурму столицы Кубани. 26 марта армия переправилась через Кубань и на следующий день начала атаковать городские предместья. Последовательные удары, однако, не давали результатов. В оперативном отношении перед Добрармией стояло только два выхода: либо взять город штурмом и восстановить здесь центр антибольшевистского сопротивления, либо отступить обратно в степи, с неизбежным риском окружения и уничтожения многократно превосходящими ее отрядами красной гвардии. Штурм был назначен на 1 апреля, однако он не состоялся. Утром 31 марта от разрыва артиллерийской фанаты погиб Корнилов. Новый командующий армией Деникин решил, что продолжение штурма Екатеринодара бесперспективно и опасно для сохранения армии. Поэтому в ночь на 2 апреля поредевшие полки добровольцев отступили от города. С большим трудом удалось им прорваться из "кольца" железных дорог и уйти в степи Задонья60.
      Время "Ледяного похода" и после его окончания в истории южнорусского Белого движения - своего рода "военно-полевой" период. Армия "бродила по степям", тыла фактически не было, и вся внутренняя и внешняя политика легко определялась из ее полевого штаба. Именно в это время окончательно оформилась тенденция создания политической власти на основе военного командования. Ничто, казалось, не мешало установлению военной диктатуры. Теперь армия сама становилась источником власти. Довольно точно эту идею выразил участник "Ледяного похода", один из известных политиков белого Юга Н. Н. Львов: "Генерал Алексеев понимал, что главная задача России... заключается в воссоздании армии, что без армии Россия всегда будет игрушкой в чужих руках, что не политическая партия, не Учредительное собрание, не монархия, а только армия, и она одна, может спасти Россию. Что армия должна быть национальна и что она сама по себе есть цель"61.
      В строительстве армии и власти в "военно-полевых" условиях командование армии решило опереться на хорошо знакомые ему нормы "Положения о полевом управлении войск в военное время". Распределение полномочий между Алексеевым и Деникиным отражало принципы, заложенные еще в период разделения власти между Алексеевым и Корниловым (один "ведал финансами и политической частью", второй был "неограниченным командующим")62. С февраля изменилась и внешнеполитическая ситуация. Война с Германией продолжалась, но Россия, от имени которой выступали деятели советского правительства, из войны вышла, подписав в марте "похабный" Брестский мир, и немецкие войска вступили на земли Войска Донского. Алексеев считал, что немцы были и остались врагами России, поэтому какая-либо связь с ними недопустима. Что касается внутриполитического курса, то в тексте очередной краткой декларации Добровольческой армии был выдвинут намеченный еще осенью 1917 г. принцип "непредрешения" политического строя до созыва Учредительного собрания63.
      Вернувшись в Донскую область, Добровольческая армия столкнулась с серьезно изменившейся обстановкой. Восстания низовых станиц привели к "полному освобождению Дона от большевизма", а Круг Спасения Дона избрал нового атамана - генерала от кавалерии П. Н. Краснова. Атаман предложил провести встречу с командованием армии, чтобы обсудить вопросы дальнейшего взаимодействия.
      В этом вопросе Алексеев занимал гибкую позицию. Основой для сотрудничества с донскими политиками и военными оставалось твердое соблюдение принципа возрождения российской государственности, сохранения "Единой, неделимой России". 15 мая встреча Деникина, Алексеева и И. П. Романовского с атаманом Красновым состоялась в станице Манычской, но она не принесла значительных конкретных результатов, за исключением соглашения о поставке снарядов и патронов в Добрармию64. Краснов считал предпочтительным вариант, предусматривавший создание "Юго-Восточного союза" с переводом Добрармии на Царицын - для совместного наступления на "красный Верден". Но в таком случае Добрармия рисковала стать не центром объединения антибольшевистских сил на Юге России и тем более - не "государственным фактором", а лишь армией в составе новообразованного Союза, равноправной по статусу Донской армии Краснова. Поскольку в перспективе Юго-Восточный союз мог оказаться под контролем Германии (как и Украина), то возникала опасность разоружения и ликвидации Добрармии, как военной организации, открыто заявлявшей о верности Антанте и находившейся на территории, подконтрольной германскому оккупационному командованию65.
