Sign in to follow this  
Followers 0

Захарова Л. Г. Александр II

   (0 reviews)

Saygo

30 июля 1835 г. в минуту душевного смятения Николай I, уезжая в Пруссию навестить больного тестя - короля Фридриха-Вильгельма III,доставил письмо- завещание сыну своему "любезному Саше" на случай "исполнения злых умыслов" врагов (видимо, покушения). Он предупреждал тогда еще юного Александра о возможном повторении печального опыта своего воцарения: "Ежели, что Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, садись сейчас на коня, и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй буде можно без пролития крови. Но в случае упорства, мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию"1. Опасение оказалось излишним. Воцарение Александра II совершилось мирно, ему не нужно было пройти по площади, политой кровью, чтобы сесть на "прародительский" трон, не нужно было казнями возвестить народу о своем восшествии на престол. Однако, впервые обращаясь к Государственному совету, новый царь 19 февраля 1855 г. должен был объявить: "Покойный родитель в последние часы жизни сказал мне: "Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал. Оставляю тебе много трудов и забот""2.

Падение Севастополя в августе 1855 г. подвело черту под созданной Николаем I системой. Из Крымской войны Россия вышла утомленная исполинской борьбой, с истощенными финансами и подорванным денежным обращением. Война обнажила многие недостатки администрации, военной и гражданской. Она показала, что колосс стоит на глиняных ногах. Держава лишилась того "первенствующего положения", которое занимала в Европе после наполеоновских войн, Священный Союз фактически распался, Россия оказалась в изоляции. Следствием этого было за границей - падение авторитета побежденной страны, а внутри империи - недоверие к силе и способности правительства. Александру II предстояло завоевать общественное мнение России и Европы3. И если в 1846 г. в Секретном комитете (Александр в нем председательствовал) говорилось о ненужности при решении крестьянского вопроса "шумной и громкой славы" и "внимания всей Европы"4, то теперь это стало необходимо.

"Прежняя система отжила свой век", - таков общий приговор одного из идеологов этой системы, историка М. П. Погодина, произнесенный им через три месяца после смерти Николая I. А в начале 1856 г. Погодин призывает Александра II искать выход из кризиса на новых путях. "Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!"5 - провозглашает он. Сам этот призыв был откровением, переворотом в сознании тех, кто правил Россией или близко стоял к "верхам". И Александр II видел это лучше других. Секретный комитет 1846 г., председателем которого он был, признал недопустимым при решении крестьянского вопроса употреблять само слово "свобода" - "тут именно слово страшнее дела"6. Через 10 лет слово "свобода" представлялось магическим - ключом к новой жизни.

Насущные политические потребности пришли в столкновение с идеологическими основами николаевской системы. "Если бы Правительство после Крымской войны и пожелало возвратиться к традициям последних времен, то оно встретило бы непреодолимые препятствия, если не в открытом, то, по крайней мере, в пассивном противодействии, которое со временем могло бы даже поколебать преданность народа, широкое основание, на котором зиждется в России монархическое начало"7, - это было осознано в "верхах".

Первенец великокняжеской семьи, Николая Павловича и Александры Федоровны, нареченный Александром, родился 17 апреля 1818 г. в Московском Кремле. Император Александр I находился в тот день в Варшаве в связи с открытием первого сейма Царства Польского. Наследником престола Александр Николаевич был объявлен 12 декабря 1825 г., а через два дня стал свидетелем восстания декабристов. Николай I вынес его на руках к солдатам лейб-гвардии саперного батальона, стоявшим во дворе Зимнего дворца.

Если рождение Александра I приветствовал Г. Р. Державин, то рождение Александра II - В. А. Жуковский, который пожелал ему быть гуманным человеком: "Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек". Поэтическое приветствие было далеко не единственным или главным актом, сопровождавшим рождение великого князя Александра Николаевича. Куда сильнее и важнее для дома Романовых были военные традиции. Через несколько дней после появления на свет Александр назначается шефом лейб-гвардии гусарского полка, в семь лет "пожалован" чином корнета, и далее еще в детском и отроческом возрасте чинами подпоручика, поручика, штаб-ротмистра, ротмистра8.

Воспитание шестилетнего наследника престола было поручено капитану К. К. Мердеру. Боевой офицер, награжденный за храбрость, проявленную при Аустерлице, неоднократно раненный, он с 1809 г. служил дежурным офицером в кадетском корпусе; последние 10 лет своей жизни Мердер провел неотлучно при цесаревиче. Современники единодушны в оценке Мердера как человека высоконравственного, доброго, умного, уравновешенного, волевого (что подтверждает и его дневник). Твердость и строгость характера сочетались в нем с гуманностью (в дневниковой записи 1831 г., отмечая в своем воспитаннике недостаток сострадания к бедным, он расценивал это как свое горе и ставил задачей достигнуть "того, что он будет считать единственным истинным наслаждением - помогать несчастным")9.

Тотчас по воцарении Николай I озаботился общим образованием наследника и избрал ему в наставники Жуковского, известного своей просвещенностью, педагогическим опытом и близкого царской семье: в 1817 - 1820 гг. он преподавал Александре Федоровне, тогда еще великой княгине, русский язык по рекомендации императрицы-матери Марии Федоровны - вдовы Павла I, при которой состоял чтецом10. Доверительные отношения с бабушкой и матерью Александра сыграли свою роль в этом назначении. В течение полугода Жуковский составил специальный "План учения", рассчитанный на 12 лет и одобренный Николаем I. Целью воспитания и обучения провозглашалось "образование для добродетели". Жуковский считал, что "его высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным"11. Религиозное воспитание наследника было поручено законоучителю Г. П. Павскому.

1024px-Kruger%2C_Franz_-_Equestrian_Portrait_of_Grand_Prince_Alexander_Nikolayevich.jpg

640px-Tsar_Alexander_II_-4.jpg

640px-Alexander_II_of_Russia_photo.jpg

640px-Empress_Maria_Feodorovna%2C_1857%2C_Hermitage_Museum.jpg

Законная жена - Мария Александровна, урождённая принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская

Princess_Catherine_Dolgorukov.jpg

640px-%D0%94%D0%BE%D0%BB%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%83%D0%BA%D0%B0%D1%8F%2C%D0%95%D0%BA%D0%B0%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B0.jpg

Екатерина Михайловна Долгорукова, морганатическая жена (ниже ее изображение шкодливой рукой комбинатора рукой Александра)

В результате Александр получил довольно разностороннее образование. Особое внимание уделялось истории. Жуковский считал, что "история из всех наук самая важнейшая, важнее философии, ибо в ней заложена лучшая философия, то есть практическая, следовательно полезная", что "сокровищница просвещения царского есть история, наставляющая опытами прошедшего, или объясняющая настоящее и предсказывающая будущее. Она знакомит государя с нуждами его страны и его века. Она должна быть главною наукою наследника престола"12. История преподавалась отечественная и всеобщая, включая специальный курс на французском языке "Введение в историю революции" (1789 г. во Франции). И сам ученик выделял историю среди других предметов, любил ее. Николай I часто дарил сыну в день рождения или по другим поводам книги по истории13.

Продуманная программа воспитания и образования наследника с самого начала натолкнулась на чуждую ей традицию двора и установку отца-самодержца. Только что приступив к своим обязанностям воспитателя (завершая в Дрездене составление "Плана учения"), Жуковский уловил грозящую его делу и его питомцу опасность и излил свою тревогу в письме к императрице-матери от 2(14) октября 1826 г.: "Я в газетах прочитал описание развода, на котором наш маленький великий князь явился верхом и пр. (речь идет о ежедневном утреннем разводе войск. - Л. З.). Эпизод, государыня, совершенно излишний в прекрасной поэме, над которой мы трудимся. Ради Бога, чтобы в будущем не было подобных сцен. Конечно, зрители должны были восхититься появлением прелестного младенца; но какое же ощущение произвело подобное явление на его разум. Не понуждают ли его этим выдти преждевременно из круга детства? Не подвергается ли он опасности почитать себя уже человеком?.. К тому же эти воинственные игрушки не испортят ли в нем того, что должно быть первым его назначением. Должен ли он быть только военным, действовать в сжатом горизонте генерала? Когда же будут у нас законодатели? Когда будем смотреть с уважением на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность! Государыня, простите моим восклицаниям; но страсть к военному ремеслу стеснит его душу: он привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве - казарму. Мы видели плоды этого: армии не составляют могущества государства. Если царь занят одним устройством войска, то оно годится только на то, чтобы произвести 14-е декабря". И в "Плане учения" Жуковский провозгласил: "Истинное могущество государя не в числе его воинов, а в благоденствии народа"14.

"Желал бы убедиться, - отметил спустя три года и Мердер, - что частые появления его высочества на парадах, видя, что из парада делают государственное дело, не будет иметь на него дурных последствий: легко может ему придти мысль, что это действительно дело государственное, и он может ему поверить". Но жизнь убеждала в другом. Александр с детства полюбил смотры, парады, военные праздники, военные игры, в которых часто принимали участие и Николай I и его братья, и пронес это увлечение через всю жизнь. И если Николай I иногда проявлял тревогу по поводу излишнего увлечения сына парадной стороной военного дела, то по совершенно иным мотивам, чем его воспитатели. В 1832 г. он выговаривал Мердеру: "Я заметил, что Александр показывает вообще мало усердия к военным наукам; я хочу, чтобы он знал, что я буду непреклонен, если замечу в нем нерадивость по этим предметам; он должен быть военным в душе, без чего он будет потерян в нашем веке"15.

Понятно поэтому, что попытка Жуковского с самого начала ограничить занятия военным делом шестью летними неделями в году не удалась. Из бойкого в военной игре подростка выходил молодцеватый, ловкий офицер. Он любил Марсово поле, с удовольствием красовался на парадах, вызывая восторг окружающих и неумолчные крики "ура". Формулярный список тщательно фиксирует по дням частые, постоянно сменяющие друг друга военные мероприятия, будничные и праздничные, но неизменно регулярные. Формировался человек военный по своим привычкам, мироощущению, окружению.

Обстановка и атмосфера в большой семье Николая I отличались доброжелательностью, естественностью, искренностью. Юноше не грозила раздвоенность, свойственная Александру I. "Нежное чувство к родителям одно из прекрасных качеств великого князя", - заключает Мердер. И так же привязан Александр к сестрам и братьям, для которых устраивает фейерверки и другие забавы, делает подарки, в случае разлуки пишет письма. Вообще он очень любил дом. В 1828 г., возвращаясь из первой поездки за границу к деду, прусскому королю, при виде Царского Села мальчик "был вне себя от радости". Восторженно реагировал он на красоту природы: "услышав в поле пение жаворонков, прыгал от радости". Даже сочинение его по истории (об Александре Невском) начиналось с описания красоты природы16. Воспитатели отмечали сердечность, чувствительность, веселый нрав, общительность и естественность поведения, хорошие манеры, храбрость наследника престола.

Очевидны были для окружающих и умственные его способности - однако в, сочетании с отсутствием усердия, постоянства., глубокого внутреннего интереса к чтению, занятиям; малейшая трудность, препятствие приводит его "в некоторый род усыпления и бездействия". Даже после удачно сданных годовых экзаменов зимой 1828 г., которыми остался доволен Николай I, Мердер отмечает, что это результат не столько собственного труда ученика, сколько усилий учителей и репетиторов, что великому князю недостает "постоянной деятельности, что слишком часто его приходится "понуждать"" к вниманию и работе. О том же тревожился и Жуковский, увещевая своего воспитанника: "Владейте собою, любите труд, будьте деятельны".

Бывало, Александр дает слово исправиться и на какое-то время становится прилежным, иногда даже с отчаянием говорит воспитателю, что не хотел бы родиться великим князем, признается, что "ему случается весьма часто не на шутку сердиться на тех, которые ему напоминают его долг". В конце концов Мердер приходит к заключению, что "лень у Александра Николаевича есть главный недостаток, от которого проистекают все прочие": самоуверенность, отсутствие сильных желаний, настойчивости, временами повторяющиеся периоды апатии17 . Досуг, праздники, дни рождений он проводил с друзьями, среди которых - сыновья Мердера, дети высшей знати и сановников из ближайшего окружения Николая I, братья Адлерберги, Фредериксы, воспитанники кадетских корпусов. Изредка в эту компанию подростков приглашались и девочки. С 10 - 11 лет наследник престола иногда приглашался к большому столу родителей, умел себя вести, вызывая похвалы, а со стороны женщин и восхищение. Общительность, любовь к светской жизни были свойственны ему и в зрелые годы.

В день совершеннолетия (16 лет) Александр произнес "клятвенное обещание в лице наследника престола" в большой церкви Зимнего дворца и в Георгиевском зале при торжественном собрании по случаю вступления в действительную службу. К присяге его готовил по поручению Николая I M. М. Сперанский. Сообщая о событиях этого "важного дня" Мердеру, которого считал "вторым отцом", Александр Николаевич не забыл перечислить в письме и полученные подарки: "от папы коллекцию российских исторических медалей и две турецкие сабли, от мамы - большой надувающийся глобус, часы узнавать время на всей земле... Костя подарил мне разные охотничьи вещи, а сестрицы свои портреты, сделанные Брюлловым"18. В тот же день финский минералог Н. Норденшильд открыл на Урале драгоценный минерал и назвал его в честь совершеннолетия наследника престола александритом. Шел "окончательный период учения", когда высшие государственные сановники читали будущему императору необходимые ему практические курсы. Сперанский в течение полутора лет вел с ним "беседы о законах". И хотя к тому времени бывший конституционалист стал вполне благонамеренным сторонником "чистой монархии", он все же внушал своему ученику уважение к закону, понятие о "пределах власти", проводил границу между самодержавием и самовластием. Читались еще три курса: министра финансов Е. Ф. Канкрина - "Краткое обозрение русских финансов"; советника Министерства иностранных дел Ф. И. Брунова об основах внешней политики России с царствования Екатерины II; генерала А. Жомини о военной политике и стратегии России. Программа образования была окончена весной 1837 года; оставалось лишь совершить путешествия для ознакомления с Россией и Европой.

Путешествие по России длилось с мая по декабрь 1837 г., согласно личной инструкции Николая I, вместе с наставниками, воспитателями и свитой. По выражению Жуковского, состоялось "всенародное обручение наследника с Россией". Посетили 29 губерний Европейской России, главным образом центральные, Северный Кавказ, Закавказье, Крым, Западную Сибирь до Тобольска. При отсутствии железных дорог такое путешествие предоставляло мало возможностей для глубоких наблюдений, особенно учитывая множество торжественных встреч, всевозможных смотров, увеселений. И все же Александр видел страну, получил 16 тыс. прошений, в Сибири видел декабристов и, проникшись состраданием, ходатайствовал перед отцом о смягчении их участи.

Путешествие в чужие края длилось больше года (май 1838 - июнь 1839 года). Сначала Александр посетил вместе с Николаем I Берлин и Стокгольм, затем по наставлению отца - Швецию, Данию, дюжину немецких и итальянских герцогств и королевств, Австрию, Голландию, Англию. Обращает на себя внимание отсутствие в маршруте путешествия Франции. За время странствий наследник российского престола получил немало орденов и дипломов (почетного члена Датской академии изящных художеств, Римской академии итальянской литературы, доктора прав Оксфордского университета и др.). Это дополнило пестрый список отечественных званий (канцлер Александровского университета в Финляндии с 1825 г., почетный член императорской Академии наук с 1837 г., почетный член университетов - Петербургского с 1841 г., Московского с 1851 г.).

Заграничное путешествие решило личную судьбу Александра. Он увлекся 15-летней принцессой Марией Гессен-Дармштадтской, увидев ее в театре, о чем на следующий же день написал отцу. В марте 1840 г. состоялась помолвка, а 16 апреля 1841 г. - венчание. Будущая императрица (наречена в России Марией Александровной) приходилась племянницей императрице Елизавете Алексеевне, супруге Александра I. Династические связи с немецкими правящими домами были в традиции Романовых. В этом браке Александр II имел шесть сыновей и одну дочь, в которой "души не чаял"19.

Настроение и чувства Александра той поры живо отражены в его письмах к самому близкому другу Александру Адлербергу (в дальнейшем, в 1870 - 1881 гг., - министр императорского двора и уделов; ему он писал с семи лет и до конца жизни). Письма к "милому Саше" вскоре после женитьбы ("язык чешется, давно не с кем поболтать") полны восторженных восклицаний. Молодой супруг счастлив и склоняет своего друга к женитьбе ("когда-то увижу я тебя, любезный Саша, также женатым?"). И в тех же письмах - восторженное описание красавиц, которыми, видимо, оба увлекались прежде. Другой предмет интересов, который сам автор писем называет "серьезным", это смотры, маневры, посещение лагерей. Молодцеватым, жизнерадостным, однако не обременяющим себя серьезными государственными трудами выглядит будущий самодержец в этих письмах20.

Но хотя сам Александр не проявлял большого интереса и рвения к делам политическим, он постепенно втягивался в них. По возвращении в 1839 г. на родину, он назначается присутствующим в Государственный совет, в следующем году - в Комитет министров, а в 1841 - 1842 гг. членом этих высших государственных учреждений. Наследнику поручаются все более важные дела, среди которых особое значение имел крестьянский вопрос.

Назначенный председателем Секретного комитета по крестьянскому делу (1846 г.), 28-летний наследник престола проявил приверженность к существующим порядкам. В журнале Комитета признано: "Доколе Россия, по непредвиденным судьбам, не утратит своего единства и могущества, дотоле другие державы не могут служить ей примером. Колосс сей требует иного основания и иных понятий о свободе не только крестьян, но и всех состояний", свобода в России должна состоять "в повиновении всех законам, исходящим от одного высшего источника"21. Не больший результат принес и другой Секретный комитет - о дворовых людях (1848 г.), работавший также под председательством Александра. Ввиду революционных событий в Европе он добивался ужесточения цензуры путем учреждения секретного "Бутурлинского" комитета (цензуры над цензурой). Настаивая на участии в нем барона М. А. Корфа, он говорил: "Речь идет о том, чтобы завязать ожесточенный бой (с литературой, прессой. - Л. З.),., а Вы внезапно ретируетесь с поля сражения"22.

Возможно, в позиции наследника престола больше, чем убеждение, проявлялась зависимость от отца, несамостоятельность. Никакого стремления к освобождению крестьян или склонности к либерализму он до своего воцарения не выказывал, в отличие от брата, великого князя Константина. И только крутое изменение объективных обстоятельств, неподвластных даже самодержавному монарху, вынудит его в дальнейшем поступиться традиционными понятиями.

Гражданские дела занимали не первостепенное место в государственной деятельности Александра. По-прежнему основное его внимание и интерес были сосредоточены на армии. Он продолжал подниматься в военных чинах, званиях и должностях: в 1844 г. получил "полного генерала", в 1849 г. после смерти дяди, великого князя Михаила Павловича, занял пост главного начальника военно-учебных заведений, вступил в командование гвардейским корпусом, который по повелению Николая I выступил для подавления революции в Венгрии. В 1852 г. произведен в главнокомандующие гвардейским и гренадерским корпусами. Николай I не раз объявлял сыну в рескриптах свою "душевную благодарность" за его "неусыпные заботы о войске"23. 21 февраля 1854 г., когда Петербургская губерния "при появлении англо- французского флота в виду Кронштадта" была объявлена на военном положении, наследник престола начальствовал над всеми войсками, направленными для обороны в Петербург24.

Александр вступил на престол в возрасте 36 лет. Внешний облик его в это время запечатлел секретарь американского посла А. Уайт: "Он был высок, как все Романовы, красив и держался с большим достоинством, но у него было гораздо меньше величественности и полностью отсутствовала неуместная суровость его отца"25. Приятную внешность Александра II отмечали все писавшие о нем. Однако многие при этом критиковали его холодные и сдержанные манеры или стремление походить на отца, что создавало впечатление "плохой копии" или "безжизненной маски".

Из множества характеристик Александра II особенной глубиной и проницательностью отличаются принадлежащие перу фрейлины А. Ф. Тютчевой, дочери известного поэта: "Император - лучший из людей, - записывает она в дневнике в январе 1856 года. - Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране и в мирное время, где приходилось бы только охранять. Но ему недостает темперамента преобразователя. У императрицы тоже нет инициативы... Они слишком добры, слишком чисты, чтобы понимать людей и властвовать над ними. В них нет той мощи, того порыва, которые овладевают событиями и направляют их по своей воле; им недостает струнки увлечения... Сам того не ведая, он вовлечен в борьбу с могучими силами и страшными стихиями, которых он не понимает. ...Они (императорская чета. - Л. З.) не знают, куда идут"26.

Первые шаги Александра II утверждали и продолжали политику Николая I27. А после падения Севастополя Александр II сам отправился в Николаев, лично наблюдая за возведением укреплений, ездил осмотреть крепость Очаков, укрепления в Одессе, посетил главную квартиру Крымской армии в Бахчисарае. Но эти усилия уже были напрасны. Россия не могла продолжать войну. На международной арене она оказалась изолированной, внутренние силы ее были подорваны, недовольство охватило все слои общества. Обладая здравым и трезвым умом, определенной гибкостью, совсем не склонный к фанатизму, Александр II при участии компетентных сановников начал эмпирически, не имея никакой общей программы, принимать новые решения, не укладывавшиеся в старую систему и даже прямо противоположные ей, встал на путь реформ.

Парижский договор и манифест 19 марта 1856 г., закончившие Крымскую войну, знаменовали важный шаг Александра II по пути новых решений в правительственной политике. Традиционная ставка на Священный Союз оказалась битой, в Европе складывалась новая расстановка сил. Венская система, завершившая эпоху наполеоновских войн, изжила себя, роль Франции на континенте усилилась, с чем предстояло считаться русской дипломатии. Престарелый канцлер К. В. Нессельроде, прослуживший при Николае I все его тридцатилетнее царствование и олицетворявший старую систему, был сменен человеком иной формации и иной ориентации - А. М. Горчаковым.

Объявляя манифестом об условиях заключенного мира, царь очень осторожно высказался в нем и о необходимости совершенствовать внутреннее благоустройство России и о законах, "для всех равно справедливых". Этого неопределенного заявления хватило, чтобы насторожилось и взволновалось дворянство. Отвечая на распространившиеся и дошедшие до него тревоги, Александр II 30 марта 1856 г., обращаясь к предводителям дворянства в Москве, сказал: "Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния... Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу"28.

Контуры нового курса постепенно вырисовывались. Прежде всего рухнул запрет, наложенный Николаем I на печатное слово: 3 декабря 1855 г. был закрыт Высший цензурный комитет. Александр II согласился с мнением председателя комитета Корфа, который докладывал, что цензурный террор "приводит иногда до цели противоположной, распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она читается с жадностью и против нее бессильны все полицейские меры"29. "Севастополь ударил по застоявшимся умам" и после "мертвенного оцепенения, в которое до сих пор была погружена страна" (В. О. Ключевский), слово, как выражение внутреннего раскрепощения, превратилось в общественную силу, оттеснившую страх. Гласность стала первым проявлением оттепели.

Последовало и уничтожение стеснений, введенных в университетах после 1848 г., разрешены свободная выдача заграничных паспортов, создание акционерных обществ и компаний; поощрялось расширение российскими подданными торговых связей с иностранными государствами, а к коронации была объявлена амнистия политическим заключенным - оставшимся в живых декабристам, петрашевцам, участникам польского восстания 1830 - 1831 гг.; 9 тыс. человек освобождались от полицейского надзора30.

26 августа 1856 г. в Успенском соборе Кремля свершился обряд коронования Александра II. Французский посол граф Ш. де Морни еще задолго до приближения к Успенскому собору первым среди всех дипломатов покинул свою карету и проделал оставшийся путь с непокрытой головой, демонстрируя особое почтение и расположение своего правительства к Александру II. И действительно, Франция и Россия, преодолевая груз старых традиций, шли на сближение и контакты. Уже в январе 1857 г. Александр II конфиденциально сообщил брату Константину: "Я вижу в союзе с Францией залог будущего спокойствия Европы"31. С 14 августа по 22 сентября шло беспрерывное празднество, но не только оно. Здесь, в первопрестольной столице, куда со всех концов России съехались наиболее знатные представители дворянства и высшие чины администрации, осторожно нащупывались возможные пути решения крестьянского вопроса.

С согласия Александра II незадолго до того назначенный министр внутренних дел С. С. Ланской (в молодости причастный к движению декабристов) вел переговоры с предводителями дворянства о возможности выступления высшего сословия с инициативой освобождения крестьян - подачи адресов на имя царя. Александр II, часто поступавший самовластно, в этом "деликатном" и одновременно "страшном" вопросе хотел во что бы то ни стало добиться не только поддержки дворянства, но и его почина. Первый дворянин империи, каким считал и осознавал себя Александр II, хотел обоснования своих действий в деле, затрагивавшем самые устои государства и общества, волей первого сословия.

Что это именно так, видно из речи царя в Государственном совете 28 января 1861 года. Торопя Совет с одобрением реформы, он обратил его внимание на два обстоятельства: что "всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства" (опасность крестьянских волнений. - Л. З.) и что "приступ к делу сделан был по вызову самого дворянства"32. Однако дворянство в 1856 г. не спешило с эмансипацией. И только один виленский генерал-губернатор В. И. Назимов, личный друг Александра II из его военного окружения, обещал склонить дворянство своих губерний (Виленская, Ковенская, Гродненская) к выступлению с нужной правительству инициативой.

В ожидании "инициатив" дворянства Александр II не предпринимал решительных шагов, хотя конкретные варианты отмены крепостного права были ему известны, например, проект освобождения крестьян в имении его тетки великой княгини Елены Павловны с. Карловке Полтавской губернии, задуманный в качестве принципиального образца для предстоящей общей реформы. Проект, составленный директором Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел - лидером либеральной бюрократии Н. А. Милютиным, был подписан не им, а подан от имени Елены Павловны, чтобы избежать раздражения и отрицательной реакции Александра II, который считал Милютина "красным". Усыпить бдительность царя не удалось. Он разгадал и авторство Милютина и не желал, чтобы инициатива возлагалась на правительство; как это предусматривалось проектом. Отметив в резолюции, что записка составлена, видимо, "одним из директоров департаментов", он отклонил ее. "Я выжидаю, чтобы благомыслящие владельцы населенных имений сами высказали, в какой степени полагают они возможным улучшить участь своих крестьян", - разъяснял он свою позицию33.

В отклоненном проекте предлагалось освобождение крестьян с землей за выкуп, превращение их в мелких земельных собственников при сохранении крупного помещичьего землевладения. Огромная роль отводилась при этом государственной власти, которая выступала с инициативой преобразований и должна была опираться на "просвещенное" дворянство - "инициативная монархия", проводящая прогрессивные реформы34. Двумя годами позже, в октябре - ноябре 1858 г., под давлением новых обстоятельств и новой расстановки сил отмена крепостного права пошла как раз по этому пути, однако на исходе 1856 г. Александр II, в нерешительности и ожидании адресов от дворянства, начал с того, что лично ему уже было знакомо по опыту: в традициях николаевской системы учредил очередной Секретный комитет по крестьянскому делу.

Секретный комитет, составленный в большинстве своем из крепостников, бездействовал, однако решимость царя оказалась непоколебимой. Об этом свидетельствуют и его поступки, и рассказы мемуаристов. Летом 1857 г., находясь с семьей на отдыхе за границей, он встретился и беседовал с видными государственными и общественными деятелями, отечественными и зарубежными, о крестьянском вопросе в России. С послом во Франции графом П. Д. Киселевым, в прошлом министром Николая I (его "начальником штаба" по крестьянскому делу), который настаивал на освобождении крестьян с землей; с великой княгиней Еленой Павловной, с бароном А. Гакстгаузеном, известным немецким ученым, знатоком аграрного вопроса, посетившим Россию в начале 1840-х годов и написавшим исследование о русской общине, консерватизм и монархизм которого сочетались с уверенностью в неизбежности отмены крепостного права, и др.; ознакомился и с первыми, только что вышедшими номерами "Колокола". Он срочно требует прислать из Петербурга бумаги Секретного комитета, членом его назначает своего брата Константина Николаевича, сторонника реформ и покровителя либеральной бюрократии. Воспитателем наследника престола, Николая Александровича, он назначает недавно еще опального либерала, автора одной из первых записок об освобождении крестьян профессора права К. Д. Кавелина.

По прибытии в Петербург он торопит Секретный комитет с принятием решений. Подоспевший к этому моменту Назимов, с которым Александр II встречался по пути следования на отдых, доставляет в столицу долгожданную "инициативу" дворянства своих губерний - всеподданнейший адрес с просьбой об освобождении крестьян, правда, без земли. Но условия, оговоренные дворянством, не интересовали самодержца. Важен был сам факт подачи адреса. Александр II требует немедленных решений Секретного комитета. Неспособный сопротивляться монарху Комитет одобряет рескрипт на имя Назимова, хотя заложенная в этом важнейшем правительственном документе программа составлялась вне его стен. Более того, в растерянности Секретный комитет дает согласие министру внутренних дел на рассылку его всем начальникам губерний (что затем предрешило вопрос о публикации этого документа). Гласность этого первого шага на пути к решению крестьянского вопроса отрежет правительству путь к отступлению. Фактически вопреки воле петербургского и московского дворянства столичным губерниям были навязаны аналогичные рескрипты (формально со ссылкой на их адреса). Начало делу освобождения крестьян от крепостного ига положено. Именно по этому поводу Герцен скажет об Александре II - "Ты победил, Галилеянин!"

Открытие в 1858 г. в 46 губерниях Европейской России дворянских комитетов для обсуждения проектов реформы выявило наличие в дворянстве крепостнического большинства и либерального меньшинства, что ставило Александра II перед необходимостью выбора, определения своей позиции. Тем временем со всех сторон поступали сведения о напряженном ожидании крестьянством освобождения. Особенно сильное впечатление на царя произвело известие о волнениях в Эстляндской губернии (соседствующей с Петербургом), вызванных неприятием местной реформы, не обеспечивавшей крестьян землей.

