Sign in to follow this  
Followers 0

Государственные деятели России Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский

   (0 reviews)

Saygo

Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.

В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

izvolsky.thumb.jpg.b132cf93816088c75b593

Александр Петрович Извольский

margarita.jpg.35ca78451873a73f5509f88dce

Маргарита Карловна Извольская

1916.thumb.jpg.aba7c0ad1f397faf71e7efdc0

Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола

Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.

Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.

Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.

Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.

По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.

Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.

Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.

Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.

Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.

Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.

Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.

В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.

Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.

В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.

Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.

В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.

Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.

Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.

Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.

В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.

Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.

Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.

Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.

Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.

К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.

На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.

Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.

С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.

В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.

Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.

Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.

Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.

Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.

Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.

В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.

Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.

В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.

На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84

В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.

Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.

План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.

Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.

Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.

В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.

Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.

Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.

В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.

В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.

Примечания

1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.

2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.

3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.

4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.

5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.

6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.

7. Там же, с. 96.

8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.

9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.

10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.

11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.

12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.

13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.

14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.

15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.

16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.

17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.

18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).

19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.

20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.

21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.

22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.

23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.

24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.

25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.

26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.

27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.

28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.

29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.

30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.

31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.

32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.

33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.

34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.

35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.

36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).

37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.

38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.

39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.

40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.

41. Там же, с. 13, 53 - 55.

42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.

43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.

44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.

45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.

46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.

47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.

48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.

49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.

50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.

51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.

52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.

53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.

54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.

55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.

56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.

57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.

58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.

59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.

60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.

61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.

62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.

63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.

64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.

65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.

66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.

67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.

68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.

69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.

70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.

71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.

72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.

73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.

74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.

75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.

76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.

77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.

78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.

79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.

80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.

81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.

82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.

83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.

84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.

85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.

86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.

87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.

88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.

89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.

90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.

91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.

92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.

93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.

94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.

95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.

96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.

97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.

98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.

99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.