      Ключевой вопрос поэтому заключался в отношении Добрармии к немецким оккупационным войскам. На вопрос: "Что вы будете делать, если ваша армия соприкоснется с германскими войсками?" - Алексеев ответил: "Я уже отдал приказ не уклоняться в таком случае от боя"66. Далеко не все авторитетные в то время политики (например, П. Н. Милюков) и военные признавали правоту генерала, наивно веря в готовность немцев содействовать свержению большевистского правительства и к восстановлению на престоле монарха. В силу "немецкого кулака" Алексеев не верил, а скоропалительный "поход на Москву" считал для армии "непосильным". Стремительным тактическим расчетам Милюкова Алексеев противопоставлял "спокойную подготовку", "выяснение обстановки в Москве, разъяснение позиции наших союзников"67.
      Но возможно ли было получить поддержку от союзников по Антанте "затерянной в степях", "кочующей" Добровольческой армии? Как и при создании Добрармии, Алексееву тоже фактически "с нуля" приходилось восстанавливать контакты с союзниками. Для этого требовалось создать структуру, способную "подтвердить непоколебимую верность союзникам" и объединить действия всех российских заграничных военных и дипломатических чинов, продолжавших свою работу и не признававших советскую власть. Отнюдь не "раболепствуя перед Антантой", как об этом позднее говорилось в большевистской пропаганде, генерал реалистично оценивал степень союзнической поддержки, ее важность для России, отмечая как ее выгодные стороны, так и очевидные недостатки. По мнению Алексеева, союзники слишком лояльно относились к левым, разрушительным для России политическим течениям: их вина в развитии революционных настроений несопоставима с виной Германии, но и отрицать ее нельзя. Алексеев был убежден, что в поисках "сотрудничества с общественностью" следует опираться на здоровые консервативные силы, для чего необходимо сплотить их, усилить, обеспечить им политическую поддержку.
      По его мнению, нужно было убеждать союзников, что Восточный фронт мировой войны не исчез после Брестского мира, но по-прежнему существует. Его и составляет Добровольческая армия, которая ведет бои на Кубани и не дает немецким войскам занять весь Юго-Восток России. Недооценка союзниками этого региона - ошибочна. Такая оценка положения предопределила направление нового похода. "Второй Кубанский поход" начался в июне и развивался довольно успешно: несмотря на тяжелые потери, 12 июня была взята станция Торговая, но в этом бою погиб генерал С. Л. Марков. 1 июля Добрармия овладела узловой станцией Тихорецкой, а в конце июля началось наступление на Екатеринодар. 3 августа добровольцы вошли в столицу Кубани и 13 августа заняли Новороссийск68. Но пока ощутимого содействия союзников ждать не приходилось, Алексеев всячески приветствовал объединение российских антибольшевистских и антигерманских сил. Немаловажная роль в этом принадлежала, по его мнению, военным формированиям из славян. Генерал поддерживал создание Чехословацкого корпуса69.
      Приверженность Алексеева монархическому принципу неоспорима70. Однако практически имел значение не только рост монархических настроений в Добрармии, но и степень готовности большинства населения поддержать идею восстановления монархии71. Замена монархического лозунга лозунгом "непредрешения политического строя" отнюдь не означала, что генерал испытывал какую-либо "личную неприязнь" к отрекшемуся государю и царской семье. Когда появились первые сообщения об убийстве Николая II (7 июля 1918 г.), Алексеев глубоко переживал свершившуюся трагедию. По воспоминаниям дочери, "эта страшная весть потрясла всех"72. После гибели царской семьи немцы окончательно отказались от идеи восстановления монархии в России, а после подписания 27 августа с ленинским правительством дополнительного соглашения к Брестскому договору высшее руководство Германии вообще отвергло какое-либо сотрудничество с Добровольческой армией73.