Попытка Александра II подтолкнуть помещиков к ускорению подготовки реформы собственным примером, издав указ об освобождении удельных крестьян без земли (20 июня 1858 г.), оказалась неудачной: они не приняли такого освобождения. И не требовалось большой дальновидности, чтобы предугадать аналогичную позицию помещичьего крестьянства. Личные наблюдения Александра II во время путешествия по центральным губерниям России в августе - сентябре 1858 г. убеждали в том же, и еще - в сохранившихся надеждах крестьянства на царя. Значительное влияние на Александра II оказал и его ближайший друг, генерал-адъютант Я. И. Ростовцев, признавший к тому времени либеральное требование освобождения крестьян с землей за выкуп. Под сильным нажимом Александра II, можно сказать, по его требованию, Главный (бывший Секретный) комитет принял именно такую программу освобождения.

Царь даже дал согласие (после двукратного отказа) в марте 1859 г. поставить Н. А. Милютина товарищем министра внутренних дел. Одновременно он утвердил состав нового нетрадиционного государственного учреждения для подготовки проектов крестьянской реформы - Редакционных Комиссий под председательством Ростовцева. И хотя при обсуждении проектов в Главном комитете и Государственном совете делались поправки под натиском реакционных и консервативных сил, Александр II подписал "Положения 19 февраля 1861 г." вопреки мнению большинства Государственного совета. Это главное дело царствования Александра II дало основание современникам назвать его Царем-Освободителем.

Государственные заботы, многочисленные и разнообразные, были подчинены в сознании Александра II (как показывают его письма брату Константину) одной цели, всепоглощающей, над всем доминирующей - восстановить престиж и величие "дорогой нашей России" после поражения в Крымской войне. Это величие понимается как дальнейшее расширение империи, укрепление ее внешнего могущества. Александр II выражает удовлетворение успехами русской дипломатии на Дальнем Востоке - новыми приобретениями по Амуру, радостно сообщает брату о победах русского оружия на Кавказе, о пленении Шамиля летом 1859 года. В 1861 г. он сохраняет в распоряжении наместника Кавказа князя А. И. Барятинского все бывшие под его началом военные силы. И это при критическом состоянии финансов, при крайней обременительности расходов на кавказские дела, составлявших шестую часть бюджета страны. Более того, Александр II готов вторгнуться в Малую Азию в случае войны или падения турецкого владычества на Балканах35.

Тональность сообщений о внутренних делах, о финансах и крестьянском вопросе в этих письмах иная - сдержанность, краткая информативность, сознание необходимости перемен, лишенное яркой эмоциональной окраски, характерной для описания дел военных и внешнеполитических. Очевиден приоритет имперских амбиций в заботах и представлениях Царя-Освободителя. Не "улучшение быта" подданных, как это официально провозглашалось, а дальнейшее расширение и усиление империи было его целью. Иначе нельзя объяснить тот факт, что государство не вложило в крестьянскую реформу ни одного рубля, что при этом более трети бюджета шло на военные расходы, что выкупная операция, разорительная для крестьян, считалась выгодной для государства. Кажется, стремление Николая I видеть в сыне человека "военного в душе" дало свои плоды.

Характерна реакция Александра II на недовольство крестьян условиями реформы - уменьшением наделов и высокими повинностями и выкупными платежами. Выступая 15 августа 1861 г. в Полтаве перед крестьянскими старостами, он заявил: "Ко мне доходят слухи, что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, как та, которую я вам дал. Исполняйте чего требуют закон и Положение. Трудитесь и работайте. Будьте послушны властям и помещикам". Циркуляром Министерства внутренних дел начальникам губерний от 2 декабря 1861 г. предписывалось, чтобы местные власти в своих объяснениях с крестьянами указывали на эти слова императора. Не насторожило Александра II и беспокойство министра финансов, который неоднократно докладывал о тяжести выкупных платежей для крестьян и обременительности для бюджета непроизводительных расходов, в первую очередь военных. Так, во всеподданнейшем докладе 1866 г. Рейтерн отмечал: "Затруднение, с которым поступают выкупные платежи, в некоторых, по крайней мере, случаях происходит от того, что эти платежи превышают средства крестьян"36.

Жесткость позиции царя органично уживалась с патриархально- сентиментальным отношением его к народу: "Вы мои дети, а я вам отец и молю бога за вас, так же как и за всех, которые, как и вы, близки моему сердцу", - говорил он в 1863 г. депутации старообрядцев, обратившихся с адресом к Царю- Освободителю37 . Великий акт отмены крепостного права не поколебал традиционного отношения к народу, в котором он видел источник сил и средств для усиления монархии, расширения империи, укрепления ее престижа. Духовное родство Царя-Освободителя с его предшественниками на российском престоле проявляется и в представлении о незыблемости, неограниченности самодержавной власти в России, что в полной мере заявляет о себе в годы реформ.

Либерализм Александра II в крестьянском вопросе сочетается с самодержавной неприязнью к нарождающейся гласности, к инакомыслию, с готовностью поставить преграду "необузданности нашей литературы, которой давно пора было положить узду"38. И это не вспышка минутного раздражения. Внутреннее неприятие либерализма пробивается наружу, когда он дает себе волю. Брату - наместнику Польши - он предлагает "не обращать внимания на критику заграничных журналов и наших собственных либералов и мнимых прогрессистов"39. На пути к отмене крепостного права он своей волей, своим самодержавным словом вынуждал к принятию необходимых решений Секретный и Главный комитеты, подавляя оппозицию крепостников. Но точно так же, как самодержец, он закрыл либеральные Редакционные комиссии - неожиданно для их членов, собравшихся на свое очередное заседание; более того, иногородним было предложено покинуть Петербург.

Александр II дал отставку главному деятелю крестьянской реформы Н. А. Милютину спустя полтора месяца после отмены крепостного права, передав Министерство внутренних дел (т. е. реализацию крестьянской реформы и подготовку земской) его оппоненту, автору контрпроекта П. А. Валуеву. В 1861 г. он сделал неожиданные назначения и по Министерству народного просвещения. Новый министр адмирал Е. Ф. Путятин и попечитель Петербургского учебного округа генерал Г. И. Филиппсон за несколько месяцев своего не только реакционного, но и нелепого управления фактически дали толчок студенческому движению. Созданный Александром II в 1857 г. одновременно с началом гласной подготовки отмены крепостного права Совет министров так и не стал правительственным кабинетом. Полностью послушный своему председателю - монарху, он созывался только по его распоряжению, заседания не подлежали огласке, не протоколировались, нередко прерывались, если Александр II уставал или ему становилось неинтересно. Идея единого правительства не состоялась: напротив, по выражению Валуева, Александр II придерживался в своей деятельности политики "немыслимых диагоналей".

Но если говорить о главном ее направлении в начале 1860-х годов, то остается фактом, что реформы продолжались: в 1862 г. введена гласность государственного бюджета, для подготовки военных реформ во главе Военного министерства поставлен сторонник преобразований Д. А. Милютин; в 1863 г. последовали отмена телесных наказаний (17 апреля, в день рождения императора), новый университетский Устав; в 1864 г. - земская и судебная реформы. Исключая область прерогатив самодержца и высших органов власти, преобразования шли во всех сферах жизни государства и общества.

Признав неизбежность введения начал всесословности, выборности, представительства, правового государства, Александр II не сомневался в незыблемости самодержавной власти. Вопрос о конституции также встал перед ним. Он ставился и дворянством, стремившимся компенсировать свои потери в крестьянской реформе, и отдельными общественными и государственными деятелями, и освободительным движением в Польше и Финляндии. И царь выразил свое отношение к конституции очень определенно. Осенью 1859 г. он с раздражением реагировал на всеподданнейшие адреса дворянства, и либеральные и реакционные, если они содержали намек на конституцию. Он оставил без внимания представленный ему в 1863 г. Валуевым проект, которым предусматривалось проведение ограниченных конституционных преобразований в системе высших законосовещательных органов.

Особенно показательна беседа царя с прусским послом О. Бисмарком 10 ноября 1861 года. На вопрос о возможности в России конституции и либеральных учреждений Александр II ему сказал: "Народ видит в монархе посланника бога, отца и всевластного господина. Это представление, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной зависимости от меня, и я склонен думать, что я не ошибаюсь. Корона дает мне чувство власти, если им поступиться, то понесет ущерб национальный престиж. Глубокое уважение, которым русский народ издревле, в силу прирожденного чувства окружает трон своего царя, невозможно устранить. Я безо всяких сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает, куда мы вообще придем в деле крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие"40.

Действительно, неограниченная власть монарха способствовала проведению реформ, но далеко не только и не столько этими соображениями руководствовался Александр II, отвергая упорно в течение 25 лет саму возможность конституции в России. Он унаследовал устойчивую традицию авторитарно-патриархальной власти, вырос и был воспитан в этой системе; его интеллект и весь психологический и душевный склад сформировались под бдительным оком и влиянием Николая I, в эпоху апогея самодержавия.

Имея здравый и практичный ум, Александр II, по-видимому, не обладал глубиной и прозорливостью. В отличие от наиболее дальновидных государственных деятелей он не понял, что "дерево (крепостное право) пустило далеко корень: оно осеняет и Церковь, и Престол", что внезапное упразднение крепостного права расшатает монолитность империи: "здание Петра I поколеблется", "могут отойти даже части - Остзейские провинции, самая Польша" (слова С. С. Уварова, сказанные М. П. Погодину в 1847 г.)41. Когда такая опасность действительно возникла, Александр II, сообразуясь с силой освободительного движения, пошел на уступки. В Финляндии под натиском широкой, организованной, мирной оппозиции он восстановил сейм, не собиравшийся полвека, лично его открыл в Борго 18 сентября 1863 г. и произнес речь, в которой дважды упомянул о конституционной монархии.

В Польше и Северо-Западном крае развитие событий оказалось драматичным. Выступая в Варшаве в 1856 г., Александр II произнес слова: "Pas de reveries" ("Никаких мечтаний"). Это в крае, лишенном Николаем I всякой автономии после восстания 1830 - 1831 гг. и подчиненном жесткой регламентации. Это в год оттепели, когда "начала свободно дышать Россия", в год политической амнистии, в частности и для участников польского восстания. Когда же спустя пять лет был принят указ 14(26) марта 1861 г. о реформах, направленных на восстановление "автономной администрации" в Польше, время оказалось упущенным, не помогло и назначение туда наместником великого князя Константина Николаевича. К тому же по требованию Александра II военное положение в крае сохранялось.

Польское освободительное движение не удовлетворилось этими уступками, охватившее всю Польшу и перекинувшееся в Северо-Западный край восстание 1863 г. поставило Александра II перед необходимостью более решительных действий. Он остался неколебим, еще ранее определив свою позицию, как неприятие любого мнения, которое "не будет согласно с общим правительственным монархическим направлением и будет противно интересам Империи"42. Он категорически отверг возможность восстановления сейма, решив положить конец системе, введенной еще Александром I, к которой склонялся великий князь Константин Николаевич. Царь и в этом случае встал на путь аграрных реформ, для чего снова понадобился Н. А. Милютин, возвращенный из длительного заграничного отпуска и посланный вместе со своими ближайшими соратниками Ю. Ф. Самариным, В. А. Черкасским, В. А. Арцимовичем, Я. А. Соловьевым (все - деятели реформы 1861 г.) в Польшу.

В беседе с Милютиным император признал, что для России Польша скорее источник затруднений, чем элемент силы, что многие русские охотно предоставили бы поляков самим себе, дали им широкую автономию и даже полную независимость, если бы только можно было рассчитывать на их благоразумие - отказ от претензий на старинные территории. В представлении Александра II между ним и польской аристократией все было кончено, и "русскому правительству следовало утверждать свою опорную точку на массе сельского населения"43. Реформы 1864 г., дав польским крестьянам землю в собственность за символическую плату, фактически имели революционный характер. Крестьянство было оторвано от восстания.

Но конституцию Александр II Польше не дал, о чем он и предупреждал Милютина (при всей разнице политических убеждений, в этом вопросе их взгляды не расходились). В Северо-Западном крае крестьянская реформа получила законодательное завершение в признании обязательного выкупа полевой земли крестьянами в собственность. Решив крестьянский вопрос, Александр II жестоко подавил польское восстание, что соответствовало настроению правящих кругов и общественных сил, консолидировавшихся вокруг великодержавных идей. Влияние восстания 1863 г. на усиление реакционных тенденций в "верхах" и в обществе было очень значительно.

Александр II не мог не заметить обострения политической ситуации в первые же годы после отмены крепостного права. Но вряд ли он понял возможные последствия и опасность для государственной власти возникшей в обществе конфронтации политических сил. Во всяком случае его не насторожили протест и выход в отставку либеральной профессуры Петербургского университета в ответ на реакционные меры министерства осенью 1861 г., гонения на либеральную администрацию Калужской губернии, притеснения либеральных мировых посредников новым министром внутренних дел Валуевым. Он санкционировал арест либеральных мировых посредников Тверской губернии во главе с А. М. Унковским в 1862 году. Одним росчерком пера царь устранял либеральных министров и государственных деятелей с постов, одновременно пользуясь их программами и проектами. Потому, в частности, что действовал не в силу убеждений, а в силу обстоятельств - постоянно менявшегося соотношения сил в высших эшелонах власти и в обществе.

Тревоги Н. А. Милютина и его соратников в отношении слабости гарантий принятого либерального курса, о необходимости иметь партию середины (le centre) для поддержки начатой в государстве перестройки были чужды Александру II. В поляризации политических сил, в усилении и активизации реакции и революционного экстремизма, распространении нигилизма, ослаблении либералов он не увидел, не осознал грозящую делу реформ и ему лично катастрофу. И выстрел Д. В. Каракозова у ворот Летнего сада грянул 4 апреля 1866 года. Этим актом революционного террора завершилось первое десятилетие царствования царя-реформатора. Известный английский журналист, корреспондент "Daily Telegraph" Э. Дайси, увидевший Александра II в 1866 г., оставил такую зарисовку: "Высокий, величественный, полный достоинства человек с ясно очерченными чертами лица и темными волосами, он мог бы, я думаю, быть назван королем королей"44. В расцвете физических и духовных сил, на вершине своей славы Александр II оказался в роли мишени. Человек храбрый, не раз доказавший свое бесстрашие, он был потрясен этим первым покушением. Не из страха за собственную жизнь: сознание, что стрелял в русского царя, в "помазанника Божия" русский человек, а не поляк, как ему сначала показалось, было откровением и превосходило его понимание. Многие современники констатировали, а позже историки подтвердили, что с этого времени в политике Александра II определился поворот к реакции.

Действительно, 1866 год стал вехой. Однако не только в политике, но и в личной жизни царя. В 1865 г. в 22-летнем возрасте умер от туберкулеза старший сын и наследник престола великий князь Николай Александрович, воспитанник Кавелина, по общим отзывам, мягкий, гуманный, либеральный. Расшаталось здоровье императрицы Марии Александровны. После длительной внутренней борьбы Александр II дал волю своим чувствам к юной княжне Екатерине Михайловне Долгорукой и в июле 1866 г. начался их роман45. Он ничем не походил на прежние мимолетные увлечения и многочисленные связи императора, к которым привыкли все, не исключая императрицу. То была любовь 48-летнего зрелого мужчины к 18-летней обаятельной девушке. Их попытка расстаться на полгода, чтобы избежать скандала и остудить чувства, не помогла.

Пережитое в связи с покушением потрясение, раздвоенность в личной жизни и страсть, поглощавшая душевные и физические силы, отразились на внутреннем состоянии Александра II, его мировосприятии. Современники замечали, что император чаще, чем раньше, бывал задумчив, а иногда и апатичен, врачи в начале 1870-х годов говорили об истощении сил и предписывали лечение. Естественно предположить, что эти обстоятельства не могли не сказаться на отношении к делам: энергии и интереса поубавилось, зато возникли размышления над правильностью взятого курса. Пытаясь противодействовать этим колебаниям и натиску всколыхнувшейся в "верхах" реакции, Д. А. Милютин подал Александру II записку "О нигилизме и мерах против него необходимых", написанную Кавелиным. В ней доказывалось, что только последовательные реформы могут остановить в России революционное движение.

Александр II оставил записку без внимания, склоняясь к охранительным силам, к реакции. В рескрипте от 13 мая 1866 г. на имя председателя Комитета министров П. П. Гагарина он объявил своей задачей "охранять русский народ от тех зародышей вредных лжеучений, которые со временем могли бы поколебать общественное благоустройство". Вопрос о дальнейших реформах замалчивался, провозглашались чисто охранительные цели, сформулированные шефом жандармов П. А. Шуваловым. Валуев очень точно выразил в дневнике свое впечатление от рескрипта и намеченного им курса: "У нас теперь принцип и идея тождественны. Они состоят в ограждении власти. Положение оборонительное. Власть рассматривается не как средство, но как цель, как право или имущество... Мы требуем повиновения, но во имя чего мы его требуем? Только во имя обязанности повиноваться и права повелевать"46.

Окружение Царя-Освободителя стало меняться. Роль III Отделения, несмотря на гласность и европеизацию страны, не только не ослабла, но с 1866 г. усилилась. Назначенный главноуправляющим III Отделения и шефом жандармов Шувалов приобрел решающее влияние в "верхах" и лично на Александра II. Недостаток воли, свойственный царю вообще, в эти годы стал особенно заметен. Вплоть до отставки в 1874 г. Шувалов сосредоточивал в своих руках непомерную власть и могущество, играя роль, близкую к роли временщика. Само время в восприятии современников отлилось в термин "шуваловщина". А. Ф. Кони считал правление Шувалова "властительством над судьбами русской внутренней политики и над душою напуганного покушением Каракозова Государя"47.

Смена лиц коснулась многих ключевых постов. Министром народного просвещения стал обер-прокурор Синода Д. А. Толстой, откровенный поборник реакции, министром юстиции К. И. Пален, министром внутренних дел А. Е. Тимашев, поддержанные Шуваловым. Д. А. Милютин не раз был готов выйти в отставку, теряя надежду противостоять всесилию Шувалова. Так называемые "новеллы" к реформам 1860-х годов вносили реакционные коррективы в недавно принятые законодательные акты. Административная власть повсеместно усилилась, контроль за земским самоуправлением, за печатным словом ужесточился, начальная школа попала под надзор министерских чиновников, независимые судьи подвергались давлению администрации.

Но и в этой обстановке возврата к охранительным принципам Александр II все же продолжал реформы, хотя и вяло, инертно. В 1870 г. было принято законодательство о городском самоуправлении (в отрыве от земского на шесть лет). Подготовка военных реформ растянулась до 1874 г., когда, наконец, был сделан решительный шаг к модернизации армии в виде закона о всеобщей воинской повинности. Толчок к этому решению дала франко-прусская война 1870 - 1871 гг., продемонстрировавшая преимущества современной организации и оснащения армии.

Александр II и правительство постепенно утрачивали инициативу в проведении крупномасштабных преобразований, начатых отменой крепостного права. И вместе с тем усиливались репрессивные меры борьбы не только с революционным, но и с либеральным общественным движением. Военный министр Д. А. Милютин говорил о времени после 1866 г.: "В последние 14 лет застоя и реакции все строгости полицейские не только не подавили крамолу, но напротив того, создали массу недовольных, среди которых злонамеренные люди набирают своих новобранцев". Он говорил об этом на совещании министров у Александра III 21 апреля 1881 г., где решался вопрос о дальнейшей политике и программе действий правительства. "Я доказывал, - передает он далее в своем дневнике, - что недоконченность начатых реформ и отсутствие общего плана привели к тому, что по всем частям государственного организма ощущается полный хаос"48. Это мнение разделяли многие деятели реформ, их сторонники и оппоненты.

Внимание Александра II в этот период было сосредоточено не столько на законодательной деятельности, сколько на решении имперских задач - приобретении новых территорий, особенно в Средней Азии, урегулировании пограничных проблем, на европейской политике и пересмотре условий тягостного для России Парижского мира.

На 1866 г. приходится пик развития дружественных отношений между Россией и США и решение о продаже Русской Америки. Давняя идея о континентальном, а не морском будущем России (отказ от приобретения далеких заморских территорий) заявила о себе еще в 1818 г., когда было отклонено предложение о принятии в русское подданство Гавайских островов. Позиция Александра II заключалась во всемерном укреплении отношений с США. Еще во время Гражданской войны посылкой русских эскадр в Америку и их пребыванием в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне в 1863 - 1864 гг. демонстрировалась поддержка Россией федерального Союза. И хотя непосредственная цель экспедиции заключалась в организации крейсерства на случай возможной войны Англии и Франции против России в связи с польским восстанием 1863 г., тем не менее заинтересованность двух держав в сближении была несомненна.

Отклик в США на покушение Каракозова не свелся к обычной в таких случаях дипломатической процедуре: конгресс единогласно принял особую резолюцию и для торжественного ее вручения императору было отправлено в Россию чрезвычайное посольство во главе с заместителем морского министра Г. В. Фоксом. По оценке Н. Н. Болховитинова, "миссия Фокса, ставшая кульминацией русско-американского сближения, во многом способствовала распространению мнения о существовании естественного союза между Россией и Соединенными Штатами", что и повлияло на обсуждение вопроса о продаже русских владений в Америке. Это не снимает вопроса о других причинах, в том числе финансовых (хотя 7,5 млн. долл. не могли быть решающим подспорьем для бюджета России). Стратегической целью правительства в этой акции было соображение об устранении опасного очага возможных противоречий в будущем49.

Спустя несколько лет был решен другой важный вопрос пограничного размежевания, на этот раз с Японией. После соглашения с Китаем и присоединения к России Уссурийского края (Пекинский договор 2 ноября 1860 г.) значение Сахалина для дальневосточных территорий империи возросло. Однако вопрос о принадлежности Южного Сахалина был камнем преткновения в затянувшихся переговорах с Японией. Наконец, 25 апреля 1875 г. в Петербурге была подписана конвенция об обмене северной части Курильских островов, принадлежавшей России, на Южный Сахалин50.

В этот период своего царствования Александр II придавал большое значение завоеванию Средней Азии, где интересы России сталкивались с Англией. В представлении значительной части правящих кругов и общества продвижение в этом регионе, развитие экономических связей с другими странами Востока давали возможность восстановить военно-политический престиж России и оказать нажим на основного ее соперника - Великобританию. Александр II с неизменным интересом и вниманием относился к этой сфере государственной деятельности и, разделяя в целом идею продвижения в Среднюю Азию, вместе с тем удерживал слишком горячие головы от неосмотрительных или поспешных действий, или даже от химерических планов похода на Индию.

После благоприятного для империи исхода Кавказской войны с середины 1860- х годов началось систематическое продвижение в Средней Азии. В 1864 г. были взяты Туркестан и Чимкент, в 1865 г. - по инициативе генерала М. Г. Черняева - Ташкент, о чем Валуев записал в своем дневнике 20 июля 1865 г.: "Ташкент взят ген. Черняевым. Никто не знает почему и для чего... Есть нечто эротическое во всем, что у нас делается на отдаленной периферии Империи"51. И хотя Д. А. Милютин 1 ноября 1866 г. сообщил Оренбургскому генерал-губернатору, что царь якобы "не желает никаких новых завоеваний", назначение вскоре в Среднюю Азию генерала К. П. Кауфмана, близкого к Александру II и военному министру, с самыми широкими полномочиями, предвещало энергичные действия. 13 ноября 1867 г. Кауфман доложил, что временно приостановит наступление, чтоб заняться устройством управления края, но затем необходимо дальше двигаться против бухарского эмира. "Совершенно одобряю", - откликнулся на это Александр II52.

В 1868 г. Кауфман взял Самарканд, и бухарский эмир признал вассальную зависимость от России. В1869 г. согласно распоряжению Александра II был занят Красноводск, что явно предшествовало дальнейшему продвижению в Среднюю Азию с закреплением на восточном побережье Каспийского моря. Сообщая о распоряжениях царя Кауфману, директор Азиатского департамента МИД П. Н. Стремоухов заявлял, что "новое расширение пределов было бы самым решительным вредом для нашего отечества"; генерал Свистунов, руководивший действиями Красноводского отряда, тоже характеризовал правительственную политику как "вредное увлечение погремушками дешевых лавров"53. Продвижение, однако, продолжалось, и в 1873 г. оказалось в вассальной зависимости Хивинское ханство, а в 1876 г. ликвидировано Кокандское ханство и образована Ферганская область в составе Туркестанского генерал-губернаторства. Дальнейшие действия были временно приостановлены в связи с активизацией России в европейской политике и надвигавшейся русско-турецкой войной.

В имперских притязаниях Александр II пошел дальше намерений и наставлений Николая I, который в завещании 1835 г. предупреждал сына: "С иностранными державами сохраняй доброе согласие. Не в новых завоеваниях, но в устройстве ее [России] областей, отныне должна быть вся твоя забота"54. Совет отца не был учтен, а скорее, просто забыт. Границы империи в царствование Александра II существенно раздвинулись на Дальнем Востоке, в Средней Азии, на Кавказе. Однако несмотря на эти успехи и приобретения в азиатских регионах, Петербург продолжал относиться к положению в Европе с неизменно большим интересом и вниманием, чем к ситуации на всех остальных континентах, взятых вместе. И это было естественно. Именно в Европе лежали жизненно важные центры империи55.

Политика Александра II в Европе не осталась без изменений: сближение с Францией на рубеже 1850 - 1860-х годов оказалось недолговечным. Охлаждение в отношениях между двумя державами и их властителями, обострившееся в связи с польским вопросом в начале 1860-х годов, в дальнейшем стало еще более очевидным. В значительной степени это объяснялось усилившейся пропрусской ориентацией Александра II. Милитаризация и усиление Пруссии под руководством Бисмарка, и даже его очевидное стремление к гегемонии в Европе не насторожили Александра II. Попытка Горчакова наладить отношения с Францией не увенчалась успехом.

Визит Александра II в Париж летом 1867 г. не оправдал этих надежд. Французская столица встретила царя 3 июня холодно (в толпе кричали: "Vive la Pologne!"), а 6 июня поляк А. И. Березовский стрелял в Александра II, возвращавшегося с парада в открытом экипаже вместе с Наполеоном III. Царь не был ранен, но все знаки сожаления и симпатии, все старания французского императора и императрицы Евгении не смогли рассеять его дурного настроения. Положение усугублялось упорным противодействием Франции всем попыткам русской дипломатии добиться отмены ограничительных статей Парижского мира. В 1870 г. Александр остался глух ко всем обращениям французского правительства, взывавшего о помощи и заступничестве. Он не скрывал своих симпатий к Пруссии, хотя значительная часть русского общества и правящей бюрократии не разделяла их.

Отчасти это отношение Александра II к Пруссии можно объяснить его надеждами с самого начала франко-прусской войны добиться отмены наиболее тяжелых статей Парижского мира, "черноморских". В расчете на поддержку Пруссии он предложил в Совете министров план одностороннего отказа России от статей, ограничивавших ее права на Черном море. Тютчева отмечает инициативу царя в этом деле и, напротив, сдержанность почти всех министров56. Циркулярная нота Горчакова 19 (31) октября 1870 г. достигла цели: Бисмарк, хотя и недовольный этой акцией, предложил созвать Лондонскую конференцию заинтересованных держав, которая и приняла конвенцию 13 марта 1871 г. об отмене этих статей, что означало большую дипломатическую победу.

Расчеты Александра II оправдались, однако было бы ошибкой только этим объяснять его отношение к Пруссии. Большое значение имели его личные чувства и симпатии к родному дяде, прусскому королю. Д. А. Милютин вспоминал, что Александр II не скрывал своей радости при получении каждой телеграммы о победе германских войск: немедленно посылал Вильгельму поздравительные телеграммы, а по временам - георгиевские кресты, в таком, притом, большом количестве, что это возбуждало в петербургском обществе сетования и насмешки.. О явном сочувствии Пруссии свидетельствовало и то, что несмотря на нейтралитет, в германской армии были русские офицеры, врачи, лазареты. Даже после Седанской победы немцев, несмотря на возникшие уже у Александра II опасения возможных последствий столь стремительных успехов Пруссии, позиция его не изменилась. 6 ноября 1870 г. он писал великой княгине Елене Павловне: "Я, как и Вы, оплакиваю новые потери славной прусской гвардии"57.

Тьер, прибывший в Петербург, чтобы склонить Россию к активной поддержке Франции, уехал ни с чем. Когда побежденная Франция во время мирных переговоров старалась заручиться содействием России против непомерных притязаний Пруссии, Александр II остался неприступен. Французский посол в Петербурге маркиз Ж. де Габриак, которому выпала трудная задача бороться с этим пруссофильством, в телеграмму от 19 февраля 1871 г. своему министру иностранных дел Ж. Фавру так определял ситуацию: "Вы могли убедиться из обмена телеграммами между прусским королем и императором Александром - обмена, который даже здесь произвел скверное впечатление, что нам нечего ждать от России... Россия нейтральна, но ее нейтралитет дружественен Франции; император нейтрален, но его нейтралитет благоприятен Пруссии. Ну, а император Александр управляет страной, лишенной инициативы, еще привыкшей к абсолютизму. Страна может устраивать заговоры, когда ее доводят до крайности, но не способна к открытому воздействию на власть"58.

Александр II в полной мере не осознал и не почувствовал угрозы в образовании Германской империи, в опасном для России соседстве милитаризованной сильной державы. Он не понял, что Франкфуртский мир, перекроивший границы в центре Европы, чреват нестабильностью и в перспективе общеевропейской войной, что предвидели многие политики и дипломаты. Только в одном случае он отрешился от позиции равнодушного созерцания, когда усмотрел общеевропейскую опасность коммунистического движения. После падения Парижской Коммуны Александр II был солидарен с требованием французского правительства о выдаче коммунаров, укрывавшихся в других странах. "Я рассматриваю этот вопрос, как вопрос самой большой важности для будущего всех правительств, - гласит его резолюция на докладе управляющего Министерством иностранных дел В. И. Вестмана. - По моему приказу министр юстиции составил по этому поводу докладную записку, которую я сам передал в Берлине императору-королю, желая, чтобы инициатива исходила не от меня, а от Пруссии"59. Еще до Парижской Коммуны под впечатлением от свержения монархии во Франции в сентябре 1870 г. и провозглашения республики, он, как и Бисмарк, признал необходимость организовать совместную в международном масштабе борьбу против социалистического движения60.