100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Кодин Е.В., Родионов И.И. Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг. // Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
      By Военкомуезд
      Е.В. Кодин, И.И. Родионов
      Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг.
      Аннотация. В статье представлены основные аспекты условий пребывания польских военнопленных (польско-советская война) в лагерях Центральной России в 1919—1921 гг. Материально-бытовые условия, медицинское обслуживание, питание в концлагерях и в специально создаваемых лагерях военнопленных соответствовали международным стандартам и соглашениям. Польских военнопленных, как и пленных красноармейцев в Польше, использовали на принудительных работах. Труд польских пленных оплачивался по тем же нормам, что и для местного населения. Репатриация польских военнопленных была осуществлена в кратчайшие сроки после подписания соответствующего межгосударственного соглашения: в течение марта-октября 1921 г.
      Ключевые слова: польско-советская война, польские военнопленные, концентрационные лагеря, лагеря военнопленных, репатриация.
      Кодин Евгений Владимирович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Смоленского государственного университета; Родионов Иван Игоревич — аспирант кафедры истории России факультета истории и права Смоленского государственного университета.
      Проблема военнопленных польско-советской войны остается одним из самых дискуссионных вопросов в современной российско-польской историографии. За последнее десятилетие по данной теме издано немало работ как в Польше, так и в России [1]. Особое место /162/ занимают совместные публикации историков двух стран [2]. При этом основное внимание в указанных и других исследованиях уделяется трагическим судьбам красноармейцев в польском плену [3]. Однако не менее важным в рамках означенной проблематики является, с нашей точки зрения, и исследование положения польских военнопленных в лагерях советской России.
      Первым среди российских специалистов проблемой польских военнопленных в советском плену стал заниматься И. И. Костюшко [4]. Затем в исследовательское поле попала тема польских военнопленных в Сибири [5], а также механизмы взаимодействия различных советских ведомств по вопросам польских военнопленных [6] и деятельность отдельных концентрационных лагерей для польских военнопленных [7]. История советских концентрационных лагерей, в которых находились польские военнопленные, затрагивается в трудах некоторых российских исследователей. Так в сфере научных интересов А.Ф. Гавриленкова — история Рославльского концентрационного лагеря Смоленской области [8]. М. Д. Хейсин и Н.В. Нестеров рассматривают смоленские губернские концлагеря в рамках советской пенитенциарной системы [9]. Региональные исследователи (например: В.В. Крашенинников — Брянск; Ю.Ф. Смирнов — Тула) рассматривают тему польских военнопленных в контексте истории функционирования концентрационных лагерей в отдельных губерниях советской России [10]. Непосредственно проблематика положения польских военнопленных в лагерях Центральной России разрабатывается в рамках отдельного исследовательского проекта «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.» [11]
      Документы по теме исследования с разной степенью информативности имеются как в региональных, так и в федеральных архивах. В Государственном архиве Смоленской области материалы по теме сосредоточены в основном в фонде Р-136 «Смоленский концентрационный лагерь»; в Государственном архиве новейшей истории Смоленской области — в фонде Р-3 «Смоленский губернский комитет (Губком) ВКП(б)», а также в архивном отделе Рославльского района Смоленской области в фонде 338 «Рославльский концентрационный лагерь». Характер документов — материалы о создании и закрытии лагерей, списки польских военнопленных, приказы по лагерям, циркуляры и инструкции, книги учета, наряды на работу, переписка с головными и местными учреждениями, отчеты, документы по репатриации и другие.
      В целом в такой же структурной наполняемости представлены материалы о лагерях с польскими военнопленными в других региональных архивах: в фонде Р-2376 «Брянский губернский концентрационный лагерь» Государственного архива Брянской области по Брянскому концентрационному лагерю и Бежицкому лагерю; в фондах Р-1716 «Орловский концентрационный лагерь», Р-1162 «Отдел Управления исполкома Орловского губернского совета» и Р-1196 «Мценский лагерь военнопленных» Государственного архива Орловской области, в фондах Р-967 «Концентрационный лагерь Калужского губернского Управления местами заключения» и Р-1962 «Концлагерь принудительных работ Тулгорсовета» Государственного архива Тульской области. /163/ В Государственном архиве Российской Федерации наряду с общероссийского уровня установочными документами по функционированию лагерей с польскими военнопленными выявлены материалы по отдельным московским лагерям, особенно в фонде № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ», где содержатся материалы об организации лагерей в Москве: Ново-Песковского, Ново-Спасского, Покровского, Андроньевского, Кожуховского, Владыкинского.
      Основной объем документов центрального уровня по теме польских военнопленных хранится в двух федеральных архивах: Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ» (особый интерес представляет переписка с губернскими ведомствами); фонд № 3333 «Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак)», в котором содержится переписка с другими ведомствами, статистические данные о количестве перевозимых польских военнопленных и др. и в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд № 63 «Польское бюро ЦК РКП(б)», в первую очередь, отчеты политинструкторов с информацией о лагерях и их место нахождении).
      В Российском государственном военном архиве в фонде 104 «Управление армий Западного фронта» в значительном объеме представлены сводки по количеству пленных польской армии в 1919—1920 гг.
      Структурно архивные материалы по всем выявленным на данном этапе работы лагерям центральных губерний России (Смоленская, Брянская, Орловская, Калужская, Тульская, Московская) в целом совпадают: это решения о создании и закрытии лагерей по завершении репатриации, движение контингента, характеристика материальной базы, обеспечение военнопленных питанием, обмундированием, постельными принадлежностями, санитарное и медицинское обслуживание, трудовое использование, агитационно-пропагандистская работа, репатриация. Даже с учетом разной степени информативной наполняемости фондов архивов это позволяет в достаточно полной мере описать положение польских военнопленных в лагерях центральной России.
      Пленение. Этапирование в лагеря. 12 декабря 1918 г. войска советской Западной армии получили приказ о занятии территорий до линии Поневеж — Вильно — Лида — Барановичи — Пинск, которые покидали немецкие войска и на которые претендовала Польша. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло столкновение польских и советских войск, что расценивается многими историками как начало польско-советской войны. Первым знаковым моментом стало занятие польскими войсками 19 апреля 1919 г. Вильно. В августе 1919 г. польская армия заняла Минск и вышла на линию Березины [12].
      Первые документы, относящиеся к попавшим в плен польским солдатам, датируются весной 1919 г., когда боевые действия между польской и Красной армиями в Белоруссии и в районе Вильно приняли постоянный характер. Сводки Западного фронта (оперативного управления штаба, полевого штаба) показывают, что в начале 1919 г. приток военнопленных был незначительный, но к ноябрю он увели-/164/-чился в десять раз, а в конце года снова пошел на спад. Всего на Западном фронте за период с февраля по декабрь 1919 г. в плен попали 1431 военнослужащих польской армии. По данным И. И. Костюшко, всего за 1919 г. было пленено около 1,5—2,0 тыс. польских солдат и офицеров [13]. С 1 января до середины октября 1920 г. на Западном фронте было захвачено в плен, по разным сведениям, от 12,4 до почти 20 тыс. чел., войсками Юго-Западного фронта «на польском фронте» еще более — 12 тыс. человек [14]. В документах также отмечалось, что число военнопленным польских легионеров увеличивалось в связи с частыми добровольными перебежками [15].
      Содержание на фронте все возраставшего количества польских пленных становилось обременительным для Красной армии. В связи с этим приказом Реввоенсовета республики и Народного комиссариата внутренних дел от 17 февраля 1920 г. № 278 при Реввоенсоветах армии для приема и направления военнопленных и перебежчиков организовывалась особая комиссия из представителей Центроэвака и отдела принудительных работ НКВД [16].
      23 июля 1920 г. на совместном совещании по польским пленным представителями военного ведомства, особого отдела ВЧК, НКВД, Главного управления принудительных работ (ГУПР), Польского бюро ЦК РКП(б) было предложено направлять польских военнопленных в лагеря Центральной России с сосредоточением их в отдельных лагерях численностью не свыше 300 чел. в каждом [17]. 7 сентября 1920 г. на заседании межведомственной комиссии (присутствовали представители Польского бюро ЦК РКП(б), ГУПР, Центроэвака, Польского отдела Политического управления Реввоенсовета (ПУР), Еврейской секции ЦК РКП(б), особого отдела ВЧК) было решено не размещать военнопленных поляков в местностях, где не было каких-либо предприятий или фабрик. Там же было поручено Польбюро ЦК РКП(б) делегировать своих представителей в Центроэвак и ГУПР для помощи в работе и наблюдения за передвижением и снабжением военнопленных поляков. Отдельно ставился вопрос о ведении учета и централизации при ГУПР статистики по движению и положении? польских пленных [18]. В докладе Политического управления Реввоенсовета (ПУР) от 11 сентября 1920 г. требовалось максимально сократить сроки пребывания пленных в прифронтовой полосе, производить регистрацию пленных особым отделом незамедлительно и сразу направлять в отведенные для них лагеря, где, в соответствии с письмом секретаря Польского бюро ЦК РКП(б) от 18 сентября 1920 г. в особый отдел Западного фронта, и должна была решаться их дальнейшая судьба [19].
      Сеть лагерей для польских военнопленных. Первые партии пленных поляков размещались в уже существовавших к тому времени концентрационных лагерях, а затем также и в специально создаваемых лагерях для военнопленных. Первые концентрационные лагеря были созданы в Москве и Петрограде на основе постановления президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) от 15 апреля 1919 г. об организации лагерей принудительных работ (концлагерей) [20]. В губерниях это будет сделано несколько позже. Для Управления лагерями при НКВД по соглашению с ВЧК в середине /165/ 1919 г. было образовано Центральное управление лагерями (ЦУЛ), которое в 1920 г. было переименовано в Главное управление принудительных работ (ГУПP). Оно ведало созданием и обеспечением работы лагерей и распределительных пунктов. В мае 1919 г. был подготовлен проект инструкции о лагерях. Центральное управление лагерей в августе 1919 г. приступило к разработке единой нормативной базы деятельности лагерей.
      В губерниях созданием концлагерей должны были заниматься губернские чрезвычайные комиссии с последующей передачей их в подчинение отделам управления губернских исполнительных комитетов. В циркулярной записке от 30 мая 1919 г. местным губчека и отделам управления предписывалось на основании постановления ВЦИК от 15 апреля 1919 г. немедленно приступить к устройству лагерей и открыть их не позже 20 мая с возможностью размещения не менее чем 300 человек. Лагеря предлагалось, по возможности, устраивать в черте города. Средства на оборудование лагерей должны были выделяться по линии Центрального управления лагерей [21].
      В реальности эти жесткие сроки нигде не выдерживались. Так, например, концентрационные лагеря в Смоленской, Калужской, Тамбовской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Тверской, Тульской губерниях создавались губернскими чрезвычайными комиссиями в период с мая по декабрь 1919 года. В Брянской и Орловской губерниях концентрационные лагеря формировались вплоть до середины 1920 года.
      Увеличение числа польских военнопленных привело к тому, что в конце 1920 г. — начале 1921 г. стали создаваться специализированные лагеря, которые предназначались только для польских военнопленных. В целом их можно условно разделить на три типа: лагеря и рабочие группы, в которых содержались исключительно военнопленные поляки; лагеря со смешанным составом, в которых были и заключенные, но преобладали польские военнопленные; лагеря, в которых военнопленные польской армии составляли меньшую часть общего контингента.
      Большинство концентрационных лагерей Центральной России в 1919 — начале 1920 г. являлись лагерями смешанного типа — одновременно и лагерем для военнопленных, и лагерем принудительных работ, и концентрационным лагерем. Лагеря же военнопленных в большинстве своем предназначались только для пленных. Так, в Смоленской губернии действовало три учреждения: два концентрационных лагеря: один — в губернском центре, второй — в уездном городе Рославле, и один лагерь военнопленных — в Смоленске. В Брянской губернии было два лагеря: Брянский концлагерь и Бежицкий лагерь военнопленных. В Орловской губернии также было два: концлагерь и лагерь военнопленных. В Калуге действовал один концлагерь, в котором и содержали пленных польской армии. В Тульской губернии действовало четыре лагеря, в двух из которых содержались польские военнопленные: в лагерях № 2 и 4. В Москве находилось девять лагерей — разных по типу и по составу контингента. Из исследованных 15 лагерей чуть более половины ведут свою историю с 1919 г., при-/166/-чем большая часть из них находилась в Москве, а 46% были открыты в 1920 году.
      Первое время (апрель-июль 1920 г.) польские военнопленные содержались при концентрационных лагерях. Затем для их размещения стали подбираться отдельные помещения, на базе которых формировались самостоятельные лагеря военнопленных. Так, например, военнопленные поляки поступили в Брянский концлагерь 21 июля 1920 г. с Западного и Юго-Западного фронтов в количестве 490 чел. (21 офицер и 469 рядовых) [22]. В докладе от 19 октября 1920 г. указывалось, что помещения Брянского концлагеря были заполнены, и подотдел принудительных работ принял меры для поиска подходящего помещения для организации отдельного лагеря. С этой целью в Брянске была организована комиссия, которая выбрала под лагерь помещения в Бежице вместимостью 350 человек [23]. Согласно приказу местного подотдела принудительных работ от 20 декабря 1920 г., Бежицкий лагерь военнопленных стал функционировать независимо от Брянского концлагеря.
      В Орловской губернии военнопленные поляки находились в двух лагерях из пяти имевшихся: в Орловском концлагере (лагерь № 1) и в лагере военнопленных (лагерь № 2). Первый был организован в феврале 1920 г. в центральном рабочем доме и управлялся самостоятельно. В нем имелось три кирпичных двухэтажных здания, из которых два использовались для содержания заключенных и пленных и одно было отведено под больницу [24].
      В Смоленске концлагерь был образован 1 августа 1919 г. и размещался в зданиях бывшего Авраамиевского мужского монастыря. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря. Смоленский лагерь военнопленных размещался в Гусаровских казармах. В 1919 г. эти здания находились в подчинении Смоленского губпленбежа [25], а отвечали за военнопленных в лагере местный военный комиссар и особый отдел Западного фронта [26]. В начале февраля 1920г. казармы перешли в ведение 16-й армии Западного фронта [27], а 19 ноября 1920 г. лагерь был передан в ведение Смоленского подотдела принудительных работ [28]:
      Калужский концентрационный лагерь начал функционировать с 24 июля 1919 года [29]. В Тульской губернии концлагерь № 1 был фактически открыт 23 сентября 1919 году. Под него было отведено 11 бараков губернской военно-инженерной дистанции [30]. 14 марта 1920 г. в помещениях Воронежских казарм был открыт новый лагерь (№ 2) на 800 человек [31]. 27 мая 1920 г. из Тулы сообщали в ЦУЛ, что в связи с прибывшими военнопленными в середине мая был открыт третий концлагерь, и шли приготовления для открытия лагеря № 4 [32], который фактически начнет функционировать с 15 июня 1920 года [33]. В отчете тульского подотдела принудительных работ за декабрь 1920 г. сообщалось о том, что польские военнопленные-солдаты содержались с русским военнопленными-офицерами в лагере № 4, а польские военнопленные-офицеры содержались с русскими пленными в лагере 2 [34].
      По состоянию на 25 июня 1919 г., в пределах Москвы действовало четыре лагеря: Ново-Песковский распределитель — на 450 чел., По-/167/-кровский — на 700, Андроньевский — на 750, Кожуховский распределительный пункт № 13 — на 2500 человек [35].
      Ново-Песковский концлагерь был организован 5 мая 1919 года [36]. Покровский концлагерь, один из самых больших московских концлагерей, начал свою деятельность 12 апреля 1919 г. [37] и снимал бывший особняк Морозовых (дома 1—3 и строение 3 по Большому Трехсвятительскому переулку). Андрониковский (Андроньевский) концлагерь располагался на территории Андроникова монастыря, он был открыт 15 июня 1919 года [38]. Владыкинский концлагерь был открыт 18—19 октября 1919 г. рядом со станцией Владыкино окружной железной дороги. Лагерь расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. Кожуховский концлагерь был открыт в июне 1919 года г. [39] Он был выстроен еще в годы Первой мировой войны для содержания военнопленных, и представлял из себя сборно-распределительный и эвакуационный пункт военнопленных, концлагерь и питательный пункт в одном учреждении.
      Помещения лагерей, в которых размещались польские пленные, не были типизированы: использовались здания бывшего земства (Рославль, Смоленская губерния), особняки (Покровский концлагерь, Москва), отдельные дома (Ордынский концлагерь, Москва), рабочие дома (Брянск, Орёл), помещения бывшего дворянского пансиона (Орёл, лагерь № 2), казармы (Смоленск, лагерь военнопленных), бараки (Тула, Кострома, Брянск), монастырские и тюремные помещения (Ярославль, Смоленск, концлагерь, Рождественский концлагерь в Москве). В целом почти треть лагерей (31%) использовали для размещения военнопленных имевшиеся в регионах гражданские помещения, 29% — здания бывших монастырей, 16% — фабричные помещения, в 8% случаев под лагеря использовали бывшие тюремные помещения, военные казармы и бараки.
      В большей части концлагерей инфраструктура представляла из себя следующее: несколько корпусов для контингентов, помещения для врача и караула, хозяйственные постройки (сараи, амбары, бани и прачечные и т.д.), в отдельных зданиях организовывались мастерские.
      Так, например, Смоленский концлагерь к весне 1920 г. занимал три двухэтажных корпуса для размещения заключенных и военнопленных, один флигель под приемный покой на 25 кроватей с квартирой для фельдшера, флигель для караульной команды и вновь прибывающих заключенных и военнопленных [40]. В источниках отмечается наличие столярной мастерской, бани и прачечной, сараев, амбаров и других хозяйственных построек, в лагере было проведено электричество и исправно работал водопровод. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря [41].
      В Калуге под концлагерь вначале было занято недостроенное помещение — дом бывшего союза учителей, расположенное на окраине города, в котором имелось 11 комнат, из них три комнаты использовались под канцелярию лагеря, околодок и караульное помещение, а остальные комнаты — под камеры. Лагерь был оборудован на 120— 150 человек [42]. Однако по причине отсутствия водопровода, канали-/168/-зации, отопления, бани, хлебопекарни 7 мая 1920 г. решением губис-полкома лагерь был переведен в помещение бывшего Лаврентьевского монастыря, который располагался в двух верстах от Калуги. В нем в гораздо более обустроенных помещениях можно было разместить до 200—300 человек [43].
      Владыкинский концлагерь Москвы расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. На территории лагеря находились главный фабричный корпус и служебные постройки, среди которых электрическая станция, мельница, водопроводная станция, огород, прачечная и баня. Имелась библиотека с фондом в 1500 книг, работали театр и школа грамоты. В лагере также действовало несколько мастерских сапожная, портновская, столярная, кузнечная, слесарная, ремонтная для земледельческих машин и орудий. Покровский концлагерь занимал бывший особняк Морозовых. Рождественский концлагерь представлял из себя четыре кирпичных корпуса на территории Богородице-Рождественского монастыря.
      Лагеря военнопленных обычно также занимали несколько зданий. Так, в Смоленске лагерь военнопленных состоял из одного двухэтажного кирпичного корпуса и одного двухэтажного деревянного здания [44]. В Брянске Бежицкий лагерь представлял собой четырехугольник, который был окружен деревянным забором с колючей проволокой. Во дворе лагеря находились четыре барака, три из которых были заняты военнопленными поляками. Бараки делились на четыре казармы каждый, в которых также размещались канцелярия, клуб и кухня. В каждой казарме находилось от 20 до 40 человек [45]. В Туле подотдел принудительных работ и лагерь военнопленных были расположены на окраине города в барачном городке [46].
      Ликвидация лагерей военнопленных началась в середине 1921 г. Это было связано с процессом репатриации. Военнопленных польской армии стали концентрировать в крупных губернских концлагерях, мелкие лагеря закрывались. В Рославле лагерь закрыли 20 января 1921 г. [47] В Орловской губернии лагерь был ликвидирован 1 мая 1921 г. [48] Лагерь военнопленных в Смоленске функционировал до 5 июня 1921. [49] Бежицкий лагерь просуществовал также до лета 1921 г. [50] Смоленский концентрационный лагерь был закрыт 23 октября 1922 г. Приказом по Тульскому подотделу принудительных работ от 12 февраля 1922 г. концлагеря № 1 и 3 были слиты в один [51], затем 21 апреля 1922 г. лагеря № 1 и 2 были также слиты в один. Приказом по Тульскому концлагерю от 17 января 1923 г. лагерь был переименован в Тульское губернское место заключения № 2 [52]. Брянский концлагерь был ликвидирован в начале 1923 г. [53] В Москве большая часть концлагерей (Андрониковский (Андроньевский), Кожуховский) Функционировала до лета-осени 1922 г., остальные прекратили свою Деятельность весной 1923 г.
      Численность военнопленных польской армии. Сведения о численности польских военнопленных стали собирать с августа 1920 г. Сбором этой информации сначала занимались объездные политинструкторы Польской секции ПУР [54], затем — лагерные политические инструкторы. Учетом занималось и Главное управление принудитель-/169/-ных работ. 7 сентября 1920 г. решением уже упоминавшийся межве-домственной комиссии поручалось организовать при ГУПР статистический отдел, а также готовить еженедельные сводки по лагерям о движении пленных и об их положении [55].
      В докладе ПУР от 11 сентября 1920 г. указывалось, что в 23 лагерях находилось около 30 тыс. человек. При этом отмечалось, что точная цифра не могла быть указана, поскольку ни Центроэвак, ни Главное управление принудительных работ не могли дать полного списка лагерей и места их расположения [56]. В протоколе совещания представителей Польской секции (отдела) ПУР, ГУПР, Московского управления лагерями, управления Красных коммунаров от 1 декабря 1920 г. ГУПР поручалось циркулярно распорядиться по всем лагерям о составлении в срок до 15 декабря именных алфавитных списков военнопленных поляков. Процесс составления списков должны были контролировать политические инструкторы под руководством Польского отдела [57].
      Численность польских военнопленных в лагерях Смоленской и Брянской губерний была небольшой (100—200 человек). В Смоленскую губернию первые военнопленные прибыли 20 ноябре 1919 г. на станцию Гнездово эшелоном [58]. В списке было 29 человек, из которых 17 — польские легионеры (1 бежал). Самым крупным лагерем в губернии был Смоленский лагерь военнопленных, и именно через него осуществлялась отправка польских военнопленных с прифронтовой территории в другие губернии страны. В декабре 1919 г. в лагере было 160 польских военнопленных [59].
      Полная динамика изменения численности военнопленных по Смоленскому лагерю военнопленных за 1920—1921 гг. представлена в таблице (см. таблицу № 1). С июня 1921 г. данные о численности пленных отсутствуют по причине ликвидации лагеря.
      Таблица № 1 Численность военнопленных в Смоленском лагере военнопленных [60] 1920 Январь Февраль Март Май Июль Август Октябрь Декабрь – 424 345 654 271 489 217 29 1921 Январь Февраль Март Апрель Май Июнь Июль Август 257 286 475 177 208 – – –
      В Смоленском концентрационном лагере в 1921 г. количество пленных варьировалось в пределах 120—150 человек (см. таблицу №2).
      В Рославльском концентрационном лагере на 24 ноября 1920 г. находился 71 польский военнопленный [62].
      В Брянском концентрационном лагере на 21 июля 1920 г. находилось свыше 469 рядовых и 21 офицер польской армии [63]. С открытием Бежицкого лагеря половину польских пленных перевели туда, общее число польских военнопленных варьировалось в пределах 240—250 /170/ человек [64]. В ряде лагерей Москвы (Покровском, Ново-Песковском, Андроневском) [65] в 1919 г. пленных поляков не было совсем. Их направляли в Кожуховский лагерь. Так, на 20 ноября 1919 г. в Кожуховском лагере находились 164 польских военнопленных [66]. В остальные московские концлагеря пленные поляки стали поступать в 1920 году. К 1 января 1921 г. через Владыкинский лагерь прошло около 800 военнопленных поляков [67]. В 1920 г. в Ново-Песковском лагере содержалось 195 пленных, в Покровском — 50 [68].
      Таблица 2. Численность военнопленных в Смоленском концлагере за 1921 г. (чел.)
      29 января 23 мая 15 июня 21 июня 1-я пол. августа Сентябрь 27 октября 118 47 83 111 162 63 6
      Движение контингента в Калужских лагерях наглядно иллюстрирует «перевалочную» функцию губернских заведений для последующей отправки военнопленных в Москву. Первая партия польских военнопленных в количестве 63 чел. прибыла в Калужскую губернию 25 октября 1919 года [69]. После 16-дневного пребывания в концлагере группа польских военнопленных была отправлена 10 ноября в Кожуховский лагерь Москвы [70]. 31 октября 1919 г. особый отдел Западного фронта направил в Калужский концлагерь следующую группу польских военнопленных в количестве 86 человек [71]. Она прибыла в Калугу 5 ноября 1919 г., а 10 ноября их также отправили в Кожуховский лагерь. На 14 сентября 1920 г. в Калужском концлагере находилось 58 польских военнопленных-солдат [72]. К ноябрю 1920 г. их число увеличилось до 136 чел., но 82 из них были отправлены 26 ноября 1920 г. в Кожуховский лагерь [73]. Через Тульский концлагерь № 1 с конца 1919 по начало 1920 г. прошел 71 военнопленный, а именно: в октябре 1919 г. — 55 чел., в ноябре — 6 чел., в декабре — 10 человек [74]. На 16 сентября 1920 г. в Тульском лагере № 2 было 220 польских военнопленных (всего в нем содержалось 323 человека) [75].
      Социальный состав военнопленных. В ходе работы с архивными материалами с целью формирования общего социального портрета польских военнопленных были обработаны списки Смоленского лагеря военнопленных [76], Смоленского концентрационного лагеря [77], Рославльского [78], Брянского [79] и Калужского [80] концлагерей.
      В базе данных по указанным лагерям за 1920—1921 гг. содержался 1191 чел.: Смоленский лагерь военнопленных — 487 чел. (на 10 марта 1921 года), Рославльский концентрационный лагерь — 71 чел. (на 24 ноября 1920 года), Смоленский концентрационный лагерь — 633 чел. (вторая половина — конец 1921 года), Брянский концентрационный лагерь — 94 чел. (в списках только четыре поля: ФИО, возраст, звание, место пленения), Калужский концентрационный лагерь — 131 чел. (конец 1919 года). Максимальная информация имеется по 492 военнопленным. По всем позициям в анкетных данных имеются незаполненные поля. В целом же они дают следующую картину. /171/
      Большая часть военнопленных причисляла себя по национальному признаку: к полякам — 80%, евреям — 10%, русским — 8%. До польско-советской войны 78% военнопленных проживали в Польше, 5% — в Белоруссии, 4% — в Украине, 3% — в Литве (у 10% пленных место проживания не указано). В списках четко не обозначалось название территории, на которой до войны проживали военнопленные. Упоминались губерния, уезд, волость, деревня или город. По этим данным делалась территориальная привязка.
      В лагерях Центральной России среди польских военнопленных преобладали рядовые — 83%. Пленные офицеры составляли 12% контингента. Существенно преобладала группа военнопленных в возрасте 20—30 лет (89%). «Крайние» возрастные группы составляли меньшинство: 18—19-лет — 8%, 31—55 лет — 2%. Польские военнопленные были в основном крестьянского сословия — 77%, мещане составляли 19% общей численности, дворяне — 3%. Среди польских военнопленных семейных было лишь 4%. Количество не обремененных семейными заботами на момент пленения составляло 89%.
      Подавляющее большинство польских военнопленных не связывали себя ни с какой из политических партий. Беспартийными были 90% военнослужащих. Партийные же представляли весь спектр основных политических партий на территории Польши: коммунисты составляли 4% пленных, представители Бунда — 3%, ППС (Польская партия социалистов) — 2%, Поалей Цион — 1%. Архивные материалы свидетельствуют о достаточно высоком уровне грамотности польского населения. Даже с учетом того, что более 70% военнопленных составляли крестьяне, 60% из них были грамотными людьми, хотя почти каждый пятый получил домашнее образование. Очевидно, что прошедшие после первой всероссийской переписи населения 20 лет, и интенсивное промышленное развитие дали свои положительные результату в вопросе общего образования в землях Российской империи. В целом полученные данные по военнопленным полякам из лагерей центральной России вполне соотносятся с социальной стратификацией польского общества начала XX в.
      Трудовое использование военнопленных. Массовые мобилизации взрослого населения в ходе любой войны всегда вызывают нехватку рабочих рук, в первую очередь в сельском хозяйстве и в промышленности. Одним из способов «компенсации» такой нехватки становилось использование труда военнопленных. Польско-советская война начала XX в. не стала в этом отношении каким-либо исключением. Труд военнопленных использовался как в Польше, так и в России. В советской России польских военнопленных было в целом существенно меньше, тем не менее, для разрушенной гражданской войной и иностранной интервенцией экономики страны, а также для разных организаций, учреждений и ведомств они представляли собой значительную дополнительную рабочую силу, которую можно было использовать для решения различных хозяйственных задач.
      В соответствии с циркуляром НКВД и Главного управления принудительных работ № 46 «О нормах оплаты труда и о порядке учинения расчета с военнопленными и заключенными» [81], для польских /172/ военнопленных устанавливался 8-часовой рабочий день. Вознаграждение за труд каждого военнопленного должно было производиться по ставкам профессиональных союзов соответственных местностей. Учреждения и организации, желавшие получить военнопленных на определенный срок, должны были вносить в депозит лагеря аванс в размере 50% заработной платы требуемого количества рабочих. При направлении военнопленных на работы вне места нахождения лагеря на иждивение работодателя порядок расчета изменялся: из заработной платы вычиталась стоимость довольствия, содержания администрации лагеря и караула. Это составляло до 60% заработка, остальные 40% записывались на личный счет пленного.
      На Смоленщине первые запросы на рабочую силу из числа военнопленных стали поступать в Смоленский концлагерь в конце 1919 г. Например, Реввоенсовет 16-й армии в телеграмме от 20 ноября 1919 г. просил руководство лагеря предоставить в распоряжение отдела снабжения армии 21 рабочего из числа военнопленных [82]. Отдельно в распоряжение комиссии снабжения тыловых частей на станции Стодолище той же 16-й армии Смоленским лагерем было предоставлено 8 польских военнопленных [83]. В Брянске большинство польских военнопленных работали при Брянском заводе [84]. В Твери пленные польской армии в количестве 282 чел. были распределены на постоянные работы на огородах, в советских коммунах, на кирпичном заводе, на торфяных болотах [85]. В Туле пленные работали на электростанции, мельницах, занимались погрузкой угля и древесины, убирали улицы [86]. В Рязанской губернии военнопленные поляки работали на угольных шахтах Побединского горного района [87]. На январь 1920 г. в Москве на внешние работы польских военнопленных отправляли только из лагерей особого назначения, в остальных пленных задействовали только на внутренних работах [88].
      В Москве «рабочий ресурс» из числа польских военнопленных определялся в документах как «единственное средство» поддержания правильного снабжения расходных складов и сохранения работы Москово-Казанской железной дороги [89]. В ноябре 1920 г. управление работ по переустройству Москворецкой системы прислало в Польбюро сведения о работавших у них 360 военнопленных (платформа Перерва Московско-Курской железной дороги (в 12 верстах от Москвы) — 200 чел.; станция Томилино Московско-Казанской железной дороги (в 30 верстах) — 100 чел.; станция Фаустово Московско-Казанской железной дороги (в 10 верстах) — 60 человек [90].
      В Москве и в тех губерниях, где была высокая концентрация военнопленных польской армии, формировались и так называемые трудовые дружины. Так при Московском управлении принудительных работ на 23 февраля 1921 г. было сформировано четыре трудовые дружины [91]. Первая насчитывала 463 чел. (418 — военнопленных и 45 командного состава) и располагалась в Рождественском лагере [92]. Она занималась очисткой железнодорожных путей (в частности, Московского узла) и другими работами в городе. Вторая и третья дружины были сведены в первый отдельный трудовой батальон в составе 1717 чел. (1569 чел. — пленных, 145 чел. — командный состав) и размеща-/173/-лись на станции Владыкино (тоже занимались очисткой путей от снега на железных дорогах Московского узла). Четвертая (416 пленных и 52 комсостава) была на станции Перерва Московско-Курской железной дороги. Пленные этой трудовой дружины работали при станциях Московской, Курской, Казанской железных дорог и на Коломенском заводе [93].
      В Смоленской губернии военнопленные работали в мастерских лагеря, как вольнонаемные [94], при железнодорожных станциях [95], по специальности вне лагеря (слесари, парикмахеры токари) [96], на предприятиях губернии (государственный маслобойный завод, при губернском комитете кожевенной промышленности (Губкоже), на Ярцевской фабрике, на первом государственном овчинном заводе, при губернском комитете по торфу (губторф) [97], при советских учреждениях (штаб армии, губернский отдел по эвакуации населения, военноконтрольный пункт особого отдела Западного фронта, Смоленская губернская чрезвычайная комиссия, губернский продовольственный комитет, курсы армии Западного фронта и др.), в бане, в больницах и т.д. [98]
      Военнопленными поляками выполнялись поденные работы: разгрузка вагонов [99], погрузка муки, ржи, соли [100], распилка дров [101], строительные работы [102], прессовка и погрузка сена [103], рытье ям и установка столбов [104], очистка города [105] и другие работы. Учреждение или организация, в которой работали военнопленные поляки, составляли платежные листы и расписки, в которых отражалась информация о периоде работы, количестве отработанных дней и заработанных суммах. Например, расписка от 2 ноября 1919 г. свидетельствует о том, что 1—2 ноября на пристани на разгрузке картофеля работали 25 военнопленных Смоленского лагеря [106]. По непосредственно отработанным дням составлялись специальные табели [107]. 13 декабря 1919 г. управление коменданта Смоленского лагеря в связи с переходом всех военнопленных в распоряжение Губпленбежа потребовало от всех учреждений и организаций города немедленно расплатиться по табелю за проведенные военнопленными работы [108]. При необходимости в решение вопросов оплаты труда «вмешивалось» и Польское бюро ЦК партии. Например, 3 сентября 1921 г. Польбюро писало в Заднепровский райком г. Смоленска, что подотдел принудительных работ требовал от райкома уплатить заработанную военнопленными сумму в кассу подотдела за проделанную работу в качестве курьеров в первой половине июля 1921 года [109].
      С началом репатриации польских военнопленных стали снимать с работ. 3 марта 1921 г. Главное управление принудительных работ приказывало комендантам лагерей приступить к «группированию» всех польских военнопленных в губернских центрах, оставляя пленных временно на работах, если предприятия были размещены в непосредственной близости от лагерей. Также предписывалось немедленно произвести выплату заработка всем военнопленным. Перед репатриацией военнопленные подавали заявления в подотделы принудительных работ для выдачи им заработанных средств, которые они должны были получить в день отправления на родину. /174/
      Репатриация. Обсуждение вопросов обмена пленными велось воюющими сторонами уже в конце 1919 г. Окончательный текст соглашения о репатриации между РСФСР, УССР и Польшей будет подписано только 24 февраля 1921 года. На его основе 26 февраля того же года будут изданы два совместных приказа Реввоенсовета республики, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) и Народного комиссариата здравоохранения (Наркомздрав) за № 473—68/589 и № 473—68/590. Первый приказ утверждал «Правила о порядке обслуживания при обмене пленными и беженцами с Польшей» [110], второй определял порядок снабжения пленных на пути в Польшу [111].
      Согласование репатриационных мероприятий началось в марте 1921 года. В это время в российских лагерях уже шла активная подготовительная работа для эшелонной отправки польских военнопленных. Эшелоны из центральных губерний в основном следовали через Смоленск до Минска, оттуда — до пограничных с Польшей станций. Реконструировать процесс и механизм репатриации в достаточно полном объеме позволяют архивные материалы Смоленских, Брянских и Орловских лагерей военнопленных, эшелоны для отправки которых формировались по цепочке: Орел — Брянск — Смоленск и далее к польской границе.
      В самой западной из российских территорий, Смоленской губернии, через которую будет идти основной поток польских пленных из РСФСР, репатриация началась в марте 1921 г. Первый эшелон планировался к отправке 15 марта. Полученная в Смоленске 6 марта телеграмма от председателя Центроэвака и заместителя председателя ГУПР предписывала Наркомату путей сообщения предоставить вагоны для отправки первого эшелона военнопленных поляков: 9 марта на станции Смоленск должно было быть двадцать вагонов и одна санитарная теплушка для погрузки всех пленных солдат (в лагере военнопленных на тот момент размещалось 475 пленных поляков) и 60 офицеров; 13 марта — еще двадцать вагонов для погрузки 300 военнопленных; 15 марта — 4 вагона для 100 поляков. В вопросах отправки польских военнопленных губэвакам надлежало согласовывать свои действия с местными отделами принудительных работ [112].