      Осенью 1918 г. на белом Юге предпочтительной кандидатурой для командования всеми антибольшевистскими силами представлялся великий князь Николай Николаевич, бывший главковерх. По мнению ряда политиков и военных, популярный в войсках и авторитетный среди немалой части населения, великий князь во главе белых армий мог привлечь под их знамена не только многих колеблющихся офицеров, но и простых солдат. Великий князь отказывался сотрудничать с немцами, и это делало его имя популярным среди сторонников "союзнической ориентации". Для прояснения политических позиций и информирования великого князя о положении на Юге России Алексеев 15 сентября написал ему письмо74. Великий князь ответил, что на предложение встать во главе войск он может "ответить утвердительно лишь в том случае, если это предложение будет отвечать желаниям широкого национального объединения, а не какой-либо отдельной партии"75.
      Из Новочеркасска Алексеев в середине июля переехал в станицу Тихорецкую, где размещался штаб Добрармии, а 5 августа прибыл в Екатеринодар, куда переехала и вся его семья76. К концу лета 1918 г. идея создания гражданского управления, подчиненного военной власти и вместе с тем имеющего относительную самостоятельность в своих политических, экономических и социальных решениях, воплотилась в создании Особого совещания. 18 августа формально был определен статус самого Алексеева. Он стал верховным руководителем Добровольческой армии - должность была создана, по существу, исключительно для него одного. К этому времени Добрармия уже имела "государственную территорию" (в виде отвоеванных у большевиков Ставропольской и Черноморской губерний) и определенный политический статус. Потребность в решении многочисленных проблем гражданского управления ставила на повестку дня более четкое разделение военной и гражданской власти. Особое Совещание, хотя оно и напоминало внешне правительство, создавалось не как структура, обладавшая самостоятельностью в области исполнительной власти, а как совещательный орган77. Осенью 1918 г. эволюция антибольшевистского движения все более направлялась в сторону создания сильной военной власти, способной не только успешно руководить армиями и фронтами, но и обеспечить решение насущных внутри- и внешнеполитических задач.
      Положение на фронтах менялось. Для продолжения борьбы с большевизмом требовалось создать единое Всероссийское правительство и единое, признанное всеми верховное управление. 8 сентября 1918 г. в Уфе началась работа Всероссийского Государственного совещания. Алексееву в последние дни его жизни и уже после кончины суждено было оказаться в центре разгоравшихся споров относительно того, кто сможет возглавить создаваемую единую всероссийскую власть. По общему мнению многих военных и политиков, включая А. В. Колчака, именно Алексеев наиболее удачно подходил на пост руководителя всероссийского Белого движения. Однако в Уфе кандидатура Алексеева обсуждалась на роль не "Правителя", а лишь военачальника. При этом предполагалось, что он примет должность не верховного главнокомандующего, а только заместителя главковерха. Одним из аргументов против избрания Алексеева на должность главкома считалась объективно существовавшая трудность в сообщениях со штабом Добровольческой армии, невозможность для генерала приехать в Уфу. Не последнюю роль сыграло и существовавшее предубеждение против него среди левых и левоцентристских политиков, заметно влиявших на работу Совещания. Генерала, как и в 1917 г., продолжали считать слишком "консервативным"78. Но все предложения и проекты Уфимского совещания имели, по сути, уже "исторический" характер, поскольку выдвигались уже после его кончины79.
      В начале сентября 1918 г. состояние его здоровья уже трудно было назвать стабильным. Несмотря на это, Алексеев не собирался "уходить от дел". Помимо разработки стратегических вопросов о характере будущих операций и обсуждения способа оптимальной организации гражданской власти, неожиданно обострились отношения с Грузинской республикой. Ее правительство заявило о своем суверенитете и согласилось на ввод в Грузию немецких войск. Алексеев пришел к выводу о необходимости вступить в переговоры с представителями Грузии. В Екатеринодар прибыли заместитель председателя правительства Грузии Е. П. Гегечкори и генерал Г. И. Мазниев. 12 сентября состоялись переговоры - последние в военно-политической биографии Алексеева. Они проходили в довольно резком тоне. "Взорвала" его вызывающая оценка Добровольческой армии, которую Гегечкори подчеркнуто назвал не выразительницей "всероссийской власти", а всего лишь "частной организацией", имеющей в решении судьбы "спорных" территорий бывшей Российской империи не больше прав, чем суверенная Грузия. У генерала, остро реагировавшего на любые попытки "умаления" роли Добрармии в возрождении российской государственности, эти слова грузинского политика вызвали с трудом сдерживаемое возмущение.