Происходило сближение и с Австро-Венгрией. В октябре 1873 г. сложился Союз трех императоров - России, Германии, Австро-Венгрии. Александр II вернулся к тому, от чего отказался в начале своего царствования. Противодействие Александра II в 1875 г. новым претензиям Германии к Франции сгладило прежние обиды французов, но не изменило общей ситуации. Хотя Союз трех императоров и не был возрождением Священного Союза, Александр в новых международных условиях все же предпочел соглашение с прежними партнерами решительным переменам в дипломатии, предпочел, как он говорил, "традиционный союз", несмотря на опасения Горчакова и мнение прессы, почти единодушно высказывавшейся за сближение с Францией. К тому же союз с Германией и Австро-Венгрией облегчил ему исполнение имперских планов.

Масштабность имперских притязаний требовала значительных военных сил и напряжения финансов. Военная направленность отражена в государственной росписи, которая, кстати, впервые стала публиковаться после отмены крепостного права. Военные расходы составляли треть бюджета страны. Рейтерн с самого начала своего управления финансовым ведомством убеждал Александра II в крайней обремененности бюджета военными расходами, необходимости денежно-валютной реформы и обеспечения рубля золотым запасом для успешного проведения реформ и обновления России. Но имперская политика и традиционное имперское мышление победили.

Решающим событием оказалась русско-турецкая война 1877 - 1878 годов. Царь не без колебаний и не вдруг решился на ее объявление. Еще в августе 1876 г. перед отъездом на отдых в Ливадию в разговоре с министром финансов о политических делах "он как и прежде весьма сильно выражал свою решимость не давать Россию завлечь в войну. Он не без горечи говорил об агитации славянофильской - о желании некоторых лиц выставить не его представителем интересов России". Но спустя месяц настроение его изменилось. Деятельность славянских комитетов и консолидация общества вокруг вопроса об освободительной миссии России по отношению к единоверным славянским народам не могли не оказать на Александра II большого влияния. В начале октября между Александром II и Рейтерном, вызванным в Ливадию, произошло драматическое объяснение, в котором окончательно обрисовалась позиция императора.

Александр II требовал от министра финансов средств для предстоящей войны. Рейтерн со своей стороны предпринял отчаянную попытку противостоять влиянию на царя военных и всех сторонников разрешения ближневосточного кризиса военным путем. Он дважды подал Александру II записки, в которых доказывал, что "война остановит правильное развитие гражданских и экономических начинаний, составляющих славу царствования Его Величества; она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющее приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен". Рейтерн полагал, что к тому же европейские державы не позволят России в полной мере воспользоваться плодами побед. Александр II с раздражением и неприязнью вернул записку, не обсудив ее с другими министрами, и, как пересказывает Рейтерн, упрекнул, "что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию. Что этого ни он, ни сын его не допустит"61. Царь пренебрег доводами своего министра (Рейтерн тогда же решил выйти в отставку после окончания войны). Денежно-валютная реформа, подготовленная им, оказалась сорванной.

21 мая 1877 г. Александр II выехал из Петербурга в действующую армию и покинул ее только 3 декабря, после падения Плевны, предрешившего исход войны. Он считал своим долгом находиться в тылу армии, там, где были раненые, и говорил, покидая столицу: "Я еду братом милосердия". Император терпеливо переносил трудности походного быта, плохие дороги, сохранял строгий режим дня, вставал в 7 - 8 часов утра, даже если приходилось накануне лечь глубокой ночью. Он обходил палаты раненых, иногда посещал операционную, утешал отчаявшихся, награждал отличившихся, всех подбадривал и глаза его часто увлажнялись слезами. В человечности и милосердии отказать Александру II нельзя. Но попытки самодержца вмешаться в руководство военными делами и порывы "принять участие в бою" к великому огорчению военного министра Милютина вносили только напряжение и сумятицу62.

В судьбах народов южнославянского мира война сыграла огромную освободительную, прогрессивную роль. Для России последствия этой войны были неоднозначны. Несомненно, военные успехи и приобретения восстановили имперский престиж России и оттеснили мучительную память о Крымском поражении. Но война потребовала огромного напряжения сил. Она стоила свыше миллиарда рублей (при общем бюджете в 1878 г. - 600 миллионов), курс рубля понизился с 86 коп. золотом до 63. Рейтерн вышел в отставку, признав полное поражение своей политики, рассчитанной на продолжение курса реформ. Завершилась война сначала Сан-Стефанским миром, а затем разочаровывающими решениями Берлинского конгресса, сильно урезавшими плоды победы. Канцлер Горчаков, представлявший Россию на конгрессе, в записке Александру II отмечал: "Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере". Император приписал: "И в моей также"63.

Очевидное дипломатическое поражение России не способствовало умиротворению внутриполитической ситуации, как рассчитывало правительство, начиная войну. Напротив, конфронтация усилилась. Патриотический подъем, вызванный войной за освобождение славян, только на короткое время приглушил деятельность подполья, но затем она активизировалась с новой силой. Террор стал основным средством борьбы, а главной мишенью - сам император. Одно за другим следовали покушения - А. К. Соловьева 20 апреля 1879 г., смертный приговор, вынесенный Александру II Исполнительным комитетом "Народной Воли" 26 августа того же года, осенний взрыв царского поезда, 5 февраля 1880 г. - взрыв в Зимнем дворце, стоивший многих человеческих жертв.

Наступил последний, самый драматический год жизни Александра II. По настоянию охраны он меняет маршруты своих перемещений, отказавшись от прогулок пешком, выезжает только в сад Аничкова дворца, в открытой карете, окруженный казаками. Все больше погружается он в личную жизнь, тоже полную драматизма. Теперь под одной крышей в Зимнем дворце живут снедаемая чахоткой императрица Мария Александровна и молодая, красивая Долгорукая, без которой император уже не может провести ни дня, с которой создана новая семья с тремя детьми (две дочери, Ольга и Екатерина, и сын Георгий; второй мальчик умер). Императрица скончалась в конце мая 1880 г., и Александр II, едва переждав 40 дней после ее смерти, 18 июля вступил в морганатический брак с княжной Долгорукой. Князь В. Барятинский, брат мужа младшей дочери княгини Юрьевской и Александра II Екатерины Александровны, записал слова, произнесенные царем в день свадьбы: "Четырнадцать лет я ожидал этого дня, я боюсь моего счастья! Только бы Бог не лишил меня его слишком рано"64.

В тот же день он подписал указ, в котором, объявляя о свершившемся, предписывал титуловать Долгорукую светлейшей княгиней Юрьевской (от имени Юрия Долгорукого, к которому восходил ее род), и присвоил своему потомству от нее права законных детей. Об указе, как в первое время и о самом браке, знали только несколько доверенных лиц, присутствовавших на церемонии обручения. Первым после них, кто узнал из уст самого императора о бракосочетании, был М. Т. Лорис-Меликов, вторым - цесаревич Александр Александрович, другие сыновья - позже, а дочь, жившая в Англии, только в ноябре. Брак произвел удручающее впечатление и на семью императорами вообще на многих представителей "верхов".

Назначенный после очередного покушения (5 февраля 1880 г.) сначала председателем Верховной распорядительной комиссии, а потом министром внутренних дел бывший харьковский генерал-губернатор, герой русско-турецкой войны, завоеватель Карса, Лорис-Меликов стал своего рода диктатором. Умный, энергичный и вместе гибкий, либеральный, он увидел корень зла в разладе между неограниченной самодержавной властью и просвещенной частью общества. Новая двусмысленная политика, направленная на решительное подавление революционного движения, одновременно намечала продолжение реформ: расширение местного самоуправления, смягчение цензурных притеснений, завершение крестьянской реформы обязательным выкупом, отставку реакционного министра народного просвещения Д. А. Толстого и др.

Но главным в планах Лорис-Меликова было дарование представительства земскому и городскому самоуправлению в духе опыта с редакционными Комиссиями 1856 - 1860 годов. Проект Лорис-Меликова, который только условно можно назвать конституцией, сводился к учреждению при Государственном совете "Общей комиссии", в которую наряду с назначенными правительством лицами входили бы представители от земств и городов, с двумя подкомиссиями: финансовой и хозяйственно-административной. После рассмотрения законопроекты должны были вноситься на окончательное обсуждение Государственного совета, в который Лорис-Меликов также предлагал включить представителей общественных учреждений.

Зная упорное нежелание Александра II дать стране конституцию, Лорис-Меликов осторожно искал подхода к самодержцу. Барятинский рассказывает, что в Ливадии Лорис-Меликов вел долгие беседы с государем в присутствии его супруги о политических делах и о новых реформах. Иногда, вскользь, во время разговора, он делал смутные намеки на то, что народ был бы счастлив иметь царицу - русскую по крови. Делая эти намеки, он сознавал, что касается сокровенных намерений царя: Александр II мечтал короновать княгиню и, выполнив намеченные государственные преобразования, отречься от престола в пользу цесаревича и уехать с женой и детьми в Ниццу65. Источником этих сведений были предания семьи княгини Юрьевской, они требуют подтверждений и проверки.

Две "диктатуры сердца" (любимой женщины и сильного правителя) переплелись в последний год жизни Александра II и властвовали над ним. По- прежнему влюбленный, погруженный в свою личную жизнь, занятый мельчайшими подробностями ее устройства, вплоть до одежды слуг Ливадийского дворца, куда впервые отправлялась на отдых княгиня Юрьевская после бракосочетания, но усталый от бремени государственных дел, от конфронтации в обществе, преследуемый террористами, Александр II склоняется к решению, которое категорически отрицал все годы своего царствования. Вот что поведал Д. А. Милютину об этом последнем акте государственной деятельности императора, спустя два месяца, великий князь Владимир Александрович: "В самое утро злополучного дня 1 марта покойный император, утвердив своей подписью представленный доклад Секретной комиссии и выждав выхода Лорис-Меликова из кабинета, обратился к присутствовавшим великим князьям с таким словами: "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции""66. Однако до распубликования правительственного сообщения Александр II решил рассмотреть проект 4 марта в Совете министров.

Террористический акт 1 марта сорвал этот план. М. Алданов пишет, что княгиня Юрьевская очень просила Александра II не ездить в этот день на развод войск, поостеречься возможных покушений. Но он беззаботно ответил ей, уходя, что гадалка предсказала ему смерть при седьмом покушении, а теперь, если и будет, то только шестое. Спустя немного времени на Екатерининском канале прозвучало два взрыва... Организаторами покушения 1 марта были А. И. Желябов - крестьянин по происхождению и С. Л. Перовская - представительница аристократического рода, дочь графа Л. А. Перовского, видного сановника Николая I, и племянница графа В. А. Перовского, одного из военных деятелей в первые годы царствования Александра II.

Первая бомба, брошенная Н. И. Рысаковым, разорвалась рядом с каретой, и сам Александр II остался невредим. В последние минуты жизни очень характерно проявилась его личность и натура. "Несмотря на настоятельные убеждения кучера не выходить из кареты, - пишет П. А. Кропоткин, - Александр II все-таки вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов... Я мог заглянуть вглубь его сложной души... и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества государственного деятеля"67. Вторая бомба, брошенная И. И. Гриневицким, достигла цели.

Доставленный в Зимний дворец, в 3 1/2 часа пополудни он скончался от потери крови. Умирал Александр II на солдатской кровати, покрытой старой военной шинелью, которая служила ему домашним халатом. 1 марта трагически пресекло и государственные преобразования, призванные увенчать "Великие Реформы", и романтические мечты монарха о личном счастье. Накануне перемещения останков Александра II из Зимнего дворца в Петропавловский собор княгиня Юрьевская остригла свои великолепные волосы и положила их к рукам усопшего супруга68. По настоянию Александра III она с детьми вскоре покинула Россию. За границей она жила в Париже и Ницце, где для нее были куплены дома. О средствах к жизни позаботился заблаговременно Александр II, переведя на ее имя за два месяца до смерти около 3,5 млн. руб. из своего капитала, составлявшего 14,6 млн. рублей69. Она умерла в Ницце 15 февраля 1922 г. на 75-м году жизни, оставшись до конца дней верной своей любви, как пишут мемуаристы.

Столь же трагическим, как личная судьба Александра II, был исход его последнего государственного деяния. Как свидетельствуют очевидцы, настроение в Зимнем дворце изменилось поразительно быстро, сразу же в день смерти Александра II: "Чувствовалось, что все сподвижники покойного Императора уже если не в опале, то недолго будут продолжать вести государственные дела"70. Лорис-Меликова открыто упрекали в случившемся. Заседание, назначенное Александром II на 4 марта, состоялось в присутствии Александра III 8 марта. Драматичность столкновения сторонников проекта Лорис-Меликова (великий князь Константин Николаевич, Д. А. Милютин, А. А. Абаза, П. А. Валуев) и оппозиции, нашедшей особенно яркое выражение в мрачно-обличительной речи К. П. Победоносцева, хорошо известна. Заседание не приняло решений, но фактически предрешило вопрос. Мирный путь движения к правовому государству и конституции был исчерпан.

Трагедия Царя-Освободителя обернулась трагедией России, "Грустно действительное положение России" и "страшно подумать о том, что ожидает ее в будущем", - записал в своем дневнике в июне 1881 г. Д. А. Милютин, навсегда покинувший Петербург и поселившийся в Крыму, как и опальный брат Александра II великий князь Константин Николаевич. Что же так страшило одного из самых ярких деятелей эпохи "Великих Реформ"? "Какова же будет их программа?" - задавался вопросом Д. А. Милютин, оценивая Победоносцева, его компанию, наступление нового правления. И отвечал, уже через две недели после трагедии 1 марта: "Реакция под маскою народности и православия - это верный путь к гибели для государства"71.

С. С. Татищев - первый и самый основательный до наших дней биограф Александра II - создал в своем двухтомном труде возвышенно- идеализированный образ монарха. Поставив перед собой задачу "воскресить перед современниками незабвенный, величественный и обаятельный образ Царя-Освободителя", которому он верою и правдою служил 17 лет, Татищев пришел к заключению, венчающему его повествование-исследование: "Воистину Александр II был для России тот "добрый пастырь", который, по слову Христа, "душу свою полагает за овцы"72. Но и сам Татищев признавал, что в конце XIX - начале XX в., когда создавал летопись жизни и деятельности Александра II, время для исторической оценки Царя-Освободителя и его реформ еще не наступило. Задачу свою он видел в том, чтобы сделать "первую просеку в дремучем лесу прискорбной неосведомленности русского общества относительно фактического содержания царствования" Александра II73. На исходе XX в., спустя более 100 лет после его гибели и 130 лет после главной из его реформ - отмены крепостного права, "время для исторической оценки" наступило.

Личность Александра II трагична. В акте 1 марта 1881 г. причудливо переплетались трагедия человеческой судьбы, монархии и страны. Отсюда тянется кровавый след к трагической развязке российской истории уже XX века. Здесь обрывается взятый реформами курс на мирное строительство правового государства. По своему характеру, темпераменту, мировоззрению, призванию Александр II не был реформатором. Он стал им в силу обстоятельств; в его характере, в его личности необузданное, отталкивающее самодержавное "Я" уживалось с привлекательными человеческими чертами, а в государственной деятельности часто и подавляло их. Он оставался фактически пленником той системы, фундамент которой начал упразднять своими реформами. В его симпатиях и пристрастиях, в его наклонностях и ориентации "военный в душе" преобладал над законодателем.

Император и самодержец, генетически и исторически связанный со своими предшественниками от Петра Великого до Николая I, возвышался над Освободителем. Это объяснялось далеко не столько личными свойствами Александра II, сколько слабостью общественных сил, способных возглавить и провести преобразования. Общественные ожидания, вера в способность высшей власти вывести страну на достойное место и в сотрудничество интеллигенции с властью, характерные для первых, предреформенных лет царствования Александра II, были обмануты. "Великие Реформы" оказались в действительности подчинены не экономическому процветанию, не "улучшению быта" народа, не развитию выборного представительного начала и созданию основ правового государства, а укреплению самодержавия, усилению военной мощи, расширению империи во имя величия России, как понимал его Александр II и его ближайшее окружение.

Примечания

1. Красный архив, 1922, кн. 3, с. 292 - 293; Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР) СССР, ф. 678 (Александр II), оп. 1, д. 818, л. 3 об.

2. ЦГАОР СССР, ф. 678, оп. 1, д. 572, л. 2 об.

3. ПОГОДИН М. П. Историко-политические письма и записки в продолжении Крымской войны. М. 1874, с. 333 - 334, 336 - 340, 355 - 358.

4. Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 1180, оп. 15, д. 148, л. 29.

5. ПОГОДИН М. П. Ук. соч., с. 315, 317.

6. ЦГИА СССР, ф. 1180, оп. 15, д. 148, л. 19.

7. Там же, ф. 560, оп. 14, д. 294, л. 1.

8. Там же, ф. 523, оп. 1, д. 2189.

9. Записки К. К. Мердера, воспитателя цесаревича Александра Николаевича. 1826 - 1832. - Русская старина, 1885, кн. 2, с. 343; кн. 6, с. 507.

10. ЖУКОВСКИЙ В. А. Соч. Т. 6. СПб. 1885, с. 348.

11. Годы учения его императорского высочества наследника цесаревича Александра Николаевича ныне благополучно царствующего государя императора. 1826 - 1838. Т. 1. СПб. 1880, с. III.

12. ЖУКОВСКИЙ В. А. Ук. соч., с. 348.

13. Русская старина, 1885, кн. 2, с. 538; кн. 7, с. 42.

14. ЖУКОВСКИЙ В. А. Ук. соч., с. 261 - 262, 349.

15. Русская старина, 1885, кн. 3, с. 553; кн. 12, с. 514.

16. Там же, кн. 2, с. 256, 273, 356; кн. 4, с. 88; кн. 6, с. 298, 496.

17. Там же, кн. 2, с. 358; кн. 6, с. 489; кн. 3, с. 537; кн. 5, с. 504; кн. 8, с. 238.

18. Там же, 1886, кн. 2, с. 405.

19. ТЮТЧЕВА А. Ф. При дворе двух императоров. Дневник 1855 - 1882. М. 1929, с. 41. Николай (1843- 1865); Александр (1845 - 1894) - будущий император Александр III; Владимир (1847 - 1909); Алексей (1850 - 1908); Мария (1853 - 1920), вышедшая замуж за младшего сына английской королевы Виктории принца Эдинбургского; Сергей (1857 - 1905), будущий московский генерал-губернатор, убитый эсером И. П. Каляевым; Павел (1860 - 1919), расстрелян в Петропавловской крепости большевиками. Первый ребенок (дочь Александра) умер в младенчестве.

20. ЦГИА СССР, ф. 523, оп. 1, д. 2149, лл. 18 - 21.

21. Там же, ф. 1180, оп. 15, д. 148, л. 39.

22. ЦГАОР СССР, ф. 728, оп. 1, д. 1817, ч. 11, лл. 180 - 181.

23. ЦГИА СССР, ф. 523, оп. 1, д. 2149, л. 32.

24. Там же, л. 40; д. 2222, л. 12.

25. WHITE A. Autobiography. Vol. 1. Lnd. 1905, p. 470.

26. ТЮТЧЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 105 - 107.

27. ЦГАОР СССР, ф. 728, оп. 5, д. 2265, л. 4; ЦГИА СССР, ф. 1101, оп. 2, д. 394, л. 1.

28. Голос минувшего, 1916, N 5 - 6, с. 393.

29. ЦГАОР СССР, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 2479, лл. 7 - 8.

30. ЦГИА СССР, ф. 1284, оп. 66, 1857 г., д. 11а, лл. 3 - 4.

31. ЦГАОР СССР, ф. 722, д. 681, л. 62 об. Письма от 20 января (1 февраля) 1857 года.

32. Журналы и мемории общего собрания Государственного совета по крестьянскому делу с 28 января по 14 марта 1861 г. Пг. 1915, с. 3 - 5.

33. ЦГАОР СССР, ф. 722, оп. 1, д. 230, лл. 21об. - 22.

34. См. ЗАХАРОВА Л. Г. Записка Н. А. Милютина об освобождении крестьян (1856 г.). В кн.: Вопросы истории России XIX - начала XX века. Л. 1983, с. 24 - 33.

35. ЦГАОР СССР, ф. 722, д. 681, лл. 117 - 118об.; Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, ф. 169. 61. 25, л. 32.

36. ЦГИА СССР, ф. 560, оп. 14, д. 294, лл. 6 - 8, 28.

37. Русский архив, 1889, кн. 5, с. 159.

38. ЦГАОР СССР, ф. 722, д. 681, л. 104; Сборник правительственных распоряжений по устройству быта помещичьих крестьян, вышедших из крепостной зависимости. Т. 2, ч. 2. М. 1861, с. 51, 59, 129.

39. Дела и дни, 1920, кн. 1, с. 124.

40. Die politischen Berichte des Fursten Bismarks aus Peterburg und Paris (1859 - 1862). Brl. 1920, S. 130.

41. БАРСУКОВ Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 9. СПб. 1896, с. 305 - 308.

42. Дела и дни, 1920, кн. 1, с. 124.

43. ЩЕБАЛЬСКИЙ П. К. Н. А. Милютин и реформы в Царстве Польском. М. 1882, с. 49.

44. DICEY E. A. Month in Russia during the Marriage of the czarevitch. Lnd. 1867, p. 47.

45. См. ПАЛЕОЛОГ М. Роман императора. М. 1990.

46. Дневник П. А. Валуева. Т. 2. М. 1961, с. 140 - 141.

47. КОНИ А. Ф. Собр. соч. Т. 5. М. 1968, с. 287.

48. Дневник Д. А. Милютина. Т. 4. М. 1950, с. 57.

49. БОЛХОВИТИНОВ Н. Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834 - 1867. М. 1990, с. 183, 202.

50. См. ФАЙНБЕРГ Э. Я. Русско-японские отношения в 1697 - 1875 гг. М. 1965. Как следует из инструкции Николая I Путятину, России принадлежала в 1853 г., к моменту размежевания, не вся Курильская гряда: острова южнее о. Уруп являлись владением Японии (САРКИСОВ К., ЧЕРЕВКО К. "Путятину было легче провести границу между Россией и Японией. Неизвестные ранее исторические документы о спорных островах Курильской гряды". - Известия, 4.X.1991).

51. Дневник П. А. Валуева. Т. 2. М. 1961, с. 60 - 61.

52. Цит. по: ПАВЛОВ А. Л. Из истории завоевания Средней Азии. - Исторические записки. Т. 9, с. 213 - 216.

53. Там же, с. 225, 229.

54. Красный архив, 1922, кн. 3, с. 293.

55. ХАЛФИН Н. А. Присоединение Средней Азии к России (60 - 90-е годы XIX в.). М. 1965, с. 126.

56. ТЮТЧЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 204.

57. ЦГАОР СССР, ф. 647, оп. 19, д. 674, л. 63.

58. Царская дипломатия и Парижская коммуна 1871 года. М. 1933, с. 64.

59. Там же, с. 176.

60. См. ОБОЛЕНСКАЯ С. В. Франко-прусская война и общественное мнение Германии и России. М. 1977, с. 34.

61. КУЛОМЗИН А. Н., РЕЙТЕРН В. Г. - бар. НОЛЬКЕН. М. Х. Рейтерн. Биографический очерк. СПб. 1910, с. 158 - 159, 177 - 190

62. ЧИЧАГОВ М. М. Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877 году. СПб. 1887, с. 86 - 89, 146, 157, 229 - 230.

63. См. История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 5. М. 1968, с. 266.

64. БАРЯТИНСКИЙ В. Любовь и престол. - Новое русское слово, 25.XII.1976.

65. Русская мысль, 18.VII.1963; 13.III.1956 и др.; Новое русское слово, 25.XII.1976.

66. Дневник Д. А. Милютина. Т. 4, с. 62.

67. КРОПОТКИН П. А. Записки революционера. М. 1988, с. 417 - 418.

68. Новое русское слово, 25.XII.1976.

69. ЦГИА СССР, ф. 1614, оп. 1, д. 105, лл. 1, 12об.

70. Русская мысль, 13.III.1956.

71. Дневник Д. А. Милютина. Т. 4, с. 87, 41.

72. ТАТИЩЕВ С. С. Император Александр II, его жизнь и царствование. Т. 1. СПб. 1903, с. XVIII; т. 2. СПб. 1903, с. 662.