      В Орле первая погрузка репатриируемых началась с утра 29 марта 1921 г., эшелон был отправлен в брянском направлении около 3 час. ночи 30 марта [113]. Эшелон из 18 вагонов-теплушек, включая комендантский и санитарный вагоны, имел свой номер — № 5. В поезд было погружено 502 человека [114]. Перед отправкой военнопленным выдали двухдневный сухой паек, предоставили горячую пищу. Военнопленным было полностью выплачено жалованье по день эвакуации из сумм, заработанных ими на принудительных работах.
      В Брянске к орловскому эшелону присоединили еще 14 теплушек с 384 «брянскими» поляками (15 — офицеров и 369 — рядовых) [115]. Брянским военнопленным также была предоставлена горячая пища, и они были обеспечены довольствием на весь период следования. Из Брянска эшелон № 5 отбыл уже в составе 34 теплушек с 887 военнопленными по направлению к станции Смоленск, куда прибыл 31 марта. В Смоленске эшелон был передан от Рига-Орловской железной до-/175/-роги в ведение Александровской железной дороги и выбыл в сторону Орши 1 апреля.
      В середине августа 1921 г. в Смоленске для отправки в Польшу была подготовлена последняя пятая партия военнопленных в количестве 210 чел., для чего был выписан наряд на 10 вагонов [116]. К этому времени Рославльский концентрационный лагерь и Смоленский лагерь военнопленных были уже закрыты. В Смоленском концлагере в основном оставались только заключенные.
      Как свидетельствуют материалы смешанной комиссии по репатриации, до 1 июня 1921 г. в Польшу было отправлено 12322 военнопленных и приблизительно еще столько же подлежало отправке. Через станцию Негорелое выбыли 10445 человек [117]. Всего пунктов, через которые передавались польские военнопленные, было три: на станциях Негорелое, Барановичи, Ровно.
      К июлю 1921 г. через станцию Негорелое прошло 14 711 чел., через Барановичи (в период с марта по июль 1921 г.) — 9 677 чел., через Ровно (в тот же промежуток) — 2 645 человек [118]. В предварительном отчете руководителя отдела военнопленных польской делегации Котвич-Добжаньского от 11 июля 1921 г. отмечалось, что репатриация польских пленных из советской России на европейской территории приближалась к окончанию [119]. На август 1921 г. оставались для отправки два эшелона из Москвы, один из Петрограда и пленные из 5-й Сибирской дивизии в общем количестве около 10 тыс. человек. Также говорилось о том, что в различных местностях советской России (в госпиталях и тюрьмах, на принудительных работах) все еще находилось несколько сотен пленных, «разбросанных по одиночке или группками по несколько человек [120]. Последние партии польских военнопленных из Москвы и Питера были отправлены в сентябре 1921 года. В большинстве губерний Центральной России репатриация польских военнопленных завершилась до ноября 1921 года. В дальнейшем в работе смешанной российско-украинско-польской комиссии по репатриации речь на заседаниях будет идти о возвращении в Польшу лишь отдельных лиц. Этот процесс завершится осенью 1922 года.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РФФИ, проект № 19—09—00091/19 «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.»
      1. СИМОНОВА Т.М. «Поле белых крестов»: русские военнопленные в польском плену. — Родина. 2001. №4, с. 53; ЕЕ ЖЕ. Русские пленные в польских лагерях. 1919—1922 гг. — Военно-исторический журнал. 2008. № 2, с. 60—63; ЕЕ ЖЕ. Советская Россия (СССР) и Польша. Военнопленные красной армии в польских лагерях (1919—1924 гг.). Монография. М. 2008; МАТВЕЕВ Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919—1920 годов. — Вопросы истории. 2001. № 9, с. 120—126; ЕГО ЖЕ. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1920 годах. — Новая и новейшая история. 2006. № 3, с. 47—56; МАТВЕЕВ Г.Ф., МАТВЕЕВА B.C. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919—1921 годах. М. 2011; ИХ ЖЕ. «Комиссаров живыми наши не брали вообще». Красноармейцы в польском плену. — Родина. 2011. № 2, с. 113—119; ТРОШИНА Т. И. Советско-польская война и судьба красноармейцев, ин-/176/-тернированных в Германии в 1920—1921 годах. — Новая и новейшая история. 2014. № 1, с. 76—91; KARPUS Z. Jericy i intemowani rosyjscy i ukrairiscy naterenie Polski w latach 1918—1924. Torun. 1997; KARPUSZ. Stosunki polsko -ukrainskic w okresie ksztaltowania sie polsko ukrainskiej granicy wschodnej w latach 1918— 1921, «Torunskie Studia Miedzynarodowe», 2009, nr; OLSZEWSKI W. Jency i intemowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915—1921. Warszawa. 2012; TUCHOLA. Oboz jencow 1 intemowanych 1914—1923. Torun. 1997.
      2. Красноармейцы в польском плену в 1919—1922 гг. Сб. документов и материалов. М.-СПб. 2004; Польские военнопленные в РСФС Р, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004; Polscy jency wojenni w niewoli sowieckiej w latach 1919—1922: Materialy archiwalne. Warszawa. 2009; Советские военнопленные в Польше 1920—1921. Сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь. 2013.
      3. КОРНИЛОВА О. В. Красноармейцы в польском плену (1919—1922): основные направления современной российской и польской историографии. — Известия Смоленского государственного университета. 2019. № 4 (48), с. 355—373.
      4. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г. — Славяноведение. 2000. № 3. с. 42—63. URL: http://inslav.ru/page/slavyanovedenie-podshivka-nomerov-1992—2012-gody; ЕГО ЖЕ. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). / Отв. ред. А.Ф. Носкова; Рос. акад. наук. Ин-т славяноведения. М. 2001.
      5. ОСТРОВСКИЙ Л. К. Польские военнопленные в Сибири (1917—1921 гг.) — Труды НГАСУ. Т. 5. № 4 (19). Новосибирск. 2002. с. 19—23; ЕГО ЖЕ. Дивизия 5-я Сибирская польских стрелков. Энциклопедия Новосибирск. 2003, с. 265—266; ЕГО ЖЕ. Советская власть и польское население Западной Сибири (первая половина 1920-х гг.) — Гуманитарные науки в Сибири. 2011. №4, с. 56—59. Http://www.sibran.ru; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Пленные 5-й польской стрелковой дивизии в Минусинском уезде в начале 1920-х гг. — Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 3, с. 18—21; ЕЕ ЖЕ. Положение польских военнопленных в Сибири в начале 1920-х гг. — Вестник Томского государственного университета. 2014, с. 116—119. URL: https:// cyberleninka.ru; ЕЕ ЖЕ. Пленные польские легионеры — участники гражданской войны — в Хакасско-минусинском крае в начале 1920-х гг. В сборнике: Полонийные чтения. 2013: история, современность, перспективы развития полонийного движения. Международная научная конференция, посвященная 150-летию польского восстания 1863—1864 гг. и 20-летию МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея». 20 сентября 2013 г. Министерство иностранных дел Республики Польша, МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея», ФГБОУ ВПО «Восточно-Сибирская государственная академия культуры и искусств». 2013, с. 82—90;
      6. КОСТЮШКО И. И. Польское бюро ЦК РКП(б). 1920—1921 гг. / Отв. ред. А. Л. Шемякин. М. 2005; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Деятельность представительства Смешанной комиссии в Сибири по репатриации польских военнопленных в 1921 году. — Томский журнал ЛИНГ и АНТР. Tomsk Journal LING & ANTHRO. 2015. № 3 (9), с. 120— 127. URL: http://ling.tspu.edu.ru.
      7. БЕЛОВА И. Б. Концентрационные лагеря принудительных работ в Советской России: 1919—1923 гг. 2013. URL: www.gramota.net/materials/3/2013/12—1/5. html; ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в период военного коммунизма. 2013. URL: https://cyberleninka.ru; ГРИГОРОВ А.А., ГРИГОРОВ А. И. Заключенные Рязанского губернского концлагеря РСФСР 1919—1923 гг. URL: http://genrogge. ru/riazanskiy_konclager_1919—1923/riazanskiy_ konclager_1919—1923_predislovie.htm; КАМАРДИН И. И. Лагеря принудительных работ в Поволжье в годы военного коммунизма. — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов. 2013. № 7 (33). Ч. I, с. 95—98; ЛЫШКОВСКАЯ И. Смоленский концентрационный лагерь. — Край Смоленский. 2006. № 8, с. 48—53. ГАВРИЛЕНКОВ А.Ф. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Край Смоленский. 2000. № 5—6, с. 64—69; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Вопро-/177/-сы истории, 2001. №8, с. 170—172; ЕГО ЖЕ. Страницы истории Рославля первых лет Советской власти. 1918-1922 гг. Смоленск. 2005; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921 гг.): история создания И структура. Край Смоленский, 2015. Mi 10, с. 46—50; ЕГО ЖЕ. Система концентрационных лагерей в Смоленской губернии в период советско-польской войны 1920-1921 гг. В кн.: Studia intcrnationalia: Материалы IV международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях. X—XX вв.» (1-3 июля 2015 г.). Брянск. 2015, с. 191 — 195.
      9. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Привкус горечи: смоленские тюрьмы (1917—1929). Смоленск, 2016, с. 274—295.
      10. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Брянский концентрационный лагерь в 1920—1922 гг. В кн.: Страницы истории города Брянска: материалы историко-краеведческой конференции. Брянск. 1997. с. 113—120; СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в 1919—1923 гг.: организация, эффективность, повседневность: монография. Калуга. 2013.
      11. Данный научный проект реализуется при поддержке РФФИ (М 19—09—00091/19) исследовательским коллективом Смоленского государственного университета под руководством профессора Е.В. Кодина (канд. ист. наук О. В. Корнилова, аспирант И.И. Родионов).
      12. Белые пятна — черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание. / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А.В. Мальгин, М.М. Наринский. М. 2017, с. 31, 33.
      13. Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004, с. 4.
      14. Там же.
      15. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 63, on. 1, д. 107, л. 44.
      16. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 393, оп. 10, д. 32, л. 71; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 4, оп. 3, д. 58, л. 149; Польские военнопленные, с. 22.
      17. Польские военнопленные, JSfe 24, с. 35—36.
      18. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18—18об.
      19. Польские военнопленные, № 63, с. 74.
      20. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 27—27об.
      21. Там же, л. 4.
      22. Государственный архив Брянской области (ГА БО), ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      23. ГА БО, ф. Р-2376, on. 1, д. 66, л. 9—9об.
      24. Государственный архив Орловской области (ГА ОО), ф. Р-1716, оп. 1, д. 35, л. 51.
      25. Государственный архив Смоленской области (ГА СО), ф. Р-183, оп. 1, д. 47.
      26. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 71, л. 3.
      27. Польские военнопленные, с. 15.
      28. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об.
      29. Государственный архив Калужской области (ГА КО), ф. Р-967, оп. 2, д. 173, л. 40.
      30. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 24; Государственный архив Тульской области (ГА ТО), ф. Р-1962, оп. 3, д. 7, л. 1.
      31. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 29; ГА ТО, ф.Р-717, оп. 2, д. 170, л. 39.
      32. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 33.
      33. ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, д. 87, л. 4.
      34. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 97; ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, л. 87, л. 4.
      35. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 8—9.
      36. Там же, л. 20—20об.
      37. Там же, л. 19—19об.
      38. Там же, л. 21—21 об.
      39. Там же, л. 24—24об.
      40. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об
      41. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Ук. соч. с 278
      42. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 3, л. 20. /178/
      43. Там же, оп. 2, д. 173, л. 439.
      44. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101 об.
      45. ГАБО, ф. Р-2376, оп. 1,д.2, л. 1 — 1 об.
      46. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 59, л. 6.
      47. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, Д. 1. Приказы по лагерю. Приказ № 3 от 20 января 1921 г.
      48. ГА ОО, ф. Р-1716, оп. 1, д. 13, л. 21.
      49. Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИ СО), ф. Р-3, оп. 1, д. 1167, л. 5.
      50. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      51. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 45; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 335, л. 106.
      52. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 46.
      53. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      54. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 200, л. 23—27, 28—32.
      55. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18об.
      56. Польские военнопленные, № 66, с. 77.
      57. Там же, № 123, с. 163.
      58. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 59.
      59. Там же, ф. Р-183, оп. 1, д. 47, Л. 14—15об.
      60. ГА СО, ф. Р-183, оп. 1, д.658, л. 1, 6, 12; д.659, л. 3, 10; д. 117, л. 43—43об., 109, 197—197об., 363—363об., 402.
      61. Там же, ф. Р-136, oh. 1, д. 112, л. 183—184; д.336, л. 51—52, 66, 70—71, 72, 77— 78об., 137—138об.; д. 326, л. 158—158об.; д. 319, л. 454—455.
      62. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2. Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      63. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Ук. соч., с. 116.
      64. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 62—63.
      65. ГА РФ, ф, 393, оп. 89, д. 156, л. 19—19об., 20—20об.
      66. Там же, д. 16, л. 25.
      67. Там же, ф. Р-4042, оп. 1а, д. 26, л. 183.
      68. Там же, ф. 393, оп. 89, д. 13, л. 42.
      69. ГА КО, ф. Р-967, оп. 2, д. 7, л. 1.
      70. Там же, д. 7.
      71. Там же, д. 8, л. 1.
      72. Там же, д. 172, л. 133-133об.
      73. Там же, д. 173, л. 585—585об.
      74.СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 25; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д.7, л. 85.
      75. ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 36, л. 53.
      76. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 112, л. 249—264об.; ф. Р-183, оп: 1, д. 656, л. 1—62.
      77. Там же, ф. Р-136, оп. 1, д. 111, 135, 169,319, 337.
      78. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2, Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      79. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 27.
      80. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 1, л. 24об.р-30об.; оп. 2, д. 7, л; 3—60; д. 8, л. 6—37.
      81. Документ был создан во второй половине 1919 г., поступил в Смоленский концлагерь 15 ноября 1920 г., имеется в деле «Декреты, постановления, циркуляры, инструкции ЦИК, В ЦИК и НКВД РСФСР о лагерях принудительных работ» за 1919—1920 гг.; ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 83, л. 80—80об.
      82. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 48.
      83. Там же, л. 55.
      84. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 28.
      85. Польские военнопленные, № 244, с. 322.
      86. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 47.
      87. Польские военнопленные, № 72, с. 89.
      88. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 16, л. 31 об.
      89. Там же, д. 156, л. 1. /43/
      90. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 187, л. 31.
      91. Польские военнопленные, № 211, с. 282.
      92. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 53.
      93. Польские военнопленные, № 211, с. 283.
      94. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 19, л. 1.
      95. Там же, д. 1, л. 56.
      96. Там же, д. 1, л. 37; д. 30, л. 39, 42.
      97. Там же, д. 30, л. 55, 93, 128; д. 319, л. 91—91об.
      98. Там же, л. 31, 89, 111, 142, 144; д.319, л. 104, 136—136об., 149, 223.
      99. Там же, д. 1, л. 64; д. 16, л. 41; д. 30, л. 101.
      100. Там же, д. 1,л. 101, 103, 144, 148; д. 30, л. 76об.
      101. Там же, д. 1, л. 72, 78.
      102. Там же, л. 110.
      103.Там же, л. 119.
      104. Там же, д. 30, л. 38.
      105.Там же, л. 239.
      106. Там же, д. 16, л. 1, 41.
      107. Там же, л. 153—154.
      108. Там же, д. 45, 46, 54.
      109.ГАНИ СО, ф. Р-3, д. 1172, л. 55.
      110. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 169, л. 22—23.
      111. Там же, д. 103, л. 208об.-209об.
      112. Там же, д. 59, л. 53.
      113. Польские военнопленные, с. 311.
      114. ГА ОО, ф. Р-1716. оп. 1, д. 20, л. 15.
      115. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      116. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д, 135, л. 58.
      117. ГА РФ, ф. 3333, оп. 2, д. 223, л. 22; РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 199, л. 9.
      118. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 151, л. 206; ф. Р-3333, оп. 4, д. 85, л. 107.
      119. Польские военнопленные, с. 342—344.
      120. Там же, с. 342. /44/
      Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
    • Хмуркин Г. Статистика жертв среди православного духовенства южнороссийских регионов в 1918-1919 гг. (по материалам «церковных» дел Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков) // Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
      By Военкомуезд
      Георгий Хмуркин
      СТАТИСТИКА ЖЕРТВ СРЕДИ ПРАВОСЛАВНОГО ДУХОВЕНСТВА ЮЖНОРОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ В 1918–1919 гг. (ПО МАТЕРИАЛАМ «ЦЕРКОВНЫХ» ДЕЛ ОСОБОЙ КОМИССИИ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ)
      Из фонда Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоявшей при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России, который хранится в Государственном архиве Российской Федерации, автором статьи были отобраны дела, посвященные положению религии и церкви в регионах, где некоторое время в 1917–1919 гг. до прихода белогвардейцев держалась советская власть. Эти дела были изучены на предмет наличия информации об убийствах представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих, послушников и послушниц. Показано, что, согласно документам Комиссии, насильственной смертью в названных регионах погиб относительно небольшой процент духовных лиц, что не позволяет говорить ни о массовости красного террора в отношении церковных деятелей, ни тем более о «церковном геноциде».
      Ключевые слова: Православная Российская Церковь; духовенство; репрессии; красный террор; статистика; гражданская война в России; Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков /62/
      Введение
      Ни одна работа, посвященная истории Православной Российской Церкви (далее – Церковь) в годы гражданской войны 1918–1921 гг., не обходит тему террора в отношении духовенства. Природа этого явления, его реальные масштабы и последствия еще не стали предметом серьезного, всестороннего исследования. В научных и публицистических работах, а также в исследованиях околоцерковных авторов все еще преобладают упрощенные модели. Советская историография, почти не занимавшаяся этой проблематикой и тем более не интересовавшаяся статистикой жертв, видела в Церкви один из главных «оплотов контрреволюции», вследствие чего гибель духовенства не могла рассматриваться иначе, нежели явление сугубо политического свойства [1]. Другой, более распространенный в настоящее время взгляд состоит в том, что чуть ли не с первых минут после взятия власти большевиками на Церковь и ее служителей повсеместно обрушились жестокие «гонения»; в итоге за короткий срок будто бы многие тысячи духовных лиц стали жертвами кровавых расправ, причинами которых были исключительно религиозные убеждения погибших («за веру») и/или сам факт их принадлежности к Церкви («за то, что поп»). На наш взгляд, обе позиции представляют собою некие «идеальные крайности», далекие от действительного положения вещей – сложного переплетения социально-психологических, военно-политических и экономических процессов, которое еще предстоит аккуратно «распутать» исследователям.
      Описываемые в литературе многочисленные случаи казней духовных лиц, главным образом относящиеся к середине 1918 г. – концу 1919 г., на неподготовленного читателя могут произвести впечатление «массовости» террора против духовенства, его чуть ли не поголовного характера; отдельные авторы даже говорят о «церковном геноциде» [10]. Тем временем, реальное число погибших представителей Церкви до сих пор не установлено. Называемые в литературе цифры слишком разнятся между собой [2], чтобы отдать предпочтение какой-либо одной. К тому же по-прежнему абсолютно неясным остается происхождение (источнико-
      1. См., напр., [12; 22; 31–33].
      2. Это видно уже на примере статистики жертв по наиболее пострадавшей группе духовенства – священнослужителям. Одни авторы говорят о сотнях погибших за период с июня 1918 г. по март 1921 г. (см., напр., [34, c.324]); другие – о сотнях тысяч погибших только за 1918–1919 гг. (см., напр., [18, c.20]). /63/
      вая база, методика подсчета и т. д.) подавляющего большинства таких цифр [3].
      Время для широких и убедительных обобщений в данном вопросе еще не пришло. Не все архивные документы доступны, не по всем регионам проведены соответствующие исследования. В этих условиях одной из важных задач становится тщательная проверка «расхожих» цифр, традиционно связываемых с конкретными историческими эпизодами. Такая проверка порою существенно корректирует сложившиеся представления о размахе террора в отношении духовенства в те или иные периоды, на тех или иных территориях [4].
      В центре внимания настоящей публикации – документы так называемой Особой Комиссии [5] по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР) (далее – Комиссия). Собранные ею материалы, помимо прочего, рассказывают о гибели ряда представителей православного духовенства в южнороссийских регионах в 1918–1919 гг. По утверждению некоторых авторов, эти сведения послужили основанием для обобщающих статистических выкладок.
      Так, с одной стороны, утверждается, что, согласно подсчетам Комиссии, в первые послереволюционные годы жертвами красного террора стали 28 епископов и 1215 (в ряде источников – 1219) священников [6]. Названная статистика циркулирует в печатных источниках, как минимум с конца 1921 г. [7]
      С другой стороны, встречается и другая оценка: якобы в годы гражданской войны были убиты в общей сложности 320000 православных священнослужителей, т. е. архиереев, а также носителей священнического и диаконского санов [16, c.402; 17, c.188; 21; 23, c.308; 40, c.175; 41, c.163; 45, c.22]. С результатами работы Комиссии озвученную статисти-
      3. Обзор существующих цифр см.: [24].
      4. См., напр., [43].
      5. В некоторых публикациях встречается название «Особая следственная комиссия...» (см., напр., [20; 44]). Однако ни в каких документах Комиссии слово «следственная» не зафиксировано.
      6. Об этом сообщают издания самого разного характера – от чисто академических до художественно-публицистических. См., напр., [4, c.89; 5, c.85; 13, c.84; 19, c.192; 27, c.194; 39, c.21; 41, c.163].
      7. Наиболее ранняя из известных нам публикаций с озвученной статисткой была напечатана в ежедневной русскоязычной газете «Общее дело», издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым: [3, c.1] /64/
      ку впервые связал исследователь церковно-государственных отношений М. Ю. Крапивин в работе 1993 г. [18, c.20, 75].
      Как в первом, так и во втором случае авторы не уточняют территориальные рамки статистики и не описывают методику подсчета. Однако именно эти, обычно опускаемые, «детали» имеют принципиальное значение для оценки достоверности декларируемых цифр. Тем более, что последние, как видно из двух приведенных выше примеров, могут отличаться между собою в сотни раз.
      Соответствует ли содержание документов Комиссии озвучиваемым в литературе цифрам? Каким образом могли производиться подобные подсчеты? Были ли убийства представителей православного духовенства на юге России повсеместными и массовыми? Что говорят документы Комиссии о реальных масштабах этого насилия? Таковы общие вопросы, побудившие нас заняться данной темой.
      Историческая справка
      В течение нескольких месяцев после Октябрьского восстания в Петрограде на значительной части территории бывшей Российской империи установилась советская власть. Вскоре в ряде регионов она была свергнута и местами, после многочисленных переходов из рук в руки, на более или менее продолжительное время закрепилась за антибольшевистскими правительствами.
      Значительная часть южных регионов страны, освобожденных от красных, в 1919 г. оказалась под контролем ВСЮР, во главе которых стоял генерал-лейтенант А. И. Деникин. Здесь укрепление белого режима сопровождалось активной пропагандистской работой. Во многом именно с этими целями, «по просьбе англичан» [2, д.1, л. 7], была учреждена упоминавшаяся выше Комиссия. В ее задачи входил сбор сведений о деятельности большевистской власти, которые, по задумке создателей Комиссии, должны были выявить «перед лицом всего культурного мира разрушительную деятельность организованного большевизма» [2, д.1, л. 1] и тем самым обосновать необходимость продолжения «белой» борьбы.
      Члены Комиссии производили эксгумацию казненных большевиками людей с последующим медицинским освидетельствованием; допрашивали местное население – свидетелей расправ, арестов, пыток, обысков, конфискаций и др.; собирали и описывали документы организаций, развернувших свою деятельность с приходом красных властей в регион; /65/ осматривали помещения, в которых располагались советские учреждения, партийные органы и красноармейские части и т.п.
      Работа Комиссии охватила обширные территории, включавшие – с различной степенью полноты – Воронежскую, Екатеринославскую, Киевскую, Курскую, Полтавскую, Саратовскую, Ставропольскую, Таврическую (куда входил Крымский полуостров), Харьковскую, Херсонскую (в том числе г. Одесса) и Черноморскую губ.; а также Донскую, Кубанскую и Терскую обл. [8]. Кроме того, в материалах Комиссии можно встретить отрывочные сведения, проникавшие с неподконтрольных ей территорий – Урала, Петрограда, Московской губернии и др.
      Информация, фиксировавшаяся в документах Комиссии, должна была в дальнейшем послужить основой для печатных изданий, которые предполагалось распространять как внутри страны, так и за ее пределами. Частично эти планы были реализованы в период гражданской войны [9]. Однако доля опубликованного тогда и в последующие годы (вплоть до настоящего времени) материала вряд ли превышает и несколько процентов от всего сохранившегося массива документов Комиссии [10]. Об их систематической публикации речи никто не ведет.
      Образованная в конце 1918 г. Комиссия фактически работала до осени 1919 г. – момента, когда Красная Армия стала теснить ВСЮР. За это время членам Комиссии удалось собрать обширный материал, который в марте 1920 г. был вывезен за границу [6, c.56]. Детали эвакуации, последующего перемещения материалов за границей и их передачи в СССР остаются малоизученными [11]. Сегодня российские исследователи имеют возможность работать со всеми известными документами Комиссии в ГАРФ, фонд Р‑470 «Особая Комиссия при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России по расследованию действий большевиков. Кисловодск. [1918–1920]».
      8. Список составлен по: [2, д.1, л. 11–26; 2, д.229, л. 314–321].
      9. В «Памятной записке» Комиссии, датированной 14 (27) января 1920 г. говорилось, что «всего по этим материалам было опубликовано до 40 расследований» [2, д.1, л. 4].
      10. Наиболее значительной является серия публикаций Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского в журналах «Вопросы истории» за 2001 г., № № 7–10, под общим заголовком «Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии». Эта серия составила основу неоднократно издававшегося в России и за рубежом одноименного сборника.
      11. Скупые сведения об этом см., напр., [37, c.141–142; 44] /66/
      Религия и Церковь в материалах Комиссии
      Одним из важных направлений работы Комиссии было изучение деятельности большевиков в области религии и Церкви, вопросу «широкого освещения» этой темы придавалось «исключительное значение» [2, д.6а, л. 1]. Из 12-ти пунктов «Программы деятельности Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» 4-й пункт был полностью посвящен следующим сюжетам: «Провозглашение принципа свободы совести и наряду с этим гонение против церкви и ее служителей (Поругание храмов, глумление над мощами, иконами, священными предметами, разгон и расстрел крестных ходов, массовое уничтожение духовенства и пр.)» [1, д.6, л. 1; 2, д.1, л. 2].
      Не следует однако думать, что отношение нарождающейся власти к Церкви и ее служителям было повсеместно враждебным. В документах Комиссии, в целом ориентированной на сбор именно такого рода сведений, зафиксировано множество эпизодов вполне благожелательного отношения красноармейцев, советских и партийных служащих к церковной жизни; их непосредственного участия в православных обрядах и таинствах: крещении, венчании, исповеди и причащении; торжественного отпевания большевиков с последующим захоронением их в пределах церковной ограды и т.п. Можно встретить и упоминания о духовных лицах, сочувствующих идеям социалистического строительства, сотрудничающих с большевиками, устраивающих молебны по случаю революционных праздников и т.п.
      Но все же главным содержанием документов были примеры обратного свойства: описание обысков в квартирах священнослужителей, актов глумления над святынями, стихийных грабежей храмов и т.п. – всего того комплекса акций, который был характерен для периода максимального накала гражданского противостояния в России (середина 1918 – конец 1919 гг.)
      Среди прочего, материалы Комиссии рассказывают об убийствах представителей православного духовенства. В условиях гражданской войны и в послевоенный период никакие советские органы, не говоря уже о научно-исследовательских учреждениях, не вели систематического учета человеческих потерь среди православных священно-церковнослужителей и монашествующих. Часть архивов региональных ЧК, в документах которых откладывались сведения о казненном в 1918–1919 гг. духовенстве, была утрачена. По этой причине материалы Комиссии обретают совершенно особый статус. Многочисленные свидетельства самых разных очевидцев /67/ о недавних событиях гражданской войны, участие профессиональных экспертов (медиков, юристов и т.д.) в документообразовании [6], высокая степень сохранности материалов, подчеркнуто антибольшевистская (а значит, не испытавшая влияния по крайней мере советских пропагандистских штампов) направленность основного массива свидетельств – вот что привлекает исследователя церковно-государственных отношений к этой, вероятно, не имеющей аналогов архивной коллекции.
      Научное изучение насильственной смертности среди духовных лиц с использованием материалов Комиссии началось сравнительно недавно. Немногочисленные исследователи, работающие в этом направлении, обычно пересказывают и уточняют конкретные трагические эпизоды, рассуждают о причинах убийств, называют суммарное число жертв в отдельных регионах (порою без уточнения сана, даты смерти и т.п.) [12]. При этом не указывается общая численность духовенства в рассматриваемых регионах, которая позволила бы читателю оценить долю пострадавших, не ставится вопрос о степени «затронутости» террором различных категорий духовенства, не анализируются количественно важные свидетельства (к примеру, обширные комплекты анкет, в которых члены сотен южнороссийских причтов рассказывают о своей недавней жизни при советской власти). Соответственно, ни к каким обобщающим статистическим выкладкам, основанным на комплексном изучении крупных партий документов Комиссии, авторы не прибегают и циркулирующие в различных печатных источниках гипотетические цифры жертв, связываемые с ее работой, не комментируют. В частности, никто из исследователей, опирающихся в своих работах на обсуждаемые архивные материалы, не высказывал в публикациях своего отношения к тезисам о якобы убитых 28 епископах и 1215 священниках, а также о предполагаемой гибели 320000 священнослужителей.
      Таким образом, вопрос о масштабах насильственной смертности православного духовенства, которые могут быть выведены из документов Комиссии, по сей день остается открытым.
      Постановка задачи и план исследования
      Наше внимание было приковано к упоминавшемуся выше фонду ГАРФ за номером Р‑470. Он состоит из двух описей: в описи № 1 собрано 11 дел, в описи № 2 собрано 271 дело [13]. Общий объем этих 282
      12. См., напр., [8; 15; 25; 29].
      13. В ряде публикаций ошибочно указывается число 269. См., напр., [6, c.58; 37, c.143]. /68/
      дел – около 25 тыс. л. Ввиду обширности фонда нами были отобраны и изучены только те дела, в названии которых присутствует церковная тематика, для краткости мы будем называть их «церковными». Таковых оказалось 19 дел; все они относятся к описи 2. Дабы не загромождать текст, мы не приводим названия этих «церковных» дел, однако укажем, к каким регионам они относятся: Донская обл. (д.6, 6а, 45, 75), Екатеринославская губ. (д.5, 114а), Кубанская обл. (д.10, 25, 26), г. Киев (д.202), г. Курск (д. 170), г. Одесса (д. 158), Ставропольская губ. (д. 25), Троице-Сергиева лавра (д.7), Харьковская губ. (д.118, 120, 127, 136), без указания территории (д. 4, 248). Таким образом, «церковные» дела, хранящиеся в ГАРФ, собраны примерно по половине регионов, где разворачивала свою работу Комиссия; нет специальных дел о положении религии и духовенства в Воронежской, Полтавской, Саратовской, Таврической и Черноморской губерниях, а также Терской области. Отчасти это можно объяснить кратковременностью пребывания деникинских войск в некоторых из перечисленных регионов.
      Можно ли надеяться, что выделенные нами «церковные» дела повествуют обо всех случаях расправ над служителями Церкви в соответствующих регионах? Разумеется, нет. Расстроенные почтовое и телеграфное сообщения, нарушения в работе транспорта, оторванность части территорий внутри одного региона линией фронта от «информационного центра» Комиссии и другие обстоятельства военного времени приводили к тому, что до ее членов могла не доходить часть сведений о трагических инцидентах.
      Тем не менее мы уверены, что изучение выделенных «церковных» дел позволит в первом приближении установить объем сведений, которые стали достоянием Комиссии в 1919–1920 гг. (вне зависимости от того, насколько они были полны и достоверны) по соответствующимрегионам.
      В результате сквозного чтения всех 19-ти «церковных» дел (суммарный объем 1763 листа) нами была составлена картотека всех упоминавшихся в материалах погибших представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих и послушников. В настоящей статье систематизирована и обобщена вся информация из «церковных» дел, касающаяся статистики убийств. Эти сведения позволили установить: а) насколько адекватно циркулирующие в литературе оценки числа жертв, связываемые с результатами деятельности Комиссии, отражают реальное содержание ее материалов; б) насколько массовыми были убийства представителей Церкви в регионах, /69/ где работала Комиссия; в) в какой степени красный террор затронул различные слои православного духовенства, т. е. был ли он с разной «силой» направлен на различные группы духовенства.
      Подчеркнем: статья посвящена выяснению количественных характеристик террора и не касается его «содержательной» стороны – причин казней, их социально-психологических предпосылок и т.п. Кроме того, мы сознательно дистанцируемся от вопроса достоверности сведений, содержащихся в материалах Комиссии, нас интересуют цифры, как они есть в документах, а также вопрос их формального соответствия встречающимся в литературе оценкам.
      Итак, приступим.
      Списки погибшего духовенства по епархиям
      Жертвы революционного насилия среди представителей православного духовенства имели место еще при Временном правительстве. «То и дело слышим об ограблениях церквей, монастырей, землевладельцев, а нередко об убийствах служителей Божиих...» – говорилось на заседаниях Поместного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. еще до большевистского восстания в Петрограде [11, c.412].
      После Октябрьских событий в столице, с появлением целого ряда декретов, касающихся положения Церкви в нарождающемся советском государстве, число жертв стало расти. И уже спустя полгода, 5 (18) апреля 1918 г. Поместный Собор выпустил Определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь», согласно которому надлежало «установить возношение в храмах за Богослужением особых прошений о гонимых ныне за Православную Веру и Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках» [38, c.55]. Оно же предписывало «установить во всей России ежегодное молитвенное поминовение <...> всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников» [38, c.55].
      Во исполнение этого Определения в годы гражданской войны по епархиям велся систематический – насколько позволяло военное время – сбор информации о погибших местных священно-церковнослужителях и монашествующих. Этим можно объяснить наличие в «церковных» делах Комиссии списков погибших представителей православного духовенства Донской, Кубанской, Курской, Ставропольской и Херсонской епархий. Оставляя за скобками биографические данные мучеников, приведем здесь только «сухую» статистику. /70/
      Донская епархия. Выявлен 1 список [2, д.6а, л. 370], в котором числятся убитыми: 1 архиепископ, 1 епископ, 1 протоиерей, 24 священника, 1 диакон, 1 псаломщик, 1 монах и 1 духовное лицо неизвестного сана [14]. Дата составления списка – не ранее 5 мая 1919 г.
      Кубанская епархия. Выявлен 1 список [2, д.10, л. 226], в котором числятся убитыми: 14 священников и 2 диакона. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Курская епархия. Выявлено 2 списка.
      В первом из них [2, д. 170, л. 21–21 об.] числятся убитыми: 4 протоиерея, 4 священника, 1 псаломщик, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – 4 (17) октября 1919 г.
      Во втором [2, д. 170, л. 113–113 об.] числятся убитыми: 1 епископ, 6 протоиереев, 8 священников, 3 псаломщика, 1 иеромонах, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – между февралем и октябрем 1919 г. Заметим, что первый список целиком входит во второй.