      По воспоминаниям дочери, "отец, разгоряченный дебатами... вышел в соседнюю со столовой буфетную и выпил залпом стакан ледяной воды". Стакан холодной воды, выпитый в жаркий день оказался смертельным. 25 сентября 1918 г. верховный руководитель Добровольческой армии генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев скончался от крупозного воспаления легких80.
      Львов такими словами подводил итог жизненного пути Алексеева: "Последние дни, когда победа союзников уже определилась и оправдала все действия генерала Алексеева, его не стало. Ему не суждено было войти в обетованную землю возрожденной России, но он довел до нее тех людей, во главе которых встал в тяжелые ноябрьские дни прошлого года. Его нет, но созданное им дело погибнуть уж не может. Из героической горсти людей быстро вырастает Русская армия, а вместе с ней крепнет и уверенность генерала Алексеева, что только армия спасет Россию"81.
      Похороны состоялись 27 сентября. На них присутствовали десятки тысяч людей. Гроб был установлен в усыпальнице Екатерининского собора82. Память о генерале Алексееве продолжала жить на белом Юге. Именными, "Алексеевскими", стали старейшие полки Добровольческой армии - Партизанский и 1-й конный. Линкору Черноморского флота "Воля" было присвоено имя "Генерал Алексеев". Памяти генерала в 1918 - 1920 гг. было посвящено немало популярных изданий, брошюр. Большими тиражами издавались плакаты и открытки Отдела пропаганды с его портретом. Вдова генерала занималась благотворительностью. На фронте был хорошо известен санитарный "поезд имени генерала М. В. Алексеева", организованный Ростовским отделением Комитета скорой помощи чинам Добровольческой армии и находившийся под шефством Анны Николаевны. В 1920 г. семья выехала в Югославию, а позднее оказалась в Аргентине, в Буэнос-Айресе.
      Примечания
      Очерк основан на рукописи книги о жизни и деятельности генерала М. В. Алексеева.
      1. Наиболее полной на сегодняшней день биографией генерала является книга: АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. Генерал М. В. Алексеев. СПб. 2000. Объективно написан биографический очерк: КРУЧИНИН А. С. Генерал от инфантерии М. В. Алексеев. В кн.: Белое движение. Исторические портреты. М. 2003.
      2. КИРИЛИН Ф. Основатель и верховный руководитель Добровольческой армии генерал Михаил Васильевич Алексеев. Ростов-на-Дону. 1919, с. 4.
      3. Там же, с. 4 - 7; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 12 - 13.
      4. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 19 - 20, 31 - 32, 40 - 41, 44 - 45.
      5. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 544, оп. 1, д. 1109, л. 6; Академия Генерального штаба. М. 2002, с. 67, 73 - 74.
      6. ГЕРУА Б. В. Воспоминания. Париж. 1969, с. 134.
      7. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 71/81; Академия Генерального штаба, с. 79.
      8. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 112; КРУЧИНИН А. С. Ук. соч., с. 61 - 62.
      9. ЛЕВИЦКИЙ НА Русско-японская война. М. 1938, с. 280 - 284; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 9.
      10. БОРИСОВ В. Генерал М. В. Алексеев. Начальник штаба верховного главнокомандующего в войну 1914 - 1915 годов. - Военный сборник (Белград), 1922, N 2, с. 3 - 5; ГАЛИЧ Ю. Корнилов (к 10-летию смерти). - Сегодня (Рига), 12.IV.1928.