73. Там же. Т. 1, с. XVI - XVII.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку
      By Saygo
      Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 108-124.
      В публикации на основе широкого круга исторических источников рассматривается жизнь и деятельность выдающегося политического лидера Бенина Матье Кереку (1933—2015), который сделал попытку построить марксистское государство в сердце Западной Африки. Статья содержит подробный анализ причин провала Кереку на пути некапиталистического развития, а также его выбора в пользу подлинной демократии, гражданских свобод и рыночного хозяйства.
      В 1933 г. на севере французской колонии Дагомея в Западной Африке родился мальчик, которому суждено было сыграть особую роль в истории своей страны. Семья Кереку принадлежала к малочисленной народности сомба, христиан по вероисповеданию, при мусульманском большинстве на данной территории1. Мальчика крестили и нарекли Матье в честь святого пророка Матвея. Биография Кереку богата необычными приключениями, примерами гуманности и благоразумия, резкими переменами идейных ориентиров. Он трижды входил в президентский дворец, три раза начинал жизнь с чистого листа. Сначала в качестве военного адъютанта действующего президента, проще говоря, слуги в военном мундире. Второй раз Кереку в чине майора с автоматчиками за спиной ворвался во дворец, узурпировав власть на многие годы. Под его руководством Дагомея стала на путь строительства социализма на основе марксистско-ленинской теории. В третий раз Кереку вошел в тот же дворец под звуки торжественных фанфар как свободно избранный народом президент и два срока (10 лет) восстанавливал частную собственность и плюралистическую демократию2.
      В общественном сознании африканцев образ Кереку амбивалентен — он обладает как сакральными, небесными, так и земными символами. Мальчик Мат родился под знаками двух начал — христианского и языческого, автохтонного. Последнее означало, что семья принадлежала к тотему Хамелеон. «Позади каждого человека — его тотем», — говорят африканцы. Это означает, что сначала появились зооморфные предки и только много времени спустя их потомки приобрели образ человеческий. «Тотем позволяет в архаичном мировоззрении связать данный человеческий коллектив с территорией проживания, прошлое с настоящим, культурное и социальное — с природой»3. В африканской мифологии Хамелеон олицетворяет собой не только изменчивость, но и выдержку, неторопливость, мудрость. С юности Кереку следовал правилу короля Акабы, третьего по счету правителя Бенина: «Медленно и тихо хамелеон поднимается на вершину баобаба». Здесь, где благодаря культу вуду так сильна вера в мистику и колдовство, тотем Хамелеона значил очень многое.
      Столь же полным скрытых смыслов было имя Матвей. Библейский Матвей, будучи сборщиком налогов, не только решительно последовал за Христом, но до конца жизни проповедовал неверующим слово Божие. Он написал первое евангелие, где утверждал, что Иисус есть подлинный Мессия. Перед концом жизни он стал первосвященником эфиопской церкви, что связало его с Африкой4. Святой Матвей, небесный покровитель, и его земной архетип Хамелеон подсказывали Кереку линию поведения в жизненных ситуациях — решительность при максимальной осторожности, готовность к компромиссу при встрече с непреодолимыми препятствиями.
      Ни о семье Кереку, ни о его ранних годах жизни нет достоверных сведений. Можно предположить, что семья была бедной и многочисленной, как все другие в деревне. В детстве мальчик пас коз на склонах окружающих холмов. Затем отец решил, что хотя бы один из его отпрысков достоин лучшей доли и должен получить образование. Матье был привезен в Натитингу, центр провинции Атакора, и отдан в школу, где директором был педагог Юбер Кутуку Мага, также сомба по происхождению. Позже он станет первым президентом независимой Дагомеи. Учился мальчик отлично, поражая окружающих находчивостью, быстротой реакции и, в то же время, рассудительностью в принятии решений.
      Понимая, что окончание школы не гарантирует юноше продвижение в жизни, его покровитель Мага посоветовал связать свою жизнь с армией. Или, возможно, Кереку увлекла офицерская карьера по примеру двоюродного брата Мориса Куандете, который, приезжая домой, щеголял в новеньком мундире курсанта французской офицерской школы. В 14 лет Мат сбежал из школы и пристал в качестве «сына полка» к дагомейской роте, дислоцированной в г. Кати (ныне Мали). Затем он вместе с частью был переведен в г. Сен-Луи (Сенегал), а завершил свое образование, общее и военное, во французских училищах в Фрежюсе и Сан-Рафаэлло. Получив звание капрала в 1954 г. и младшего лейтенанта в сентябре 1960 г., он около года служил во французской армии.
      После возвращения на родину в августе 1961 г. Кереку был назначен адъютантом президента республики, бывшего директора школы Маги. Так впервые он вошел в пышное здание бывшего губернатора колонии, а теперь президента, и познакомился с закулисной стороной дагомейской политической жизни. То, что он увидел и узнал, его сильно огорчило — не такой он представлял свою, теперь уже независимую, родину. Нищета и неграмотность — внизу, казнокрадство, мелкие страсти, злые сплетни — наверху. Страна была разделена на три региона, где доминировали три почти равные по силе политические группировки с тремя лидерами. Север представлял Мага, юго-восток — Суру Миган Апити, а центр и юго-восток — Жюстен Ахомадегбе. Логика борьбы заставляла их играть на политическом поле «двое против одного».
      На президентских и парламентских выборах в декабре 1960 г. победил список Дагомейской партии единства (ПДЮ), лидерами которой были Мага и Апити, набравшие более 2/3 голосов избирателей. Партия Ахомадегбе — Дагомейский демократический союз (ЮДД) — оказалась в оппозиции, а вскоре и вовсе была запрещена. Летом следующего года был принят 4-летний план развития страны. Выступая с его обоснованием в парламенте, Мага назвал сумму в 30 млрд фр. будущих капиталовложений, причем 50% из них должны были пойти на сельское хозяйство, 30% на инфраструктуру и 20% на образование и здравоохранение. Предполагалось, что финансирование плана пойдет, главным образом, из внешних источников. Намерение правящей партии, продолжал далее президент, — построить в Дагомее динамичный социализм, позволяющий рационализировать систему производства и обращения для того, чтобы обеспечить справедливое распределение богатств на благо народа»5.
      О том, что в правительстве Дагомеи есть сторонники социалистического выбора, стало известно в Москве. Дипломатические отношения между Дагомеей и СССР были установлены 4 ноября 1962 г. как результат визита Апити в Москву.
      Радужным планам построения «африканского социализма» при сотрудничестве с социалистическими странами, но за деньги капиталистов, не суждено было сбыться. В Дагомее росла нищета, пошли вверх цены на товары и продукты первой необходимости. Государственный долг приближался к астрономической сумме в 1 млрд франков. Падение производства экспортных культур правительство пыталось компенсировать сокращением государственных расходов. Были увеличены прямые и косвенные налоги, сокращена зарплата служащим, заморожены выплаты другим категориям работников. На требования профсоюзов власти ответили репрессиями, во время демонстраций несколько человек были убиты. В такой накаленной обстановке командующий армией полковник Кристоф Согло совершил переворот и взял власть в свои руки.
      Президент Мага потерял свой пост, и вместе с ним из президентского дворца выдворили его адъютанта лейтенанта Кереку. Последний был переведен в войска на незначительный пост командира взвода. Снова началась казарменная жизнь, но вывод из случившегося он сделал: командующий войсками, нарушив конституцию, присягу и устав, изгнал с его поста демократически избранного президента. Этот акт станет дурным примером для других амбициозных офицеров, которые в будущем повторят путь Согло. Для себя Кереку решил идти на подобный шаг лишь в случае крайней необходимости.
      Правление полковника Согло, вскоре ставшего генералом, длилось чуть больше четырех лет, с 28 октября 1963 до 17 декабря 1967 года. Как и Мага, его бывший патрон, Кереку находился в оппозиции к военному режиму. Он был недоволен, прежде всего, кадровой политикой в армии, так как офицеры-северяне не продвигались по службе. Кроме того, их было ничтожно мало — всего 16 на 74 южан6. Такая диспропорция нарушала хрупкое равновесие между регионами, которое пыталось наладить Согло, вела к дискриминации выходцев из северных провинций — Атакоры и Боргу. Кроме того, Кереку был недоволен не всегда тактичным поведением иностранных военных инструкторов (в Дагомее находились военные миссии Франции, Китая, Израиля)7. Против военного сотрудничества с Израилем резко выступали офицеры-мусульмане, все уроженцы двух северных провинций. Кроме того, офицеры-патриоты возмущались тем, что в армии низкая дисциплина, мало военных занятий, редко проводятся маневры. Офицеры страдали от безделья и скуки. Строго говоря, да- гомейская армия не предназначалась для защиты страны от внешнего врага; ее скрытой функцией было — служить сверхполицией на случай народных восстаний. Однако в силу ряда причин именно вооруженные силы превратились в главный фактор нестабильности.
      Во-первых, офицеры получали высокое жалование и считали себя особой кастой. Многие из них питали непомерные личные амбиции. Во-вторых, казармы, как правило, располагались в крупных городах — Котону, Порто-Ново, Виде, Параку, где солдаты и офицеры тесно общались с местным населением. Там они подвергались быстрой политизации со стороны различных радикальных организаций8. В-третьих, подготовка и переподготовка офицерского корпуса за границей, главным образом во Франции, приводила к тому, что дагомейцы нередко воспринимали радикальные взгляды и становились адептами левых групп и сект. Да и в самой Дагомее они могли встретить таких агитаторов — просоветских, прокитайских, проалбанских марксистов, анархистов и т.д. Это были французские специалисты по линии международного сотрудничества: на 1960 г. их насчитывалось полтысячи человек. К 1965 г. их число сократилось до 246 чел. вследствие отъезда врачей и среднего медицинского персонала. Зато увеличилось количество преподавателей (до 141 чел.), а именно они были наиболее политически активными9. Неудивительно, поэтому, что студенты университета и старшеклассники всегда первыми шли на митинги, демонстрации, начинали забастовки. Общение с гражданской молодежью, таким образом, также повышало политическую активность офицеров. Не последнюю роль в радикализации дагомейского общества в целом и молодежи в частности сыграла советская радиопропаганда на Африку.
      Между тем, военный режим генерала Согло близился к своему бесславному концу. Президент взял кредиты во Франции, ФРГ, Швейцарии, Италии, у международных финансовых учреждений и разных фондов на миллиардные суммы. Всего к концу 1964 г. общий долг Дагомеи зарубежным кредиторам достиг 6,5 млрд фр. и продолжал расти10. Уже в конце 1966 г. министр финансов Нисефор Согло (однофамилец главы государства) в газетном интервью признал: «Финансовое состояние страны критическое, даже катастрофическое»11.
      В середине декабря 1967 г. ситуация в Дагомее накалилась до предела. В стране была объявлена всеобщая забастовка, профсоюзы требовали сокращения налогов и улучшения продовольственного снабжения при снижении цен. Когда 16—17 декабря в столице шли непрерывные совещания высших чинов армии, капитан Кереку с группой младших офицеров и ротой парашютистов захватил виллы четырех высших офицеров, сторонников Согло. На следующий день по радио выступил главарь путчистов майор Куандете и объявил о свержении президента и роспуске правительства. Вскоре в победившей хунте произошли перестановки: президентом стал полковник Альфонс Аллей, а Куандете — главой правительства12. Рядом с премьером часто можно было видеть капитана Кереку, который стал председателем Военного комитета бдительности, впрочем, без особых возможностей контроля за правительством. Был создан чрезвычайный военный трибунал, прошла чистка чиновников-коррупционеров. Однако режим строгой экономии расхода государственного бюджета вызывал массовое недовольство. Началась проверка трудовой дисциплины — патрули следили за своевременным выходом госслужащих на работу. Нарушителей или штрафовали или подвергали 10-дневному аресту, а злостных — увольняли13. Однако напряженность в стране не спадала.
      Находясь в безвыходном положении, военная хунта летом 1968 г. решила самораспуститься и передать власть гражданскому президенту. Выбор пал на бывшего министра иностранных дел Зинсу. Ему удалось усидеть в высоком кресле лишь полтора года. В конце 1969 г. его свергла новая хунта во главе с неугомонным Куандете. Первым делом узурпатор расправился со своим недавним соперником — Аллей был осужден военным трибуналом на 10 лет заключения, но через два месяца амнистирован и назначен на высокий пост в Министерстве обороны. Подобного издевательства над правосудием трудно было себе представить, неудивительно, что Дагомея заслужила обидное название «больного человека Африка». Стало ясно, что практика военных переворотов и «чрезвычайки» изжила себя. Военные у власти показали себя плохими менеджерами; не обладая ни специальными знаниями, ни соответствующим опытом, они превращались в марионеток своих гражданских помощников и советников. Международные кредиторы требовали стабилизации политической обстановки и рационального использования получаемых займов. Местные профсоюзы бунтовали, протестуя против роста цен и налогов.
      Хунта, пребывая в полной политической изоляции, нашла оригинальную формулу перехода к гражданскому правлению — создание президентской коллегии из трех наиболее авторитетных политиков — Мага, Апити, Ахомадегбе — каждый из которых правил бы страной в течение двух лет. Первым оказался Мага, и ему 4 мая 1970 г. была передана вся полнота власти, так как он исполнял одновременно функции главы государства и правительства14. Одним из первых декретов нового президента был арест и отдача под суд «хронического заговорщика» Куандете; он был осужден на 20 лет заключения. Другие меры касались нормализации экономической жизни Дагомеи. Был уменьшен с 25% до 5% налог на зарплату госслужащих, наполовину сокращен налог на пенсионеров, а также на крестьян15. Ситуация в стране на некоторое время нормализовалась.
      Все эти драматические события происходили без участия капитана Кереку, который два года (1968—1970) находился на курсах штабных офицеров во Франции. Здесь было не менее интересно, чем на родине: в мае 1968 г. страну потрясли студенческие волнения в Сорбонне. Франция стояла на пороге гражданской войны — левые активисты атаковали как правительство генерала Ш. де Голля, так и коммунистическую партию. Кереку внимательно следил за событиями; не исключено, что он общался с молодыми офицерами, носителями левых взглядов. В скором времени все увиденное, прочитанное и услышанное во Франции послужит Кереку материалом для разработки программы переустройства родной страны.
      После возвращения в Дагомею Кереку получцл звание майора и был назначен командиром элитного десантного батальона, расквартированного в г. Вида, а с июля 1970 г. — еще и заместителем командующего сухопутными войсками. Страна, между тем, продолжала бунтовать при странном политическом режиме, названным «трехголовым чудовищем». Экономическое положение оставалось тяжелым, но не катастрофическим. Проведя положенные два года у кормила государства, Мага в мае 1972 г. благополучно передал власть очередному президенту Ахомадегбе. Впрочем, в печати появились сообщения о коррупции министра финансов, но наружу не выплыло ничего особенного. Кризиса в стране не было, тем более неожиданным прозвучало по радио Котону в три часа пополудни 26 октября 1972 г. выступление майора Кереку. Он сообщит, что власть в Дагомее переходит в руки армии. «Вооруженные силы отобрали назад то, что им принадлежало», — сказал он. Президентская коллегия, этот «настоящий монстр, раздирается внутренней борьбой, авторитет государства исчез». В заключении своей речи Кереку зачитал состав нового правительства — в него вошли 4 майора, 7 капитанов и один унтер-офицер16.
      Первые решения новой хунты были продиктованы обстановкой, направлены на укрепление собственной власти и недопущение контрпереворота. Кереку, объявивший себя президентом и главой правительства, а также министром обороны и плана, вскоре заявил, что армия не делает политики; она занята лишь экономическим и социальным восстановлением страны. В правительственном вестнике печатались первые декреты: о составе нового правительства, задержании сановников прежнего режима (бывшие президенты Мага, Апити и Ахомадегбе без суда сидели в тюрьме до 1981 г.), о посылке комиссаров во все провинции. Из армии были удалены соперники Кереку — полковники Аллей и де Суза, майоры Хашеме, Сумару, Родригес и Джонсон17. В начале следующего года Аллей и Хашеме, а также 10 военных и гражданских лиц (среди них и французы) были арестованы за попытку переворота18.
      Первые два года Кереку уделил наведению в стране элементарного порядка и одновременно поиску социально-политической модели на перспективу. Концентрация власти в его руках сопровождалась удалениемчиз состава руководящей верхушки несогласных, потенциальных соперников и левых экстремистов. Первым потерял свой пост министра капитан Н. Бехетон, прослывший марксистом и не скрывавший своих просоветских взглядов. За полтора года состав правительства менялся трижды, но свои посты сохраняла тройка левых радикалов из лагеря в Виде — майор Мишель Алладайе (министр иностранных дел), капитан Жанвье Асогба (министр гражданской службы) и капитан Мишель Аикпе (министр внутренних дел и безопасности). Первым ушел Асогба: в январе 1975 г. он поднял мятеж, был разбит и осужден, а летом того же года при невыясненных обстоятельствах погиб Аикпе. Долгое время в кабинете министров вторым лицом пребывал майор Бартелеми Оуэнс, министр юстиции, сторонник консервативной линии.
      Поначалу казалось, что кроме националистической фразеологии, новая хунта не сможет предложить ничего нового и, в конце концов, будет сметена очередным дворцовым переворотом. Однако в закрытых кабинетах президентского дворца шел напряженный поиск социальной и политической модели на перспективу, сталкивались различные идеологические направления, рассматривались разные варианты развития страны. Персональный состав этого мозгового центра известен лишь приблизительно, но ясно одно — организатором и вдохновителем его был сам президент.
      Наконец, 30 ноября 1974 г., Кереку закончил подготовительный этап и выступил на исторической площади Гохо в Абомее с программной речью, всколыхнувшей всю страну. Президент объявил о социалистическом выборе дальнейшего развития и добавил: «Философским фундаментом и путеводным ориентиром нашей революции является марксизм-ленинизм»19.
      Подобный выбор многими в Бенине был принят с восторгом. Для подобной эйфории показательно мнение министра труда, лейтенанта Адольфа Биау, высказанное на международном профсоюзном форуме. Он раскритиковал пессимистический взгляд на возможность построения социализма в Африке: «... Наш континент богат, особенно сырьевыми материалами. Мы должны отбросить мысль, что Африка бедна, наша задача состоит в воспитании ради развития; эту цель мы можем достичь, лишь уничтожив колониальные и постколониальные структуры, которые сохраняются в наших странах... Этого можно добиться изменением менталитета. Поэтому моя страна желает создать нового гражданина, свободного от комплексов и от всех поверхностных атрибутов..., чтобы вести политику самообеспечения»20.
      Уже в декабре 1974 г. последовали указы о национализации некоторых секторов экономики: страхового дела, обеспечения нефтепродуктами. Была установлена монополия государства на транзит товаров через территорию страны. На всех предприятиях создавались комитеты защиты революции. В интервью бенинской газете во вторую годовщину провозглашения социалистического выбора Кереку заявил, что главная причина отсталости страны — контроль всех жизненных секторов со стороны иностранного монополистического капитала и международного империализма. «Что сделано?», — спросил президент и ответил: «Сейчас государство обеспечивает импорт-экспорт товаров широкого потребления, в частности, госкомпания Сонакон осуществляет монополию на ввоз, хранение, транспортировку и продажу нефтепродуктов. В финансовом секторе государство приняло на себя банковские институты и страховые общества. Под контроль государства перешли электро и водоснабжение по всей стране. Кроме того, установлена государственная монополия на реэкспорт продовольственных товаров — риса, сахара, зерна, сгущенного молока»21.
      Следует, однако, учитывать, что экономика Бенина в течение всего революционного процесса оставалась многоукладной. Повышать удельный вес государственного сектора становилось все труднее из-за сопротивления прежних собственников, которых нередко поддерживали профсоюзы, и нехватки капиталов для выплаты компенсаций. В пик огосударствления госпредприятия давали лишь около 31% производимой в стране промышленной и сельскохозяйственной продукции.
      Строгие меры экономии поначалу дали положительный результат. Дефицит бюджета стал медленно уменьшаться: в 1971 г. он составлял 1,7 млрд фр., в 1972 — 845 млн, в 1973 — 1,6 млрд, в 1974 — 741 млн франков22. Темпы экономического роста, однако, отставали от прироста населения. Так что для экономического состояния НРБ в эти годы вполне подходит слово стагнация.
      Как и требует социалистическое хозяйство, власти внедряли плановость на всех уровнях производства — от сельскохозяйственного кооператива и артели ремесленников, завода, фабрики, фирмы до всего государственного механизма. Первый Госплан был сверстан на 3-летний период.
      Кроме того формировалась новая вертикаль власти. Создавались революционные советы снизу доверху; высший совет получил название Национального совета революции (НРС), который стал играть роль предпарламента. В апреля 1974 г. был принят декрет о создании революционных советов в провинциях, округах, городах и местных коммунах23.
      Одним из этапных событий бенинской революции стало создание новой партии. Партия народной революции Бенина (ПНРБ) была создана 30 ноября 1975 г. волевым методом, по корпоративному принципу подбора членов в различных общественных организациях и группах населения и по произвольно выбранной квоте. В мае следующего года ПНРБ приняла программный документ «Заявление о генеральной линии партии и этапах бенинской революции»24. В кратком предисловии были названы деятели, которые, по мнению бенинцев, положили основы революционной борьбы трудящихся масс. Это — Маркс, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин. Пленум ЦК образовал конституционную комиссию, которая подготовила проект основного закона для обсуждения; в него внесли 115 поправок25.
      После создания ПНРБ президент Кереку в предновогоднем обращении определил три главные задачи: «объединить наше сознание на базе нашей марксистко-ленинской идеологии»; «производить, чтобы обеспечить себя и создать резервы»; «революционизировать все наши государственные институты». Он дал подробный перечень заданий партии и государственной власти на новый 1976 год. Каждая крестьянская семья должна выращивать две продовольственные культуры и одну — на экспорт или для нужд местной промышленности. Каждое учебное заведение обязано выращивать сельскохозяйственные продукты в таком количестве, чтобы в конце учебного года покрыть не менее 20% бюджетных расходов на свое содержание. Каждое предприятие и государственное учреждение, каждый воинский гарнизон должны иметь земельный участок или ферму и их обрабатывать. Кереку объявил также о мерах по улучшению жизни трудящихся: зарплата в государственных и смешанных предприятиях увеличивалась на 14%; кроме того планировалось выдать половину замороженных в январе 1973 г. авансов. Задача на 1977 г. была еще более трудной — удвоить производство, превратить Бенин в национальную строительную площадку, распространить на все слои населения революционное и патриотическое воспитание. По примеру Китая и Кубы вводилась обязательная трудовая повинность. Госслужащие должны были посылаться на низовую социальную практику на два-три месяца в одну из 300 сельских коммун изучать проблемы производства, воспитывать крестьян и т.п. Несколько позже была введена обязательная гражданская служба молодежи продолжительностью 12 месяцев26. О результативности подобных мер, впрочем, нигде не сообщалось.
      В январе 1977 г. нормальный ход законотворчества и строительства партии и государства внезапно был прерван нападением вооруженных наемников, прибывших рано утром на транспортном самолете и захвативших аэропорт Котону. Как установила позже специальная миссия Совета Безопасности ООН, общее количество нападавших превышало сто человек, среди них преобладали европейцы, но были также африканцы. Захватив автотранспорт, они тремя группами двинулись в город и атаковали президентский дворец с целью убийства Кереку и захвата власти. Однако в 150—200 м от дворца они были встречены плотным огнем сил безопасности. Поняв, что дело обречено на провал, они в панике вернулись на аэродром и улетели в неизвестном направлении. Вся операция длилась не более трех часов27.
      Победа над наемниками радикализировала революционный процесс и подняла политический авторитет ПНРБ и ее лидера. В условиях народного одобрения Кереку провел через предпарламент новую конституцию страны. В ее преамбуле говорилось: «Великое революционное движение национального освобождения, начатое 26 октября 1972 г., привело к победе... В ходе гармоничного развития исторического процесса достигнуты важные завоевания, которые позволят неуклонно вести наш народ к решающим победам во всех областях». Главная цель движения — построение нового, социалистического общества28.
      Революция стоит чего-нибудь лишь тогда, когда успешно отражает наступление врагов, внутренних и внешних. Этот афоризм вполне применим и к перипетиям бенинской революции. Проблема защиты нового строя остро стояла все время правления Кереку с 1972 по 1991 год. В его выступлениях, собранных в отдельную книгу «По пути строительства социализма» он назвал всех врагов страны. Особую ненависть Кереку вызывали «вчерашние военные — местные слуги кровавого империализма», а также феодалы, под которыми он понимал старейшин, вождей, сельских богатеев, знахарей и колдунов. Феодалы на селе, говорил он, «берут штурмом местные ревкомы, избираются делегатами и даже мэрами. Местные революционные власти почти полностью парализованы реакционными силами феодалов. Революция на деле не проникла в деревенскую массу... Под влиянием феодалов находятся представители старых партий, вся неоколониальная интеллигенция и часть молодых интеллектуалов, играющих под прогрессистов»29.
      Самыми опасными врагами Кереку, однако, считал молодых левых радикалов и латентных путчистов в своей армии. Уже в 1974 г. в Дагомее появилось несколько молодежных организаций, выдвинувших лозунги левее, чем Кереку.
      Самой опасной среди левых групп оказалась подпольная Коммунистическая партия Дагомеи (КПД), выросшая из небольшого кружка под историческим названием Союз коммунистов. Это была сталинистская, проалбанская организация, считавшая Кереку карикатурой на марксиста-ленинца.
      Что касается военных заговорщиков, то три наиболее опасные попытки свалить Кереку закончились провалом. Тюрьмы Бенина, впрочем, пополнялись не только за счет заговорщиков в мундирах, но, главным образом, молодежью за принадлежность к запрещенной КПД. Возникла парадоксальная ситуация: марксисты и ленинцы преследовали коммунистов, причем власть в стране находилась в руках социалистов. Из-за такой путаницы «Манифест Коммунистической партии» в партийной прессе не распространялся.
      В своих выступлениях Кереку постоянно возвращался к вопросам идеологического воспитания как широких народных масс, так и подрастающего поколения. Красной нитью его выступлений проходила мысль — создать человека нового типа: патриота, революционера, трудолюбивого работника, готового служить народу и революции. В средней школе было введено изучение трех классических работ по обществоведению — Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре», «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса и «О государстве» В. В. Ленина30.
      К 1985 г. восходящая линия бенинской революции завершилась. Об этом свидетельствовали два события — майские выступления студентов и решения II съезда ПНРБ, принятые в ноябре. Перед этим, в 1984 г., Кереку был переизбран парламентом на второй 3-летний срок президентом и назначил новое правительство. 10 апреля 1985 г. правительство отменило обязательное трудоустройство выпускников университета и профтехнических училищ, что означало появление тысяч дипломированных безработных. Диплом, бывший прежде входным билетом в социальный лифт, превратился в пустую бумажку. Отпала мощная мотивировка молодежи к обучению, что вызвало бурю негодования у студентов, их родителей и педагогов. 5 мая в крупных городах Бенина прошли многочисленные демонстрации протеста, в столкновении с полицией двое молодых людей погибли. Кереку принял крутые меры: два министра, ректор и проректор университета, директора школ были уволены, чтобы успокоить общественное возмущение. Также из университета отчислили 18 анархо-гошистов31.
      Большие проблемы возникли в партийном строительстве. Об этом говорилось на II съезде ПНРБ в ноябре 1985 года. Центральная тема дискуссии — создание сильной и влиятельной авангардной партии. В своем докладе Кереку осудил кампанию экономического саботажа внутренней и внешней реакции. От партийных органов он потребовал сделать выводы из событий апреля-мая, когда, по его словам, масса студентов пошла за кучкой анархистов и левых экстремистов, которыми манипулировала местная и международная реакция. Но главный упор председатель ЦК сделал на критику недостатков в партийном строительстве. «Мы создали, — признал он самокритично, — партию функционеров, а не масс». ПНРБ очень слаба количественно (сказано без цифр), распределена неравномерно по территории страны, во многих местах отсутствуют партийные ячейки. Как важнейшую задачу он назвал «...изучение марксистско-ленинской теории, великих классиков Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. В экономике следует сосредоточить основные усилия на стратегических направлениях — сельском хозяйстве, энергетике, строительстве путей сообщения».
      Говоря на съезде о тяжелом экономическом положении, Кереку не погрешил против истины. «С 1980 г. по 1987 г. НРБ переживает замедление темпов экономического роста», — так начинался отчет Бенина на 2-й Конференции ООН по наименее развитым странам. ВВП рос на 1,7% в год, при замедлении до 1,1% в 1986 г. и падении на 3,6% в 1987 году. Государственный долг, внутренний и внешний, достиг колоссальной суммы в 324 млрд франков. Кооперация сельского хозяйства полностью провалилась32.
      Внешняя политика НРБ была не более успешной, чем внутренняя. Приоритетными стали отношения с двумя странами: Франция давала деньги, СССР снабжал идеями и опытом социалистического строительства. До этого отношения между Дагомеей и СССР были на самом низком уровне. Они оживились только после провозглашения курса на строительство социализма. Первая миссия доброй воли во главе с министром иностранных дел Алладайе имела место в марте 1975 года. На секретариате ЦК КПСС регулярно обсуждались вопросы обмена с бенинскими товарищами партийными, государственными и общественными делегациями.
      Кульминационным актом советско-бенинской дружбы — и в то же время ее заключительным аккордом — стал визит в Москву президента Кереку. После многих заграничных поездок в страны Европы, Азии и Америки, после встреч с Мао, Ким Ир Сеном, Каддафи, Мобуту и Чаушеску его беседы с М. С. Горбачёвым и А. А. Громыко не были чем-то экстраординарным. Но поездка в СССР приобрела особое значение как последняя надежда на получение существенной финансовой поддержки перед лицом надвигавшейся катастрофы. Увы, надежды Кереку не оправдались. Визит состоялся с 21 по 27 ноября 1986 г. и предполагал подписание как общего заявления, так и конкретных соглашений. В Москву Кереку прибыл в трех ипостасиях — председателя партии, президента и главы правительства. В заключении визита была подписана «Декларация о дружбе и сотрудничестве между СССР и НРБ». В ней — ничего конкретного, затертые словесные штампы, характерные для такого рода дипломатических документов. В итоговом коммюнике подчеркивалось, что советская сторона «будет и впредь с учетом реальных возможностей оказывать помощь бенинскому народу». «Посильная помощь» с учетом «реальных возможностей» на обычном языке означала, что СССР финансировать бенинский социализм не будет в силу известных причин. И хотя Кереку в беседе с Громыко неосторожно сказал, что «СССР — главный партнер на пути к социализму», ничего существенного, кроме горячего одобрения, из Москвы он не привез33. Визит, вне сомнения, развеял последние иллюзии бенинцев и показал им, что СССР занят собственными делами, и рассчитывать впредь на него нельзя. Как бы в противоположность этой бесплодной поездке можно привести поведение ФРГ, которая в 1977 г. списала Бенину все долги, а на текущий 1986—1987 финансовый год обещала 38 млн марок помощи и еще 25 млн марок технического содействия34.
      Ровно через три года после посещения Москвы председателем ПНРБ в стране начался демонтаж военного социализма. В декабре 1989 г. в авторитетном журнале «Уэст Африка» была опубликована статья под красноречивым заглавием «От Берлина до Бенина». Журнал писал, что волна перемен прокатилась по всему миру, везде терпят крах государства социалистической ориентации. Режим Кереку никогда не был подлинно марксистским; это была ловко состряпанная мимикрия. В том же номере публиковался репортаж о посещении Порто-Ново. Журналист был поражен — в правительственных кабинетах пусто, потому что чиновники, не получающие жалование несколько месяцев, ежедневно отправляются на демонстрации протеста. Университет и лицеи закрыты, молодежь бунтует. В городе грязь, запустение, разруха35.
      Спустя месяц после сноса Берлинской стены и за две недели до бесславного конца Чаушеску, 7 декабря 1989 г., на заседании политбюро ЦК ПНРБ ее председатель Кереку открыто признал, что марксизм-ленинизм отброшен как ошибочный выбор. Он обещал подготовить вскоре новую демкратическую конституцию с политическим плюрализмом и гражданскими свободами. Он также высказался за освобождение всех политзаключенных и возвращение эмигрантов. Вскоре, как бы в награду за правильный поступок, Бенин получил от МВФ первый заем в 27 млн долларов36.
      Заявление Кереку было вызвано предреволюционной ситуацией в стране; она стояла на пороге гражданской войны. Армия колебалась, но все еще была готова выполнять приказы президента. Учреждения не работали, фабрики и заводы стояли, демонстрации и митинги шли ежедневно. Как выразился исследователь Дж. Джогансен, это было «революционное конструктивное сопротивление». В закрытом для печати режиме шли совещания членов правительства с авторитетными общественными деятелями. Роль главного миротворца пала на примаса католической церкви, архиепископа Изидоро да Сузу. Позже он вспоминал, что поведение Кереку в той взрывоопасной обстановке было достойно истинно верующего христианина: «Я должен сказать, что восхищаюсь Кереку не за его ошибки, творимые в течение 18-летнего правления, а за его поведение во время конца этого мрачного времени и в переходной период»37. Кереку публично признал свои грехи и покаялся в них38.
      После многочисленных встреч и переговоров было решено собрать общенациональную конференцию для решения всех злободневных и перспективных вопросов. Она состоялась с 19 по 28 февраля 1990 года. На ней были представлены 52 политические партии (КПД бойкотировала совещание), социопрофессиональные корпорации, женщины, молодежь, старейшины, представители культов — всего около 500 человек. Вел заседания архиепископ И. де Суза. По итогам совещания была отменена конституция 1977 г., создан предпарламент — Высший совет — и образовано новое правительство. Кереку остался президентом, но лишился реальной власти39.
      Прежняя Партия народной революции Бенина, насчитывавшая всего 2 тыс. членов (на 2 млн трудоспособного населения) в мае 1990 г. трансформировалась в Союз сил прогресса (ЮФП), а ее руководителем стал никому не известный адвокат Мишуди Дисуди. Тогда же был опубликован проект новой конституции, по которой Бенин становился многопартийной президентской республикой. Основной закон утвердили на референдуме в декабре того же года40.
      Новая конституция означала конец военно-марксистской диктатуры и коренным образом отличалась от предыдущей. В преамбуле с большим пафосом провозглашены принципы и ценности либеральной плюралистической демократии. Она гласит: «Мы, бенинский народ,
      — подтверждаем наше решительное неприятие любого политического режима, построенного на произволе, диктатуре, несправедливости, коррупции, взяточничестве, на регионализме, непотизме, узурпации власти и личной власти;
      — выражаем наше твердое желание защищать и охранять наше достоинство в глазах всего мира и вновь найти свое место и роль пионера демократии и защиты прав человека, которые нам некогда принадлежали;
      — торжественно провозглашаем нашу уверенность путем настоящей конституции создать государство права и плюралистической демократии, в котором основные права человека, политические свободы, достоинство человеческой личности и правосудие гарантированы, защищены и признаны в качестве необходимого условия подлинного и гарантированного развития каждого бенинца во временном, культурном и духовном измерениях;
      — подтверждаем нашу приверженность принципам демократии и прав человека, как они определены в Уставе ООН 1945 г. Всеобщей декларации прав человека 1948 г. и в Африканской хартии прав человека и народов 1981 г.».