      Ставропольская епархия. Выявлен 1 список [2, д.25, л. 8–10], в котором числятся убитыми: 30 священников, 4 диакона, 1 диакон-псаломщик, 3 псаломщика и 1 ктитор. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Отметим, что в список по Ставропольской епархии включены все лица, перечисленные в списке по Кубанской епархии. Указанное обстоятельство объясняется тем, что на момент составления списка по Ставропольской епархии (апрель–июнь 1919 г.) в нее в качестве викариатства входила Кубанская область, которая в июне–августе 1919 г. официально и фактически выделилась в отдельную епархию [7, c.81; 14, c.452].
      Херсонская епархия. Выявлен 1 список [2, д.158, л. 2–2 об.], в котором числятся убитыми: 16 священников, 1 диакон-псаломщик и 3 псаломщика [15]. Дата составления списка – 12 сентября 1919 г.
      Разумеется, все выявленные списки нуждаются в тщательной проверке и, местами, в сокращении. Причин этому несколько.
      Во-первых, в список мог попасть живой человек. Так, например, в списке по Донской епархии указан «Преосвященный Гермоген», под этим именем, очевидно, подразумевался епископ Аксайский, викарий Донской и Новочеркасской епархии Ермоген (Максимов), доживший
      14. Из 31 фигуранта списка только у 5-ти указан сан / вид церковного служения. У остальных, за исключением одного – некоего И. И. Кудряшова, их положение в духовенстве удалось восстановить по другим материалам «церковных» дел.
      15. В число этих 3 псаломщиков мы включаем Алексия Рудченко, обозначенного в списке как «исп[олняющий] об[язанности] псаломщика» [2, д. 158, л. 2]. Увы, отобранные нами «церковные» дела больше нигде не упоминают этого человека /71/
      до 1945 г. [35, c.660–663]. В том же списке фигурирует «Архиепископ Митрофан» – очевидно, архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан (Симашкевич), доживший до 1934 г. [36, c.486–487]. Заметим, что речь идет об архиереях – влиятельных публичных фигурах, от которых зависела жизнь целых епархий, деятельность сотен приходов. Если даже в случае с ними могли допускаться подобные неточности, то о надежности сведений, касающихся рядового духовенства, говорить не приходится.
      Во-вторых, в список мог попасть «дубль», т. е. один и тот же человек под разными именами. Так, в списке погибшего духовенства Донской епархии под № 15 числится священник Андрей Казищев, а под № 30 – священник Андрей Казинцев. В действительности это одно и то же лицо, в чем нетрудно убедиться, познакомившись с подробными описаниями
      убийства этих, на первый взгляд, разных людей [16].
      Такого рода фактические неточности были естественным следствием общего социального и военно-политического кризиса 1918–1919 гг. с сопутствующим ему разрушением привычных путей передачи информации, обилием всевозможных слухов и т.п.
      Мы отметили лишь некоторые, бросающиеся в глаза неточности. Выяснение реальной судьбы всех лиц, перечисленных в списках, не входило в наши задачи. В приведенных выше количественных сводках все фигуранты списков, независимо от их подлинной биографии, учтены как «погибшие».
      Опросные листы
      Списки, аналогичные описанным выше, в годы гражданской войны составлялись во многих епархиях. Однако только лишь на их основе получить более или менее точную статистику жертв среди православного духовенства в масштабах всей страны невозможно: исследователям хорошо известно как о недостоверности, так и о неполноте мартирологов военного времени.
      В этой ситуации значительно более ценными оказываются опросные листы (анкеты), которые рассылались Комиссией по сотням причтов освобожденных от большевиков территорий. В них запрашивались сведения о положении религии и жизни духовенства в период советской власти в конкретном приходе, причем первым вопросом в анкетах был
      16. Историю, в которой фигурирует «А.Казищев», см.: [2, д.6а, л. 380]. Историю, в которой фигурирует «А.Казинцев (Казинцов)», см.: [2, д.6, л. 4–4 об., 5 об.] /72/
      вопрос о том, кто из причта пострадал лично, т. е., в частности, касался темы убийства членов приходского духовенства. Заполненные, эти листы возвращались в Комиссию и затем по ним составлялись сводки об отношении большевиков к служителям Церкви, законодательных нововведениях советской власти, касающихся религии, и т.п.
      Не абсолютизируя достоверность сведений из этих опросных листов, тем не менее, следует учитывать, что представленная в них информация записывалась по горячим следам, а ее источником почти всегда выступали участники и очевидцы событий. Кроме того, ответы на вопросы анкеты составлялись в свободной форме, добровольно, без нажима со стороны властей. Думается, анкетируемые в большинстве случаев стремились изложить события максимально достоверно. Это, в частности, видно по тому, что многие анкеты не стесняются в описаниях обысков, арестов, конфискаций, детально перечисляют пострадавшее имущество, рисуют обстоятельства гибели духовных лиц, называют фамилии и т.п.
      В «церковных» делах Комиссии отложились коллекции заполненных опросных листов, рассылавшихся по причтам трех регионов – Донской области [2, д.6а, л. 1–342], Екатеринославской губернии [2, д.114а, л. 1–375] и Кубанской епархии [2, д. 10, л. 147–218 об.]. Вот как выглядят
      количественные итоги опроса о погибших.
      Донская область. Информацию предоставили 243 причта. Только в 14-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного диакона, однако достоверной информацией об этом причт не располагал17. Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства, а именно: 1 протоиерей, 11 священников, не более 1 диакона, 1 диакон-псаломщик и 2 псаломщика.
      Екатеринославская губерния. Информацию предоставили 246 причтов. Только в 15-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного священника, однако достоверной информацией об этом причт не располагал [18].
      Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства: 1 протоиерей, 11 или 12 священников, 1 диакон и 1 псаломщик, а кроме того, в отношении еще 1 убитого неясно, кем он был, – священником или протоиереем.
      17. Речь идет о диаконе (диаконе-псаломщике?) А. Н. Антоньеве (Антонове?). В анкете было написано: «по слухам он убит» [2, д.6а, л. 349 об.].
      18. Речь идет о священнике Ф. Галкине. В анкете было написано: «по слухам убит и брошен в колодец» [2, д.114а, л. 265]. /73/
      Кубанская епархия. Информацию предоставили 192 причта, причем в присланных ими опросных листах есть сведения о трагических инцидентах еще в 4 причтах, от которых анкет не поступало. Только в 11-ти (6%) из этих 196 причтов имели место убийства представителей духовенства; еще в одном причте ходил слух о расстреле 1 священника, однако, судя по всему, в итоге он остался жив [19]. Согласно изученным опросным листам, всего в этих 196 причтах было убито 12 или 13 человек приходского духовенства, а именно: 9 или 10 священников, 2 диакона и 1 псаломщик.
      Оценки числа жертв по стране
      Аналитики Комиссии, готовя к печати пропагандистские материалы, естественно, не могли ограничиться воспроизведением известных им отдельных случаев расправ над православным духовенством или указанием числа служителей Церкви, погибших по отдельным епархиям. Острый дефицит точной информации о событиях в других регионах, желание произвести впечатление на читателя подталкивали к умозрительным обобщениям – попыткам хотя бы приблизительно оценить общее число жертв среди духовных лиц по всей стране. Такие же мысли рождались и у допрашиваемых.
      Оставляя за рамками повествования эмоционально-образные высказывания (вроде того, что «число жертв из среды духовенства безгранично велико» [2, д.4, л. 4]), приведем только те места, в которых дается конкретная количественная оценка. Таковых в «церковных» делах насчитывается лишь несколько.
      Во-первых, говорится о том, что погибших необходимо считать тысячами. Так, в одном из «церковных» дел отложился оттиск доклада М. Кальнева под названием «На Всеукраинском Церковном Соборе», отпечатанный предположительно весной–летом 1919 г. В нем автор утверждал, что «расстрелянных из клира считают уже не сотнями, а тысячами» [2, д.25, л. 30 об.]. Кроме того, в марте 1919 г. протопресвитер Георгий Шавельский в показаниях Комиссии выражал уверенность, что «число замученных Священников не поддается в настоящее время учету, – их надо считать тысячами» [2, д. 4, л. 6]. Это высказывание практически
      19. Речь идет о священнике В. Богданове из с. Горькобалков[...] (окончание неразборчиво). Несмотря на упоминание в опросном листе некоего «рассказа о его расстреле» [2, д.10, л. 212 об.], в самом опросном листе имеется приписка, косвенно свидетельствующая о том, что В. Богданов остался жив, что, между прочим, подтверждается другими источниками [2, д.4, л. 17] /74/
      без изменений вошло в машинописную сводку [2, д. 4, л. 1 об.] и подготовленную на ее основе брошюру 1919 г., не имеющую определенного названия [2, д.4, л. 19]. Заметим, что в приведенных цитатах говорится о двух разных группах – о клире вообще и о священниках. На каком основании получены данные оценки, в соответствующих «церковных» делах не сообщается.
      Во-вторых, несколько высказываний посвящено жертвам среди носителей епископского сана. Отец Г. И. Шавельский в тех же показаниях сообщал: «По имеющимся у меня сведениям, до настоящего времени (22 марта 1919 г. – Г.Х.) убито всего до четырнадцати архиереев...» [2, д. 4, л. 6]. В машинописной сводке источник информации был опущен и сказано более категорично: «Убиты четырнадцать высших представителей духовенства...» [2, д.4, л. 1 об.]. Именно в такой урезанной формулировке слова протопресвитера вошли в упомянутую брошюру 1919 г. [2, д.4, л. 19]
      Нигде в «церковных» делах не приводится полного списка этих 14-ти архиереев; имеются лишь разрозненные сообщения об убийстве 13-ти конкретных архиереев по всей стране, причем, как уже говорилось, минимум два из них ошибочные, а достоверность еще одного – об убийстве епископа Евлампия – ставится под сомнение в самом документе [20]. Сам о. Г. И. Шавельский смог назвать имена лишь 9-ти архиереев-мучеников: «Митрополит Киевский Владимир, Архиепископ Пермский Андроник и бывший Черниговский Василий, епископ Тобольский Гермоген, Макарий, Ефрем, Варсанофий, викарий Новгородский, Амвросий и Исидор – викарии Вятские» [2, д.4, л. 6]. Остальные имена Георгий Иванович при даче показаний вспомнить не сумел.
      Наконец, в делах встречаются оценки для иереев и архиереев, идущие вместе. Все в той же брошюре 1919 г. говорилось: «14 епископов, сотни священников, в особенности из выдававшихся твердостью защиты веры и проповедническим даром, расстреляны, повешены, утоплены, сожжены...» [2, д.4, л. 16]. Дословно это утверждение повторяется в машинописном «Обращении Церкви Екатеринодарской к христианским церквам всего мира», датированном 5 апреля 1919 г. и заверенном Председателем Кубанского Епархиального Совета священником Г. П. Ломако [2, д.25, л. 50]. По-видимому, оно и послужило подготовительным материалом для брошюры.
      20. «По слухам большевики запороли до смерти нагайками преосвященного Евлампия...» [2, д.5, л. 15 об.] /75/
      Никаких других обобщенных оценок в изученных «церковных» делах Комиссии нет.
      Статистика погибших, упоминаемых в «церковных» делах
      Главной задачей исследования было выявление всех упоминаний о случаях насильственной смертности среди православного духовенства безотносительно их соответствия/несоответствия действительности. Сведения о таких случаях заносились в специально созданную картотеку, причем ввиду неоднородности такого рода информации (различной степени полноты, порою неконкретности, противоречивости и т.п.) были сформулированы следующие принципы отбора и фиксирования данных:
      1. В картотеку заносились православные священнослужители (диаконы, протодиаконы, священники, они же иереи, протоиереи, викарные и правящие епископы, архиепископы, митрополиты, патриарх), церковнослужители (псаломщики, диаконы-псаломщики, церковные старосты, ктиторы), монашествующие (иеродиаконы, иеромонахи, архимандриты и др.), послушники и послушницы, погибшие насильственной смертью, т. е. казненные по приговору суда, расстрелянные как заложники, павшие жертвою бессудных расправ, мобилизованные и убитые в боях, погибшие при обстрелах.
      2. Имена, отчества и фамилии фиксировались без изменений. Никаких уточнений мы не производили. Неуверенно читающиеся фамилии помечались звездочкой «*». Неразборчивые фрагменты имен, фамилий, отчеств, названий населенных пунктов и т.п. отмечались знаком “[...]”.
      3. Сан и вид церковного служения в картотеке обозначался так же, как в документе. Никаких уточнений мы не производили.
      4. В некоторых случаях сведения о положении убитого в духовной иерархии противоречивы или неконкретны, а именно:
      а) Один и тот же человек мог быть назван в одном месте священником, а в другом – протоиереем. Для таких случаев в картотеке был заведен раздел «Священники или протоиереи» (хотя очевидно, что, если не во всех, то в большинстве подобных случаев убитый имел чин протоиерея).
      б) Если перед именем человека стоит «о.» («отец») и не сказано, есть ли это священник или протоиерей, то в картотеке он также попадал в раздел «Священники или протоиереи».
      в) В документе может быть сказано об убийстве духовного лица, но не указан ни его сан, ни вид церковного служения. Для таких слу-/76/-чаев в картотеке был заведен раздел «Лица, положение которых в духовенстве не установлено».
      5. В некоторых случаях лица с похожими именами были убиты при одних и тех же обстоятельствах, причем сообщаемые детали не оставляют сомнений в том, что речь идет об одном и том же лице. Каждой группе таких случаев-дублей в картотеке соответствует единственная карточка, в которой приведены различные варианты написания имени убитого. Если же при наличии похожих (или даже совпадающих) имен обстоятельства убийства заставляли усомниться в том, что это один человек, то в картотеке для каждого из таких «похожих» случаев заводилась отдельная карточка.
      6. Особо отметим, что в картотеку вносились случаи, когда:
      а) говорится о том, что духовное лицо умерло от нанесенных ему ран либо сразу, либо по прошествии некоторого времени после их нанесения;
      б) говорится об убийстве духовного лица, которое не названо по имени, но сообщены некоторые подробности (например, сан погибшего, место убийства, обстоятельства убийства и т.п.); такие случаи вносились в картотеку с пометой “[Без имени]”;
      в) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что, несмотря на определенные усилия родственников и др., установить факт насильственной смерти духовного лица не удалось.
      7. В картотеке следующие категории вносились в раздел «Лица, относительно которых неясно, погибли ли они»:
      а) допрашиваемый высказывает неуверенность в точности своих сведений о смерти духовного лица (например, «по слухам он убит»);
      б) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что представитель духовенства выжил;
      в) в одном месте говорится о том, что духовному лицу были нанесены увечья, от которых оно скончалось, а в другом месте имеются показания самого увечного, т. е. несмотря на увечья человек выжил.
      8. В картотеку не вносились случаи, когда:
      а) говорится о драматических событиях в жизни духовного лица, которые могли привести к трагической развязке («пропал без вести», «увезен неизвестно куда», «семье говорили, что по дороге убьют», «был приговорен к расстрелу» и т.п.), однако не проясняется его дальнейшая судьба;
      б) говорится, что духовное лицо, названное по имени, «пострадало лично», но не сказано, как именно пострадало; /77/
      в) смерть духовного лица отмечена в периодическом церковном издании (они тоже откладывались в делах Комиссии) в списке скончавшихся за тот или иной период (обычная практика и в дореволюционное время), но ничего не сказано о насильственном характере смерти;
      г) говорится о том, что духовное лицо умерло не в результате непосредственного насильственного воздействия (применения оружия, избиения и т.п.), а спустя некоторое время под воздействием пережитого (оскорблений, угроз и т.п.);
      д) говорится об убийстве некоего человека, но ничего не сказано о его принадлежности к духовенству.
      (Заметим, что случаи, соответствующие пп. 8 а–д, единичны и не внесли бы существенную поправку в итоговые цифры.)
      9. Содержание одного-единственного листа из выделенных нами «церковных» дел – [2, д. 6, л. 52 об.] – при составлении картотеки не учитывалось. Этот лист удалось прочитать лишь частично, ввиду неразборчивого почерка. Маловероятно, но все же не исключено, что на этом листе тоже имеются сведения об одном–двух убитых духовных лицах.
      В соответствии с изложенными принципами отбора была составлена картотека всех (быть может, за считанными исключениями) представителей православного духовенства, об убийствах которых сообщают «церковные» дела. Публикация этой картотеки, ввиду ограничения на объем статьи, невозможна, но мы приведем здесь ее количественные итоги:
      182 священнослужителя (11 диаконов, 139 священников, 7 священников или протоиереев, 13 протоиереев, 8 епископов, 3 архиепископа, 1 митрополит), 24 церковнослужителя (17 псаломщиков, 3 диаконапсаломщика и 4 церковных старосты или ктитора), 18 монашествующих (7 монахов, 3 иеродиакона, 6 иеромонахов, 2 архимандрита) и 2 послушника. Относительно еще 1 погибшего духовного лица неясно, какое положение оно занимало в духовенстве, и, кроме того, относительно 2 погибших не вполне ясно, принадлежали ли они к духовенству. Также в «церковных» делах упомянуты 8 чел. из православного духовенства, про которых неясно, погибли они или все-таки выжили (1 епископ, 5 священников, 1 диакон или диакон-псаломщик, 1 послушник или монах). /78/
      Заключение
      Итак, Особая Комиссия по расследованию злодеяний большевиков, состоящая при Главнокомандующем ВСЮР, в 1918–1919 гг. развивавшая деятельность в 14 южнороссийских регионах, специальное внимание уделяла фиксации фактов убийства представителей Православной Российской Церкви. Из 282 дел Комиссии [1; 2], в которые укомплектованы материалы Комиссии, церковной тематике посвящены 19 дел, в них собраны сведения примерно по половине регионов, охваченных работой Комиссии.
      Детальное изучение этих 19 дел привело к следующим выводам:
      1. В «церковные» дела Комиссии попадала не только информация по регионам, к которым они имели прямое отношение, но также всевозможные сведения, проникавшие с территорий, неподконтрольных ВСЮР и недоступных для непосредственного обследования Комиссии. В общей сложности «церковные» дела упоминают о гибели 182 священнослужителей, 24 церковнослужителей, 18 монашествующих, 2 послушников и 1 лица неустановленного духовного статуса. Итого – 227 человек. Кроме того, относительно 10 человек информация подана так, что неясно, был ли человек убит / принадлежал ли убитый к духовенству.
      Если не учитывать последних 10-ти человек, сведения о которых неконкретны, получается следующая статистика:
      • Среди духовных лиц, об убийстве которых говорят «церковные» дела, основную массу составляют носители пресвитерского сана – священники и протоиереи. Таковых насчитывается 159 чел., это 87% от числа погибших священнослужителей и 70 % от общего числа погибших духовных лиц.
      • О гибели псаломщиков (если не брать в расчет тех, кто состоял в сане диаконов, т. е. диаконов-псаломщиков) говорится в 9 раз реже, чем о священниках и протоиереях, и в 11 раз реже, чем о священнослужителях вообще. Погибших псаломщиков в «церковных» делах насчитывается 17 чел., это 7,5% от общего числа погибших представителей духовенства.
      • Примерно столько же свидетельств о насильственной смерти монашествующих и послушников – 20 случаев, т. е. в 9 раз меньше, чем священнослужителей, или 9% от общего числа погибших духовных лиц. В каждой группе монашествующих и послушников (иеродиаконы, иеромонахи и т.д.) погибших – единицы, от 2 до 7 чел. /79/
      • Упоминаний об убийствах диаконов (без учета диаконов-псаломщиков) и того меньше: на все «церковные» дела – это 11 чел., которые составляют 6% от числа погибших священнослужителей и 5% от общего числа погибших духовных лиц.
      2. Представленные цифры неточно отражают число предполагаемых жертв, о которых рассказывают «церковные» дела. Небольшая погрешность – возможно, плюс-минус несколько человек – вызвана тем, что один из листов [2, д.6, л. 52 об.], выделенных нами «церковных» дел, оказался слабочитаемым.
      3. Сколько случаев гибели епископов зафиксировано в «церковных» делах Комиссии? Ответ на этот вопрос может быть разным в зависимости от того, что понимать под словом «епископ». Дело в том, что данное наименование как в прошлом, так и в настоящее время используется в двух разных смыслах. В узком смысле – это архиерей первой ступени, т. е. не архиепископ, не митрополит и не патриарх. В широком смысле – это синоним архиерея, т. е. епископ, архиепископ, митрополит или даже патриарх (последний воспринимается как «первый среди епископов»).
      Так вот, если подходить строго, т. е. 1) говорить о епископах в узком смысле слова, и 2) не включать в число убитых епископа Евлампия, о гибели которого документы Комиссии высказываются неуверенно, то получается – 8 погибших епископов. Если же снять оба ограничения, то – 13 погибших епископов. Примечательно, что в документах Комиссии несколько раз называется число – 14 погибших архиереев, однако ни в одном из этих мест не приводится полного перечня имен. Итого получается: от 8 до 13 погибших епископов.
      Таким образом, информация об убийстве 28 епископов не нашла своего подтверждения в «церковных» делах Комиссии.
      4. Примерно так же дело обстоит с числом погибших священников. Этот термин имеет два различных значения: либо это все носители священнического сана, т. е. священники (они же иереи) и протоиереи; либо это только иереи.
      Если подходить строго, т. е. не учитывать: 1) протоиереев, 2) тех носителей священнического сана, о которых неясно, являются ли они иереями или протоиереями, 3) лиц, насильственный характер смерти которых не вырисовывается однозначно из материалов Комиссии, а также 4) лиц, которые лишь гипотетически были священниками, то выходит – 139 священников. Если же снять перечисленные ограничения, то – 165 священников. Итого получается: 152±13 погибших священников. /80/
      Поскольку «церковные» дела касались лишь половины областей, охваченных работой Комиссии, то, будь подобные документы собраны по оставшейся половине регионов, убийств священников было бы зафиксировано больше и, полагаем, составило бы от силы несколько сотен случаев на все южные области, обследовавшиеся Комиссией.
      Таким образом, из исследованных нами материалов Комиссии невозможно почерпнуть информацию о 1215 конкретных случаях убийства священников. Откуда же взялась эта цифра? Позволим себе высказать два предположения.
      Во-первых, она могла стать результатом вычислений, которые каким-то образом учитывали степень неполноты собранных данных, а именно, исходили из предположения, что реальное число убийств священников на юге России было в несколько раз больше, нежели конкретных случаев, ставших известными Комиссии.
      Во-вторых, цифра 1215 священников могла быть результатом пропорциональной экстраполяции данных Комиссии на всю страну, а возможно, также и на более широкий, чем 1918–1919 гг., хронологический отрезок. Ведь гражданская война и убийства духовенства продолжались и позже, после сворачивания деятельности Комиссии во второй половине 1919 г.
      Вторая версия представляется нам вполне правдоподобной. Более того, нетрудно реконструировать конкретные выкладки аналитиков Комиссии, приведшие к таким выводам.
      1-я реконструкция: пусть в ~7 епархиях, оказавшихся хорошо изученными Комиссией, зафиксировано ~135 случаев гибели священников; поскольку ~7 епархий составляют ~1/9 от общего числа православных епархий [21], то по всей стране погибло примерно 135×9, т. е. как раз 1215 священников.
      2-я реконструкция: пусть в ~13 епархиях, оказавшихся в зоне досягаемости Комиссии, зафиксированы ~243 конкретных случая гибели священников; поскольку эти ~13 епархий составляют ~1/5 от общего числа епархий, то по всей стране погибло примерно 243×5, т. е., опять же, в точности 1215 священников.
      Подчеркнем, что это всего лишь наши догадки. Каких-либо прямых или косвенных указаний на подобные вычисления мы не встретили.
      21. Напомним, накануне революции, в 1915 г., в Церкви насчитывалось 63 епархии, плюс одна административно-территориальная единица особого статуса – Грузинский экзархат [30, c.24–25] /81/
      Авторы, связывающие сообщения о гибели 28 епископов и 1215 священников с работой Комиссии, часто помещают эти цифры в длинный числовой ряд предполагаемых жертв красного террора (28 епископов, 1215 священников, 6000 профессоров, 9000 докторов и т.д.), общий итог которого составляет 1,7–1,8 млн чел.22 Несмотря на то, что указанный ряд воспроизводился в бесчисленном множестве печатных изданий уже с начала 1920-х гг. (и, заметим, лишь изредка связывался с работой Комиссии), его первоисточник до сих пор остается загадкой. В частности, нет никаких прямых подтверждений, что это действительно результат анализа материалов Комиссии. Не исключено, что такие подтверждения вскоре будут найдены. Надежду на это дает известная книга С. П. Мельгунова «"Красный террор" в России», в которой сказано: «Деникинская комиссия по расследованию деяний (так в тексте. – Г.Х.) большевиков в период 1918–[19]19 г[г]. <...> в обобщающем очерке о "красном терроре" насчитала 1.700.000 жертв» [26, c.79]. В подстрочном примечании С. П. Мельгунов отметил, что упомянутый очерк «не был напечатан и составлен был в частном порядке» [26, c.79]. Не исключено, что он отложился где-то в материалах Комиссии, хранящихся в ГАРФ. Возможно, именно в этом пока еще не выявленном исследователями «обобщающем очерке» приведены не только итоговые цифры жертв, но и методика вычислений. Впрочем, не все историки Церкви разделяют наш оптимизм, полагая, что числа 28 епископов и 1215 священников подсчитаны «явно не по материалам Комиссии и не за период Гражданской войны» [23].
      5. Тезис о том, что, опираясь на документы Комиссии, можно насчитать 320000 погибших священнослужителей, не нашел подтверждений. Историк М. Ю. Крапивин, вводя указанную цифру в научный оборот, сослался на «д. 25–26, 170 и др.» того же фонда и той же описи (увы, не указав номера листов) [18, c.75, прим.53]. В процессе исследования все три указанные им дела были квалифицированы нами как «церковные» и тщательно изучены. Данных, прямо или хотя бы косвенно свидетельствующих о гибели сотен тысяч священнослужителей на какой бы то ни было территории, в них нет. С сожалением приходится констатировать факт легкомысленной апелляции к малоизученным архивным фондам, а также некритического отношения к цифрам, циркулировавшим в печати в конце 1980-х – начале 1990-х гг.
      22. От автора к автору отдельные слагаемые слегка варьируются (что обусловлено округлением или элементарными опечатками), отсюда и «разброс» в общей сумме.
      23. Письмо Ю. А. Бирюковой – Г. Г. Хмуркину о 4 января 2019 г. // Эл. архив автора статьи. /82/
      6. Среди материалов Комиссии были обнаружены опросные листы, представляющие собою бланки с вопросами о положении Церкви и духовенства при большевиках до прихода ВСЮР. Они рассылались по причтам Донской обл., Екатеринославской губ. и Кубанской епархии после их освобождения от красных. Ввиду независимости ответов, обширности статистики и хорошей сохранности анкет они представляют ценное свидетельство, дающее представление о реальных масштабах красного террора в отношении представителей Церкви на перечисленных территориях в соответствующих хронологических границах.
      В анкетах присутствует информация по 685 причтам. Только в 40–43 из них (6%) имели место убийства представителей приходского духовенства. Общее число погибших – 42–45 чел., среди них: 2 протоиерея, 31–33 священника, 1 священник или протоиерей, 3–4 диакона, 1 диакон-псаломщик и 4 псаломщика.
      Используя церковную статистику за 1915 г. [30, c.24–25], нетрудно восстановить общую численность приходского духовенства, трудившегося в этих 685 причтах накануне гражданской войны: около 35 протоиереев, 650 священников, 210 диаконов и 685 псаломщиков. Всего – около 1600 чел.
      Таким образом, доля убитых в охваченных анкетированием причтах составляет: среди протоиереев – 6%, среди священников – 5%, среди диаконов – 1,5–2 %, среди псаломщиков – 0,7 %. Как видим, убийства духовных лиц в данных регионах в соответствующие периоды, невозможно назвать ни массовыми, ни тем более поголовными. Очевидно, их нельзя квалифицировать и как «геноцид духовенства». Подавляющее большинство (более 97%) представителей приходского духовенства в опрошенных причтах выжило.
      Можно ли выведенные «проценты» распространить на всю Россию? Едва ли. Исследователи, прибегающие к такому методу, упускают из виду, что продолжительность и ожесточенность гражданского противостояния в разных частях страны была очень разной. Если южные области (прежде всего Дон, Кубань, Украина), а также Поволжье, Урал и Сибирь стали ареной затяжных боевых действий и череды стихийных локальных восстаний, местами многократного прохождения фронта туда-обратно через одну территорию, то в ряде центральных губерний (Владимирская, Калужская, Нижегородская, Рязанская, Тверская и др.) политическая ситуация с конца 1917 – начала 1918 г. в целом была относительно стабильной. Даже в самые тяжелые для большевиков времена под их контролем находились территории, на которых проживало свыше /83/ 60 млн чел. [9, c.597] – это 40% населения страны [24]. В этих относительно спокойных регионах (и, полагаем, в среднем по стране) процент погибших служителей Церкви должен быть меньше, чем в районах активных боевых действий – таких как Донская область, Екатеринославская губерния и Кубанская епархия [25]. Однако для уверенных выводов нужны дополнительные исследования.
      7. В «церковных» делах были выявлены 6 мартирологов по 5 регионам. Они представляют ограниченный интерес ввиду обычной неполноты и недостоверности подобных списков. И все же обращает на себя внимание то обстоятельство, что в этих мартирологах среди погибших представителей приходского духовенства наблюдается явное преобладание священников и протоиереев (около 84%), за ними с большим отрывом идут псаломщики (около 9%) и диаконы (около 7%).
      Казалось бы, такой «перекос» можно объяснить различным общественным весом жертв: чем выше положение погибшего в церковной иерархии и чем плотнее он взаимодействует с прихожанами, тем больше производимый его убийством психологический и церковноадминистративный «эффект», а значит, выше вероятность попасть в тот или иной список мучеников. Однако исследование опросных листов показало, что распределение включенных в мартирологи жертв по санам и видам церковного служения довольно точно отражает реальную «избирательность» террора: в опросных листах погибшие священники и протоиереи составляют 83–86 %, псаломщики – 9–10 %, диаконы – 7–10 %.
      Подводя общий итог, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что представленное исследование ставило перед собою конкретную и весьма ограниченную задачу: выяснить, соответствуют ли встречающиеся в литературе цифры той информации, которая содержится в «церковных» делах Комиссии? Изученные данные позволяют дать отрицательный ответ на поставленный вопрос. Вместе с тем вне пределов нашего внимания пока осталась значительная часть материалов, а именно – «нецерковные» дела Комиссии, в которых, вероятно, также могут содержаться сведения о пострадавших от красного террора представителях духовенства. Изучение этого массива документов еще впереди.
      24. По подсчетам демографов, осенью 1917 г. в границах СССР образца 1926 г. проживало 147644,3 тыс. чел. См.: [28, c.94].
      25. Этот вывод подтверждается в исследовании «интенсивности» антицерковного террора в период гражданской войны (1918–1921 гг.) в зависимости от географической зоны [42] /84/
      Библиографический список
      1. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 1.
      2. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 2.
      3. [Без автора]. Кровавая статистика // Общее дело (Париж). 1921. 28 ноября (№ 498). С. 1.
      4. Алиев И. И. Этнические репрессии. М.: РадиСофт, 2008. 471 с.
      5. Бардилева Ю. П. Государственно-церковные отношения на Кольском Севере в первой трети XX века. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Мурманск, 2000. 198 с.
      6. Бирюкова Ю. А. Документы Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России как источник по истории Русской Православной Церкви // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2017. Вып.79. С. 55–67.
      7. Бирюкова Ю. А., Кияшко Н. В. Административно-территориальная реформа южных епархий России в период Гражданской войны // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2018. Вып.85. С. 73–88.
      8. Бирюкова Ю. А. Православное духовенство в условиях «красного террора» на Юге России в период Гражданской войны 1918–1919 гг. // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2019. Вып.87. С. 40–50.
      9. Большая российская энциклопедия. Т. 7. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2007. 767 с.
      10. Георгий (Митрофанов), свящ. Церковный геноцид в большевистской России: его истоки и их христианское осмысление // Богословие после Освенцима и ГУЛага и отношение к евреям и иудаизму в Православной Церкви большевистской России. Материалы международной научной конференции 26–29 января 1997 г. СПб.: Высшая религиознофилософская школа, 1997. С. 114–126.
      11. Документы Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов. Т. 5: Деяния Собора с 1-го по 36-е. Отв. ред. священник А. Колчерин, А. И. Мраморнов. М.: Изд-во Новоспасского монастыря, 2016. 938 с.
      12. Кандидов Б. Религиозная контрреволюция 1918–20 гг. и интервенция. [Очерки и материалы]. М.: Безбожник, 1930. 148 с.
      13. Квакин А. В. Идейно-политическая дифференциация российской интеллигенции в условиях новой экономической политики (1921–1927 годы). Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. Волгоград, 1991. 493 с.
      14. Кияшко Н. В. Епархиальная власть на Кубани и Черноморье в условиях Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Юг России и сопредельные страны в войнах и вооруженных конфликтах. Материалы всероссийской научной конференции с международным участием. Ростов-на-Дону, 22–25 июня 2016 г. Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2016. С. 448–455. /85/
      15. Кияшко Н. В. Красный террор в годы Гражданской войны на Кубани: новые документы и материалы // Наследие веков. 2018. № 2 (14). С. 28–35.
      16. Конституционное право: университетский курс: учебник. Под ред. А. И. Казанника, А. Н. Костюкова. Т. 1. М.: Проспект, 2015. 432 с.
      17. Королев С. И. Мужество познавать правду. Беседу вел И. Дьяков // Молодая гвардия (Москва). 1989. № 6. С. 176–194.
      18. Крапивин М. Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941 гг.). Волгоград: Перемена, 1993. 100 с.
      19. Красная патриархия. Волки в овечьей шкуре. М.: Богородичный центр, 1993. 272 с.
      20. Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии. Вводная статья, публикация документов и комментарии Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 3–34.
      21. Крестный путь Церкви в России. 1917–1987. Frankfurt am Main: Посев, 1988. 28 с.
      22. Крывелев И. А. Русская Православная Церковь в первой четверти ХХ века. М.: Знание, 1982. 64 с.
      23. Лапицкий М. И. Очерк VII. Христианство в ХХ веке (социальный аспект) // Век ХХ – анфас и в профиль: размышления о столетии, ставшем историей. М.: Новый Век, 2001. С. 306–348.
      24. Леонов С. В. Антицерковный террор в период Октябрьской революции сквозь призму историографии // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2014. Вып.2(57). С. 38–55.
      25. Леонов С. В. Начало антицерковного террора в период Октябрьской революции // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2016. Вып.6 (73). С. 69–90.
      26. Мельгунов С. П. «Красный террор» в России. 1918–1923. Берлин: Ватага, 1924. 208 с.
      27. Милюков П. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. Париж: [Б.и.], 1927. 402 с.
      28. Население России в ХХ веке. Исторические очерки. Т. 1 (1900–1939). М.: РОССПЭН, 2000. 459 с.
      29. Небавский А. А., иерей. Репрессии против духовенства в годы Гражданской войны // «Гром победы, раздавайся!». Материалы XI Международных дворянских чтений. Краснодар, 2015. С. 213–224.
      30. Обзор деятельности ведомства православного исповедания за 1915 год. Пг.: Синодальная Типография, 1917. Приложения: Ведомости за 1915 год.145 с.
      31. Олещук Ф. Борьба церкви против народа. [М.:] Госполитиздат, 1939. 140 с.
      32. Персиц М. М. Отделение Церкви от государства и школы от Церкви в СССР (1917–1919 гг.). М.: Изд-во АН СССР, 1958. 200 с.
      33. Плаксин Р. Ю. Крах церковной контрреволюции 1917–1923 гг. М.: Изд-во АН СССР, 1968. 192 с. /86/
      34. Поспеловский Д. Тоталитаризм и вероисповедание. М.: Библейско-богословский институт Св. апостола Андрея, 2003. 655 с.
      35. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XVIII. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2008. 752 с.
      36. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XLV. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2017. 752 с.
      37. Путеводитель. Том 4. Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории белого движения и эмиграции. М.: РОССПЭН, 2004. 798 с.
      38. Собрание определений и постановлений. Вып.3. Приложение к «Деяниям [Священного Собора Православной Российской Церкви]» второе. М.: Издание Соборного Совета, 1918. 72 с.
      39. Соколов Б. Наркомы террора. Они творили историю кровью. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005. 510 с.
      40. Солоухин В. Почему я не подписался под тем письмом // Вече (независимый русский альманах). 1988. Вып.32. Munchen: Российское Национальное Объединение в ФРГ. С. 165–175.
      41. Тюрин Ю. П. Копье и крест. М.: Патриот, 1992. 206 с.
      42. Хмуркин Г. Г. К вопросу о числе репрессированных «за веру»: анализ концепции Н. Е. Емельянова // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2020. № 6. С. 27–39.
      43. Хмуркин Г. Г. Реальное число жертв изъятия церковных ценностей в 1922–1923 гг. // Вопросы истории. 2018. № 10. С. 40–51.
      44. Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков // Белое Дело. 2-й съезд представителей печатных и электронных изданий. Резолюция и материалы научной конференции «Белое дело в гражданской войне в России, 1917–1922 гг.» Отв. ред. и сост. В. Ж. Цветков. М.: [Посев], 2005. С. 143–146.
      45. Шипунов Ф. Я. Истина Великой России. М., 1992. 352 с. /87/
      Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
    • Смолин А.В., Демичева Т.М. Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918) // Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
      By Военкомуезд
      А. В. Смолин, Т. М. Демичева

      Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918)

      Смолин Анатолий Васильевич — доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет. Демичева Таисия Максимовна — кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет.

      Аннотация. Данное исследование преследует цель изучить необоснованность скоропалительных решений советской власти при ликвидации русской военно-морской разведки в 1917—1918 гт. В статье подчеркиваются факты, обосновывавшие ненужность данного ведомства. Одновременно проанализированы причины, согласно которым стоило оставить прежние кадры военно-морской разведки. Показано, что одной из главных задач для Морского Генерального штаба (МГШ) было сохранение разведки в качестве структурной единицы флота. Авторами были проанализированы условия, при которых произошла передача военно-морской агентуры Англии, а также последствия данного решения.

      Ключевые слова: военно-морская разведка, Морской Генеральный штаб, признание СССР, дипломатия, агенмор, история флота, история разведки.

      За победой Октябрьской революции 1917 г. последовала ломка государственного аппарата, затронувшая и морское министерство. Ему на смену пришла Высшая морская коллегия, которая стала реформировать различные флотские институты. Одной из первых стала военно-морская разведка, подчинявшаяся Морскому Генеральному штабу (МГШ). /150/ В качестве источников данного исследования были использованы фонды Российского Государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ): ф. Р-5 «Управление делами народного комиссариата по морским делам г. Москва (1918—1924)», ф. 249 «Приказы по флоту и морскому ведомству (1827—1917 гг.)», ф. Р.-342. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1917—1921)», ф. 418. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1906—1918)», ф. Р-418. «Сибирская военная флотилия г. Иркутск (1919—1921)».

      В исторической литературе эта тема практически не изучалась. Среди работ, затрагивавших данную тематику, следует отметить статьи О. В. Владимирова [1], Ю.Х. Тотрова [2] и монографию К. Б. Назаренко [3], в которой даются сведения о военно-морской разведке, однако вопросы ее ликвидации освещены далеко не в полной мере. Данная работа выполнена в рамках продолжения исследования процессов и явлений, происходивших в советском и европейском обществах в переломные моменты 1917—1918 годов [4].

      Победа Октябрьской революции в России привела к изменению политического и социального строя в стране. Во флоте место морского министерства заняла Высшая морская коллегия (ВМК). В нее входили матрос линкора «Император Павел I» П.Е. Дыбенко (народный комиссар по морским делам), а также прапорщик по морской части С.Е. Сакс, мичман Ф. Ф. Раскольников, машинный унтер-офицер с подводной лодки И. И. Вахрамеев [5]. Это были волевые, энергичные, обладавшие завидным упорством люди, выдвинутые революцией. Однако административного опыта и военно-морских знаний им не хватало. Управляющим морским министерством стал капитан 1-го ранга М.В. Иванов, осознававший, что без специалистов матросам руководить флотом будет не просто. Морской Генеральный штаб (МГШ), которому подчинялась морская разведка, с 16 ноября возглавил первый выборный начальник — капитан 1-го ранга Е.А. Беренс.