      11. РГВИА, ф. 544, оп. 1, д. 1430, л. 1; БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. М. 1986, с. 39 - 40; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 9.
      12. ГОЛОВИН Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Галицийская битва. Париж. 1930, с. 22 - 24, 41 - 42; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 6 - 8.
      13. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 8, 10 - 12.
      14. "Во имя честности, во имя любви к нашей дорогой России". Письма генерала М. В. Алексеева к сыну Николаю. - Источник, 1997, N 3, с. 26.
      15. ГЕРУА Б. В. Ук. соч., с. 99; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 15; БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1963, с. 211 - 212; ДЕНИКИН А. И. Путь русского офицера. М. 1990, с. 289; МИЛЬТИАД. Алексеев и царь. В кн.: Генерал М. В. Алексеев. Екатеринодар. 1918, с. 20.
      16. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 268; Источник, 1997, N 3, с. 21; МИЛЬТИАД. Ук. соч., с. 15 - 17; ВОЕЙКОВ В. Н. С царем и без царя. Гельсингфорс. 1936, с. 158.
      17. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5868, оп. 1, д. 117, л. 7; МЕЛЬГУНОВ С. На путях к дворцовому перевороту. Париж. 1931, с. 149.
      18. АЙРАПЕТОВ О. Р. Генералы, либералы и предприниматели. М. 2003, с. 176 - 177; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 17; РОДЗЯНКО М. В. Крушение империи. Л. 1927, с. 166 - 167; Генерал Алексеев и Временный комитет Государственной думы. - Красный архив, 1922, т. 2, с. 284 - 286.
      19. Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 г. Сб. документов. М. 1940, с. 51, 68 - 72, 74, 212.
      20. ГОЛОВИН Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Т. 2. Париж. 1939, с. 174 - 177.
      21. Наступление Юго-Западного фронта, с. 185.
      22. СЕМАНОВ С. Брусилов. М. 1980, с. 215; БРУСИЛОВ А. А. Мои воспоминания. М. 1943, с. 255; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Ук. соч., с. 349.
      23. Наступление Юго-Западного фронта, с. 329 - 331, 291; СЕМАНОВ С. Ук. соч., с. 222; ГЕРУА Б. В. Ук. соч., с. 140.
      24. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Стратегический очерк войны 1914 - 1918 гг. Ч. 5. М. 1923, с. 73, 108; БРУСИЛОВ А. А. Ук. соч. М. 1963, с. 248.
      25. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Ук. соч. Ч. 7. М. 1923, с. 14; РГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 63, л. 94, 284; ф. 2031, оп. 1, д. 1532, л. 76 - 76об.
      26. ШАВЕЛЬСКИЙ Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Нью-Йорк. 1954, с. 234 - 235.
      27. ВОЕЙКОВ В. Н. Ук. соч., с. 187; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 1. Париж. 1921, с. 37.
      28. ПОРОШИН А. А. Падение русской монархии и генерал Алексеев. В кн.: Падение империи, революция и гражданская война в России. М. 2010, с. 53 - 69; ПРОНИН В. М. Последние дни царской Ставки. Белград. 1930, с. 8 - 9.
      29. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 37, л. 1 - 2; РОДЗЯНКО М. В. Ук. соч., с. 219, 278; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 12 - 13; ЛУКОМСКИЙ А. С. Из воспоминаний. - Архив русской революции, 1924, т. 2, с. 22; Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 4 - 9, 11, 14, 22 - 24, 28.
      30. Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 24 - 31; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 15 - 20.
      31. Красный архив, 1927, т. 2(21), с. 33 - 45; РОДЗЯНКО М. В. Государственная дума и февральская 1917 года революция. - Архив русской революции, 1922, т. 6, с. 58 - 59; Из дневника генерала В. Г. Болдырева. - Красный архив, 1927, т. 4(23), с. 250 - 251.
      32. ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 23 - 24; ЛУКОМСКИЙ А. С. Ук. соч., с. 22 - 23.