      20 февраля 1991 г. в Бенине прошли парламентские выборы, а спустя месяц, — президентские. Главная интрига состояла в том, выдвинет ли Кереку свою кандидатуру или нет, и разрешилась буквально в последнюю минуту. С умением выжидать и спокойствием, достойным тотемного Хамелеона, он выбрал наиболее удачный момент и нанес противникам удар. Впрочем, на этот раз его хитрость ему не помогла. Он проиграл во втором туре выборов премьер-министру Согло.
      1 апреля 1991 г. Кереку передал президентские полномочия Согло и, казалось, навсегда распрощался с великолепным дворцом бывшего французского губернатора колонии. Но судьба решила иначе.
      Президент Согло через полгода после вступления в должность в обширном интервью французскому журналу рассказал подробно о плачевном состоянии экономики после «милитаро-марксизма»: государственная казна пуста, общий долг достиг астрономической суммы в 600 млрд франков. В стране появилась невиданная прежде безработица — специалистов с дипломами, их уже три тысячи, в том числе врачи и инженеры. Везде расточительство государственных средств, коррупция и контрабанда.
      Ушедший 1 апреля 1990 г. с поста президента Кереку недолго наслаждался частной жизнью. Политик до мозга костей, он вскоре вернулся в оппозицию. Дело в том, что шокотерапия Согло постоянно теряла своих либеральных сторонников и все больше людей вспоминали беззаботную жизнь в годы «бенинского социализма». Силы оппозиции составляли большинство в северных провинциях, которые и прежде оставались верны земляку. Сформировался разношерстный оппозиционный блок, обвинявший Согло в прислужничестве международному империализму и предательстве национальных интересов. И когда наступили очередные президентские выборы 1996 г., Кереку неожиданно победил.
      1 апреля 1996 г. он снова вошел в президентский дворец и стал его хозяином на 10-летний срок. Демократическое обновление общества и государства в переходный период (1989—1991) и в годы президентства Согло (1991 — 1996) дали плоды лишь в десятилетие президентства Кереку. Формировавшееся гражданское общество и новая власть смогли обеспечить устойчивое экономическое развитие страны. Давая общую характеристику бенинской экономики, аналитики Всемирного банка кратко охарактеризовали ее следующим образом: в 1990-е гг. — стагнация, начиная с 2000 г. — постоянный рост.
      Достижения Бенина на пути демократизации несомненны, но на местном уровне создание правового государства лишь усложнило ситуацию. Объявленная еще в 1993 г. децентрализация долгое время не завершалась. Последствием стала фрагментация власти и неформальная практика, правила политической игры усложнились. В бенинской деревне установился полицентризм власти и ограниченная местная автономия. Отмечается также возрастание влияния неполитических факторов — католической церкви и традиционного культа водун41.
      Что касается роли и места политических партий, то, прежде всего, бросается в глаза их численный рост; для небольшой страны в 7— 8 млн жителей их количество превзошло все разумные пределы. В первых парламентских выборах эпохи «обновления» участвовало 49 партий, но только 18 из них провели хотя бы одного депутата. Против хаотического увеличения числа политических партий, наносившего вред политике демократизации, выступил президент Кереку. По его инициативе в 2003 г. Национальное собрание приняло специальный закон. Отныне партия, желавшая легализоваться, должна была представить подписи не менее 10 членов-учредителей по каждой из 12 провинций страны. Сначала зарегистрировалось 36 партий, а на начало 2007 г. их стало уже 106. Тем не менее, определились 4 ведущие: левоцентристские — Социал-демократическая (Б. Амусу) и Союз за демократию и солидарность (Сака Лафия); и две правоцентристские — Возрождение Бенина (Розина Согло, жена бывшего президента) и Партия демократического обновления (А. Хунгбеджи). Кереку ловко, как прирожденный бонапартист, лавировал между крупными политическими партиями, опираясь то на левых, то на правых, но зигзаги в конечном счете вели его к намеченной цели. На выборах он выступал, как беспартийный. Умение Кереку перевоплощаться и менять свой внешний образ достойно удивления, не случайно что не только по тотему, но и по этой черте личности его называли Хамелеоном. На выборах в марте 1996 г. бенинцы с удивлением увидели незнакомого политика, одетого в строгий европейский костюм с белой рубашкой вместо привычной «гимнастерки Мао». И речь у него была иная — избиратели услышали рассудительного, смиренного человека, говорившего сплошными библейскими цитатами. К избирателям он обращался, как проповедник: «Дорогие братья и сестры». Все были поражены. Однако на выборах 2001 г. он снова сменил свой имидж — опять архаизмы в речи, заигрывание с традиционалистами, обращение к «духу предков»42.
      Очевидно, Кереку в первом пятилетии правления решил, что он переоценил успехи модернизации, и решил теперь в какой-то мере перестраховаться. Нужно было отступить на шаг назад. В этом проявилась тормозящая сила социально-психологической инерции древних традиций рабства (в южном регионе) и феодализма (на севере). Архаичное мировосприятие значительной части общества не позволяло двигаться вперед слишком быстро. Бенинские политики старшего поколения — Апити (род. в 1913 г.), Согло (род. в 1912 г.), Аданде (род. в 1913 г.), еще застали порядки старой Дагомеи. Только 12 декабря 1905 г. последовал указ генерал-губернатора Французской Западной Африки о безусловном освобождении всех рабов и запрещении торговли людьми43. Названные политики тогда были детьми рабовладельцев и купцов-компрадоров (чаще всего) или рабов. А на севере феодальные отношения просуществовали еще несколько десятилетий.
      Тем не менее, курс на демократическое обновление Кереку соблюдал неуклонно. Признанием его популярности в современной Африке является, среди прочего, большое количество публикаций о нем — как научных статей, публицистики, так и толстых книг. С каких бы позиций они ни писались — апологетических или разоблачительных — в них сквозит главная мысль: Кереку стал одним из выдающихся политических деятелей современности. Хотя Бенин — страна небольшая и не участвует в геополитических играх и комбинациях, благодаря ему она стала островком мира и демократии в бурном море современной Африки. В 2013 г. вышла книга со сказочным названием «Жил-был хамелеон когда-то, он звался Кереку». Ее автор, Морис Шаби, — бывший редактор партийной газеты «Эузу» — на протяжении многих лет общался с лидером бенинской революции и рассказал о нем много интересного.
      Закончить рассказ о трех жизнях майора Кереку уместно выдержкой из этой замечательной книги44. «Кереку не похож на других государственных деятелей, — пишет автор. — Не ангел и не демон. Это настоящий хамелеон, манипулятор людьми, ухищренный в парадоксах, которые делают из него человека архисложного, о личности которого трудно составить себе мнение... Эти постоянные смены цвета кожи, из-за чего он заслужил псевдоним Хамелеон, остаются его фабричной маркой. Способный раньше всех почувствовать направление ветра и составить такой политический метеобюллетень, который редко не сбывается. Никто не способен так, как он, обнять врага, чтобы легче его задушить. Для него в политике “нет друзей, нет врагов”; только обстоятельства могут предопределить соотношение сил в данный момент...» Ко всему этому — умение маневрировать, как неотъемлемое свойство бонапартистской тактики, циничное знание глубин человеческой натуры, чувство меры и редкое бескорыстие, которое конвертируется в народную любовь. Действительно, Кереку неординарная личность, уникальная для Африканского континента.
      Примечания
      1. Народность сомба, проживающая в горной области Атакора на севере Дагомеи насчитывала 36 тыс. чел. из общего числа населения страны 2 млн человек. République du Dahomey. Données de base sur la situation démographique au Dahomey. Paris. 1962, p. 36.
      2. Известия ЦК КПСС. 1989, №12, с. 75; DECALO S. Historical Dictionary of Dahomey (People’s Republic of Benin). Metuchen. 1976, p. 75—76; The International Who’s Who 1976-77. London. 1977, p. 879.
      3. Мифы народов мира: Энциклопедия. T.l. М. 1986, с. 442; CLAFFEY Р. Kerekou, The Chameleon, Master of Myth. In: Staging Politics and Performance in Asia and Africa. New York. 2007, p. 91—110.
      4. COMPTE F. Les grandes figures de la Bible. Paris. 1992, p. 178—180.
      5. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 627, оп. 2, д. 10, л. 18-24.
      6. Там же, оп. 11, д. 3, л. 36.
      7. Там же, ф. 682, оп. 4, д. 6, л. 76, 99.
      8. DECALO S. Coups and Army Rule in Africa: Studies in Military Style. New Haven-London. 1976, p. 53-57.
      9. République du Dahomey. Direction de la statistique. Annuaire statistique. Cotonou. 1965, p. 146.
      10. АВПРФ, ф. 627, оп. 5, д. 8, л. 1-2.
      11. Aube nouvelle. 12.Х.1966.
      12. BEBLER A.Military Rule in Africa: Dahomey, Ghana, Sierra-Leone, Mali. New York. 1973, p. 10-27.
      13. АВП РФ, ф. 627, on. 9, д. 2, л. 8-37.
      14. Там же, on. 10, д. 2, л. 51—52.
      15. Там же, оп. 11, д. 3, л. 11—23.
      16. RONEN S.Dahomey between Tradition and Modernity. London. 1975, p. 27.
      17. Journal officiel de la République du Dahomey (JORD). 1.XII.1972.
      18. Ibid., 1.IV. 1973.
      19. Ibid., 15.XII.1974.
      20. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5451, оп. 71, д. 500, л. 100-101.
      21. JORD. I.Х. 1974.
      22. ОДУНЛАНМИ М. Роль финансов в воспроизводстве рабочей силы в развивающихся странах (на примере НРБ). Дисс. канд. экон. наук. М. 1982, с. 22.
      23.   JORD. 1.VI. 1974.
      24. Полностью опубликовано в партийной газете лишь год спустя. См.: Ehuzu. 28.VIII.1977. Перевод на русский язык см.: Рабочий класс и современный мир. 1977, №6, с. 160-163.
      25. Правда. 18.VII.1977.
      26. KEREKOU M.Dans la voie de l’édification du socialisme: Recueil des discours. Cotonou. 1979, p. 141-160.
      27. United Natious Security Council. Official Records. 32nd year. Special Supplement № 3. Report of the Security Council Special Mission to the People’s Republic of Benin established under Resolution 404 (1977). New York. 1977, p. 38—39, 132—133.
      28. Конституция Народной Республики Бенин. Принята 26 августа 1977. М. 1980.
      29. KÉRÉKOU М. Ор. cit., р. 61, 184, 149, 71, 179-185.
      30. Правда. 15, 21.Ш.1977; Ehuzu. 8.1, 24.VIII, 7.IX.1978.
      31.   Af rica Research Bulletin. 1985, N° 7; Jeune Afrique. 22.V.1985.
      32. Mémoire du Bénin; 2ème Conférence des Nations Unies sur les pays les moins avancés. Geneva. 1990, p. 1-14.
      33. Правда. 26.XI.1986.
      34. West Africa. 27.X.1986; Journal of Modem African Studies. 1986, № 4, p. 588.
      35. West Africa. 18.XII.1989.
      36. African Report. 1989, N° 6, p. 6—10.
      37. Правда. 13.XII.1989; Africa Report. 1991, № 3, p. 5.
      38. MENSАН I. Isidore de Souza, figure fondatrice d’une démocratie en Afrique: La transition politique au Bénin (1989—1993). Paris. 2011, annexe 4.
      39. GÉRADIN R. Le Bénin sort de l’impasse. — La revue nouvelle (Bruxelles). 1990, N° 7— 8, p. 75—88; GEELY J. Legacies of Transition Gouvernements in Africa: the Case of Benin and Togo. New York. 2009.
      40. République du Bénin. Constitution du 11 décembre 1990.
      41. BADET G. Démocratie et participation à la vié politique: Une évaluation des 20 ans de “Renouveau démocratique”. Dakar. 2010, annexe 2; WANTCHEKO L. Deliberative Electoral Strategies and Transition Clientelism: Experimental Evidence from Benin. New Haven. 2011.
      42. Annuaire statistique du Gouvernement Général de l’AOF. 1911. Paris. 1911, p. 556.
      43. STRANDSBJERG C. Kerekou. God and the Ancestors: Religion and the Conception of the Political Power in Benin. — African Affairs. 2000, vol. 90, № 2, p. 395—414.
      44. CHABI M. Il était une fois un caméléon appelé Kérékou. Paris. 2013.
    • Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов
      By Saygo
      Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 98-107.
      В работе на основе архивных источников прослеживается судьба Шергазы Айшуакова, потомка хана Абулхаира — инициатора вхождения казахских земель в состав Российской империи. Описывается церемониал возведения Шергазы в ханы, согласно протоколу. Изучается семейная жизнь, отношения хана с детьми. Подвергаются анализу пути решения возникших конфликтов и затруднений в отношениях хана с оренбургским военным губернатором П. К. Эссеном. Большая часть архивных документов впервые вводится в научный оборот.
      Изучая историю империй, мы порой не обращаем внимания на ее рядовых представителей, хотя жизнь человека, его культурные, политические пристрастия, взгляды на развитие общества помогают воссоздать любую эпоху.
      Данная работа посвящена последнему хану Младшего жуза казахов1 Шергазы Айшуакову. Мы попытаемся восстановить тот период истории, когда в Центре решался вопрос о ликвидации ханской власти, ответить на вопросы: какие способы использовал хан для сохранения своего положения, на кого опирался? Анализируя деятельность местной Оренбургской администрации в лице военного губернатора П. К. Эссена и председателя Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковского, попытаемся проследить «диалог» между местной властью в лице хана и региональной администрацией.
      Шергазы — второй сын Айшуака, внук хана Абулхаира — принадлежал к той группе чингизидов, которых поддерживала российская администрация как потомков хана Абулхаира, инициатора присоединения Младшего жуза к России.
      Отец Шергазы — Айшуак Абулхаиров, избранный ханом 14 ноября 1897 г., во время восстания С. Датова 17 февраля 1805 г. в своем письме оренбургскому военному губернатору Г. С. Волконскому просил освободить его от звания хана в связи со слабым здоровьем и преклонным возрастом2. Ему на смену пришел его старший сын Жанторе. 3 сентября 1805 г. он был утвержден в звании хана Младшего жуза императором Александром I, но в 1809 г. был убит султаном Каратаем Нуралиевым в борьбе за власть.
      В ноябре 1809 г., после смерти Жанторе хана, Айшуак и его сыновья Шергазы, Альгазы, Токе в своем прошении на имя императора, излагая обстоятельства смерти Жанторе, просили назначить ханом султана Шергазы3.
      22 августа 1812 г., по предложению Оренбургского военного губернатора Волконского, Шергазы занял этот пост. Как сообщал князь Волконский, возведение в ханы Шергазы было произведено торжественно, с принятым церемониалом в присутствие более 7 тыс. казахов4. А. И. Левшин, изучивший архив Оренбургской пограничной комиссии, подробно описал этот процесс. Торжество состоялось 23 августа 1812 г. на левом берегу р. Урал. Начало церемонии было объявлено в 7 час. утра тремя пушечными выстрелами с крепости. В 8 час. один штаб-офицер с двумя обер-офицерами и конвоем приехал к Шергазы сказать, что приготовления закончены, и его просят отправиться на место торжества.
      К Шергазы были посланы карета и две коляски. В карету сел он сам с одним султаном, с присланным к нему штаб-офицером и переводчиком, коляски наполнялись почтеннейшими султанами и приближенными. Перед ханской кареты ехали два офицера с четырьмя урядниками, а сзади — 50 казаков. За экипажами следовали конные казахи.
      В то же самое время по знаку, данному из крепости, выехал и военный губернатор. По прибытии обоих на место торжества, стоявшие в ружье войска отдали честь, забили барабаны и заиграла музыка. Войска были представлены двумя сотнями оренбургских казаков, одним тептярским полком, тремя сотнями башкир, гарнизонным полком пехоты и артиллерийской ротой.
      Военный губернатор, взойдя вместе с ханом на приготовленное возвышение, объявил всему собравшемуся народу Высочайшую волю Государя на утверждение Шергазы ханом и велел читать императорскую грамоту, присланную по этому поводу на русском и татарском языках.
      Затем хан стал на колени и произнес торжественную присягу в верности России, повторяя слова за читавшим ее по утвержденной форме муллой. В заключение он поцеловал Коран и, встав, приложил к присяжному листу вместо подписи свою печать.
      После этого был произведен 21 артиллерийский выстрел из орудий, находившихся в строю, и 11 выстрелов из шести орудий с крепости; забили барабаны и вновь заиграла музыка. На хана надели соболью, богато украшенную парчой шубу, шапку и вручили ему золотую именную саблю. Затем военный губернатор передал Шергазы императорскую грамоту на ханское достоинство5.
      Таким образом, введенный при Нуралы хане церемониал «инаугурации» хана сохранился. Он показывал уровень влияния российского правительства на функционирование института ханской власти в Степи. Пышность, размах и торжественность мероприятия демонстрировали казахам мощь и силу империи.
      В 1817 г. оренбургским военным губернатором был назначен Эссен, с которым у Шергазы хана отношения не сложились. Именно Эссен был инициатором ликвидации ханской власти в Младшем жузе. Придя к власти, он, не до конца изучив ситуацию в крае, поддерживая другого султана из дома Каипа, привел в замешательство центральные власти. Об отстранении Шергазы от власти Эссен не раз докладывал в имперский центр. Так, например, 3 ноября 1818 г. он сообщал управляющему МИД К. В. Нессельроде о состоянии дел в Малой Орде, предлагая на рассмотрение высших инстанций власти вопросы отстранения хана Шергазы Айшуакова от управления и определения ему с семейством местом пребывания Уфы или Мензелинска с выплатой пенсии по 2 тыс. руб. в год6. Для обсуждения данного вопроса в столице было собрано заседание Азиатского Комитета.
      В августе 1817 г. хан Шергазы написал в Оренбургскую пограничную комиссию о нарастании конфликта между ним и султанами Арынгазы Абдулгазиевым и Шергазы Каиповым и попросил оказать ему военную помощь7. Но в ответном письме ему посоветовали остановить распри и пригрозили, что «правительство, не предвидя способов водворить в степи киргиз-кайсаков (казахов. — Г. И.) тишину и спокойствие, приведено будет в необходимость принять строжайшие меры и приступить к определению в Орду другого хана»8.
      26 января (7 февраля) 1820 г. по указу Александра I был создан новый Азиатский комитет в расширенном составе для решения всех вопросов, связанных с азиатской границей. В его заседаниях должны были принимать участие управляющий МИД, министры внутренних дел и финансов, начальник Главного штаба, а с июля 1821 г. — генерал-губернатор Сибири М. М. Сперанский. Управление делами Комитета было поручено директору Азиатского департамента К. К. Родофиникину. Данному Комитету также было поручено «рассматривать все то, что будет представлено от хана Шергазы»9, а также в дальнейшем решить вопрос сменить ли хана Шергазы и возвести в данное достоинство султана Арынгазы, или оставить ханом Шергазы как внука Абулхаира?10
      Хан одним из способов своей защиты избрал написание писем в Коллегию иностранных дел (КИД), а позже в Азиатский Департамент МИД и императору. Так, например, 8 февраля 1820 г. на заседании Азиатского комитета были рассмотрены два его прошения. Первое было написано в сентябре 1819 г. и адресовалось КИД, а второе, от 9 января 1820 г., предназначалось императору. В этих письмах хан жаловался на оренбургского военного губернатора Эссена. Комитет полностью поддержал казахского хана, отметив, что «...политика Кабинета состояла в том, чтобы... Абулхаирова род удерживать в ханском достоинстве, во уважении преданности фамилии сей к императорскому престолу и вследствие данных в том от имени императрицы Анны Иоанновны положительных обещаний»11. Комитет не увидел в действиях хана «какие-либо изменнические замыслы, враждебные и недоброжелательные намерения, деяния или покушения ко вреду России»12. Только наличие этих причин могло дать повод к отстранению хана от власти. Обвинения Эссена, что хан слаб в управлении, не были доказательством его возможных преступлений.
      На следующем заседании Азиатского комитета, которое состоялось 15 февраля 1820 г., были рассмотрены 6 прошений хана. Это были злободневные вопросы, на которые, по его мнению, не обращала внимания оренбургская администрация. Среди них были такие, как: ввести запрет оренбургской администрации вести дела с подвластными ему султанами и биями, а решать все вопросы только с ним; возвратить степную сторону Урала, которой казахи пользовались с давних времен. Хан жаловался на командира тептярского полка Рычкова, который, вторгшись в степь, от совершенно невинных и не участвовавших в каких-либо грабежах казахов отогнал 5 тыс. баранов и более тысячей лошадей. Шергазы просил впредь запретить такие действия13.
      Следующим способом защиты своей власти хан считал аудиенцию у императора или отправку своих верных людей в столицу. Присутствие на аудиенции императора возвышало его в глазах соотечественников. В 1819 г. Шергазы со своим сыном Едиге и другими подданными был в Петербурге14, откуда возвратился в начале 1820 г. с подарками.
      25 декабря 1814 г. хан в своем письме к князю Н. И. Салтыкову впервые изъявил желание выехать в столицу15. Он рассматривал возможность оставить в Петербурге после аудиенции двух своих сыновей для обучения, а после успешного окончания просил определить их в полки при императоре. Но прошение хана осталось не выполненным. Это было связано с тем, что в тот момент, когда было получено письмо, император отсутствовал в столице, а затем скончался князь Салтыков16. Через поручика Субханкулова в марте 1815 г. хан интересовался решением своей проблемы. По нашим подсчетам, с 1814 по 1817 г. хан отправил императору 5 писем с просьбой разрешить ему выехать в Петербург. В письме от 25 сентября 1816 г. он сообщал: «...для спасения священнейшей души (императора Александра Павловича. — Г. И.) соорудил я своим иждевением 5 мечетей и 5 детских училищ»17. Он также писал о том, что в 1814—1815 гг. хотел выехать «к гробу пресвятой матери Марии молиться ей с излиянием сердечных чувствований». Изучив письма хана, МИД пришел к выводу, что он может посетить столицу.
      Современники давали Шергазы довольно подробную характеристику. «Он имел приятную наружность, но не знал грамот», — писал чиновник канцелярии Оренбургского края, лично знавший хана Шергазы Айшуакова и хана Внутренней Орды Джангира Букейханова, Илья Казанцев18. Шергазы был глубоко верующим человеком. Не раз просился в хадж в Мекку19. По словам второго пристава при хане полковника А. З. Горихвостова, в мечеть Шергазы обыкновенно ходил по пять раз в день20. После смерти старшего сына Ишгазы хан стал носить чалму, так как султан Едиге убедил его, что по магометанскому закону, молитва муллы или каждого магометанина в чалме приравнивается пророком к 70 молитвам без чалмы21.
      Беспокоясь об образовании своих детей, 16 марта 1814 г. хан писал оренбургскому военному губернатору, что намерен отправить двух своих сыновей и сына покойного брата хана Жантюре для обучения в Казанскую гимназию. Шергазы был готов платить по 250 руб. за каждого из них, так как без этого они никак не могли быть приняты на казенное содержание22.
      Но данной мечте хана не было суждено сбыться, так как, во первых, во время пожара в Казани пострадала выбранная им гимназия, а на обеспечение детей требовалось 1500 руб. в год. Такими деньгами хан не владел23.
      Для получение мусульманского образования он послал своего второго сына Едиге и племянников в Каргалу. В 1823 г. МИД потребовал от оренбургского военного губернатора Эссена отправки пяти молодых султанов из дома Абулхаира для обучения русской грамоте в Оренбург или Сеитовскую слободу. Среди кандидатур рассматривался и Едиге Шергазиев. Деньги, необходимые для содержания султанов, а также для покупки для них учебных пособий, предполагалось отпускать из сумм МИД, ежегодно ассигнуемых по Азиатскому Департаменту24.
      Хану, знатным султанам Каратаю Нуралиеву, Темиру Ералиеву, Тауке, Токкоре, Утебалию Айшуаковым объяснялось, что «знание сего (русского. — Г. И.) языка может доставить им сугубые удобства как в словесных, так и письменных сношениях их с российским правительством, ибо владея способами к непосредственным обьяснениям с начальством, они найдутся в возможности раскрывать свои нужды и намерения во всей точности, и не будут жертвою своих переводчиков, кои не знанием или по умыслу всегда могут находить случаи, превратным толкованием разговоров или бумаг, давать повод сбивчивости в понятиях и даже к недоразумениям, обращающимся более во вред самих ордынцев»25.
      Шергазы, который не раз отказывался отправить Едиге и племянников (детей умершего хана Жанторе), после нескольких встреч с представителями оренбургской пограничной комиссии согласился.
      В русской исторической литературе XIX в., в советской и казахстанской историографии Шергазы хан описывается как слабый, не пользовавшийся авторитетом среди султанов. Власть хана «была столь слабой, что распространялась только на рода, кочевавшие близ российской границы», — сообщают источники26.
      Авторы пишут о Шергазы: «...как человек, он был труслив, хитер, скрытен, без совести и чести, как глава партии — не имел никакого значения. Выбор этого человека, ни по личным достоинствам его, ни по связям в степи, не представлял никаких выгод»27. С данными характеристиками можно поспорить. Более объективной была характеристика, данная Левшиным, который лично знал хана. «Хан Ширгазы (так в русских источниках. — Г. И.) совсем не ненавидим киргизами, изключая приверженцев его соперника. Он слаб и ограничен в уме, но никто не упрекнет его в буйстве, хищничестве или недостатке преданности к России... Он смирен, набожен и, хотя от нерешительности своей и робости часто теряется, однако же, при всем негодовании на него местного оренбургского начальства и при всех подкопах под него Арунгази (Арынгазы. — Г. И.) и его поборников, он еще доселе не обвинен ни в одном деле, противном пользе России. Как глава народа такого, которой требует от начальника храбрости и подвигов мужества, Ширгазы, конечно, имеет недостатки, как частный киргиз — он заслуживает признательность и снизхождение правительства нашего»28.
      Хан старался выполнять требования российской администрации. Так, например, в 1822 г. по указу императора Александра Павловича 15 башкир 9 кантона были пропущены в казахскую степь к хану Шергазы. Хан обещал вернуть башкирам угнанных в разные времена, начиная с 1817 г., лошадей29 и сдержал свое слово. В августе 1821 г. он попросил Нессельроде удовлетворить прошение султанов, старшин, биев родов адай, серкеш, есентемир, живших внутри пограничной линии под управлением Шигай султана (Букеевская Орда) перейти в степную зону30. На данную территорию как раз и распространялась власть хана Шергазы Айчувакова.
      Отправленный в 1820 г. председателем Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковский очень подробно описал в своих «Записках» положение в Младшем жузе. Автор выделил 17 пунктов, которые указывают на действия Эссена по отстранению от власти Шергазы. В частности, «хан просил позволения провести зиму (1820— 1821 г. — Г. И.) на внутренней стороне реки Урал, в окрестностях Ильинской крепости, в местах, близ коих его семиродцы и джагалбайлинцы всегда располагались. Начальство отказало ему в сей просьбе, назначив место сие султану Арынгазы, и не переменило своего распоряжения даже и в то время, когда уже известно было, что Арынгазы, по убеждению своих чиклинцев, не одобрявших сближения их главы с пределами империи, остался на берегах Илека в урочище Кара-Тургае». Или же, когда капитан Циолковский обвинил хана «в не усердии к пользам миссии (имеется в виду миссия, отправленная Эссеном в Бухару во главе с Негри и Мейендорфом. — Г. И.), без предварительного исследования и при явных доказательствах не основательности онаго, был принят за истину»31. Хан в своем письме жаловался на оскорбления, наносимые ему со стороны миссии, но Оренбургское начальство не принимало его слова во внимание.
      Например, хан просил, снабдить его подорожною, без взимания прогонных денег, на случай необходимых переездов по линии по делам службы. Данной выгодой пользовались все чиновники, получая лошадей от линейных казаков. Но Оренбургское начальство советовало хану разъезжать в таких случаях по степной стороне линии по киргизскому обычаю32. В следующий раз, когда хан сообщил об умысле некоторых казахов напасть на его аул и просил воинского отряда для своей защиты, Эссен посоветовал хану в случае опасности укрыться внутри линии. Для охраны хана были выделены 10 пеших казаков, затем их количество было увеличено до 12, а впоследствии всех их отняли. Между тем, в 1820 г. почетную стражу султана Арынгазы в его собственном ауле составляли 25 конных тептярей33.
      В 1821 г. Оренбургское начальство повелело приставу сдать 12 пеших казаков, находившихся под начальством хана, коменданту одной из линейных крепостей и сообщило Министерству, что «когда хан пойдет, по обязанности своей, на известное расстояние в середину Орды, тогда войску быть при нем не нужно и не можно, и что он останется там под защитою личного достоинства, собственной силы и народной к нему любви»34, хотя неприязнь некоторых казахских родов под руководством Каратая Нуралиева к нему была хорошо известна.
      Высочайше утвержденными Положениями Азиатского Комитета было постановлено: «а) чтобы пограничное начальство не имело никаких непосредственных сношений с султанами, и вообще с кем либо из киргизцев Меньшой Орды, но чтобы все таковые сношения производились чрез хана, б) чтобы начальство сие не вмешивалось во внутренние или домашние дела ханского Совета, без особых о том представлений со стороны хана, и с) чтобы всякого рода отличия и награды делаемы были киргиз-кайсакам единственно по удостоению и ходатайству хана»35. Все эти пункты Оренбургскими властями нарушались. Оренбургское начальство продолжало вести частую переписку с разными правителями родов в Орде в обход хана.
      «Пренебрежительность и всякого рода оскорбления, кои оказываемы были хану, не внимание к основательным его представлениям и ходатайству по разным случаям, несправедливости, испытанные приверженцами его, отклоняли от сего владельца умы и сердца народа, привыкшего измерять достоинство и важность верховных своих повелителей степенью благоволения к ним Российского правительства и содействия им начальств местных. С другой стороны, отличное благоприятство и доверие к султану Арынгазы, поспешное исполнение требований его, преимущественное покровительство поколениям ему преданным, умножали сторону и силу сего киргизца, а неосторожно открытая ему блестящая надежда на первенство в Орде питала его дерзость», — писал В. Тимковский36.
      Если говорит о семье хана, то следует отметить, что Шергазы Айшуаков имел трех жен. Имя его старшей жены неизвестно. 10 лет хан не жил с ней, но после убийства их старшего сына Есказы, Едиге удалось примерить отца с матерью37. Она видимо была очень болезненной, так как в источниках говорится о ее поездке для лечения с сыном Едиге в Стерлитамак.
      Она была матерью его старших сыновей Есказы (Ишгазы — в русских источниках), Едиге и двух дочерей. Одна была выдана замуж 11 ноября 1822 г. за султана Мендияра Абулгазина38, а вторая — за хивинского хана. Есказы в ноябре 1821 г. был отправлен ханом в Хиву во главе посольства для возврата русских пленных39. 1 декабря 1822 г. во время попытки группы джагалбайлинцев угнать ханские табуны, Есказы был сильно ранен в голову и 6 декабря скончался. Шергазы не смог не только наказать виновных, но и взыскать с них, согласно обычному праву, «кун»40. Этот случай дал повод рассматривать власть хана как слабую.
      Едиге — второй сын хана — получил образование в школе Сеитовской слободы и знал русский язык. В 1819 г. он был на приеме у императора. После ликвидации ханской власти в Младшем жузе выступил против российской политики в Степи. О его действиях сообщал султан — правитель Средней части Орды Юсуп Нуралиев, который писал, что Едиге «неблагонамеренными внушениями своими расстраивает киргиз, говоря им, что правительство, жалуя ордынцев подарками, кафтанами и чинами, имеет намерение сравнить их с башкирцами и требовать от них в службу людей, работы и податей, почему и уговаривает их оставить линию и предаться хивинцам и бухарцам, как правоверным, на что некоторые легкомысленные люди и склоняются»41.
      Второй и любимой женой хана была Алия Назарова. Она была матерью Мухамедказы, Ермухамеда (Ирмухамет), Нурмухамеда и дочери Зюлейхи42. Именно эта женщина стала причиной изгнания в 1822 г. третьей жены хана. Не получив ничего от Шергазы, третья жена (имя ее не известно) нашла пристанище у бедного байгуша43. Питаясь подаянием, находясь в крайне тяжелом положении, она обратилась к приставу А. З. Горихвостову, чтобы тот помог ей получить свой калым и разрешение хана выйти замуж за достойного человека. Шергазы Айшуаков выдал ее замуж за султана Досмухамета Сютгалиева, но калым не вернул44.
      31 января 1824 г. на заседании Азиатского комитета был принят основной документ «Утвержденное мнение Комитета азиатских дел», который определял будущее управление в Младшем жузе казахов45. Согласно данному закону, ханская власть в Младшем жузе была упразднена, а ее последний хан был приглашен в Оренбург и назначен первоприсутствующим в Оренбургской пограничной комиссии с жалованьем 150 руб. в год.
      Униженный хан Шергазы не раз писал в Санкт-Петербург о своем положении, но его успокаивали тем, что он — главный правитель Степи, решающий нужды кочевников в Оренбурге. Осенью 1825 г. Шергазы бежал и попросился под покровительство хивинского хана46. В июле 1827 г. хан выдал свою дочь Тиллябику за нового хивинского хана Аллакули (1826—1842) и надеялся с его помощью восстановить свою власть. 8 августа 1827 г., по повелению хивинского хана, Шергазы был избран ханом казахами подразделения шомышты рода табын, находившегося под властью Хивы.
      Надежды хана при покровительстве хивинского хана управлять казахскими родами не сбылись. Тогда он попросил благосклонности Российской империи и в 1830 г. вернулся на прежнюю должность. Ему было возвращено получаемое ранее жалованье, и он кочевал в 100 верстах от линии47. В 1834 г. бывший шах просил Оренбургского губернатора В. А. Перовского построить в степи близ границы дом, но получил отказ48. Летом 1836 г. хан кочевал в 50-ти верстах от Илецкой защиты на реке Кара-Бурт49.
      Скончался Шергазы Айшуаков 27 августа 1845 года50. Жене Алие было 60 лет, Мухаметказы — 19, Ермухамеду — 16, Нурмухамеду — 13 и Зулейхе —14 лет. В 1859 г. умерла Алия Назарова51.
      Таким образом, изучая сложившуюся обстановку в Степи в 20-е гг. XIX в., можно утверждать, что в немалой степени слабость власти Шергазы хана и ограниченность его властных полномочий были связаны с политикой империи в Степи. После утверждения ханом Нуралы, как отмечают российские чиновники XIX в., власть казахских ханов стала номинальной.
      Еще один фактор, на который следует обратить внимание, это то, что «в казахском традиционном обществе отсутствовала монополия какой-либо одной династийной ветви султанов-джучидов на право присвоения и наследования титула хана, и во все исторические эпохи на территории казахских жузов параллельно правили 3—5 и большее количество ханов, которые возглавляли разные по величине и родовому составу группы кочевников-казахов»52. Игнорирование этой данности и представление о Шергазы как о едином хане казахов Младшего жуза и привело к утверждению о его слабости.
      Мнение о том, что Шергазы был труслив, слаб и распространял свою власть на ограниченное количество казахских родов, вызывает некоторые сомнения. Вмешательство в принцип отбора ханов привело к тому, что после Абулхаира все ханы были ставленниками центра. Упор, сделанный на их избрание из дома Абулхаира, игнорирование сильных и авторитетных претендентов, выбор послушных кандидатур постепенно приводили к изменению отношения к институту ханской власти, как у кочевников, так и у пограничной администрации.
      Шергазы Айшуаков стал последним ханом Младшего жуза. Он пытался решать проблемы кочевников, находившихся под его управлением. В своих письмах к императору и Оренбургской администрации хан поднимал злободневные вопросы, но далеко не всегда получал желаемый ответ. Шергазы пытался сохранить институт ханской власти, однако слом традиционной кочевой системы под давлением имперской политики привел к ее деградации.
      Таким образом, Шергазы вошел в казахскую историю как последний представитель института ханской власти в Младшем жузе казахов.
      Примечания
      1. Казахи делятся на три жуза: Старший, Средний и Младший. Младший казахский жуз, охватывающий территорию современного Западного Казахстана, состоял из трех племенных объединений: алимулы (6 родов), байулы (12 родов), жетиру (в источниках их называют семиродцы, 7 родов). Подробнее см.: ВОСТРОВ B.B., МУКАНОВ М.С. Родоплеменной состав и расселение казахов (конец XIX — начало XX в.). Алма-Ата. 1968.
      2. Материалы по истории Казахской ССР (1785—1828 гг.). Т. 4. М.-Л. 1940, с. 225.
      3. Там же, с. 241—245.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1165, оп. 1, д. 493, л. 35.
      5. ЛЕВШИН А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Алматы. 1996, с. 348—349.
      6. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского МИД. М. 1976, с. 579.
      7. Центральный государственный архив Республики Казахстан (ЦГА РК), ф. 4, оп. 1, д. 245, л. 1—2об.
      8. Там же, л. 4.
      9. РГИА, ф. 1291, оп. 81, д. 44а, л. 82.
      10. Там же, л. 89.
      11. Там же, л. 90.
      12. Там же, л. 91.
      13. Там же, л. 93—94.
      14. Там же, д. 526.
      15. Там же, л. 1—4.
      16. Там же, л. 17об.
      17. Там же, л. 22. Данное высказывание хана не подтверждается другими источниками.
      18. КАЗАНЦЕВ И. Описание киргиз-кайсак. СПб. 1867, с. 73.
      19. Материалы по истории Казахской ССР, с. 437.
      20. ШАХМАТОВ В.Ф., КИРЕЕВ Ф.Н. Журнал полковника А.3. Горихвостова — пристава при хане Малого жуза Ширгазы Айчувакове (1822—1823 гг.). — Вестник АН КазССР. 1957, вып. 2(5), с. 119.
      21. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28.