      Русские дипломаты за границей не признали советскую власть. В связи с этим их отстранили от должностей по приказу наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 года. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами [6]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, то, чтобы продолжать свою деятельность, им требовались средства, и здесь сразу встал вопрос их выделения. Не признало советскую власть и большинство военных агентов за границей. К тому же русская колония в Лондоне выступила противницей подобного признания [7].

      Следует отметить, что некоторые военно-морские агенты (атташе) заявили о непризнании советской власти еще в декабре 1917г.—до демобилизации флота. Так, например, агент в Дании Б. С. Безкровный за отказ подчиниться советской власти был уволен со службы 12 декабря [8], агент в Христиании (Норвегии) П.П. фон Веймарн — 24 января 1918 года [9].

      Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е.А. Бернс описывал так: «Вскоре после Октябрьской Революции, по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова, и по постановлению Морской коллегии, была упразднена вся вед-/151/-шаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своих задач.

      Что же касается контрразведки, то этот орган Ген мора после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько его личный состав сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке» [10].

      Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

      В связи с негативным отношением ВМК к военно-морской разведке одной из задач, стоявших перед начальником МГШ в это время, стало ее сохранение в качестве структурной единицы флота. Русская военно-морская разведка была создана в 1910 г., ее основателем стал капитан 2-го ранга М. И. Дунин-Барковский. Под его руководством начиналась и деятельность Беренса на военно-дипломатической службе — вначале в Германии в 1911—1914 гг., а затем в Италии в 1915—1917 гг. в качестве военно-морского агента (атташе). Он осознавал на личном опыте, каких сил и средств стоило подготовить высококлассного специалиста в этой области. Об этом в частности говорит «Памятка разведчика», составленная в МГШ в 1912-1913 году [11], возможно с его участием. В 1917 г., находясь на должностях начальника статистического, а затем иностранного отделов и заместителя начальника МГШ, он подготовил «Инструкцию Статистического отделения Иностранного отдела Морского Генерального штаба». Е.А. Беренс значительно переработал содержательную часть инструкции. Если ранее главным являлся сбор военно-морских сведений, то в новом варианте акцент делался на общественно-политическом аспекте, и на это бесспорно повлияла его работа в качестве военно-морского агента в Германии и Италии. В инструкции указывалось на необходимость сбора политической информации, для чего следовало использовать прессу различных направлений. Беренс предлагал также следить за настроениями в правящих кругах, отношением к целям войны и условиям будущего мира, а также общественным мнением.

      Агентам рекомендовалось знакомиться с ведущими политиками, иметь представления о влиятельных политических партиях, анализировать экономическое и финансовое состояние страны пребывания, статистику международной торговли, проекты программ судостроения, дебаты по ним в парламенте и отношения к ним политических партий. Причем во всех случаях требовалось указывать политическое направление партий и газет. Понимая громадный объем работы, который ложился на агента, Беренс рекомендовал присылать в МГШ и необработанный материал прессы [12]. При этом военно-морскими агентами становились морские офицеры, свободно владевшие несколькими иностранными языками и по своим качествам подходившие к этой службе. Поиск, привлечение и воспитание таких офицеров являлось делом не простым. К тому же за время службы за границей военно-морские агенты создавали свою сеть /152/ информаторов, потерять которую являлось крайне неразумным. Поэтому начальник МГШ с таким упорством отстаивал нужность существования военно-морской разведки.

      27 января 1918 г. Е.А. Беренс подал доклад в Верховную морскую коллегию о работе военно-морских агентов за границей в связи с международным положением Советской Республики и о задачах иностранного отдела Генмора. 31 января документ поступил в Коллегию. Уже из его названия видно, что начальник МГШ рассматривал военно-морскую разведку в качестве инструмента в руках советской власти для общения с другими государствами в условиях, пока эта власть не станет общепризнанной. В докладе начальник МГШ показал необходимость существования морских агентов, их связь с дипломатическим корпусом России за границей. Он также высказался против замены старых сотрудников разведки новыми, поскольку последние не смогут быстро войти в курс дела. В связи с этим он писал: «... заменять теперь наших агентов за границей нельзя и не выгодно и надо всячески стараться сохранить их там, пока есть хоть какая-нибудь возможность» [13].

      Е. А. Беренс также предупреждал и о негативных последствиях ликвидации военно-морских агентов: «Мы лишаемся последней связи с заграницей и нашими союзниками, последствиями чего будут затруднения в сношениях, ущерб материальный и, вероятно, полная невозможность рассчитывать на какую бы то ни было поддержку с их стороны, что, конечно, для нас крайне невыгодно» [14]. Как видно из этого рассуждения, несмотря на мирные переговоры с Германией, у него еще сохранялись определенные надежды на сохранение связей с союзниками. По мнению Е.А. Беренса, политические убеждения агентов не должны были отражаться на их работе. В связи с этим он писал: «Политические убеждения служащих Генмора не мешают им продолжать работу для общенародной и общегосударственной цели, так же и политические убеждения агентов для большинства не помешают им работать, несогласные могут об этом заявить, что некоторые уже и сделали» [15].

      Возможно, что в этом рассуждении имелось некоторое преувеличение. Если в МГШ вместе с Беренсом остались работать его ближайшие сотрудники в области морской разведки М. И. Дунин-Барковский и Б. И. Доливо-Добровольский, то это не означало, что военно-морские агенты за границей последуют их примеру. В этом отрывке следует обратить внимание на слова «об общенародной и государственной цели». Именно ей и служил Беренс.

      Ввиду наметившихся разногласий между Е.А. Беренсом и комиссаром МГШ Ф.Ф. Раскольниковым с НКИД, в этот же день (27 января), он пишет дополнение к своему докладу, заявляя, что «ввиду разногласий, происходящих у меня на этот счет (о военно-морских агентах за границей. — А. С, Т.Д.) с комиссаром Генмора, а также теперь и с комиссариатом по иностранным делам, который взял на себя совершенно не присвоенную ему роль разбираться, кто из наших служащих в агентствах подходит или не подходит к должности, я, как технически ответственный за правильность службы Морского Генерального Штаба, не имею больше возможности продолжать нести ответственность в отношении заграничной части службы Штаба, о чем и докладываю» [16] (на полях дополнения /153/ карандашом надпись: «Пока не доложено, прошу хранить»; скорее всего она принадлежит Ф.Ф. Раскольникову).

      Раздражение начальника Генмора вызвало обращение НКИД, требовавшее прекратить всякие сношения с военно-морскими агентами из-за непризнания ими Советской России. По-видимому, это происходило по аналогии с русскими дипломатами, отказавшимися служить новой власти и уволенными за эго со службы. Так, военно-морского агента в Англии контр-адмирала Н.А. Волкова НКИД считал гражданином, «известным своей реакционной деятельностью» [17].

      Отрицательное отношение ВМК к военно-морской разведке отразилось и на ее финансировании. По-видимому, отпуск средств прекратился в первой половине ноября 1917 г. Более точно, сказать сложно, поскольку на сегодняшний день у нас нет документов, запрещавших финансирование военно-морской разведки. Вместе с тем, перед самым приходом большевиков к власти, 23 октября 1917 г., начальник разведочного отдела МГШ М. И. Дунин-Барковский подал прошение в отдел Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, в котором просил перевести военно-морским агентам: контр-адмиралу Н.А. Волкову в Лондон 10000 руб., капитану 1-го ранга В.А. Сташевскому в Стокгольм — 60000, капитану 2-го ранга Б. С. Безкровному — 60000, помощнику военно-морского агента в Христиании П.П. фон Веймарну — 60000 руб. «без упоминания, что эти деньги переведены Морским Генеральным штабом» [18].

      Таким образом, военно-морским агентом переводилось 190 тыс. рублей. С приходом новой власти еще некоторое время финансирование продолжалось. Так, 14 ноября 1917 г. разведывательный отдел МГШ просил валютный отдел Главного управления по заграничному снабжению разрешить перевод по телеграфу военно-морскому агенту в Гааге лейтенанту А. А. Спешневу 50000 руб. и военно-морскому агенту генерал-майору Головань — 22 500 рублей. Здесь также содержалась приписка, о том, чтобы не упоминать о факте перевода денег от МГШ [19].

      Судя по всему, положение с финансированием военно-морских агентов стало обостряться. В связи с этим уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента, контр-адмирала Н.А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности [20]. После 18 декабря 1917 г. Волков и Окерлунд телеграфировали в МГШ, что аванс в 15 тыс. фунтов можно получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом, но этих денег по их расчетам могло хватить только на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь, пользу из ситуации с попавшим в затруднительную ситуацию союзником, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить» в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов [21]. /154/

      21 декабря Р. А. Окерлунд сообщал в МГШ о переводе денег «Барону» (Коскулю) 5 тыс. и «Гого» (А. И. Гойер?) 10 тыс. фунтов. Следовательно, аванс от англичан в счет переданной информации он получил. Здесь же он писал, что финансирование больше получить невозможно, и требовал срочно прислать деньги, предупреждая в противном случае о крахе всей работы. Англичане на простую передачу информации не соглашались, а требовали всю агентурную сеть.

      Таким образом, можно сказать, что до этого времени руководство МГШ не давало санкции на получение средств от англичан. Здесь же Окерлунд информировал, что хочет работать с союзниками, и тут же жаловался на неполучение переведенных денег от МГШ [22]. Все телеграммы из Лондона в декабре 1917 — феврале 1918г. содержат требование денег. При этом пока не ясно, сколько денег МГШ выслал своим агентам за границей, так как у нас нет документов, подтверждающих эти переводы.

      Отвечая на телеграммы из Лондона, М. И. Дунин-Барковский и Е.А. Беренс просили продолжать работу, чтобы сохранить организации для России. В то же время они сообщали о том, что Особое Делопроизводство (ОД) продолжает работу без контроля со стороны комиссара. Вместе с тем, они информировали о своих усилиях по переводу денег. По-видимому, хлопоты увенчались некоторым успехом, поскольку в телеграмме Окерлунда от 1/14 февраля говорилось о том, что деньги, полученные в конце декабря, заканчиваются [23].

      27 декабря в МГШ получили очередную телеграмму от военно-морского агента в Англии, в которой сообщалось о нежелательности перемен в личном составе агентуры. Эта фраза наводит на мысль о том, что в ВМК имелось предложение о замене личного состава военно-морских агентов на преданных новой власти людей. В телеграмме также содержалась жалоба и на недостаточную осведомленность о положении и намерениях Генмора: «... все это вызывает нервность и растерянность. Желательно осведомлять ответственных лиц, проживающих долгое время вне России и из-за этого не имеющих достаточных данных разобраться в положении». Авторы также осведомлялись о возможности пользоваться дипломатической цочтой и посылать осведомительные телеграммы [24].

      2 января 1818 г М. И. Дунин-Барковский отправил Р. А. Окерлунду телеграмму с пометкой «лично», которая не столько разряжала обстановку, сколько ее запутывала. Начальник ОД сообщал, что агенморов (военно-морских агентов) невозможно информировать о положении дел, так как «шифровалки контролируются комиссаром». Не рекомендовалось также посылать материалы ОД вализой (дипломатическая почта), которая осматривалась комиссаром. Вместе с тем сообщалось, что ОД работает почти без контроля благодаря отдельным шифрам [25].

      Понимая, какое значение для новой власти имела лояльность старых служащих, 31 января Е.А. Беренс посылает циркулярную телеграмму военно-морским агентам. В ней он обращает внимание на то, что от них перестали поступать осведомительные телеграммы и донесения. В свою очередь, это привело к тому, что ВМК стала обвинять военно-морских агентов в бездействии и требовать экономии средств. Поэтому отстоять их необходимость, по мнению Беренса, представлялось возможным толь-/155/-ко в том случае, если от них начнут поступать донесения. Неполучение информации он объяснял тем, что многие государства отказы вались при. знавать новую власть в Петрограде. В связи с этим донесения задерживались, как в США, или же, как в Италии, где был наложен запрет на посылку шифрованных телеграмм [26].

      Вполне вероятно, что военные агенты считали, что их сведения попадут в руки немцев, поскольку Советское правительство вело переговоры с Германией, и поэтому воздерживались от посылки информации. В связи с этим Е.А. Беренс писал: «Все военные секреты в полной безопасности, и бояться нечего».

      Понимая полезность их работы, начальник МГШ просил не доводить дело до краха и сохранить агентства [27]. В этот же день, 31 января, он направил телеграмму военно-морскому агенту в Швеции и Норвегии капитану 1-го ранга В. А. Сташевскому. В ней он сообщал, что союзные агенты приходят в МГШ и поддерживают «тесные и откровенные отношения». Вместе с тем Беренс просил посылать донесения хотя бы с иностранными курьерами. В то же время он не рекомендовал доставлять с русскими курьерами частных писем, поскольку они проходят цензуру и «могут быть подозрительными в политическом отношении». Начальник МГШ также просил проявлять максимум выдержки и избегать конфликтов при контактах с представителями советской власти. В заключении он писал: «Могу отстоять лишь тех агенморов, которые продолжат хотя бы чисто техническую агентскую работу, избегая резких политических выступлений» [28].

      1/14 и 10/23 февраля Р. А. Окерлунд снова послал телеграммы в МГШ с просьбой о высылке денег, в противном случае он предупреждал о прекращении разведывательной работы. Чтобы не допустить такого развития событий, он предлагал взять кредит у английского Адмиралтейства и временно работать на англичан. Такую поддержку союзника, по его мнению, было возможно получить только при помощи адмирала Н.А. Волкова, который пользовался доверием у последних. В связи с этим он просил задержать его увольнение. Если судить по этой телеграмме, МГШ не дал согласия на получение кредита от англичан на их условиях. Окерлунда также интересовала возможность мира с Германией и влияния этого события на разведывательную работу [29].

      Однако вскоре проблема финансирования военно-морских агентов отпала. 8/21 февраля вышло , постановление Народного комиссариата по морским делам, в котором говорилось: «Представительство Морского Комиссариата за границей упраздняется. Военно-морские агентства расформировываются. Имущества и архивы военно-морских агентов должны быть приготовлены для отправки в Россию. Окончательная ликвидация агентств поручается комиссии под представительством Модеста Иванова» [30]. Однако поездка комиссии так и не состоялась.

      В связи с этим Е.А. Беренс получил приказание ликвидировать все заграничные организации морской разведки. Сообщая об этом Окерлунду, 15/28 февраля 1918 г. он писал; «По создавшейся обстановке никакие сведения использованы быть нами не могут, а потому и продолжение агентурной работы для России является бесцельным. Вследствие этого приказываю Вам: /156/

      11 По Вашему усмотрению и по соглашению с Адмиралтейством передать им в полное распоряжение все наши организации со всем личным составом.

      2. Собрать и сообщить мне сведения о сумме в фунтах, необходимой для приличной ликвидации, которые не будут взяты адмиралтейством и для уплаты остальным организациям по 1 марта нов[ого] ст[иля].

      3. Сообщить о происшедшей перемене Сташевскому Безкровному Спешневу Яковлеву и Макалинскому и предложить желающим работу на новых условиях, а я их извещаю, что они получат дальнейшие указания от Вас.

      4. Собрать денежные отчеты по 1 марта или по день ликвидации от всех организаций и отчеты сохранить в Лондоне впредь до распоряжения.

      5. Лично Вы свободны поступать по вашему усмотрению, вследствие перевода флота на вольнонаемные начала, увольнение от службы производится беспрепятственно.

      6. Приказ о Волкове постараюсь задержать насколько возможно.

      7. Кредит на ликвидацию обещали дать по выяснению суммы» [31].

      На следующий день М. И. Дунин-Барковский уведомил военно-морских агентов о том, что в дальнейшем указания по разведке они будут получать от Р. А. Окерлунда из Лондона [32].

      Поскольку русская военно-морская разведка работала против Германии и ее союзников, то после заключения Брестского мира деятельность этой структуры теряла смысл. В условиях еще продолжавшейся войны русские разведданные о противнике и агентура могли пригодиться бывшему союзнику. Следовательно, передача военно-морской агентуры Англии произошла не в связи с проанглийской ориентацией Е.А. Беренса или его недоверием к советской власти, а потому; что эта структура ликвидировалась новой властью [33].

      Из телеграммы также явствует, что входить в финансовую зависимость от Англии начальник МГШ не собирался, а деньги на ликвидацию организаций военно-морской разведки собирался получить от советского правительства. Несмотря на всю сложность ситуации, он потребовал собрать все денежные отчеты по 1 марта 1918 г. или по день ликвидации организации и хранить их в Лондоне, что говорит о его бережном отношении к государственным средствам. Самому Р. А. Окерлунду предоставлялась возможность поступать по собственному усмотрению, поскольку флот переводился на вольнонаемные начала [34]. Уволен со службы он был 18 марта 1918 г. приказом по МГШ позже всех военно-морских агентов [35]. Окерлунд выбрал службу Англии, возглавив секретную организацию «ОК», которая начала работать против советской власти.

      Хотя решение о ликвидации военно-морской разведки было принято в феврале 1918 г., процесс этот растянулся по времени. Так, 13 марта Е.А. Беренс издал приказ об уничтожении документов морской разведки. Подобная мера объяснялась им следующим образом: «Вследствие приказа по флоту и морскому Ведомству от И марта 1918 г. № 101 об эвакуации Комиссариата по Морским Делам, сокращению штата Морского Генерального Штаба, ввиду невозможности эвакуировать в цельном составе Разведывательное отделение Морского Генерального Штаба, а так-/157/-же принимая во внимание резолюцию Коллегии морского комиссариата от 13/26 февраля 1918 г. о производстве ликвидации всех организаций морской разведки. Приказываю: в случае действительной невозможности обеспечить сохранение без риска попадания в руки противника всех секретных документов и материалов разведывательного отделения, касающихся морской разведки, все таковые документы и материалы, в том числе подлинные расписки секретных агентов о получении денежных сумм за работу по морской разведке, сжечь в присутствии комиссии в со. ставе: председателя б[ывшего] начальника Разведывательного отделения Дунина-Барковского и моряков военного флота Поггентюля, Шестакова и Чабовского» [36].

      Исполняя приказ начальника МГШ, 15 марта специальная комиссия сожгла следующие документы Разведывательного отделения:

      «1. Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки.

      2. Полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписку по организации морской разведки и с предложениями услуг.

      3. Все те документы, материалы и переписку, которые содержали сведения о местоположении агентов морской разведки, об источниках получения ими сведений и о способах передачи этих сведений по назначению, а равно об условиях агентурной работы.

      4. Все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии таких агентов.

      5. Все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки.

      6. Все имевшиеся в разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных [с] помощью Морской разведки, а равно и от союзников» [37].

      После ликвидации морской разведки ее бывший начальник М. И. Дунин-Барковский возглавил Иностранный одел МГШ. Хотя документы и были уничтожены, но ценность таких людей, как Беренс и Дунин-Барковский, состояла в том, что вся агентурная сеть находилась у них в головах.

      Несмотря на официальную ликвидацию военно-морской разведки, ее деятельность в той или иной степени продолжалась, о чем свидетельствуют телеграммы в МГШ от 22 и 23 марта от военно-морского агента в Швеции В. А. Сташевского. Хотя официально он был уволен со службы 25 февраля 1918 г. приказом по флоту и морскому ведомству, но свою деятельность продолжал [38]. Кстати, Сташевский предупреждал МГШ об опасности передачи организации Барона (Коскуль) англичанам, поскольку их разведкой заведовал «человек неумный и крайне болтливый (возможно, здесь речь шла об английском военно-морском атташе в Христиании капитане 1-го ранга М.В. Консетт. — А.С., Т.Д.). Сейчас англичане сильно расширяют свою организацию, но делают это так неумело, что я уверен в их полном провале в ближайшем будущем».

      Сташевский предлагал «сохранить в неприкосновенности нашу организацию даже при условии ее временной бездеятельности». Он писал: «Ежемесячный расход с агентами 20000 крон, без них — 11000 крон. За /158/ невозможностью перевести деньги прошу прислать русские бумажки старого типа, которые здесь можно довольно хорошо разменять» [39]. В свою очередь, барон докладывал в МГШ о том, что англичане нашли 20000 в месяц, но Сташевский на это не соглашался без распоряжения МГШ [40].

      14 мая 1918 г. на запрос начальника статистического отдела М. М. До-мершик°ва о возможности получения телеграмм из Парижа и Лондона М. И. Дунин-Барковский отвечал, что шифрованных телеграмм из этих городов не получали и не отправляли. Вместе с тем, он писал, что есть возможность посылать шифрованные телеграммы через Стокгольм, и тут же сообщал, что 13 мая получил шифрованную телеграмму от В. А. Сташевского по радио через Царскосельскую радиостанцию и ответил тем же путем [41].

      Добытые сведения Сташевский продолжал посылать в МГШ. Об этом свидетельствует Журнал телеграфных сообщений военно-морского агента в Стокгольме Сташевского 4 июня — 28 октября 1918 года [42]. В них он сообщал о попытках урегулировать финансовые дела со шведскими фирмами по русским военно-морским заказам, но все вопросы упирались в оплату [43]. Он также передавал сведения из шведских военных кругов о подготовке финнов к походу в русскую Карелию [44]. Во время судебного процесса по делу «Генмора» в апреле 1919 г. выяснилось, что после увольнения со службы в феврале 1918 г. В. А. Сташевский не был причислен к врагам советской власти и сношения с ним продолжались с ведома Верховной морской коллегии и начальника МГШ Е.А. Беренса [45].

      Сохранилась также телеграмма В. А. Сташевскому за подписями Е.А Беренса, М. И. Дунина-Барковского и комиссара МГШ С. П. Лукашевича от 27 сентября о выдаче всем служащим разведки полуторамесячного оклада содержания и сумму, достаточную для возвращения в Россию. Давалось обещание при первой возможности перевести деньги на ликвидацию. В этой же телеграмме предлагалось по-прежнему выплачивать денежное содержание Барону.

      По-видимому, его деятельность была настолько важна, что никакие официальные запреты на него не распространялись. Сташевскому следовало также объявить агентам, что на службе теперь они не состоят и с ней ничем не связаны. В то же время МГШ не имеет перед ними никаких обязательств. Желающие могли ехать на Мурман и обратиться там в английское консульство к Васильеву (под этим псевдонимом работал военно-морской агент Б. С. Бескровный) [46] о содействии от имени Рагнара (Р. А. Окерлунд) [47].

      С 1933 г. В. А. Сташевский работал на советскую разведку. В декабре 1944 г. его арестовала шведская контрразведка. На суде он вины не признал, никого не выдал. Своих связей с советской разведкой не раскрыл. Суд приговорил его к 2 годам 10 месяцам тюремного заключения. После освобождения жил в Стокгольме [48]. Хотя как мы видели, с отдельными агентами сношения продолжались. Таким образом, военно-морской флот Советской России остался без агентов и их аппарата, которым в скором времени стала пользоваться английская разведка для борьбы с советской властью [49].