      33. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 25, л. 1 - 2; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 26 - 32; Из дневника генерала М. В. Алексеева. - Русский исторический архив (Прага), 1929, сб. 1, с. 53; Красный архив, 1927, т. 2(21), 64, 68 - 69.
      34. ГАРФ, ф. 5829, оп. 1, д. 7, л. 39 (Деникин - Лукомскому, 24.XI.1921); ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 29 - 30; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 9 - 10.
      35. РГВИА, ф. 372, оп. 1, д. 41, л. 41 - 43; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 18.
      36. Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 16, 20 - 21; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 78.
      37. Верховное командование в первые дни революции. - Архив русской революции, 1925, т. 16, с. 279 - 288; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 22 - 23.
      38. ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 64 - 68; Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 36 - 37.
      39. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 18 - 19; ПРОНИН В. М. Ук. соч., с. 71 - 73; НЕЗНАНСКИЙ В. И. Крушение Великой России и Дома Романовых. Париж. 1930, с. 519 - 527.
      40. Красный архив, 1927, т. 3(22), с. 51 - 53, 65, 68 - 70.
      41. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 604, л. 5 - 9, 11; ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Ук. соч. Ч. 7. Прилож. 6, с. 142, 150.
      42. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., с. 48 - 78.
      43. ГОЛОВИН Н. Н. Военные усилия, с. 199.
      44. ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября. В кн.: Генерал М. В. Алексеев. Екатеринодар. 1918, с. 9 - 10; Государственное совещание. М. -Л. 1930, с. 198 - 206; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 13.
      45. БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 19 - 20; ГУЧКОВ А. И. Из воспоминаний. - Последние новости, 27.IX.1936; ТРУБЕЦКОЙ Г. Н. Годы смут и надежд. 1917 - 1919. Монреаль. 1981, с. 31.
      46. День, 31.VIII.1917; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 163, л. 36 - 37.
      47. КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 14 - 15; БОНЧ-БРУЕВИЧ М. Д. Вся власть Советам. М. 1957, с. 173 - 174; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20; ЛЕМБИЧ М. Великий печальник. Верховный руководитель Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев. Омск. 1919, с. 16.
      48. День, 2, 27.IX; 3.X.1917; Речь, 26.IX; 7, 8.Х.1917; Дело народа, 11.Х.1917; НАБОКОВ В. Д. Временное правительство и большевистский переворот. Лондон. 1988, с. 142 - 143; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20.
      49. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце. - Грани, 1982, N 125, с. 171 - 174.
      50. ГАРФ, ф. 5881, оп. 1, д. 449, л. 1 - 3; ф. 1313, оп. 1, д. 1, л. 1 - 7; КАВТАРАДЗЕ А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917 - 1920 гг. М. 1988, с. 32.
      51. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 167; БОРИСОВ В. Ук. соч., с. 20 - 21; КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 15.
      52. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 19 - 21.
      53. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 5 - 6; ХАРЛАМОВ В. Юго-Восточный союз в 1917 году. - Донская летопись (Вена), 1923, N 2, с. 285 - 286, 289; Белое дело (Берлин), 1926, т. 1, с. 77 - 82.
      54. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 13.
      55. Там же, ф. 3510, оп. 1, д. 5, л. 1 - 2; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 40238, оп. 1, д. 1, л. 15 - 15об.; д. 5, л. 4 - 5.
      56. ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе. В кн.: В память 1-го Кубанского похода. Белград. 1926, с. 13 - 14.
      57. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 6, 11 - 16; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 19 - 21, 45 - 46; ГОЛОВИН Н. Н. Российская контрреволюция в 1917 - 1918 гг. Ч. 2, кн. 5. Рига. 1937, с. 56 - 62.
      58. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 605, л. 25; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 220 - 227, 218 - 219.
      59. ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 2, с. 223; ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе, с. 13 - 14.
      60. БОГАЕВСКИЙ А. П. 1918 год. Ледяной поход. Нью-Йорк. 1960, с. 129 - 133; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 2, с. 303, 316, 324 - 325; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 258 - 261, 265.
      61. ЛЬВОВ Н. Алексеев в Кубанском походе, с. 14.