      22. Государственный архив Оренбургской области (ГА 00), ф. 6, оп. 10, д. 1069, л. 1, 2.
      23. Там же, л. 27.
      24. РГИА, ф. 1291, оп. 81, 1823 год, д. 99, л. боб.
      25. Там же, л. 5об.
      26. МЕЙЕР Л. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб. 1865; ДОБРОСМЫСЛОВ А.И. Тургайская область. Исторический очерк. Тверь. 1902; МАЕВ Н.А. Очерк истории киргизского народа с 1732 по 1868 г. В кн: Материалы для статистики Туркестанского края. 1873, вып. 2.; КАЗАНЦЕВ И. Ук. соч.; БЕКМАХАНОВ Е. Казахстан в 20—40-е гг. XIX в. Алматы. 1992.; РЯЗАНОВ А.Ф. 40 лет борьбы за национальную независимость казахского народа (1797—1838) Труды общества изучения Казахстана. Т. VII. Кзыл-Орда. 1926, вып.2.; ЗИМАНОВ С.З. Политический строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX веков. Алма-Ата. 1960.
      27. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 31.
      28. Материалы по истории Казахской ССР, с. 436—438.
      29. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2747, л. 6.
      30. Общее количество кибиток составляло 1792. Материалы по истории Казахской ССР, с. 282.
      31. РГИА, ф. 1251, бумаги М.М. Сперанского, оп. 1, ч. 1, л. 2об.
      32. Там же, л. 3.
      33. Там же, л. Зоб.
      34. Там же, л. 4об.
      35. Там же, л 7об.
      36. Там же, л. 40.
      37. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28об.
      38. Там же, л. 13об, 14об.
      39. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2342, л. 37.
      40. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 1-37.
      41. Там же, д. 281, л. 11 —11об.
      42. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 7.
      43. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. Юоб.
      44. Там же, л. 12об.
      45. Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960, с. 205.
      46. Материалы по истории Казахской ССР, с. 492.
      47. Там же, с. 492.
      48. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 44.
      49. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 325, л. 6.
      50. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 1.
      51. Там же, л. 18.
      52. ЕРОФЕЕВА И.В. Письма казахских ханов и султанов последней четверти XVII — середины XIX в. как исторический источник. В кн.: Эпистолярное наследие казахской правящей элиты 1625—1821 годов. Сб. исторических документов. Т. 1. Алматы. 2014, с. 44.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 89-103.
      По прошествии двадцати лет после окончания Северной войны, завершившейся благодаря гению Петра Великого блестящими успехами России на Балтике, шведы вновь взялись за оружие. После гибели короля Карла XII верховная власть в Швеции претерпела существенные изменения, в результате чего королевские прерогативы были значительно ограничены, а политические права Риксдага, наоборот, расширены. Большинство его членов вынашивали планы реванша и выступали за открытие новой кампании с Россией в намерении вернуть уступленные ей по Ништадтскому мирному договору от 1721 г. прибалтийские территории — Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, Карелию и часть Финляндии с Выборгом и Кексгольмом. 24 июля (4 августа) 1741 г. шведский Риксдаг, поддержанный Францией, объявил России войну.
      В отличие от сухопутных операций, война на море не приняла активного и наступательного характера — решающего сражения корабельных эскадр противников, за исключением незначительной вялотекущей перестрелки, не произошло. Эти события дали историкам пищу для серьезных размышлений о причинах столь загадочного феномена. По сути, по сравнению с положением дел при Петре I, война 1741—1743 гг. представляет собой нонсенс, объяснений которому, внятных и доказательных, до сих пор не существует. Новые архивные документы позволили проследить алгоритм действий Балтийского флота и его командующих, и прийти к некоторым заключениям.
      Вторая со времени Петра Великого война со Швецией не стала для России неожиданной и внезапной: за несколько месяцев до ее начала российский представитель в Стокгольме М. А. Бестужев-Рюмин регулярно отсылал в Петербург донесения о военных приготовлениях шведов. Особенно можно выделить его весенние секретные реляции 1741 г., в которых он докладывал: «Уведомился, что 6000 человек матросов и 3000 человек солдат [отправлены] для посажения на флот в Карлскрону. [Им] к походу в готовности себя содержать велено. В Финляндии говорят, что между Россиею и Швециею будущею весною до войны дойдет. Войска в Финляндии собирают и артиллерию из Абова к границам перевозят, флот и галеры вооружают здесь, равномерно как и в Финляндии»1.
      В следующей реляции, от 18 апреля, Бестужев-Рюмин уточнял обстановку в шведской столице и характеризовал свое положение там совсем «не в радостных терминах»: «Простой народ, видя все такие приготовления, не инако разсуждает, как что оные к войне с Россиею разумеются, и чтоб такого великого иждивения, какое к вооружению кораблей и галер потребно, напрасно тратить бы не стали. Сия опасность настоящей войны, которую простой народ за подлинно постановленное дело признает, причиною есть, что никакой швед, ни из моих знакомых и друзей, ниже из простых и индифферентных людей, ко мне в дом ходить не смеет. Чего ради я здесь в таком поведении живу, якобы Россия со Швециею уже в действительной войне находится, и страх от моего дома толь далеко распространился, что и бывшие по ныне в моей службе шведы об апшите просили, и меня оставили».
      Говоря о шведах, состоявших у него на службе, а теперь просивших апшита, то есть освобождения от прежних перед ним обязательств в связи с близкой войной, Бестужев-Рюмин имел в виду оплачиваемых осведомителей. В Стокгольме российский дипломат держал штат особых информаторов, в который входили члены Риксдага, влиятельные гражданские и военные лица, поставлявшие ему необходимую информацию. Теперь, судя по донесению, ситуация стремительно переходила в неблагоприятное для него русло. Более того, он подчеркивал: «Ненавистные внушения против России» привели к тому, что шведы уже начали печатать листовки и воззвания, которые «по улицам продаются, и даже от малых ребят читаются. И ежели б кто либо такие лжи опровергнуть похотел, то его тот час изменником отечества или русским называют. Последнее слово между простыми людьми за бранное постановляется»2. К наступлению лета шведы планировали в дополнение к рейтарским и гусарским полкам дислоцировать вдоль морских границ с Россией корпус вольных стрелков3.
      В Зимнем дворце реляции из Стокгольма воспринимали с особой тревогой и беспокойством. Прошло совсем немного времени после того, как в 1739 г. кабинет Анны Иоанновны завершил тяжелую войну с Турцией (1736—1739), подписав в Белграде мирный договор.
      Одной из причин выхода России из войны на крайне невыгодных условиях стала угроза вторжения шведов в Финский залив. В Петербурге осознавали, что вести кампанию на двух театрах военных действий (ТВД) — на Балтике и на юге — государству будет уже не под силу. Четыре года спустя, Швеция намеревалась воспользоваться непопулярным регентством Анны Леопольдовны при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче и совершить нападение на Россию.
      После объявления войны, 13 августа 1741 г. кабинет Анны Леопольдовны обнародовал указ: «С подданными шведской короны никакой коммуникации, пересылок коммерции и корреспонденции не иметь, и от всякого неприятельского нападения от шпионов и других подобных неприятельских людей и предприятий быть всегда во всякой твердой осторожности»4. За неисполнение или нарушение высочайшего указа виновный подлежал «жестокому наказанию». Несколько дней спустя 10-тысячный корпус русских войск под командованием фельдмаршала П. П. Ласси двинулся в Финляндию.
      В конце августа российский дипломат Бестужев-Рюмин выехал из шведской столицы в Гамбург и, не прерывая связи со Стокгольмом, продолжал информировать руководство о ситуации в Швеции. Судя по всему, не все его осведомители прекратили контакты с ним, и по мере возможности поставляли ему важные сведения. В частности, в реляции от 6 сентября 1741 г. в Петербурге узнали об активной концентрации и развертывании шведских войск, кавалерии и артиллерии на границах с Россией, а также о дополнительном выделении королевским банком одного миллиона талеров «для военных приготовлений»5. В той обстановке надо отдать должное российскому руководству, которое упредило противника на суше: за три дня до получения этого известия, 3 сентября 1741 г. корпус фельдмаршала П. П. Ласси наголову разбил шведские войска под Вильманстрандом, овладев этой важной крепостью.
      Месяц спустя, Бестужев-Рюмин переправил в Петербург новые сведения, полученные им из шведской столицы. Эти донесения он сгруппировал в «Экстрактах с писем, писанных в Стокгольме 6 и 13 октября 1741 года», в которых сообщал: «Бывшего во флоте секретаря Мецлера за арест посадили, имея на него подозрение, что он с неприятелем корреспонденциею производил, а другие говорят, будто он зло мышленно в матрозские яства мышьяк мешал, от чего множество оных померло». Шведы «намерение имеют кого нибудь в Польшу отправить, дабы тамошнюю нацию противу России возбудить. Граф Левенгаупт под опасением жестокого штрафа запретил о том, что в Финляндии происходит, в Швецию писать»6.
      Действительно, в кампании 1741 г. шведский флот участия не принял по причине, как стало известно в Зимнем дворце, большого количества больных матросов и их высокой смертности. Ранним утром 22 мая 1741 г. противник России на пяти линейных кораблях и четырех фрегатах вышел из главной базы Карлскроны, а 6 июня усилился еще пятью кораблями. Корабли назывались: «Ulrika Eleonora» (76 орудий), «Prince Carl Fredric» (72), «Gotha» (72), «Stockholm» (68), «Finland» (60), «Frihet» (66), «Bremen» (60), «Hessen-Cassel» (64), «Skane» (62), «Werden» (54). Войдя в Финский залив, шведы заняли позицию у Аспе между Гогландом и Фридрихсгамом, но оставались там без движения почти три месяца после объявления войны; 25 октября шведский флот вернулся в Карлскрону7.
      Глубокой осенью 1741 г. в столице Российской империи произошли важные события: 25 ноября на престол вступила дочь Петра Великого императрица Елизавета Петровна, и тогда, по выражению дореволюционного историка А. Соколова, «шведы поспешили мириться. Но так как они требовали уступки Финляндии и части Карелии, а Елизавета не хотела ничего уступать», то стороны прекратили переговоры, «и война возобновилась»8.
      На будущую кампанию для сухопутных операций в Финляндии кабинет Елизаветы Петровны предоставил в распоряжение П. П. Ласси 35-тысячную армию. Подготовку морских сил императрица возложила на президента Адмиралтейств-коллегии Н. Ф. Головина, начальствующим Балтийским флотом назначила вице-адмирала З. Д. Мишукова, а резервной архангельской эскадрой (10 судов, 2905 чел. команды вместе с корпусом артиллерии) — вице-адмирала П. П. Бредаля9.
      Кронштадтская эскадра представляла собой значительную боевую силу. В ее состав вошло 14 линейных кораблей: один 70-пушечный («Св. Александр», флагманский З. Д. Мишукова), шесть 66-пушечных кораблей, один 60-пушечный, четыре 54-пушечных и два 50-пушечных корабля. Фрегатов подготовили три 32-пушечных, бомбардирских корабля тоже три («Юпитер», «Самсон» и «Доннер»), прамов по 36 пушек два («Элефант» и «Дикий Бык»), брандеров два («Митау» и «Бриллиант») и пакетботов три. Всего Балтийский флот насчитывал 27 вымпелов, но начальствующий флотом вице-адмирал Мишуков не реализовал свое весомое преимущество.
      Захарий Мишуков, сподвижник Петра Великого и супруг племянницы светлейшего князя А. Д. Меншикова, вместе с государем принимал участие в значимых морских и сухопутных операциях первой трети XVIII в. — таких, как Гангутская баталия (1714) и Персидский поход (1722). К началу новой кампании со шведами Мишукову исполнилось 58 лет, что по меркам того времени означало уже почтенный возраст. «Проведя последние пятнадцать лет в береговых, большей частью ничтожных занятиях и вдруг сделанный начальником значительного флота, Мишуков явился нерешительным и слабым, — пишет упоминавшийся историк Соколов. — Таким он оставался до конца жизни, но императрица не изменяла к нему доверия»10. Подмеченные Соколовым качества, присущие Мишукову, самым неблагоприятным образом отразятся на кампании 1742 года.
      Тем временем, Петербург готовился к обороне. В частности, к наступлению зимы положение дел с маяками сложилось (по архивным источникам) следующее: три главных островных маяка — один на Сескаре и два на Гогланде — сгорели, и восстанавливать их по причине соблюдения осторожности на случай прорыва шведского флота в Финский залив Адмиралтейств-коллегия не планировала. «На Кокшерском маяке фонарь разобрали, а корпус маяка остался не разобран за опасностию от прибывших к тому острову швецких кораблей». Окончательно 1 марта 1742 г. коллегия постановила: Кокшерский маяк «оставить без действа и впредь до точного указу разобрав, содержать при том острове, а не зажигать. Когда время допустит, и от неприятельских кораблей и протчих судов опасности не будет, в то время оной маяк зажечь»11.
      Сотрудники кабинета Елизаветы Петровны предприняли ряд других оборонительных мер: организовали брандвахтенную службу, на подступах к Кронштадту затопили купеческие суда, на фарватере выставили заградительные рогатки и составили планы Финского залива с обозначением мелей12. Стоит заметить, что эти планы, достаточно подробные и превосходно выполненные, выдали не только начальнику флота Мишукову, но и передали на каждый корабль и крейсирующий фрегат.
      20 марта 1742 г. был опубликован указ императрицы о строжайшем запрете своим подданным пересекать государственную границу: «Для пресечения и удержания в Финляндии, Карелии и Ингермонландии всякого из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебежства, наикрепчайшее о том подтвердить, дабы никто не дерзал из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебегать, или с неприятелем какой письменный или словесной пересылки и коммуникации ни под каким видом иметь. Но всякому вести себя так, как верному Ея Императорскаго Величества рабу и подданному принадлежит, и пристойно есть. А ежели кто из подданных Ея Императорскаго Величества в перебеге на шведскую сторону и в пересылках и коммуникациях с неприятелем явится, за то без всякого упущения смертию казнен будет»13.
      Пока заканчивали подготовку флота к боевым операциям, 2 апреля 1742 г. Елизавета Петровна направила указ «из Адмиралтейской коллегии господину вице адмиралу Мишукову о действиях в будущую кампанию корабельного флота». В этом высочайше опробованном секретном указе обозначены инструкции начальнику флота при возникшей расстановке сил. Так, например, если флот противника будет на одну треть меньше российского, то Мишукову следовало над шведами «с помощию Божиею всякие поиски чинить по морскому обыкновению». В указе имелась оговорка: «Однако ж силу неприятельского флота против здешнего в разсуждении располагать по препорции кораблей и по числу калибрам пушек, и содержать сие в вящем секрете»14.
      Бросается в глаза слабая сторона этого указа, которой впоследствии не замедлит воспользоваться Мишуков, а именно: всякий раз, уклоняясь от сражения со шведами, он объяснял это их численным превосходством. Хотя, как явствует из вахтенных журналов, в ходе кампании силы противоборствующих сторон зачастую складывались в примерно равном соотношении. Необходимо добавить факт, хорошо известный из истории морских держав: преимущество противника в силах не останавливало решительных и предприимчивых флотоводцев, стремившихся к атаке и разгрому неприятеля. И наоборот, пассивные и нерешительные адмиралы оправдывали отказ от вступления в сражение классическими причинами, существовавшими в эпоху парусных флотов: либо коварным ветром, мешавшим настигнуть противника, либо его численным превосходством.
      Британский исследователь начала XX в. Р. Ч. Андерсон, изучив шведские и российские источники, пришел к выводу, что в целом Россия оказалась более подготовленной к войне, чем Швеция, а шведский флот имел лишь незначительное преимущество над своим противником. По данным Андерсона, корабельный Штат шведов от 1734 г. предусматривал в составе флота 27 линейных кораблей, но к началу кампании налицо оказалось 2315. В марте 1742 г. российский представитель в Копенгагене барон И. А. фон Корф доложил, что, по имевшимся у него сведениям, с матросами у шведов дело обстояло «совсем сложно: будут набирать даже ремесленников и сапожников», но в отличие от нижних чинов, офицерский состав в шведском флоте самый отборный16.
      С открытием навигации из Кронштадта для крейсерских операций и несения боевого дежурства фрегаты вышли в море: «Россия» проследовал в район между Гогландом и Соммерсом, «Гектор» занял позицию между Соммерсом и Сескаром, «Воин» — между Сескаром и Березовыми островами. Командир фрегата «Гектор» князь Василий Урусов получил из Адмиралтейств-коллегии «Инструкцию о секретном Ея Императорского Величества деле», в которой говорилось:
      «1. Когда передний фрегат Россия, крейсирующий к весту, увидит какое неприятельское судно или фрегат, или два, и усмотрит, что оные будут вам под силу, и покажет вам данный от вас ему сигнал, то призвав Всемогущего Бога в помощь, над оными поиск чинить по Морскому Уставу и по морскому обыкновению со всяким прилежанием, дав сигнал и прочим фрегатам, чтоб к вам немедленно в помощь шли, и купно отаковать. И для того командующих фрегатами определить вам надлежащими сигналами, точию смотреть и наблюдать наикрепчайшее, чтоб в азард себя не отдать, и для того вышепоказанное вам исполнять при благополучном ветре от зюйда и благополучной погоде, чтоб можно было от нечаянного от неприятеля нападения назад ретираду иметь.
      2. Ежели вам время и случай допустит, то всемерно как возможно стараться наведываться от арендатора островов Зейтара, Левенсара и Пени о движении, силе, числе и великости кораблей неприятельского флота. И когда вы от него какие известия получать будете, то немедленно во флот или в Кронштадт обстоятельно репортовать, посылая на шлюпке от фрегата до фрегата, даже и до брант вахты, не упуская ни малейшего времени»17.
      Единая инструкция командирам всех трех крейсирующих фрегатов содержала следующие наставления: «Крейсирующим фрегатам смотреть и накрепко наблюдать:
      1. Когда завидит первый от веста фрегат Россия какое одно военное судно, корабль или фрегат, то накрепко доведываться, что за корабль или судно, смотря по состоянию корабля или фрегата силе его. Тогда учинить сигнал, выпаля из одной пушки, чтоб другому ближнему от него фрегату Гектору дать, а Гектору дать же знать фрегату Воину, чтоб к фрегату России как возможно старались ближе подойти.
      2. Когда же завидит четыре или пять военных кораблей или фрегатов, тогда сделать сигнал поднятием красный флаг на фор стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и выпалить из трех пушек, опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. А на Вест Инджи шлюпе оной флаг поднимать на грот маште, понеже фор стеньга на нем не имеется. А в случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      3. А когда завидит более пяти военных кораблей или фрегатов до осмии, десяти или выше числом, то зделать сигнал поднятием синий флаг на грот стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и палить из пяти пушек. Тако же опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. В случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      4. Смотреть накрепко, куда оные корабли и фрегаты курс будут иметь, и как возможно домогаться проведывать как о числе оных, так и о величине их, и какой нации.
      5. Буде же оные корабли и фрегаты пойдут от Гогланта прямым фоватером к осту, и усмотрено будет, что оные будут военные и неприятельские, то немедленно ретироватца к осту же, чиня сигналы палением чрез каждые минуты из пушек, чтоб как кораблям, фрегатам и прочим судам Ея Императорского Величества, будущим в море, так и в Кронштате заблаговременно можно уведать. А сколько неприятельских кораблей вами усмотрено будет, чинить вам те ж сигналы, как показано во 2-м и З-м пунктах. И как возможно те сигналы с пущанием и подниманием флагов чинить хотя и не что боком поворотясь, чтоб можно было другому ближнему от тебя фрегату или судну свободно видеть»18.
      В целом, роль Балтийского флота на ТВД оставалась оборонительной и в самой малой степени — наступательной. Согласно архивной статистике, в зимне-весенние месяцы 1742 г. недостаток во флотских командах по всем судам был примерно вдвое ниже положенного по Штату комплекта. Так, на корабли 66-пушечного ранга полагалось 487 чел. всех флотских чинов, а числилось от 209 до 247 чел.; на фрегатах из положенных по Штату 389 чел. в наличии имелось от 181 до 19219. Однако к концу мая ситуация с личным составом значительно улучшилась, о чем наглядно свидетельствует «Табель, коликое число по Штату положено содержать в корабельном флоте морских, артиллерийских и солдатских двух полков, и в то число сколько где имеется налицо, и к тому сколько потребно вдобавок». Так, по Штату лейтенантов полагалось 155 чел., а налицо было 144; мичманов — 117, налицо — 87; штурманов полагалось 89, налицо — 43; боцманматов — 273 чел., налицо имелось 24320.
      27 мая (6 июня) 1742 г. шведский флот в составе 15 линейных кораблей и пяти фрегатов вышел из Карлскроны и через десять дней подошел к Аспе. Русский флот заканчивал подготовку, и 23 июня на флагманский корабль командующего Балтийским флотом вице-адмирала Мишукова «Св. Александр» прибыл гренадер лейб-гвардии Измайловского полка с приказом президента Адмиралтейств-коллегии графа Н. Ф. Головина — «Не упуская благоприятного ветра», немедленно выходить в море21. На следующий день флот в количестве 10 линейных кораблей, трех фрегатов, трех бомбардирских судов, двух прамов и двух брандеров вышел в море; план кампании предусматривал его соединение с архангельскими судами вице-адмирала П. Бредаля. «С оными судами не только себя оборонять, но и с помощию Всевышнего над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно», — докладывал императрице Головин. Но «чинить сильного поиска над неприятелем» Мишуков не стал.
      26 июня 1742 г. командир дозорного фрегата «Россия» лейтенант С. Вышеславцев доложил: «Сего июня 25 дня пополудни во втором часу прошел от веста к осту аглицкой нации купецкий фрегат, имянуемый Аланд. Шхипер на нем объявил, что видел неприятельских военных судов, стоящих на якоре в шхерах больших и малых двадцать один, а в восьмом часу оного числа в бытность мою в крейсерстве, проходя близ Соммерса, мною усмотрено неприятельских кораблей и фрегатов, стоящих на якоре у острова Аспо токмо десять»22.
      Таким образом, в сложившихся условиях шведы не превышали в силах своего противника — десять линейных кораблей против примерно такого же количества российских и, как представляется, в данном случае катастрофически недоставало твердого намерения начальника русской эскадры вступить в бой.
      Момент действительно отличался особенной остротой, когда очень важно было не только воспользоваться паритетом сил, но и осуществить взаимодействие морских и сухопутных сил в условиях, когда русские войска заняли Фридрихсгам, и фельдмаршал Ласси крайне нуждался в огневой поддержке с моря. Он посылал Мишукову депеши с настойчивыми просьбами без промедления атаковать шведский флот и прикрыть гребную флотилию, которая подошла к Фридрихсгаму для оказания содействия войскам и доставки им провианта. Но что в этих условиях предпринял Мишуков? Он созвал консилиум из флагманов, которые вместо решительной атаки вынесли обтекаемое постановление: идти к Аспе «для подлинного осмотру сил неприятеля». В течение недели Мишуков «подлинно осматривал» силы неприятеля, стоя на якоре у Сескара и высылая к Аспе разведывательные фрегаты. В документе указано: «июня 30 числа из Кронштата пришел корабль Нептунус, тогда состоял флот в числе линейных 13 кораблей, в том числе 76 пушек — 1, 66 пушек — 5, 54 пушки — 7. Фрегатов 3, брандеров 2. Итого 18»23.
      6 июля, находясь между островами Лавенсари и Нерва, Мишуков доложил Головину, что флот противника у Аспе увеличился до 20 единиц больших и малых судов. В тот день в вахтенном журнале корабля «Ингерманланд» флагманского контр-адмирала Я. Барша в 1 час пополудни сделали запись: ветер О t W. «Погода облачная с просиянием солнца. Ветер брамсельный. На корабле Св. Александре отдали марсели с выстрелом ис пушки, что учинено и у нас. Пошли курсом WNW. У нас парусы имели марсели, зеили и фок на гитовах. В исходе 3 часа на корабле Св. Александре поднят был сигнал с выстрелом ис пушки, чтоб флоту лечь в линию де боталии. Таков и у нас и на корабле Ревеле был учинен, а потом легли в линию. В 4 часу к NW слышна была пальба ис пушек, а палили не часто. В 8 часу спустили на корабле Св. Александр означенной линейной сигнал».
      На следующий день, 7 июля, при ветре от W, Мишуков вновь сигналом приказал флоту лечь в линию и приготовиться к бою. Этот сигнал на его флагманском корабле висел четыре часа, но до самого боя дела не дошло: сигнал спустили, и флот мирно лег на якорь24. Адмирал собрал военный совет, который постановил: «Ежели ветер и благоприятная погода допустят, немедленно всему флоту следовать к острову Соммерсу, и ежели возможно будет, то и далее к весту для осмотру оного, как оный ясно видим нам быть может в такой дистанции, дабы от нечаянного сильного неприятельского нападения ретираду иметь было можно. А ежели неприятельский флот Ея Императорского величества флоту будет по силе, тогда учиняя генеральный консилиум, на оный всякие поиски чинить со всевозможным старанием»25. Однако сняться с якоря русским кораблям не позволили сильные встречные ветры, продолжавшиеся до 12 июля.
      Шведский командующий также уклонялся от боя, продолжая стоять у Аспе, а 13 июля медленно двинулся к Гангуту, что дало основание историку Р. Андерсону вполне справедливо назвать это «губительным шагом» по отношению к армии, терпевшей сокрушительные поражения в Финляндии26. Проще говоря, шведы бросили свои войска, оставив их без поддержки с моря, и отошли к Гангуту. Ситуация как в зеркальном отражении повторяла поведение командующего Балтийским флотом, который действовал точно так же, оставляя без поддержки армию Ласси.
      Адмирал Мишуков, получив сведения о следовании шведов к Гангуту, отрядил к трем крейсирующим кораблям еще два — «Основание Благополучия» и «Азов» с приказом «идти хотя и до Коо Шхера и догнав неприятеля, иметь в виду, а флот за ними следовать имеет немедленно»27. Но немедленного следования не произошло, и вместо этого Мишуков перешел с флотом к Кокшерскому маяку и приказал ложиться в дрейф. Далее оба начальника противоборствующих флотов совершали действия, не объяснимые ни здравым смыслом, ни логикой, а тем бблее военной необходимостью.
      В документе под названием «Экстракт из журнала командующего в Российском флоте кораблем “Основание Благополучия” капитана (и полковника) Макария Баранова в кампании 1742 году» значится, что 14 июля, во втором часу пополуночи, командир крейсерского корабля «Северный Орел» А. В. Дмитриев-Мамонов просигналил флоту «блике феерами и пушками» о близости противника. На рассвете остальные отряженные Мишуковым дозорные корабли также увидели шведов и, как записано в журнале, «находились мы тогда в виду меж обоих флотов, своего и неприятельского, и к своему флоту послали на шлюпке о неприятеле обстоятельный репорт и сверх того, указанным сигналом уведомляли. В 6-м часу видно было в нашем флоте по сигналу собрание господ флагманов, а в 7-м часу зделан сигнал, чтоб гнать перестать, и от оных кораблям ко флоту приттить. Однако ж мы по данному ордеру до полудни неприятеля в виду имели, а по возврате нашего флота к О фордевинтом, и мы с кораблем Азовом, оставя неприятеля из виду и по учиненному сигналу за своим флотом следовали»28. Другими словами, сражения между русскими и шведами — на этот раз на параллели Гангута — вновь не произошло и, более того, Мишуков сигналами не только прекратил преследование противника, но и отозвал ко флоту крейсеров. Поистине, странные военные действия!
      Утром 18 июля на корабле «Северная Звезда» сломалась бизань-мачта, и Мишуков под предлогом отправления «Северной Звезды» в Ревель приказал всему флоту следовать в обратном от Гангута направлении, о чем и доложил в Адмиралтейств-коллегию. После ремонта корабля он намеревался не возвращаться к Гангуту, а зачем-то идти к Гогланду. В коллегии же резонно усомнились в правдивости такого объяснения, так как адмиралу было достаточно отправить поврежденный корабль в порт в сопровождении фрегата. Поэтому коллегия потребовала ответа: не имел ли командующий каких-либо «других причин удаляться за Гогланд?».
      У Гогланда русский флот под предлогом множества больных, которых на самом деле насчитывалось 1033 человека, оставался до 3 (14) августа, однако вместо заболевших из Ревеля прибыло 1013 чел. здоровых, но это обстоятельство не поторопило Мишукова возвращаться к Гангуту. Начав медленное движение, русский флот 7 (18) августа стал на якорь между Наргеном и Суропом и только 10 (21) числа проследовал к Гангуту, куда подошел в тот же день, в 4 часа пополудни. В журнале капитана М. Баранова записано: «Подходя к Гангуту, в близости оного увидели 3 неприятельских крейсера, из которых один был пушек в 70, другой в 50, третий фрегат, которые увидев нас, немедленно ретировались к своему флоту, в Гангуте лежащему. И отрезать оных за шхерами и подводными каменьями никак было не можно, а неприятельский флот видим был в Гангуте кроме помянутых крейсеров в 14 больших и малых кораблях. Командовали оным вице адмирал, контр адмирал и капитан командор, но над оным неприятельским флотом, на якорях лежащем в таком месте как Гангут, поиску учинить было не можно. А определено капитанам Баранову и Полянскому старатца о усмотре силе неприятельской обстоятельно, почему 11 числа оные и старались, но до того неспособные ветры не допустили. И флот наш около полудня поворотя шел несколько фордевинт к Осту».
      С подходом к Гангуту отремонтированного корабля «Северная Звезда» в распоряжении адмирала Мишукова стало 14 кораблей, два фрегата и 6 мелких судов. Шведский флот также насчитывал 14 единиц, и при способном россиянам ветре сложилось оптимальное соотношение сил. Но решающего сражения не состоялось, и по этому поводу историк Андерсон иронично констатировал: «Такое впечатление, что никто и не думал атаковать. Шведы, вытянув линию, ожидали нападения, но русские вновь исчезли и 25-го ретировались обратно к Наргену», где и простояли до окончания кампании, высылая в море крейсеров29. Российские источники подтверждают это высказывание, но для конкретизации обстановки стоит отметить некоторые детали.
      В вахтенном журнале корабля «Ингерманланд», младшего флагмана контр-адмирала Я. Барша, отмечено, что 11 (22) августа заметили два крейсирующих шведских корабля, «которые побежали к Ангуту», то есть к Гангуту. А через несколько часов увидели там стоящий на якоре шведский флот, «ис которого в зрительные трубы сочтено 14 кораблей». В 5 час. пополудни при марсельном ветре от WNW, «малооблачной погоде и сиянии солнца» уже был «усмотрен стоящий у Ангута на якоре швецкой флот в числе 12 больших караблей и еще к ним идущих под парусами 3 карабля, да малых одномачтовых судов на якоре 2. Всего 17, в числе которых можно было видеть флаги 1 вице адмирала, 1 контр адмирала и капитана командора». Российские дозорные суда намеревались отрезать крейсирующие шведские корабли и не допустить их соединиться с главными силами, но, как зафиксировано в вахтенном журнале, «видимых от швецкого флота крейсирующих караблей нашим крейсерам отрезать было никак не можно, понеже имелись близ шхер и шли в Ангут, и на корабле Св. Александре был сигнал, чтоб возвратитца крейсерам ко флоту»30.
      Таким образом, располагая достаточными силами, адмирал Мищуков мог при желании поспешить от Гогланда к Гангуту, не задерживаясь у Наргена, и разбить шведов, пока дули благоприятные ветры. Но когда задули встречные ветры от WNW (как по журналу), то Мишуков просигналил флоту ложиться в дрейф, а 14 (25) августа приказал сниматься с якоря и отходить обратно к Наргену. Вполне подходящее объяснение для уклонения от атаки — дул коварный противный ветер.
      Пока длился этот «морской балет» адмирала Мишукова, фельдмаршал Ласси направил ему депешу с требованием поспешить с флотом к Гельсингфорсу. Обстановка на сухопутном ТВД складывалась следующая. 19 (30) августа Ласси воспрепятствовал шведским войскам передислоцироваться из района Гельсингфорса к Або, так как шведы намеревались на судах флота переправиться на территорию Прибалтики и высадиться в Эстляндии и Лифляндии. Ласси предложил шведскому командующему графу К.-Э. Левенгаупту капитуляцию, но для этого требовалась поддержка с моря.
      23 августа (2 сентября) Мишуков выслал к Гельсингфорсу только три корабля — «Святого Петра», «Город Архангельск» и «Нептунус» — и доложил коллегии, что по причине темных ночей и отсутствия лоцманов следовать к Гельсингфорсу с флотом он не может. Историк Соколов, комментируя нелогичное поведение начальника флота в кампанию 1742 г., резюмировал: «Мишуков около месяца простоял за противными ветрами, а теперь стоял за попутными. В донесении в коллегию от 10 сентября он писал: «Хотя оными, S и SW ветрами к стороне Гельсингфорса иттить можно, точию весьма опасно, ибо вышереченными ветрами, со всем флотом, ежели ветер не переменится, отойти будет не можно. И к тому, ночи темные и немалые, а фарватер узкий, и не приключилось бы флоту гибели?»31
      Отметим, что в великобританском королевском флоте подобное поведение начальников вверенных им эскадр или флотов расценивалось как трусость или предательство интересов отечества и, как правило, адмиралов ожидали военные суды и суровые приговоры. Но иное дело в России, когда неучастие в сражении по неясным причинам или уклонение от него сходило командующим с рук. Подчеркнем однако, что такие случаи происходили в основном в период боевых действий со шведами на море, чего нельзя сказать о войне с Турцией, когда русские флотоводцы смело и решительно атаковали противника.
      Несмотря на фактическое несодействие Мишукова сухопутным частям, капитуляция шведской армии, тем не менее, состоялась, и русские войска заняли всю Финляндию. Успешные операции россиян на суше вынудили шведов согласиться на мирные переговоры, местом проведения которых стороны предварительно планировали Або. В архивном документе указано: «Сентября 3 числа 1742 года. Получено известие о благополучном успехе армии Ея Императорского Величества, и что шведская армия оставила княжество Финляндское и полевую артиллерию, и чрез капитуляцию отпущена морем в Швецию, и о пропуске их судов даютца пашпорты»32.
      10 октября Балтийский флот вернулся на базу в Кронштадт, а 19-го на корабле «Св. Александр» адмирал Мишуков спустил свой флаг. Корабли предстояло разоружить, отремонтировать, и пока не подписан мир — подготовить их к следующей кампании. В ноябре в Кронштадте собрались ведущие корабельные мастера — Ричард Броун, Гаврила Окунев и Иван Рамбург, которым Адмиралтейств-коллегия поручила освидетельствовать суда на предмет выявления дефектов для исправления. На этом вопросе необходимо остановиться подробнее в силу его большой значимости.
      Освидетельствование судов и составление дефектных ведомостей являлись важной составной частью на протяжении всего существования парусного флота. Как правило, в ходе такой процедуры выявляли типовые для деревянных судов дефекты, которых набиралось достаточно много особенно после активной военной кампании, когда флот участвовал в боевых операциях и вступал в сражения. Деревянные корабли в той или иной мере были подвержены течи, а наличие незначительного уровня воды в трюме являлось нормой. Кроме того, во время штормов и под воздействием сильного ветра ломались верхние части рангоута — стеньги, а иногда даже образовывались трещины и в нижних мачтах, что также являлось типичным фактом для деревянных судов. В целях исправления повреждений прямо в море на каждом корабле и фрегате имелись запасной рангоут, такелажные веревки, паруса и другие принадлежности для проведения аварийного или боевого ремонта. А на эскадре в кампании всегда находился корабельный мастер с подмастерьями, тимерманом (главным корабельным плотником) и другими мастеровыми. Поэтому, увязывать выявленные дефекты с плохим техническим состоянием судов, как это делают отдельные авторы, неправомерно, равно как и делать выводы в целом об отсутствии флота.
      После возвращения в порт командиры составляли дефектные ведомости, и согласно этим сведениям в течение зимне-весенних месяцев проводили ремонтные работы и готовили корабли к следующей кампании, при необходимости вводя их в доки. Например, в ноябре-декабре 1742 г. при освидетельствовании обнаружили типовые для деревянных кораблей дефекты, в основном гнилость в деревянных частях набора — в гон-дек бимсах и клямсах. Так, в ведомости по флагманскому кораблю адмирала Мишукова «Св. Александру» записали: «Надлежит починить гон дек бимс один, надлежит переменить при килевании клямсы, вырубить и новые вставить мидель дек бимсов четыре», заменить планшири, пяртнерсы мачт и другие части корпуса33. Это обычная работа по ремонту корабля и его подготовке к боевой или практической кампании.
      В кампанию 1743 г. в Петербурге приняли решение для вынуждения шведов пойти на переговоры действовать по опыту Петра Великого и перенести войну к берегам Швеции, как он сделал это перед Ништадтским миром. Поэтому, открывать военные действия следовало со стороны Ботнического залива и как можно раньше. С этой целью генералу Д. Кейту, находившемуся в Або, было приказано посадить войска на галеры, оставленные в Гельсингфорсе, Борго и Фридрихсгаме, и, соединившись с галерным отрядом (с посаженными на галеры войсками) фельдмаршала Ласси, начинать военные действия в районе Або. Корабельному флоту предстояло прикрывать галерный отряд Ласси, а архангельской эскадре следовать в Балтику для совместных операций с главными силами. Так, в Кронштадте подготовили 10 кораблей (один 100-пушечный, два 70- и семь 66-пушечных), в Ревеле — семь кораблей, в основном 54-пушечного ранга. Всего вместе с архангельскими судами в составе Балтийского флота находилось 23 корабля.