      Однако уже в апреле 1918г. военно-политическое руководство Советской России осознало ошибочность решения об упразднении /159/ военно-морских агентов в странах, с которыми были установлены дипломатические отношения. 8 апреля Е.А. Беренс получил распоряжение председателя РВСР Л.Д. Троцкого, через своего заместителя В. М. Альтфатера, назвать кандидатуру военно-морского агента в Германию. Вое пользовавшись ситуацией, он просил Альтфатера поднять перед Троцкцм вопрос о военно-морских агентах и морской разведке и Иностранном от. деле МГШ, ранее ликвидированных, и разъяснить ему суть службы агенморов.

      По-видимому, аргументы В. М. Альтфатера имели силу. 9 апреля Л.Д. Троцкий отдал распоряжение МГШ предоставить коллегии Народного комиссариата по морским делам (НКМД) доклад об организации агентской службы. В ранее существовавшее положение рекомендовалось внести поправки в связи с изменившимся политическим положением Так, военно-морские агенты могли назначаться в те страны, где были приняты посланники советской власти, и где это вызывалось военно-морской необходимостью. Троцкий снова потребовал как можно скорее назвать кандидатуру для Берлина [50].

      Насколько важна для флота в этот момент была подходящая кандидатура морского агента в Берлине, свидетельствует телеграмма Е.А. Беренса командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву. В ней он писал: «Вполне понимаю, насколько тяжелы, трудны и часто обидны для самолюбия будут условия работы, но тем необходимее проявить гражданское мужество и взять ее на себя, дабы по возможности суметь с достоинством, с тактом и выдержкой себя держать. От такой деятельности теперь может зависеть многое в деле спасения того немногого, что у нас еще остается во флоте. Прошу Вас, если подыщете кандидата, убедить его от имени флота не отказываться, а командировать его ко мне для подробных переговоров» [51].

      Уже 12 апреля появилось «Положение о военно-морских агентах за границей», а 17 апреля доклад МГШ «Об основах организации службы военно-морских агентов за границей» поступил в Комиссариат по морским делам [52]. 19 апреля их утвердил заместитель наркома по морским делам Ф.Ф. Раскольников [53]. 20 апреля коллегия Морского комиссариата заслушала доклад Генмора об организации службы военно-морских агентов за границей с проектом положения и постановила их утвердить. Генмору предлагалось срочно представить проект приказа с положением [54]. Скорость, с которой появился этот документ, объясняется тем, что в его основу было положено дореволюционное Положение, отредактированное для настоящего момента. 30 апреля коллегия НКМД установила и денежное довольствие для военно-морского агента в Германии [55].

      Официально о ликвидации разведки МГШ согласно решению Морской коллегии сообщалось в телеграмме М. И. Дунина-Барковского командующему всеми морскими силами Республики В. М. Альтфатеру от 28 июня 1918 года [56]. Однако несмотря на это решение, в МГШ в конце июля или начале августа проходило совещании по разграничению функций разведки, уже упраздненной, и контрразведки (регистрационной службы). Такой оборот дела вызвал некоторое недоумение у Дунина-Барковского, который направил только представителя регистрационной службы. В ответ на это начальник МГШ послал Дунину-Барковском те-/160/-леграмму, в которой разъяснил, что «Необходим представитель разведки, ибо вопрос идет о принципиальном разграничении, а не о положении 0 текущий момент. Прошу прибыть представителя от разведки» [57]. Как видно из сказанного, начальник МПII исходил не из настоящего, а смотрел в будущее, когда обе структуры будут функционировать самостоятельно и в других условиях.

      Подводя итоги сказанному, на основании взаимоотношений в 1917-1918 гг. ВМК (советской власти) с МГШ и его подразделением военно-морской разведкой — следует сказать, что на этом временном отрезке возобладал классовый подход, не учитывавший того, что победившие рабочие и крестьяне (солдаты и матросы) не обладают знаниями и опытом по руководству государством. Все усилия начальника МГШ по сохранению службы военно-морской разведки результатов не дали, и она была ликвидирована. Только несколько позже, с установлением дипломатических отношений с Германией, в результате заключения Брест-Литовского мира, пришло осознание необходимости создания службы военно-морских агентов (атташе), и началось ее постепенное возрождение.

      Примечания

      1. ВЛАДИМИРОВ О. В. Следить за настроениями правящих кругов: советская военно-морская разведка в 1918 году. — Родина. 2011. № 10, с. 15—17.
      2. ТОТРОВ Ю.Х. Из истории английской разведки в России «Дело Генмора». — Кортик. 2015. № 15, с. 20—36.
      3. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905— 1921. М. 2019.
      4. СМОЛИН А.В. 1917 год: Торнео — дорога в Россию. — Новейшая история России. 2015, №2 (13), с. 19—53; USHAKOV V.A., SOKHOR Т.Е., IL’IN E.V., GONCHAROVA T.N., PETROVA A. A. Russians in Captivity: the Art of Surviving and Winning. — Былые годы. Российский исторический журнал. 2017, № 45 (3), с. 861—870.
      5. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 207— 215.
      6. Чему свидетели мы были... Кн. 2: 1938—1940. М. 1998, с. 389—390.
      7. АЛЕКСЕЕВ М. А., КОЛПАКИДИ А. И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 17—18.
      8. Российский государственный архив Военно-Морского флота (РГА ВМФ), ф. 249, оп. 1, д. 108, л. 417.
      9. Там же, ф. Р.-5, оп. 1, д. 169, л. 90.
      10. Там же, ф. Р-342, оп. 3, д.2, л. 11—11 об.; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921, с. 251—253.
      11. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 22, л. 3—50.
      12. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 650. В деле имеется документ, озаглавленный «Доклад начальника Иностранного отдела Морского Генерального Штаба капитана 1-го ранга Евг. Беренс», подпись-автограф на обоих экземплярах, без даты. Он представляет собой машинописный текст в двух экземплярах (1-й экз.: л. 4—6; 2-й экз.: л. 7—9). Он повторяет инструкцию. Без достаточных на то оснований О. Владимиров в статье «Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г.» (Родина. 2011. № 10, с. 15) относит этот документ к первым месяцам советской власти и выдает его содержание за новые направления ее деятельности. Причем в этом докладе Беренс, обращаясь к военно-морским агентам, требует, чтобы они в своей работе руководствовались «Инструкцией агентам» и «Инструкцией Иностранному отделу Штаба», а эти документы принимались еще при царской власти.
      13. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 650, л. 2. /161/
      14. Там же, л. 2об.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3.
      17. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      18. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 98, л. 125.
      19. Там же, л. 128.
      20. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 24—25.
      21. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 2,3; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25.
      22. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 4. Ю.Х. Тотров в своей статье «Из истории английской разведки в России» на с. 79 пишет, что Гойер являлся агентом российской военно-морской разведки, а на с. 92 — что он работал в морской контрразведке. Что, конечно, не одно и то же.
      23. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 12.
      24. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 6.
      25. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 8.
      26. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      27. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 10.
      28. Там же, л. 11.
      29. Там же, л. 12—13; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26—27.
      30. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 111.
      31. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 14—16; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27.
      32. Там же, л. 17.
      33. ЗДАНОВИЧ А.А. Организация и становление спецслужб Российского флота. В кн.: Исторические чтения на Лубянке 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.-Великий Новгород. 1999, с. 15; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 250, 298.
      34. ЗДАНОВИЧ А. А. Ук. соч., с. 15; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27—28.
      35. РГА ВМФ, ф. Р-342, on. 1, д. 901, л. 42. .
      36. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 53, л. 5.
      37. Там же, л. 4; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905—1921, с. 212.
      38. РГА ВМФ, ф. Р.-5, оп. 1, д. 171, л. 103.
      39. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 19.
      40. Там же, л. 20.
      41. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 658, л. 23.
      42. Там же, д.655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      43. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1. 655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      44. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 655, л. 1—2.
      45. Дело морского генерального штаба. Верховный трибунал. — Известия ВЦИК. 1919. 10, 11 апреля.
      46. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 31.
      47. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1.655, л. 2—4.
      48. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 114; ВЛАДИМИРОВ О.В., МОГИЛЬНИКОВ В.А. «Я — русский, Я — военный, Я — патриот». Деятельность отечественной военной разведки на примере службы российского морского агента в Швеции, Норвегии и Дании капитана 1 ранга В. А. Сташевского. — Военно-исторический журнал. 2004. № 4, с. 35—36.
      49. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с, 27.
      50. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 651, л. 3—4.
      51. Там же, д. 653, л. 7.
      52. Там же, л. 7—8; 5—6.
      53. Там же, д.652, л. 1—2,3—4.
      54. Там же, ф. Р-418, оп. 2—1, д. 101, л. 5.
      55. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 652, л. 5.
      56. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 101, л. 40.
      57. Там же, д. 54, л. 4, 46, 47.

      Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
    • Лосев К.В., Михайлов В.В. Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами // Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.
      By Военкомуезд
      К. В. Лосев, В. В. Михайлов

      Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами

      Лосев Константин Викторович — доктор экономических наук, декан гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения; Михайлов Вадим Викторович — доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения (ГУАП).

      Аннотация. Статья посвящена истории Первой мировой войны и революции в Закавказье. Авторы обратились к материалам английского Военного кабинета и заседаний Палаты общин британского парламента, посвященным ситуации в Закавказье, прежде всего в Баку — мировом центре нефтедобычи и стратегически важном портовом городе на берегу Каспийского моря. Изучение материалов английских архивов и публикаций стенограмм заседаний парламента позволяет ответить на ряд вопросов, которые прежде оставались за рамками советской и английской историографии.

      Ключевые слова: Октябрьский переворот в России, Брестский мир, распад Кавказского фронта Первой мировой войны, Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании, Палата общин парламента Великобритании, Азербайджанская демократическая республика, Бакинская коммуна, генерал Л. Денстервилль, турецкая интервенция в Закавказье.

      События, происходившие в Закавказье в 1918 г., представляют особый интерес для исторической науки, поскольку в них пересекаются /239/ практически все линии противоречий мировых держав, вызванные Первой мировой войной и русской революцией. Военные и политические перемены, связанные с образованием на обломках царской России самопровозглашенных государств, и политику признания и непризнания этих государств Советской Россией и европейскими державами важно анализировать еще и потому, что они могут рассматриваться во взаимосвязи с недавним распадом СССР и соответствующими геополитическими проблемами. Особенно любопытны в этой связи официальные документы английских военных и политических институтов, определявших в 1918 г. общую политику государства, споры и противоречия влиятельных военных и политиков, их компетентность в вынесении оценок и принятии решений, имевших важное стратегическое значения для страны и влияющих на ситуацию в регионах и мире в целом.

      Отпадение Закавказья от России и политика в отношении признания независимости Азербайджана, крупнейшего мирового центра нефтедобычи, на который жадно смотрели и страны Антанты, и страны Центрального блока, и, несомненно, лидеры Советской России, представляет собой любопытнейший вопрос истории, до сих пор не потерявший актуальности. Поскольку отечественная научная общественность до сих пор слабо знакома с документами английских архивов и публикациями парламентских заседаний Палаты общин и Палаты лордов Великобритании, можно сказать, что этот аспект исследован недостаточно, в основном по опубликованным международным договорам, подоплека заключения которых во многом до сих пор остается за рамками имеющихся исследований проблемы политики Великобритании относительно Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР) и Азербайджанской демократической республики.

      Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании и английский парламент в 1917—1918 гг. неоднократно рассматривали события в России и их влияние на военные действия против Османской империи. Первое оптимистичное впечатление от демократизации политической жизни России в результате падения царского режима, которое демонстрировало заседание Имперского военного совета 22 марта 1917 г., быстро рассеялось. Общие выводы, сделанные к лету 1917 г., были неутешительными. Миссия Артура Хендерсона указала на политическую слабость Временного правительства и влияние на военные решения стихийно образованных солдатских советов как на «главную опасность для политического и военного положения России», а также на все более усиливающиеся в обществе требования заключить сепаратный мир [1]. Неспособность России противостоять Турции беспокоила английское командование и политиков, особенно после провала Галлиполийской операции в конце 1915 г. и катастрофической сдачи в плен корпуса генерала Ч. Таунсенда в Кут-эль-Амаре летом 1916 г. [2] «Неудачи английской политики на Востоке продолжило падение проантантовского кабинета в Персии 27 мая 1917 г., который 6 июня заменил кабинет персидских националистов, выступивший с предложением к британскому и российскому Временному правительству вывести из страны свои войска» [3]. Намеченная на лето 1917 г. совместная российско-английская Мосульская операция против турецких сил в Месопотамии провали-/240/-лась [4]. На заседании Иосиного кабинета 10 августа 1917 г., посвяшеи-ного носиной политике в отношении совместных действий с Россией ш турецком направлении, говорилось: «Одними из наиболее разочаровывающих последствий русской рсволюнии стали события на турецком театре. Несмотря на блестящие операции в Месопотамии генерала сэра Стенли Мода, достигшего значительных результатов, неудача русского наступления позволила туркам сдержать нас на границах Сирии и Палестины... Общие выводы комитета, исходя из ситуации в России можно суммировать как следующие:

      a) будет правильным основывать наши планы, исходя из того, что русские не смогут усилить свою военную эффективность в этом году;

      b) нельзя отвергать возможность того, что Россия откажется продолжать войну предстоящей зимой, либо вследствие того, что правительство пойдет на сепаратный мир, либо поскольку солдаты откажутся оставаться в окопах» [5]. Британские военные опасались, что революционные события в России приведут к восстанию мусульман в российской армии на Кавказе, которое может охватить и индийские войска Британии в Месопотамии. Поэтому в октябре 1917 г. генерал Бартер даже просил российское Верховное командование «перевести магометанские части с Кавказского на какой-либо другой фронт» [6].

      Большевистский переворот в Петрограде еще более усугубил негативную для Антанты ситуацию на Кавказском фронте, а публикация Декрета о мире и заявление В. И. Ленина о том, что Советская Россия «не будет признавать договоров, заключенных Россией царской, и опубликует все документы европейской тайной дипломатии» [7], вдохновило турецких политиков и воодушевило турецкое общество на продолжение борьбы с англичанами. Характерно, что начавшаяся летом 1917 г. подготовка к заключению сепаратного мира между Великобританией и Османской империей была прервана военным министром Турции Энвером-пашой в феврале 1918 г. [8] Перемирие, заключенное между командующим Третьей турецкой армией Вехиб-пашой и командиром Кавказской армии генералом М. Пржевальским 5 декабря 1917 г. [9], хотя и не было признано большевистским правительством Советской России, фактически прекращало действия русских вооруженных сил в войне с Турцией. Заключенный большевиками с Центральным блоком Брест-Литовский договор (3 марта 1918 г.) прекращение войны на Кавказском фронте подтвердил и узаконил [10].

      Подписание Брестского мира изменило отношение правительства Великобритании к союзным обязательствам перед Россией, которые были даны царскому правительству. Если 6 февраля 1918 г. в «Кратком отчете о союзных обязательствах Британии перед союзниками» авторы секретного документа признавали российские права на турецкие территории по российско-английским соглашениям о Константинополе (март 1915 г.) и договору Сайкса-Пико (1916 г.), хотя отдельно упоминалось, что российское правительство не ратифицировало решения Парижской экономической конференции 1916 г., что ставило под вопрос участие России в судьбе турецкого государственного долга [11], то уже в начале марта, когда был заключен брестский мир, позиция английских военных и политических лидеров резко изменилась и «все /241/ договоры, заключенные Великобританией с царским правительством, перестали считаться обязательными в отношении правительства большевиков» [12].

      Брестский мир изменил и политическую ситуацию на Кавказе, поскольку возвращение Турции территорий до границ 1914 г. не устраивало народы Армении и Грузни. Созданный в ноябре 1917 г. Закавказский комиссариат, предполагавший, что судьбу Закавказья должно решать Всероссийское учредительное собрание, после разгона последнего большевиками [13] составил в феврале 1918 г. из бывших депутатов Учредительною собрания от трех национальных советов (армянского, грузинского и мусульманского) Закавказский сейм, принявший на себя законодательную власть в регионе до прояснения ситуации в России [14]. Сейм отказался признать Брестский мир, а турецкая интервенция в Закавказье с февраля 1918 г., имевшая целью силой занять территории, отходящие к Турции по условиям Брестского мира, привела к тому, что 22 апреля 1918 г. Закавказье объявило о своем отделении от России и образовании Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР), признавшей, по настоянию Турции, условия Брестского мира [15]. Таким образом, провозглашение независимости не помогло грузинским и армянским политикам сохранить территории [16], более того, Турция ультимативно потребовала от лидеров ЗДФР отвести свои войска за бывшую российско-турецкую границу 1877 г., передав Турции Карс и Батуми [17]. Споры о принятии ультиматума раскололи федерацию [18]. Грузия обратилась к Германии с просьбой взять ее под протекторат, чтобы помешать Турции отторгнуть от нее значительную территорию и важный морской порт, и 27 мая 1918 г. сейм констатировал распад ЗДФР [19]. 28 мая Национальный совет закавказских мусульман объявил об образовании независимой Азербайджанской демократической республики (АДР) [20].

      С первых дней после большевистского переворота и начала распада империи перед британскими политиками встала сложная задача: признавать ли фактическое отторжение Закавказья от России и образование на его территории независимого мусульманского государства или не признавать, поддерживая единство России, как призывали антибольшевистские силы в России, заявлявшие о сохранении союзных отношений с Антантой и непризнании Бреста.

      В меморандуме лорда Р. Сесиля, переданном в Военный кабинет 23 февраля 1918 г., говорилось, что 3 декабря 1917 г., согласно принятому правительством решению, антибольшевистские и проантантовские силы в России получили значительные суммы, однако никаких эффективных результатов это не дало. В результате в конце декабря было принято решение «продолжить неофициальные контакты с большевистским правительством в Петрограде, одновременно делая все возможное для поддержки антибольшевистских движений на Юге и Юго-востоке России и везде, где они еще возникнут». Причем, как писал Сесиль, если по этому поводу возникнут трения с большевиками, следует оставлять их протесты без внимания. Такую позицию Сесиль считал оправданной, и в феврале, например, он полагал, что отторжение Сибири, Кавказа и черноморских портов создаст большевикам «серьезные военные и экономические проблемы» [21]. /242/

      С другой стороны, в те же дни Военный кабинет получил сведения, что на Кавказе активно действуют турецкие агенты. Бюро разведки 27 февраля 1918 г. сообщало, что «тюркистская» пропаганда среди российских мусульман, особенно в Азербайджане, ведется агрессивно, а ее целью является отторжение Закавказья от России и присоединение к Османской империи. Разведка предлагала кабинету обратить внимание на сохраняющее политический вес общероссийское мусульманское движение, лидер которого, осетин Л. Цаликов, продолжает призывать мусульман Поволжья и Кавказа к сохранению «консолидированного Российского государства» [22].

      Таким образом, перед политиками и военными Великобритании на Кавказе ясно вставали образы двух врагов — российских большевиков и турецких «тюркистов» или «пантюрков». После заключения Брестского мира тон британских политиков изменился. Уже 11 марта 1918 г. Военный кабинет рассматривал возможность направления военных сил для оккупации важного черноморского порта Закавказье — Батуми, а также угрозу оккупации турецкими или германскими войсками Баку и возможность и даже необходимость «помощи русским против немцев в Баку» [23]. Еще в январе командование британских сил в Месопотамии наметило сформировать компактные силы, которые предполагалось направить в Северную Персию для предотвращения турецкой оккупации региона. Теперь эта цель была дополнена новой — походом на Баку. Командовать формирующимся отрядом было поручено генералу Л. Денстервиллю, отчего вся экспедиция получила название «Денстерфорс» [24]. 17 февраля 1918 г. Денстервилль прибыл в Энзели, где обнаружил Революционный комитет, объявивший, что Закавказское правительство является его врагом [25].

      В апреле и мае, когда в Закавказье происходили знаменательные события, связанные с самоопределением федерации и отдельных независимых государств, британский Военный кабинет был озабочен «панисламизмом» азербайджанских татар, которые, по сообщению «двух авторитетов, пользующихся доверием» армянской национальности, более фанатичны, нежели даже турки, и собираются «из центра заговора — Баку — организовать масштабные акции против армянского населения Закавказья» [26]. Можно отметить, что в это время в Баку власть находилась в руках большевиков, которых полностью поддерживал Армянский национальный совет как в Баку, так и в Тифлисе, где он составлял фракцию Закавказского сейма, и в конце марта — начале апреля 1918 г. именно армянско-большевистские вооруженные отряды устроили кровавый погром в мусульманских кварталах Баку с десятками тысяч жертв. 25 мая в Военный кабинет был представлен меморандум «О настоящих настроениях в Турции», в котором Департамент разведки утверждал, что турецкие лидеры после заключения Брестского мира полны надежд на расширение территории в Закавказье и уверены в силе Германии противостоять Антанте в Европе и защитить интересы своего союзника. Именно эти ожидания реаннексии территорий, отвоеванных Россией у Османской империи в 1877—78 и 1914—1917 гг., как говорилось в меморандуме, препятствуют попыткам турецкой оппозиции начать переговоры с Антантой [27]. Политическая ситуация в Закавказье английской разведке была /243/ известна до такой степени плохо, что Военный совет в апреле сделал заключение о необходимости налаживания телеграфной связи с Тифлисом и Тебризом в целях получения достоверной и своевременной информации о событиях в Закавказье и Северной Персии [28]. Показательно, что на переданное через Константинополь в столицы европейских держав сообщение о провозглашении Азербайджанским советом независимого государства, как и на переданное через Германию аналогичное грузинское заявление, английское иностранное ведомство не отреагировало.

      Так или иначе, ситуация в Закавказье была столь сложная, а интересы сторон так переплетены, что говорить о единой политике английского правительства в отношении различных закавказских властей не приходится. После распада ЗДФР и объявления о независимости Азербайджана ситуация в регионе еще больше усложнилась. 4 июня 1918г. правительство АДР заключило с Османской империей Договор о дружбе, который по сути поставил АДР в положение подданного Турции образования. Турецкое командование настояло на смене азербайджанского кабинета и роспуске Национального собрания, по условиям договора турецкие военные получили контроль над всеми азербайджанскими железными дорогами и портами [29]. В Гяндже, куда из Тифлиса переехало правительство АДР, начала формироваться Кавказская армия ислама, в которую вошли регулярные турецкие силы в количестве двух дивизий и азербайджанские соединения, формировавшиеся под контролем турецких инструкторов и укомплектованные турецким офицерским составом. Целью операции, ради которой создавалась армия, было отвоевать у большевиков Баку и создать единое Азербайджанское государство.