      62. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 607, л. 31 - 32; ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября, с. 10; ЛИСОВОЙ Я. М. Заседание Политического совета Добровольческой армии 15 января 1918 г. - Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 99.
      63. ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 2, с. 341 - 342; ЛИСОВОЙ Я. М. Ук. соч., с. 97; ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 607, л. 25 - 26, 31 - 32.
      64. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 268 - 272; Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 153 - 155, 142 - 143.
      65. Странички недавнего. (Из переписки П. Н. Милюкова с М. В. Алексеевым). - Новое время (Белград), 10.VI.1921; Письма белых вождей. - Белый архив (Париж), 1926, т. 1, с. 142- 152; 1928, т. 1 - 2, с. 189.
      66. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 17 - 18.
      67. ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 49; Новое время (Белград), 26.IV; 3, 10.V; 10, 26.VI.1921; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 282 - 290; Последние новости (Париж), 3, 6.IV.1924.
      68. КИРИЛИН Ф. Ук. соч., с. 16 - 17; ГАРФ, ф. 5936, оп. 1, д. 59, л. 2 - 4.
      69. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 25, л. 1 - 2; ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 175 - 181; ФЛУГ В. Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году. - Архив русской революции, 1923, т. 9, с. 243 - 244; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты. Т. 3. Берлин. 1924, с. 97 - 98.
      70. МЕЛЬГУНОВ С. П. Судьба императора Николая II после отречения. Париж. 1951, с. 303; ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 18; СУВОРИН А. Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, с. 89 - 90.
      71. ГАРФ, ф. 5936, оп. 1, д. 59, л. 2 - 2об.
      72. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 291; Вечернее время (Новочеркасск), 7, 9.VII.1918; Монархист. Вып.1. Ростов-на-Дону. 1918, с. 18.
      73. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 606, л. 76 - 77; Документы германского посла в Москве Мирбаха. - Вопросы истории, 1971, N 9, с. 124 - 129; МЕЛЬГУНОВ С. П. Немцы в Москве. 1918 г. -Голос минувшего на чужой стороне, 1926, N 1, с. 166 - 168; Красная книга ВЧК. Т. 1. М. 1920, с. 187 - 189.
      74. ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 27, л. 1 - 4; ф. 5827, оп. 1, д. 54, л. 1 - 3; Памятка русского монархиста. Берлин. 1927, с. 25 - 26; Монархист. Вып. 1, с. 26 - 28.
      75. Вечернее время (Новочеркасск), 15.XII.1918; ДАНИЛОВ Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж. Б.г., с. 358.
      76. АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 293 - 294; ГАРФ, ф. 6435, оп. 1, д. 26, л. 1 - 3; ф. 5881, оп. 2, д. 754, л. 93 - 95.
      77. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 3, с. 180, 264, 267; Архив русской революции, 1922, т. 4, с. 242 - 244; СОКОЛОВ К. Н. Правление генерала Деникина. София. 1921, с. 44.
      78. ГАРФ, ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 131; ф. 5881, оп. 1, д. 180, л. 179 - 180; ф. 9431, оп. 1, д. 130, л. 1об.
      79. Там же, ф. 5827, оп. 1, д. 54, л. 1; д. 142, л. 2 - 4; ф. 6683, оп. 1, д. 15, л. 126 - 128.
      80. АВАЛОВ 3. Независимость Грузии в международной политике. Париж. 1924, с. 240; АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. М. Дневники, записи, письма, с. 301 - 303; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 3, с. 241 - 243.
      81. ЛЬВОВ Н. Н. Екатеринодар, 27 сентября, с. 11; НАЖИВИН И. Кто был генерал Алексеев (письмо писателя к солдатам). Б.м. Б.г., с. 4; Генерал М. В. Алексеев, Екатеринодар. 1918, с. 3; ДЕНИКИН А. И. Очерки Русской смуты, т. 3, с. 271 - 272.
      82. ЛЕМБИЧ М. Ук. соч., с. 7 - 10.