      Упоминавшийся историк Соколов писал: адмирал «Мишуков, так несчастливо стоявший на якоре в прошлом году, теперь был сделан Главным командиром Кронштадтского порта, а начальство над всем флотом поручено президенту Адмиралтейств-коллегии графу Николаю Фёдоровичу Головину». Прошлую кампанию Головин назвал «бесчестием», а теперь намеревался «доставить славу флоту Ея Императорского Величества»34.
      Итак, вместо Мишукова главнокомандующим корабельным флотом Елизавета Петровна назначила Головина, которому 24 апреля 1743 г. направила указ: следовать к Гельсингфорсу и взаимодействовать с галерным флотом, дав галерам возможность безопасно пройти мимо Гангута к Або, а если у Гангута будут шведы, то разбить их. Главной на морском ТВД в 1743 г. стала задача не допустить блокирования шведами главных портов базирования русского флота — Ревеля и Кронштадта — и пресечения русским судам морской коммуникации от Кронштадта до района Або. В соответствии с этой задачей Балтийскому флоту вновь предстояло занять важную позицию у мыса Гангут, где Головин намеревался дать шведам решающее генеральное сражение.
      7 мая 1743 г. Адмиралтейств-коллегия доложила Елизавете Петровне о выведении на рейд семи кораблей и других судов, «кои такелажем, как настоящим, так и запасным удовольствованы, кроме некоторых мелочей. Провианты на четыре месяца кроме брандеров и бомбардирских на всех кораблях погружены. Морских служителей всякого звания по Штату определено кроме самого малого числа заболевших. Жалование дано сполна»35. Другими словами, важно подчеркнуть, что ситуация к началу кампании сложилась вполне благополучная. Да и сама императрица воочию смогла в этом убедиться, так как в тот день, 7 мая, лично присутствовала в Кронштадте и инспектировала флот. Этот факт отражен в журнале флагманского корабля Головина «Св. Пётр».
      По тому же журналу как важному первоисточнику проследим дальнейшее развитие событий. 22 мая флот в составе 22 единиц, включая 13 линейных кораблей, от острова Наргена направился в сторону Гангута36. На следующий день командир крейсирующего корабля «Северный Орел» отправил Головину донесение о том, что видел там двенадцать шведский кораблей и несколько других судов. 24 мая эту информацию подтвердил командир другого корабля, сообщив следующее: «Сего числа пополуночи в два часа снявшись с дрейфу пошел прямо к неприятельскому флоту», перед которым на расстоянии полумили лавировал их фрегат. «Увидя нас, идущих к себе, ретировался к своему флоту, а я с порученным мне кораблем дошед оного неприятельского флота расстояние с небольшим два пушечных выстрела и оборотив овер штаг, высмотрел» неприятелей. Шведский флот лежал на якоре «в подобие линии де баталии в самом проходе по фарватеру вест зюйд вест и ост норд ост между острова на котором маяк, и кряжу Гангутского. И по мнению моему, оные лежат тут на якоре не для чего другова, токмо для препятствия проходу галерного Ея Императорского Величества флота. А во время того нашего осмотру неприятель никакова препятствия нам не чинил. Кроме того, как стали к нему приближатца, то с адмиральского корабля выпалено было из одной пушки для сигнала, а нижние порты на всех кораблях были закрыты. Того ради точно окуратность числа пушек описать не мож­но. Флота капитан Андрей Полянский»37.
      Таким образом, шведы, хотя и находились в боевой готовности («наподобие линии баталии»), но никаких действий против русских не предпринимали.
      На состоявшемся военном совете мнения офицеров разделились: двенадцать капитанов и два контр-адмирала высказались за отклонение атаки шведов до прибытия галер, так как в таком узком месте атаковать линейным флотом нельзя. Головин вынужден был подчиниться мнению большинства и держаться в море под парусами вблизи Гангута, отправив донесение фельдмаршалу Ласси. После этого флот лавировал напротив шведского, и обоюдное пассивное противостояние продолжалось до 7 июня.
      4 июня флот шведов у Гангута увеличился до 21 вымпела, а 7 июня 1743 г. два русских корабля — «Ингерманланд» и «Азов» — открыли огонь по двум вышедшим вперед шведским кораблям. Затем еще три корабля и фрегат шведов «имели движение. И как оные стали подходить к нам ближе, то с наших напереди стоящих бомбардирских из гаубиц, також с посланных двух кораблей Ингермонландии и Азова ис пушек по неприятельским стреляли. От которой стрельбы неприятель поворотясь к своему флоту ретировался, стреляя ис пушек же, токмо вреда никакого у нас не учинено», записано в вахтенном журнале флагманского корабля Н. Ф. Головина38.
      9 июня оба флота вновь выстраивались в боевые линии, и шведы впереди своей линии ставили брандеры — зажигательные суда, которые могли бы пустить прямо на линию русских, воспользовавшись ветром, но не сделали этого. Отказ начальствующего шведским флотом от атаки во время своего преимущественного положения на ветре можно называть вторым загадочным эпизодом русско-шведской войны 1741—1743 годов. А русский командующий Головин отметил в журнале: «Хотя в бой вступить все офицеры и морские служители охотно желали, но по случаю имевшего неприятелю авантажа» не решились рисковать. Головин сослался на указ Елизаветы Петровны, в котором говорилось, что если противник окажется в превосходных силах или в преимущественном положении, то от атаки можно уклониться. На этом военные действия на море закончились.
      Также как и в 1742 г., в кампании 1743 г. не произошло генерального сражения со шведами. Но корабельный флот выполнил одну из своих главных задач — обеспечил прикрытие галерному флоту, который безопасно прошел мимо шведов на параллели Гангута в Ботнический залив. Известный автор «Жизнеописаний российских адмиралов» В. Н. Берх лаконично отметил: «Граф Головин не хотел вступить в сражение с неприятельским флотом. Причины нехотения его от нас сокрыты»39. «Причины нехотения» обоих командующих, Мишукова и Головина, разбить шведский флот «сокрыты» от нас до сих пор. 7 (18) августа 1743 г. в Або состоялось подписание мирного договора России со Швецией.
      Примечания
      1. Архив внешней политики Российской империи. Историко-документальный департамент МИД РФ (АВПРИ), ф. 96, сношения России со Швецией, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 572—574.
      2. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 587.
      3. Там же, д. 6, л. 242.
      4. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, оп. 5, д. 62, л. 8.
      5. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 7, л. 15—16.
      6. Там же, л. 175—176. Граф К.-Э. Левенгаупт — командующий шведскими войсками в Финляндии.
      7. Данные по: ANDERSON R.CH. Naval Wars in the Baltic. L. 1910, p. 215.
      8. СОКОЛОВ А.П. Морские походы против шведов 1742 и 1743 годов. В кн.: Записки Гидрографического Департамента Морского Министерства. Ч. 5. СПб. 1847.
      9. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 21, on. 1, д. 48, л. 21—21 об., 24об.
      10. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч, с. 260.
      11. РГАВМФ, ф. 212, 1742 год, д. 6, л. 2-3.
      12. Там же, л. 11об.
      13. Там же, д. 2, л. 32.
      14. РГАДА, Ф- 21, on. 1, д. 48, л. 1-2.
      15. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 215.
      16. Материалы для истории русского флота (МИРФ), ч. 9, с. 125. Донесение Корфа от 23 марта 1742 года.
      17. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 7—8об.
      18. Там же, л. 9—12.
      19. Там же, ф. 212, 1742 год, д. 4, л. 16.
      20. РГАДА, Ф. 21, on. 1, д. 48, л. 12-14.
      21. Вахтенный журнал корабля «Св. Александр», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 2766.
      22. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 70об.
      23. РГАДА, ф. 21, on. 1, д. 48, л. 186 об.-187.
      24. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а.
      25. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 71-71об.
      26. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 217.
      27. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 459.
      28. Там же, л. 456—463об.
      29. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 218.
      30. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд». 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а, л. 30, ЗЗоб.
      31. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 286.
      32. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 453.
      33. Там же, л. 307—307об.
      34. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 294 - 297.
      35. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 25, л. 7- 7об.
      36. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291. Представляют интерес наименования российских судов. Это корабли «Св. Александр», «Св. Пётр», «Слава России», «Ингерманланд», «Основание Благополучия», «Город Архангельск», «Кронштадт», «Астрахань», «Азов», «Нептунус», «Св. Андрей», «Северная Звезда». Фрегат «Воин», пакетбот «Новый Почтальон», бомбардирские суда «Юпитер» и «Самсон», брандеры «Митау» и «Бриллиант», госпитальное судно «Новая Надежда».
      37. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 26, л. 36, 40-40об.
      38. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291.
      39. БЕРХ В.Н. Жизнеописания первых российских адмиралов, или опыт истории Российского флота. СПб. 1831, с. 138.
    • Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев
      By Saygo
      Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев // Вопросы истории. - 2016. - № 5. - С. 90-102.
      Статья посвящена жизни и деятельности И. Ф. Бабичева, человека, чье имя не упоминается в исследованиях ни российских, ни зарубежных авторов, в том числе эфиопских. Биография Бабичева, который принимал активное участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях начала модернизации административного аппарата Эфиопской империи, заслуживает отдельного исследования. Авторы делают попытку восполнить образовавшийся пробел, широко используя материалы неопубликованных архивных источников.
      Эфиопия — страна с многовековой историей — не раз переживала сложные времена, определявшие направления ее дальнейшего развитие. К числу таких периодов следует отнести эпоху правления императоров Менелика II (1889—1913 гг.) и Хайле Селассие I (1930—1974 гг.), когда в стране начались серьезные перемены в области внутренней и внешней политики. Перед эфиопскими лидерами встала задача прорвать политическую и экономическую блокаду, организованную Великобританией, Францией и Италией, чьи колониальные владения в Африке граничили с Эфиопской империей.
      Начиная с 1893 г., Менелик II установил тесные контакты с Российской империей — единственной страной, не входившей в клуб колонизаторов Африканского континента. Россия оказала значительную помощь в становлении и модернизации эфиопского государства. Эфиопию посетили тысячи российских добровольцев, в том числе военные и политические деятели, дипломаты, исследователи, такие как В. Ф. Машков, Н. С. Леонтьев, А. К. Булатович, поэт Н. С. Гумилёв и другие. Позже, в 1927 г., выдающийся русский генетик, селекционер, географ Николай Иванович Вавилов не только побывал в Эфиопии, но и собрал там уникальные образцы семян сельскохозяйственных культур.
      В конце XIX — начале XX в., когда императоры Эфиопии начали социально-политические и административные реформы, им необходимы были не только союзники, но и квалифицированные кадры, которые претворили бы в жизнь планы центрального правительства.
      Получивших образование западного образца эфиопов было очень мало. Особенно нехватка кадров наблюдалась среди специалистов по международным отношениям. Поэтому первое время эфиопскому руководству часто приходилось прибегать к услугам иностранцев. Среди таких иностранных специалистов был и Иван Филаретович Бабичев (26 мая 1872 — 1952 г.)
      Сын титулярного советника Полтавской губернии, юный Иван Бабичев воспитывался в ровненском духовном училище и елисаветградском кавалерийском юнкерском училище по первому разряду. Затем он поступил на службу вольноопределяющимся II разряда в 25-й драгунский Казанский полк, где служил с 15 августа 1890 по 15 декабря 1893 года1.
      По-видимому, Бабичев был способным молодым человеком, чему свидетельствуют данные из его послужного списка:
      — 17 августа 1890 г. Иван Бабичев был командирован в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище для прохождения курса наук;
      — 7 сентября стал юнкером младшего класса;
      — 28 мая 1891 г. был переведен в старший класс полковым унтер-офицером;
      — 16 июля 1892 г. старшим унтер-офицером училища был награжден за отличную стрельбу2.
      Окончив курс по первому разделу, Бабичев был переведен в эстандарт-юнкера. До своего приезда в Эфиопию он был офицером 25-го Драгунского Казанского Его Императорского Высочества эрцгерцога австрийского Леопольда полка3.
      Прибытие Бабичева в Эфиопию полно загадок. Например, известный поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк Андрей Полонский пишет, что «в 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию. Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии... Молодой поручик самовольно покинул воинскую службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и авантюристом Н. С. Леонтьевым — на совершенно неизвестный европейцам юго-запад страны, к берегам озера Рудольф.
      Воинская дисциплина не терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться. Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую службу, получил чин фитаурари (атакующий во главе), равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской столице»4.
      Но архивные документы опровергают все вышеизложенные слова, кроме той фразы, где говорится, что молодой Иван Бабичев женился на местной красавице из знатного рода. Согласно секретному письму министра иностранных дел России военному министру генерал-адъютанту Вановскому от 11 февраля 1897 г., «французское правительство, через посредство посла нашего в Париже, сообщило о действиях русского офицера Бабичева, появившегося на Африканском побережье, населенном племенем Данакилов, якобы с официальным поручением и вступившим в сношении с одним из туземцев, служившим в качестве переводчика офицером русского судна в 1896 году. По поздним сведениям, доставленным французскими властями, офицер этот открыл с султаном Рахейты, владения которого находятся под протекторатом Франции, переговоры об уступке этой территории России»5. Получается, что Бабичев прибыл в Эфиопию не в 1898, а в 1896 г., не в сопровождении Российской миссии, а самостоятельно. Это подтверждают данные из его послужного списка:
      — 15 сентября 1894 г. — 2-х месячный отпуск по болезни с сохранением содержания;
      — 3 ноября 1894 г. — прибыл из отпуска на 14 дней раньше срока;
      — с 7 июня 1896 г. по 22 июня 1896 г. — отпуск;
      — с 16 по 26 сентября 1896 г. — уволен в отпуск;
      — 4 октября 1896 г. — прибыл;
      — просрочил в отпуске 8 дней, просрочка признана уважительной;
      — с 21 ноября по 15 декабря — уволен в отпуск. Отпуск продолжался до 28 декабря 1896 г.;
      — 21 января 1897 г. — продолжен отпуск;
      — затем разрешен 11-месячный отпуск6.
      Таким образом, скорее всего, Иван Филаретович прибыл в Джибути во время одного из своих отпусков.
      О том, к каким результатам привели переговоры Ивана Филаретовича с султаном Рахеты, информации нет. Несмотря на это, поступок молодого русского офицера стал причиной беспокойства Парижа и Петербурга, которые в то время находились в дружественных отношениях.
      В том, что поведение Ивана Бабичева имело политическую важность, свидетельствует следующее письмо министра иностранных дел: «Я не преминул доложить Государю Императору о неприятном впечатлении, произведенным выходом гражданина Бабичева на французское правительство, Его Величеству благоугодно было всевластвующе повелеть немедленно принять все необходимые меры к скорейшему прекращению этого легкомысленного предприятия, могущего вызвать нежелательные осложнения (с Францией. — Л. П., Н. К.)»7.
      В ответ на письмо министра иностранных дел генерал-адъютант Вановский написал следующие слова: «По поводу деятельности корнета Бабичева на африканском берегу Красного моря, имею честь сообщить Вашему Сиятельству (МИД), что означенный офицер может быть востребован обратно в Россию лично при посредстве чинов управляемого Вами Министерства (МИД). При сем имею честь присовокупить, что корнет Бабичев, по имеющимся здесь частным о нем сведениям, признавался своими сослуживцами по полку ненормальным (авантюристом) в умственном отношении и предпринял свою поездку в Африку совершенно произвольно»8. Таким образом, из вышесказанного можно сделать вывод о том, что молодой Иван Филаретович приехал в Африку самостоятельно, а не в сопровождении русского Красного креста или дипломатической миссии России.
      Другим документом, утверждающим, что Бабичев своевольно совершил свой первый вояж в Африку, является письмо военного министра Вановского от 29 октября 1897 г. министру иностранных дел графу М. Н. Муравьёву: «В дополнение письма моего от 21 февраля сего года (1897), имею честь сообщить Вашему Сиятельству, что офицер 25-го драгунского Казанского полка поручик Бабичев, находившийся в 11-месячном отпуску, ныне вернулся в Россию и за истечением срока отпуска подал просьбу об увольнении его в запас»9. Этот документ свидетельствует, что Бабичев прибыл в Африку не в 1898, а в 1896 — начале 1897 г., и не с российской дипломатической миссией, а самостоятельно.
      Записка Н. Леонтьева (без даты) также может стать подтверждением того, что «Бабичев был самостоятельным вольным путешественником, а не сопровождающим лицом. В январе 1897 г. (дата совпадает с 11-месячным отпуском Ивана Филаретовича. — Л. П., Н. К.) в Джибути, по дороге в Абиссинию (Эфиопию), я познакомился с поручиком Бабичевым, не имевшего достаточных средств продолжить свое путешествие. Как соотечественник я оказал ему посильную помощь, взяв с собой в Абиссинию, чтобы выручить его от крайне неудобного положения в Джибути.
      Гражданин Бабичев во время сего путешествия, как в Энтото (резиденция императора Менелика II. — Л. П., Н. К.), так и обратно, оказал мне так много услуг своим скромным и положительным характером, а также необыкновенной исполнительностью, что вскоре сделался моим ближайшим помощником и доверенным лицом... Император Менелик наградил его орденом III степени за его смелую поездку в Рахейту — поездку, которая, естественно, не могла бы не понравиться ближайшим соседям, но впоследствии никакой вражды со стороны французов к господину Бабичеву, приобретшему симпатии французской колонии в Энтото (резиденции Менелика. — Л. П., Н. К.) и расположение Абиссинцев (эфиопов. — Л. П., Н. К.). Надеюсь, что господин Бабичев возвратится со мною, как это и было его намерение. Я поручил ему все детали по делу разгрузки оружия, отправленного Негусу (Менелику И. — Л. П., Н. К.), и рассчитываю на господина Бабичева, как на важного помощника для приемки груза в Абиссинии. Если эти обстоятельства позволят мне почтительнейше просить Ваше сиятельство исходатайствовать разрешение господину Бабичеву, прошение которого на отчисление в запас армии уже принято начальством, выезда за границу, так как в лице его я теряю единственного своего помощника для правильной приемки вверенных мне военных материалов и за доброе поведение которого я ручаюсь перед начальством»10.
      Из письма господина Леонтьева следует, что Бабичев отправился в Рахит по просьбе Менелика II, а французы не были против общения Бабичева с правителем данной территории.
      Если это так, то возникает вопрос, почему официальный Петербург был отрицательно настроен к пребыванию Бабичева на Африканском Роге? Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга в Абиссинии?
      Письмо военного министра может являться косвенным доказательством того, что имели место столкновения интересов между Бабичевым и высшим чином империи.
      П. С. Вановский в своем письме от 29 октября 1897 г., адресованном министру иностранных дел Муравьёву, писал: «Офицер этот (Бабичев. — Л. П., Н. К.) обратился с рапортом в главное артиллерийское управление по уполномочению, как он заявляет, господина Леонтьева, с ходатайством об отпуске пороха и других предметов в дополнение к предметам вооружения для Абиссинского правительства. После доклада мне ходатайства поручика Бабичева я приказал не входить с ним в отношения, усматривая между тем, что, по-видимому, поручик Бабичев, входя в соглашение с господином Леонтьевым, имеет в виду продолжать в Африке свою деятельность, оказывающуюся ранее столь легкомысленной. Прошу Ваше сиятельство уведомить меня, не признаете ли Вы нужным принять относительно поручика Бабичева каких-либо мер, которые помешали бы ему снова предпринять на африканском побережье что-либо вредное нашим интересам». Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга, стоит только догадываться.
      Письмо министра иностранных дел военному министру от 3 ноября 1897 г. также является косвенным доказательством столкновения интересов: «Касательно намерения поручика Бабичева взять на себя по уполномочению будто бы господина Леонтьева доставку в Абиссинию пороха и другие предметы вооружения, имею честь уведомить Вас, что Государь Император соизволил воспретить Бабичеву поехать в Абиссинию даже по собственному желанию»11.
      Позже к недоброжелателям Бабичева прибавился и министр внутренних дел. В письме от 8 ноября 1897 г. написано: «...Сообщено надлежащим властям, чтобы упомянутому поручику Бабичеву не был выдаваем заграничный паспорт. В случае же, если названный Бабичев уже успел получить таковой, то чтобы при появлении сего лица на пограничном пункте для следования за границу, он ни в коем случае не был бы пропущен за пределы Империи, а имеющийся у него заграничный паспорт отобран и препровожден в департамент полиции»12. Бабичеву не просто запретили выезжать в Эфиопию, но и взяли у него подписку о невыезде за пределы России.
      Конечно, интриги высокопоставленных лиц империи, которые сумели убедить государя императора в необходимости запретить Бабичеву поездку в Эфиопию, не могли не разочаровать его. Тем не менее, он решил до конца разобраться в причинах столь сурового решения. Этому свидетельствует переписка между военным министром Вановским и министром иностранных дел Муравьёвым: «...Ныне стоящий в запасе армейской кавалерии поручик Бабичев обратился с докладною запиской, в коей просит выдать ему копию указанного высочайшего повеления и уведомить департамент полиции, что ему воспрещен выезд в Абиссинию, но не вообще за границу»13.
      Тем временем Бабичев добился своего перевода в запас. А 26 февраля 1898 г. получил разрешение Государя «Принять и носить пожалованный ему иностранный орден “Абиссинский орден-печать Соломона 3 степени”»14. Перевод в запас означал, что Бабичев больше не подчиняется «Военному ведомству», и тот не имеет ни юридического, ни морального права препятствовать его выезду за границу.
      Нейтрализовав «Военного министра», Бабичев продолжил мирную борьбу за свое право. В марте 1898 г. в письме, адресованном товарищу министра иностранных дел Ламздорфу, он пишет: «Прошу содействовать и ходатайствовать Вашего сиятельства перед господином Министром иностранных дел о выдаче мне удостоверения, что к выезду моему в Абиссинию со стороны министерства иностранных дел препятствий не встречается, ввиду ухода моего в запас и обязательства ничего не предпринимать от имени правительства15. Прошу резолюцию на мою докладную записку, переданную Азиатской части главного штаба 3 марта 1898 года, сообщать по адресу: Одесса, Л. Константиновскому, для передачи И. Бабичеву. На ответ мною приложено 80 к., гербовая марка, а при сем почтовая (20 к.)».
      В Одессе Бабичев начал работать на господина Леонтьева, главного поставщика оружия и боеприпасов в Эфиопию. Из Одессы он направил в МИД несколько телеграмм, с запросом об отмене запрета на поездку за границу. Однако положительного ответа не последовало.
      Тем временем Одесская газета от 5 января 1899 г. вышла со следующей заметкой: «Абиссинское посольство делает попытки завязать торговые отношения с Россией. Кроме отправленной отсюда на пароходе Русского общества “Царица” первой партии в количестве семь вагонов, доставленных из Москвы, всевозможных образцов русских товаров, посольство учреждает коммерческое агентство в Одессе, Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве в целях содействовать торговым операциям и распространять на русских рынках Абиссинские производства, таких как кофе, кожу, слоновую кость, мускус и прочее. Вопрос о приобретении парохода для совершения раз в месяц товаро-пассажирский рейсов между Джибути и Одессой, близится к разрешению. Учреждение агентства возложено на помощника г-на Леонтьева — поручика Казанского полка И. Бабичева, устраивающего теперь коммерческое агентство здесь16.
      После долгой и упорной борьбы 14 апреля 1898 г. Бабичев получил паспорт под номером 4519 из агентства МИД России в Одессе. До этого, 25 февраля 1898 г., Иван Филаретович дал подписку следующего содержания: «...я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что, в виду объявленного мне высочайшего повеления о воспрещении мне, И. Бабичеву, выезда в Абиссинию, обязуюсь в случае выезда моего за границу не вступать в пределы Абиссинии, а равно и в смежные с нею владения, вперед до получения на сие разрешения установленным порядком»17.
      Сразу после получения паспорта и разрешения на выезд за границу, Бабичев оказался во Франции. Согласно французским газетам, он был замечен в Париже в компании Леонтьева. Любопытно, что даже после того, как Бабичев покинул Россию, по поручению министра иностранных дел страны графа Ламздорфа, за ним продолжалась слежка. Например, 30 октября 1898 г. представитель России в Эфиопии господин Власов направил в МИД России Ламздорфу следующее конфиденциальное письмо: «...20 числа французский полномочный министр сообщил мне о том, что по полученным им с курьером сведениям известный поручик Бабичев прибыл в Джибути и имел столкновение с местными таможенными чинами из-за попытки погрузить ночью несколько ящиков. На более подробные расспросы об этом инциденте господин Лагард (представитель Франции) уклонился от объяснений, ограничившись лишь замечанием, что он не придает таковому никакого значения, и что Бабичева вместе с господином Леонтьевым он видел в Париже, накануне своего отъезда оттуда. Представляя вышеизложенное на благосклонное воззрение Вашего сиятельства, в дополнение к сообщению моему от 12 числа сего месяца за № 217, имею честь присовокупить, что мною принимаются меры к недопущению г-на Бабичева в пределах Эфиопии»18. За этим последовали и другие письма с донесениями, теперь уже из далекой Эфиопии.
      Между тем, 14 мая 1899 г. с торговым караваном Леонтьева в Аддис-Абебу прибыли поручик запаса Бабичев и поручик Шедёвр. Как требовали правила того времени, оба явились к российскому полномочному министру. Позже об этой встрече Власов доложил в МИД России Муравьёву: «...приняв г-на Бабичева весьма холодно, я, прежде всего, напомнил ему о выданной им подписке, коей он формально обязался не появляться в пределах Абиссинии, равно и о том, что за нарушение обязательства этого он подлежит ответственности по всей строгости законов Империи и пригласил его немедленно покинуть Аддис-Абебу, а затем и пределы Абиссинии. Когда же Бабичев сослался на неимение средств уехать, я предложил снабдить его таковыми. Прося разрешения дать ему шестидневный отдых и возможность собраться в обратный путь, Бабичев дал мне слово уехать по окончании этого срока, а между тем, по настоянию г-на Леонтьева, продолжает оставаться здесь. По такому же настоянию г-на Леонтьева, принявшему на себя всю ответственность за Бабичева, Император (Менелик II. — Л. П., Н. К.), вопреки данному мне обещанию, дал последнему разрешение прибыть сюда»19.
      Исполняя распоряжение посольства России, которое сумело убедить эфиопские власти в необходимости выслать из страны Бабичева, он уехал из Эфиопии и некоторое время жил в Джибути, где служил в компании по эксплуатации экваториальных провинций (южные провинции Эфиопии.)
      В надежде довести свое дело до самого царя, Бабичев обратился в канцелярию Его Императорского величества. Но его надежды не оправдались. 7 октября 1899 г. ходатайство Бабичева о прощении было признано ненадлежащим удостоверению. Представительству России в Аддис-Абебе было поручено добиваться высылки Бабичева из Эфиопии и прилегающих к этой стране государств, так как он нарушил данные им обязательства о невыезде в Абиссинию. Но спустя некоторое время, вопреки запрету, Бабичев возвратился в Эфиопию. Он был приглашен императором Менеликом II (скорее всего по ходатайству Леонтьева) на службу. Ему подарили имение и назначили ответственным за строительство дорог и других технических сооружений. Менелик II постепенно стал доверять Бабичеву и другие поручения. Несмотря на это со стороны полпреда России Бабичев по-прежнему считался нарушителем.
      Узнав, что 7 апреля 1900 г. в Аддис-Абебу прибыл поручик запаса Бабичев, титулярный советник Орлов решил напомнить Императору Менелику о его обещании не допускать в пределы Абиссинии означенного русского подданного. Император ответил, что Бабичев прибыл в столицу через пустыни, и поэтому Эфиопские власти не имели возможности задержать его по дороге. Кроме того, по словам Менелика, Бабичев страдал тяжелой формой лихорадки, поэтому намерение о высылке его из Эфиопии не может быть реализовано20. Таким образом, Менелик II, хотя бы на время, сделал так, чтобы вопрос Бабичева перестал быть темой разговора между Аддис-Абебой и Петербургом.
      Леонтьев также активно поддерживал Бабичева. В письме Ламздорфу он сообщал: «Быстрый отъезд Бабичева из Абиссинии может вконец подорвать мои дела, так как он является там моим единственным лицом, на которого я могу вполне рассчитывать... Убедительно прошу Ваше Сиятельство не погубить мои большие интересы в случае невозможности оставления г-на Бабичева в Абиссинии, продлить там пребывание его до моего возвращения и сдачи мне порученных дел. За его благонадежное поведение я вполне ручаюсь»21.
      С приходом В. Лапина в Эфиопию отношение российской миссии в Аддис-Абебе к поручику Бабичеву изменились. В письме, адресованном князю В. С. Оболенскому-Нелидовскому-Мелецкому Лапин рассказывал: «За время моего пребывания в Аддис-Абебе, я имел случай навести о г-не Бабичеве справки, коими выяснилось, что означенный русский подданный состоял на службе Абиссинского правительства, пользуется расположением Императора Менелика и не только не приносит вреда нашим интересам, но может быть нам весьма полезен»22.
      В феврале 1904 г. сам поручик Бабичев написал российскому царю Николаю II письмо следующего содержания: «Жажда деятельности и любознательности руководили мною, когда я впервые, высадившись на берег Африки, один отправился в путешествие. Жизнь людей черной расы манила меня вглубь страны. Высадившись в Обок, я дошел до Рахайтского султана, где пребывал несколько месяцев». Далее он сообщает, как познакомился с Леонтьевым: «Это было в конце 1895 года, я считался в заграничном отпуску. В начале 1896 года, проживая в Джибути, я намеревался уже вернуться в Россию и в это время в Джибути прибыл г-н Леонтьев для следования в Эфиопию с подарками Вашего императорского Величества императору Эфиопии. Г-н Леонтьев, узнав, что я владею арабским языком, предложил мне поехать с ним, чтобы посодействовать сложной в то время организации каравана. Я, обрадованный возможностью увидеть сказочную Абиссинию, спросив разрешения заграничного отпуска, отправился вместе с г-ном Леонтьевым в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. По окончании миссии г-н Леонтьева император Менелик II в прощальной аудиенции изволил выразить желание видеть у себя в будущем, как г-на Леонтьева, так и меня»23. «Мне, как кавалерийскому офицеру24, знакомому с уходом за лошадьми, — продолжает Бабичев, — было поручено доставить в Петербург, Вашему императорскому Величеству, лошадей императора Менелика II. При осмотре этих лошадей Вашим императорским Величеством в царском селе, я имел счастье присутствовать». Далее Бабичев пишет о том, что по непонятным причинам ему было запрещено выезжать из России. В завершении он отмечает: «Не чувствуя за собой никакой вины, марающей честь мундира офицера, я, между тем, нахожусь в положении опозоренного и не имею право общения с офицерскими представителями в Аддис-Абебе»25. «Тяготясь до боли нелегальным, будто бы, пребыванием своим в Абиссинии, я не чувствую под собой прочной почвы и ежеминутно думаю и страдаю за свое опозоренное имя и не имею возможности продуктивно применять все силы свои на пользу и служение дорогой моему сердцу России и единоверной Эфиопии, столь ласково меня здесь приютившей»26.
      То ли рекомендации Лапшина, то ли письмо самого Бабичева, произвело впечатление на государя. Тем не менее, император соизволил снять с поручика запаса Бабичева запрещение на пребывание в Эфиопии. Об этом было сообщено в посольство России в Аддис-Абебе телеграммой № 23 от 16 мая 1904 года27.
      Бабичев зарекомендовал себя способным, добросовестным служащим, и Менелик II все больше начал ему доверять дела государственной важности. Кроме того, император Эфиопии отправил Ивана Филаретовича в Европу для закупки за наличные деньги некоторого количества парных повозок, необходимых для перевозки тяжестей от Дыре Дауа (конечного пункта железной дороги) через пустыню в Аддис-Абебу.
      Бабичеву удалось убедить Менелика заказать этот товар не в Европе, а в России. В октябре 1905 г. после девятилетней разлуки с родными Бабичев прибыл в Россию не как простой отставной поручик, а как представитель императора Менелика II.
      По прибытии в Петербург, Бабичев развернул бурную деятельность. При встрече с высокопоставленными чинами он называл себя представителем Менелика II, а также директором транспорта Абиссинии. Из его писем можно сделать вывод о том, что поручик готов был служить Эфиопии верой и правдой. Приводим в качестве примера письмо Бабичева, адресованное военному министру: «Зная, что Государь император, расположенный к Абиссинии, всегда стремился поддержать ее, а в настоящее время, после тяжелой нашей войны (русско-японская война 1905 г. — Л. П., Н. К.), лишен возможности помочь ей. Я беру на себя смелость дать мысль, чем можно было бы наиболее существенно поддержать эту страну теперь же, не вызывая никаких расходов со стороны правительства». Абиссиния, только после Столкновения с Италией начавшая общение с Европой, хорошо понимая, что «белые» будут стремиться поработить ее и, сознавая, что только силою оружия она может сохранить самостоятельность, спешно вооружилась всяким хламом, который ей предлагали «белые». В этой стране можно было найти ружья всех систем — от Кремнева до Маузера, включительно. Преобладали французские ружья Гра и русские Берданки. «Состоя много лет на службе у императора Менелика в качестве строителя дорог и директора транспортов, я хорошо знаком с организацией и бытом этой страны. Полагаю, что при столкновении Абиссинии с Европейской армией, вооруженной винтовками с малокалиберными магазинами, ей, вооруженной лишь ружьями Гра или Берданками, придется очень плохо. Приобрести же малокалиберное оружие Абиссиния не имеет средств. Дружественная Россия может теперь же дать возможность этой стране вооружиться нашими трехлинейными винтовками, послужившими нам в минувшей войне (с Японией) и для нас теперь малопригодными. Если бы наше правительство признало возможным уступить мне 20 тысяч трехлинейных винтовок, находящихся в Манчжурии и пришедших после войны в негодность, то я взял бы исправить и вычистить эти ружья, пустить их на рынок Абиссинии за бесценок, чем и окупил бы свои расходы. В Абиссинии на русскую трехлинейку смотрят, как на идеал вооружения, так что с вооружением гвардии Менелика этими ружьями, казалось бы, было небезразлично и для престижа России». Бабичев дал слово, что транспортные расходы на дорогу от Манчжурии до Джибути он берет на себя28. Он не только знал слабые стороны Эфиопии, но и сумел спрогнозировать, что Европа по-прежнему желает колонизировать Эфиопию — единственную свободную страну в Африке.
      «Конечно, официальный Петербург, да и посольство России в Эфиопии, скептически относились к инициативе Бабичева. Джанхой (император Менелик) не одобряет, затеянной г-ном Бабичевым, аферы и ждет его обратно с повозками». «Я лично не доверяю кредитоспособности г-на Бабичева и его умению устроить дело... Во всяком случае, отпуск винтовок должен состояться лишь при уплате наличными»29, — писал Лапшин.
      Бабичев получил отрицательный ответ как со стороны МИД, так и военного министра. Его мечта вооружить эфиопские войска не была реализована. История помнит о том, что именно нехватка оружия и боеприпасов стала причиной поражения эфиопских войск от рук итальянских фашистов в 1936 году.
      Бабичев был одним из немногих иностранных подданных, связавших свою судьбу с Эфиопией. Он женился на эфиопской красавице — Текабеч Вольде Цадик. Вместе с семьей Бабичев поселился вблизи города Дебре Зейт (ныне Бышофту) в 60 км от Аддис-Абебы. Здесь он получил земельный участок. Название деревни Бабич, расположенной в 10 км от главной базы ВВС Эфиопии в г. Дебре Зейт, сохранилось и по сей день.
      Брак был удачным. У Бабичева родились дети: три девочки — Елена, Соня и Маруся — и два мальчика — Михаил и Виктор. Позже семья переехала в столицу. Самым знаменитым стал старший сын, Михаил Бабичев, которого в народе звали «Мишка». Он родился в 1908 году. Получил начальное и среднее образование в Аддис-Абебе в школе имени Тефери Меконина. После окончания школы, по распределению, он поступил в танковое училище. В тогдашней Эфиопии всех способных учеников старших классов направляли в военные училища.