      6 июня Военный кабинет получил из Генерального штаба документ о возможном экономическом и военном значении Кавказа для стран германской коалиции. В нем указывалось, что кавказские ресурсы как в производстве зерна и мяса, гак и в добыче таких важных стратегических материалов, как грузинский марганец и бакинская нефть, могут заметно усилить экономику противника, а также что контроль над Кавказом «станет очередным шагом в реализации плана германских восточных амбиций. Их Багдадскую схему мы сумели нейтрализовать, но на Кавказе они могут найти альтернативу, а вместе с дунайским регионом владение кавказскими портами обеспечит им контроль над всем Черным морем. Следующим шагом после Кавказа станет выход через Каспий в Среднюю Азию» [30]. Важно отметить, что в самой Британии остро ощущалась нехватка бензина, так что в начале июля был издан специальный билль о нефтепродуктах и создан «Нефтяной фонд», ответственный за пополнение запасов этого стратегического военного сырья [31]. 17 июня было проведено совещание по среднеазиатским проблемам, на котором британские политики и военные приняли решение срочно принять меры к тому, чтобы прервать сообщение по Транс-Кавказской железнодорожной системе (Батум-Александрополь-Джульфа и Тифлис-Гянджа-Баку), находившейся к тому времени под полным контролем Германии и Турции [32].

      Угроза Индии, которая явно прослеживается в выводах и решениях экспертов, несомненно, ускорила решение начать военную операцию по защите Баку от турецкого наступления. Особенность ситуации с предотвращением занятия Баку турками или немцами была в том, что власть /244/ в Баку удерживал Бакинский совет, председатель которого С.Г. Шаумян признал Баку неделимой частью Советской России, следовательно, вести борьбу с врагами по мировой войне англичанам пришлось бы в союзничестве с большевиками. Можно утверждать, что сторонники признания власти большевиков среди английских политиков были. Причем не только среди военных, которых порой не смущали политические противоречия, если просматривалась военная выгода, но и в парламенте. Так, когда 24 июня 1918 г. в Палате общин обсуждался «русский вопрос», любопытное предложение об отношении к большевистскому правительству России высказал полковник Веджвуд, который в обстоятельном докладе сообщил, что президент США В. Вильсон склонен признать большевиков, и это ставит аналогичный вопрос перед британским правительством. «Это жизненно важный вопрос сегодня, поскольку Германия и в особенности Турция распространяют свое влияние через Россию, через Кавказ, через Туркестан до самых границ нашей Индийской империи. Сегодня усиливается их влияние в Персии и восточных провинциях Китая». Веджвуд предложил создать правительственную комиссию, целью которой должны стать мероприятия по улучшению отношений с Россией. Он высказал мнение, что необходимо убедить посланника М. Литвинова в том, что Россия должна обратиться к президенту Вильсону за помощью в борьбе с германской интервенцией, а любую попытку союзной интервенции в Сибири, на Севере или Юге России назвал бесплодной и вредной всему союзному делу. Кавказ в рассуждениях Веджвуда играл главную роль. Он утверждал, что принятие его предложения «особенно важно сегодня, когда англичане вынуждены перебрасывать свои силы с Месопотамского и Палестинского фронтов в Европу, чтобы удержать от германского наступления Западный фронт» [33]. Премьер Д. Ллойд-Джордж не стал комментировать предложение Веджвуда, но высказался по поводу российской проблемы, указав на хаотическую ситуацию с властью в границах бывшей империи [34]. В целом Палата общин оставила «российский вопрос» без каких-либо предложений правительству в отношении Кавказа.

      Военные в это время активно готовились к тому, чтобы не допустить турок и немцев в Баку. Переговоры с большевистскими лидерами Бакинской коммуны было поручено начать командиру английских сил в Персии казачьему атаману Л. Бичерахову, который после развала Кавказского фронта и мира с Турцией перешел на службу к англичанам. История этого «противоестественного» военно-политического союза отечественными исследователями достаточно хорошо изучена, однако что касается ее отражения в документах английских архивов, можно обнаружить, что материалов о решении Военного кабинета об отправке Л. Бичерахова в Баку нет. Оно полностью остается на совести командующего «Денстерфорс» генерала Л. Денстервилля. Денстервилль в своих мемуарах пишет: «Мы пришли к полному соглашению относительно планов наших совместных действий, на которые я возлагал большие надежды и о которых я здесь умолчу. Он (Бичерахов. — В. М.) вызвал большое изумление и ужас среди местных русских, присоединившись к большевикам, но я уверен, что он поступил совершенно правильно: это был единственный путь на Кавказ, а раз он только там утвердился, то и дело будет в шляпе» [35]. Знаменательное «умолчание» английского генерала оставляет историкам большой /245/ простор для фантазии. Примечательно и то, что председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян очень настойчиво убеждал большевистское руководство и самого В. И. Ленина н том, что Бичерахов симпатизирует большевизму и готов защищать Баку от турок [36], несмотря на то, что он являлся к этому времени кадровым английским генералом и получал для своего отряда продовольствие, амуницию, боеприпасы и деньги, что было хорошо известно С. Шаумяну [37].

      Л. Бичерахов был назначен командующим всеми войсками, которые смог мобилизовать совнарком для обороны Баку, хотя после прибытия из Астрахани большевистского отряда Г. Петрова последний был прикомандирован к Бичерахову в качестве комиссара. Этому странному военному тандему не удалось остановить турецко-азербайджанские силы Кавказской армии ислама, а 31 июля 1918 г. в Баку произошла смена власти. Бакинский совнарком был вынужден подчиниться решению Бакинского совета, передавшего власть новоизбранному органу, который первым делом принял решение о приглашении англичан для защиты Баку от турок, для чего в Энзели в тот же день была направлена делегация к генералу Л. Денстервиллю.

      Не случись в Баку политического переворота, в результате которого власть Бакинского совнаркома была свергнута и передана довольно странному учреждению, получившему наименование Диктатура «Центрокаспия», лидерами которого были бывшие члены Бакинской городской думы и главы совета моряков Каспийской военной флотилии, никакой английской экспедиции по спасению Баку проведено бы не было. Поэтому можно предположить, что целью Л. Бичерахова была не только военная помощь коммунарам в отражении турецкого наступления, но и подготовка смены власти в Баку.

      Это подтверждается той активной ролью, которую английский консул в Баку Р. Мак-Донелл играл в неудачной попытке свержения большевиков, разоблаченной 12 июня 1918 г. Существование планов Бичерахова и Денстервилля относительно смены власти в Баку могут доказать, скорее всего, лишь секретные документы британского разведывательного ведомства, пока нам недоступные. Секретность экспедиции Денстервилля подтверждает и то, что Военный кабинет практически ни разу не выносил на открытое обсуждение ее планы и цели, да и результаты неудачной операции по спасению Баку от германо-турок открыто не обсуждались. 15 октября 1918 г. на заседании Палаты общин разбирались вопросы присутствия английских войск в России, но когда либеральный депутат Кинг попросил дать «какую-нибудь информацию относительно сил, которые были направлены в Баку», спикер палаты ответил, что этот вопрос находится вне компетенции собрания [38]. Единственное, что позволили узнать депутатам, это то, что «все войска, бывшие в Баку, несмотря на значительные потери, были успешно выведены после героического сопротивления значительно превосходящим силам противника» [39]. Депутат Кинг 23 октября пытался узнать, была ли экспедиция в Баку санкционирована Генеральным штабом и одобрена советом Антанты. Па это депутат Макферсон заявил: «Ответ на первую часть вопроса утвердительный. Верховный совет Антанты определяет только общую политику, поэтому вторая часть вопроса некорректна» [40]. /246/

      Английская общественность была на удивление слабо знакома с событиями в Закавказье летом-осенью 1918 г., когда в Баку сражались силы «Денстерфорс», и даже депутаты парламента часто были вынуждены черпать информацию в прессе или из неподтвержденных источников. Так, 24 октября депутат Дж. Пиль спрашивал, какую позицию, дружественную или нет, занимали перед падением Баку и эвакуацией Денстерфорс местные армянские вооруженные силы. Р. Сесил ответил, что «в общественном мнении существует некоторое недопонимание относительно переговоров, которые вели с противником армянские лидеры в Баку. Правительство Его Величества было информировано, что эти переговоры были предложены генералом Денстервиллем, когда он увидел неизбежность падения города». На вопрос, почему из Баку пришло сообщение о предательстве армян, Сесиль не ответил, пообещав уточнить информацию [41].

      Можно быть уверенным, что если бы в Англии узнали, что Денстервилль сотрудничает с большевистским совнаркомом в Баку, это привело бы к скандалу и в правительстве, и в парламенте, поэтому падение Коммуны и взятие власти Диктатурой «Центрокаспия» в первую очередь было выгодно англичанам. Но в этой истории есть подоплека, на которую намекает тот факт, что Сесиль явно пытается оправдать действия армянских лидеров в Баку. Хорошо известно, что после распада ЗДФР Грузия приняла протекторат Германии, а Азербайджан практически стал политическим придатком Турции. В этих условиях Армения также пыталась найти для себя сильного иностранного защитника. Известно, что в июне армянская делегация была направлена в Вену с просьбой к австро-венгерскому правительству «взять под свою сильную защиту Армению» [42]. Однако в то же время армянские политики испытывали сильную тягу к Англии, среди лидеров Армении находилось немало англофилов. Поэтому не исключено, что и председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян, который находился в тесном контакте с лидерами Национального армянского совета в Закавказском сейме, а позже с правительством Армянской республики, вполне мог сочувствовать идее приглашения английских вооруженных сил для защиты Баку от турок. Одно письмо С. Шаумяна В.И. Ленину показывает, что председатель Бакинского совнаркома даже путает свои большевистские вооруженные силы с вооруженными силами дашнакской Армении. 23 мая 1918 г. он пишет: «Наши войска, застигнутые врасплох, не могут остановить наступление и 16-го сдают Александрополь. 17-го турки потребовали обеспечить им свободный пропуск войск в Джульфу, обещав не трогать население... Мы принуждены были согласиться на требования турок» [43]. Однако Карс и Александрополь в эти дни защищали вовсе не красные отряды коммуны, а национальные вооруженные силы дашнакского Армянского совета, входящие в состав армии «предательской» и «контрреволюционной» ЗДФР. С другой стороны, в Баку многие свидетели и участники событий называют войска коммуны просто армянскими.

      Хотя после падения коммуны С. Шаумян и печатал воззвания с проклятиями «дашнакам» и «контрреволюционерам», предавшим советскую власть английским империалистам, указанные выше факты, а также странное поведение совнаркома, добровольно сложившего с себя власт-/247/-ные полномочия 30—31 июля, позволяют предположить неискренность Шаумяна. В воззвании «Турецкие войска под городом», опубликованном в газете «Бакинский рабочий» 20 сентября, Шаумян обвиняет в падении коммуны и дашнаков, и командиров армянских вооруженных отрядов, и армянскую буржуазию, и шведского консула, и наемников английского империализма, проникших во флот, и «спасителя» Бичерахова. В этом же воззвании Шаумян, последовательно выступавший за развязывание гражданской войны, даже ценой жертв из «мусульманской бедноты» и угрозы перерастания гражданской войны в национальную резню, неожиданно заявляет, что Совет Народных Комиссаров «предпочел не открывать гражданской войны, а прибегнуть к парламентскому приему отказа от власти» [44]. Это очень непохоже на прежние его заявления, например в 1908 г.: «Мы отвергаем единичный террор во имя массового революционного террора. Лозунг «Долой всякое насилие!» — это отказ от лучших традиций международной социал-демократии» [45]. Не случайно И. В. Сталин, лучше других советских лидеров разбиравшийся в кавказских делах и непосредственно общавшийся с Шаумяном в дни Бакинской коммуны и ее падения, говорил в интервью газете «Правда»: «Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва... Они бросили власть, сдали ее врагу без боя... Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками» [46].

      В свою очередь, английские военные очень критично отозвались о действиях генерала Л. Денстервилля в Азербайджане. Главнокомандующий колониальными южно-африканскими войсками генерал-лейтенант Я. Сматс уже 16 сентября 1918 г., то есть на следующий день после падения Баку, представил в Военный кабинет секретный меморандум «Военное командование на Среднем Востоке», в котором написал: «Я оцениваю военную ситуацию на Среднем Востоке как очень неудовлетворительную... Если противник достигнет Центральной Персии или Афганистана к следующему лету, ситуация станет угрожать индийским границам... С этой точки зрения контроль над железной дорогой Багдад-Хамадан-Энзели и недопущение противника к Каспийскому морю является делом чрезвычайной важности. Баку уже наверняка потерян, но это не означает потерю Каспия... Ошибки наших командующих в этом регионе проистекают либо из некомпетентности, либо из неумения оценить ситуацию. Денстервилля послали в Баку для получения контроля над Каспием, но его усилия были потрачены, в основном, на другие предприятия» [47].

      После вывода английских войск из Баку и падения города под ударами сил Кавказской армии ислама британское правительство и общественность снова обеспокоилась темой «пантуранизма», угрожающего азиатским планам Англии в Закавказье и Средней Азии и, конечно же, алмазу в британской короне — Индии. Летом 1918 г. скорого крушения Турции и ее выхода из войны английские военные и политики не предполагали. Напротив, в августе Военный кабинет рассматривал планы мировой войны на 1919 год, причем некоторые эксперты утверждали, что следует иметь в виду и следующий, 1920 год. На заседании Имперского военного совета 1 августа 1918 г. Ллойд Джордж принял решение о разработке возможности вывода из войны Болгарии и Турции «дипломатическими /248/ мерами» [48]. О том же Я. Сматс говорил на заседании Имперского военного совета 16 августа. Он сказал, что не ожидает ничего хорошего от того, что война продлится в 1919 г., поскольку враг, даже медленно отступая на Западе, сможет сконцентрировать значительные усилия на Востоке, и он боится, что кампания 1919 г. тоже ничего не решит, и это подвергнет позиции Англии на Востоке еще большей опасности. И уж совсем безрадостно Я. Сматс смотрел на перспективы кампании 1920 г.: «Безусловно, Германия потерпит поражение, если война продлится достаточно долго, но не станет ли от этого нам еще хуже? Наша армия будет слабеть, и сами мы можем обнаружить, еще до окончания войны, что оказались в положении второсортной державы, сравнимой с Америкой или Японией». Сматс предлагал «сконцентрироваться на тех театрах, где военные и дипломатические усилия могут быть наиболее эффективны, т.е. против слабейших врагов: Австрии, Болгарии и Турции» [49].

      При этом английские военные и политики рассчитывали на то, что бакинский вопрос расстроит союзные отношения Турции и Германии. Для этого были основания, особенно после заключения 27 августа 1918 г. Германией дополнительного к Брестскому договора с Советской Россией, в котором Германия признавала Баку за Советами в обмен на поставку ей четвертой части бакинской нефти 50. Однако туркам германский МИД также предложил «сладкую пилюлю», пообещав в случае заключения Болгарией сепаратного мира с Антантой восстановить османское господство над этой страной. Об этом в Военный совет 4 октября сообщал политико-разведывательный отдел «Форин-офис» в меморандуме «Германо-турецкие отношения на Кавказе» II Таким образом, рассчитывать на распад германо-турецкого союза англичанам не приходилось, а соглашение немцев с большевиками можно было списать на тактическую дипломатическую уловку.

      Чтобы более компетентно воспрепятствовать протурецкой пропаганде на Востоке, разведывательному ведомству была дана задача подготовить подробное пособие по ознакомлению военных с «туранизмом» и «пантуранизмом», дабы показать все опасности этого движения для английской политики на Востоке. Довольно скоро было отпечатано объемное руководство, в котором были отражены история становления пантуранистской идеологии в Османской империи, обозначены все туранские народы, включая финно-угорские народности, тюркские народы Поволжья, Сибири, Китая, Средней Азии, Кавказа, Крыма [52]. Любопытно, что в число современных, по мнению авторов руководства, туранских народов попали русские летописные мещера и черемисы, а также совершенно былинные тептеры [53].

      Впрочем, новых «антипантуранистских» усилий англичанам прикладывать не пришлось. 30 октября 1918 г. на борту английского линкора «Агамемнон» было заключено перемирие между Османской империей и Великобританией [54], и Турция вышла из Первой мировой войны. Руководство по пантуранизму, напечатанное в ноябре, сразу же оказалось устаревшим. Политика Великобритании на Кавказе теперь имела перед собой другие цели: определиться в своих отношениях с белыми и красными вооруженными силами на Северном Кавказе и с признанием или непризнанием независимости Азербайджана, Грузии и Армении, которые /249/ объявили себя после поражения стран Центрального блока союзниками победившей Антанты. Эти задачи определяли споры и разногласия в Военном кабинете и парламенте Великобритании по «русскому вопросу» на Кавказе в 1919 году.

      Примечания

      1. National (British) Archives. War Cabinet (NA WC). CAB24/4. British Mission to Russia, June and July, 1917. Report by the Rt. Hon. Arthur Henderson, M.R P. 1—15, p. 6,12.
      2. МИХАЙЛОВ В. В. Противостояние России и Британии с Османской империей на Ближнем Востоке в годы Первой мировой войны. СПб. 2005, с. 123, 163.
      3. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов). — Клио. 2017, № 4 (124), с. 166—173.
      4. ЕГО ЖЕ. Российско-британское военное сотрудничество на севере Месопотамии в 1916—1917 гг.: планы и их провал. — Военно-исторический журнал. 2017, № 12, с. 68—73.
      5. NA WC. САВ24/4. Report of Cabinet Committee on War Policy. Part II. The New Factors. Russia, p. 107—108.
      6. ИГНАТЬЕВ А. В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль-октябрь 1917 г.). М. 1966, с. 371.
      7. МИХАИЛОВ В.В. Развал русского Кавказского фронта и начало турецкой интервенции в Закавказье в конце 1917 — начале 1918 гг. — Клио. 2017, № 2 (122), с. 143—152.
      8. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов), с. 171.
      9. ИГНАТЬЕВ А.В. Ук. соч., с. 13.
      10. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1. 7 ноября 1917 г. — 31 декабря 1918 г. М. 1959, с. 121.
      11. National (British) Archives. India Office Record (NA IOR). L/PS/18/D228. Synopsis of our Obligations to our Allies and Others. 6 Feb 1918.
      12. МИХАЙЛОВ B.B. 1918 год в Азербайджане: из предыстории британской оккупации Баку. — Клио. 2011, № 1 (52), с. 27.
      13. Декреты советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М. 1957, с. 335— 336.
      14. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии. Тифлис. 1919, с. 6—7.
      15. Там же, с. 221.
      16. МИХАЙЛОВ В.В. Османская интервенция первой половины 1918 года и отделение Закавказья от России. В кн.: 1918 год в судьбах России и мира: развертывание широкомасштабной Гражданской войны и международной интервенции. Сборник материалов научной конференции. — Тематический сборник международной конференции 28— 29 октября 2008 г. Архангельск. 2008, с. 186.
      17. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии, с. 310.
      18. Протоколы заседаний мусульманских фракций Закавказского сейма и Азербайджанского национального совета. 1918 г. Баку. 2006, с. 78—93.
      19. Документы и материалы по внешней политике..., с. 336—338.
      20. МИХАЙЛОВ В. В. Особенности политической и национальной ситуации в Закавказье после октября 1917 года и позиция мусульманских фракций закавказских правительств (предыстория создания первой независимой Азербайджанской Республики). — Клио. 2009, № 3 (46), с. 62—63.
      21. NA WC. САВ24/43/3725. Memorandum on Russia, by Lord R. Cecil. 18/E/128.
      22. NA WC. САВ24/43/ 3755. Turkey and other Moslem Countries. Weekly report by Department of Information. I8/OC/I6. /250/
      23. NA WC. CAB24/44/3882. British Intervention to Prevent Surrender of Batoum under Russo-GermanPeace Terms. 20/H/l.
      24. МИХАЙЛОВ В. В. Российские и британские вооруженные соединения в сражениях против турок при обороне Баку в 1918 г. — Клио. 2006, № 1 (32), с. 197—198.
      25. NA WC. САВ24/43/3721. Caucasus Situation. Telegram 52925 from D.M.I. to Caucasus Military Agent. 20/H/l.
      26. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Russia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      27. NA WC. CAB24/53/4701. Turkey. Memo by Political Intelligence Department “The Present State of mind in Turkey”. 18/0J/1.
      28. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Ruissia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      29. МИХАЙЛОВ В.В. К вопросу о политической ситуации в Закавказье на заключительном этапе Первой мировой войны. — Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2. Исторические науки. 2006. Вып. 4, с. 132.
      30. NA WC. САВ24/54/4883. Caucasus and its value to Germany. Note by General Staff. 18/E/98.
      31. NA WC. CAB24/56/5049. Draft of a Bill for obtaining Petroleum in the United Kingdom. 29/D/6.
      32. NA WC. CAB24/55/4940. Decision of conference on Middle Eastern Affairs held 17.6.18. at 10, Downing Street. 18/J/38.
      33. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 104. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 8 George V. House of Commons. Fifth Volume of Session 1918. Comprising Period from Monday, 17th June, to Thursday, 4th July, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—1984, col. 754—757.
      34. Ibid., col. 782.
      35. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Британский империализм в Баку и Персии. 1917—1918). Воспоминания. Тифлис. 1925, с. 164.
      36. ШАУМЯН С.Г. Избранные произведения в 2-х тт. Т. 2. М. 1978, с. 323—324.
      37. Там же, с. 343.
      38. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 110. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 9 George V. House of Commons. Eighth Volume of Session 1918. Comprising Period from Tuesday, 15th October, to Thursday, 21st November, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—3475, col. 13.
      39. Ibid., col. 279.
      40. Ibid., col. 765.
      41. Ibid., col. 889.
      42. «Мы обращаемся с покорной просьбой соизволить принять под свою мощную защиту нуждающуюся в этом Армению». Послание уполномоченного Армянской Республики А. Оганджаняна министру иностранных дел Австро-Венгрии И.Б. фон Райежу. 1918 г. (подг. текста, предисловие и примечания В.В. Михайлова). — Исторический архив. 2018, №5, с. 182—188.
      43. ШАУМЯН С. Г. Ук. соч., с. 279.
      44. Там же, с. 402—407.
      45. Там же, с. 259.
      46. ПУЧЕНКОВ А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). М. 2016, с. 153.
      47. NAWC. САВ24/63/5700/. Military Command in the Middle East. Memo by Lt.-Gen Smuts. 16 September, 1918.18/J/38.
      48. National (British) Archives. Imperial War Cabinet (NA IWC). CAB 23/44a. Committee of Prime Minister. Notes of Meetings. June 21 — Aug. 16. Minutes of a Meeting held at 10 Downing Street, S.W. on Thursday, August 1,1918 at 11 a.m.
      49. NAIWC. CAB23/145. Minutes of Meetings Aug. 13 — Dec. 311918. Minutes of a Meeting at 10, Downing St. on Wednesday, 14th August. 1918. /251/
      50. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1, с. 444.
      51. NAWC. САВ24/66/5908. Turco-German Relations over the Caucasus. Memorandum by Political Intelligence Department (4.10.1918. Turkey /006).18/OJ/14.
      52. NA IOR. L/MIL/17/16/25. A Manual on the Turanians and Pan-Turanianism. Nov. 1918. P. 1—258+maps.
      53. Ibid., p. 193—194.
      54. Международная политика в договорах, нотах и декларациях. Часть II. От империалистической войны до снятия блокады с Советской России. М. 1926, с. 188—190.

      Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.