      Мишка Бабичефф

      Мишка Бабичефф с женой, Людмилой Нестеренковой
      В 1920-е гг. Эфиопия закупила самолеты, и Михаил Бабичев стал одним из первых курсантов летного училища. Первым инструктором был Гастон Ведел, представитель французского авиационного завода «Аэроспесиаль». В октябре 1930 г. первые 9 эфиопских летчиков, в том числе одна женщина, и 11 механиков получили удостоверения об окончании летного училища. Им присвоили звания старших лейтенантов. Затем М. Бабичева отправили во Францию для продолжения обучения. Он окончил известную летную школу «Истр Франс», получил диплом с благодарностью и стал первым эфиопским военным летчиком. По возвращении на родину ему присвоили звание майора. Он стал инструктором, а затем командиром летного училища.
      Во время итало-эфиопской войны 1935—1936 гг. майор Михаил Бабичев служил военным летчиком. Первые эфиопские летчики летали на самолетах с деревянной рамой и фюзеляжем, обитым брезентом. Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее бомбардировщиками и истребителями, поэтому использовались, в основном, для осуществления связи между разными армейскими подразделениями.
      Михаил Иванович совершил полеты в Май чау (Северный фронт), Адал (Юго-Восточный фронт) и Данакиль (Северо-Восточный фронт). Кроме того, он сыграл ключевую роль в транспортировке оружия, боеприпасов и раненых воинов, был награжден различными медалями и знаками почета Эфиопской империи.
      5 мая 1936 г. после кровопролитной семимесячной войны итальянские войска оккупировали Эфиопию, которая была присоединена к другим итальянским владениям в Африке. В годы оккупации (1936—1941) майор Михаил Бабичев иммигрировал за границу. После освобождения в 1941 г. Эфиопия снова начала развивать свою авиацию, не только военную, но и гражданскую. По поручению императора Хайле Селассие I М. Бабичев организовал службы гражданской авиации страны, благодаря которым Эфиопия стала первой страной Африки, создавшей гражданскую авиацию.
      В 1943 г. были восстановлены прерванные еще в 1917 г. дипломатические связи между Эфиопией и Советским Союзом. Михаил Бабичев был направлен в СССР в ранге первого секретаря посольства Эфиопии в Москве, а в 1946—1948 гг. служил временным поверенным в делах Эфиопии в СССР.
      В Москве Михаил Иванович женился на россиянке Людмиле Петровне Нестеренковой. В 1947 г. у них родился сын Александр. 20 января 1948 г. императорская миссия Эфиопии сообщила МИД СССР, что поверенный в делах Михаил Бабичев серьезно болен30. Несмотря на старания врачей, недуг приковал его к постели. Поэтому правительство Эфиопии решило предоставить ему отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу. Михаил Иванович надеялся, что его семья поедет вместе с ним.
      8 июля 1948 г. М. Бабичев написал письмо В. М. Молотову, главе МИД СССР: «Получил от своего правительства отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу, я позволяю себе, Ваше превосходительство, направить Вам это письмо не как поверенный в делах, а как больной человек, который рассчитывает на Вашу помощь, Ваше снисхождение и Ваше понимание в том, чтобы разрешить моей жене поехать вместе со мной. Мне будет очень тяжело уехать без нее, так как я страдаю нервным заболеванием. В надежде на получение положительного ответа, я прошу Вас, Ваше превосходительство, принять уверение в моем весьма высоком уважении»31.
      Спустя некоторое время М. Бабичев написал еще одно письмо на имя Вышинского, заместителя министра иностранных дел СССР: «Я посылаю Вам это письмо, находясь больным в постели, и я имею полную надежду получить положительный ответ. Меня настигла тяжелая болезнь — кровоизлияние в мозг. Но благодаря заботам, оказанным мне советскими врачами, моя жизнь была спасена. В связи с тем, что я получил, в целях выздоровления, отпуск для поездки к себе и, поскольку слабость моего общего состояния и односторонний паралич делают очень затруднительными мое передвижение, я был бы Вам весьма признателен, если бы Вы оказали мне помощь в том, чтобы моя супруга смогла меня сопровождать. Поскольку ее присутствие и помощь всегда являлись для меня большой поддержкой, позволю себе подчеркнуть, что при наличии у меня нервной болезни ее присутствие со мной оказало бы мне ощутимую помощь для восстановления моего здоровья».
      В декабре 1948 г. Михаил Бабичев вернулся на родину, в Эфиопию, в сопровождении своей сестры Элен. Несмотря на столь трогательные слова в письмах руководителям МИД СССР, ему не разрешили взять с собой жену и сына.
      Хайле Селассйе I любил и высоко ценил первого военного летчика, основателя гражданской авиации империи. Михаила привезли домой с аэродрома, и поскольку ходить сам он не мог, его посетил император с императрицей. Монарх долго расспрашивал Михаила Ивановича об отношении русских к Эфиопии и, в частности, к нему, Михаилу Бабичеву.
      По словам Бабичева-старшего, который присутствовал во время посещения императора, Михаил отвечал императору, что он пользовался в Москве уважением, и, несмотря на свой молодой возраст и невысокий ранг, присутствовал на всех приемах наряду с послами великих держав; что его всегда безотлагательно принимал товарищ Вышинский; что ему непременно разрешили бы взять с собой жену, советскую гражданку, если бы не та шумиха, которая была поднята английской и американской прессой в связи с запрещением выезда из СССР русским девушкам, вышедшим замуж за иностранцев; что ему предлагали взять с собой его сына, но он обещал, что приедет за ним после своего выздоровления; что для него в Москве было сделано все возможное по оказанию медицинской помощи; что такое отношение к нему со стороны советских властей вызвало зависть представителей других миссий32.
      Кроме императора Михаила Бабичева навестили наследный принц, а также сановники, министры и простой народ. Это является доказательством того, что первый летчик империи пользовался не только уважением, но и любовью среди своих сограждан.
      Михаил Бабичев скончался 13 декабря 1965 г. в возрасте 54 лет. Он не надолго пережил своего знаменитого отца Ивана Филаретовича.
      М. Бабичев был похоронен в центре Аддис-Абебы, в Кафедральном соборе Святой Троицы на кладбище патриотов. На могиле начертана краткая биография «Майора Мишки Бабичева» на амхарском языке. С 2010 г. за могилой ухаживают ученики русской школы при посольстве РФ в Аддис-Абебе. 1 мая 2011 г. по случаю 99-летия со дня рождения и 45-летия со дня кончины М. Бабичева в Аддис-Абебе в Соборе Святой Троицы собралась его семья, в том числе сын Александр с супругой и сыновьями. После военного переворота 1974 г. семья Бабичева, как и многие представители эфиопской элиты, вынуждены были эмигрировать из страны. Ныне потомки Ивана Филаретовича живут в России, Италии, Франции, Великобритании и Северной Америке.
      Примечания
      1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 5.
      2. Там же, л. 5об.
      3. Там же, л. 4об.
      4. ПОЛОНСКИЙ А. Времена и пространства. Русские в Абиссинии или обычные житейские истории, russianpoems.ru/znak/p5.html.
      5. Архив внешней политики России (АВПР), АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897-1906, оп. 482, д. 2016, л. 2-3.
      6. Там же, л. боб.
      7. Там же, д. 2016, л. 2.
      8. Там же, л. 4.
      9. Там же, л. 9.
      10. Там же, л. 5.
      11. Там же, л. 10.
      12. Там же, л. 11.
      13. См. письмо военного министра по Главному штабу от 25 декабря 1897 г. № 3173. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 11.
      14. РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 4об.
      15. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 17.
      16. Там же, л. 18.
      17. Там же, л. 37.
      18. Там же, л. 40—41.
      19. Там же, л. 43—44.
      20. Там же, л. 54.
      21. Там же, л. 67.
      22. Там же, л. 71.
      23. Там же, л. 72—73.
      24. 17 июля 1894 года. За 2-верстную офицерскую скачку награжден первым призом. См. послужной список, л. 6.
      25. Там же, л. 74.
      26. Там же.
      27. Там же.
      28. Там же, л. 87—88.
      29. Там же, л. 91.
      30. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 143, оп. 2, папка 5, д. 1, л. 1.
      31. Там же, л. 2.
      32. Там же, оп. 8, папка 6, д. 9, л. 49.