Sign in to follow this  
Followers 0

Государственные деятели России Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский

   (0 reviews)

Saygo

Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.

В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

izvolsky.thumb.jpg.b132cf93816088c75b593

Александр Петрович Извольский

margarita.jpg.35ca78451873a73f5509f88dce

Маргарита Карловна Извольская

1916.thumb.jpg.aba7c0ad1f397faf71e7efdc0

Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола

Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.

Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.

Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.

Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.

По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.

Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.

Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.

Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.

Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.

Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.

Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.

В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.

Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.

В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.

Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.

В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.

Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.

Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.

Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.

В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.

Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.

Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.

Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.

Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.

К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.

На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.

Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.

С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.

В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.

Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.

Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.

Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.

Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.

Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.

В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.

Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.

В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.

На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84

В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.

Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.

План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.

Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.

Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.

В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.

Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.

Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.

В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.

В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.

Примечания

1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.

2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.

3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.

4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.

5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.

6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.

7. Там же, с. 96.

8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.

9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.

10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.

11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.

12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.

13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.

14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.

15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.

16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.

17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.

18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).

19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.

20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.

21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.

22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.

23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.

24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.

25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.

26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.

27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.

28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.

29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.

30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.

31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.

32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.

33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.

34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.

35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.

36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).

37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.

38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.

39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.

40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.

41. Там же, с. 13, 53 - 55.

42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.

43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.

44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.

45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.

46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.

47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.

48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.

49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.

50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.

51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.

52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.

53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.

54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.

55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.

56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.

57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.

58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.

59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.

60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.

61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.

62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.

63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.

64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.

65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.

66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.

67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.

68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.

69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.

70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.

71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.

72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.

73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.

74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.

75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.

76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.

77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.

78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.

79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.

80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.

81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.

82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.

83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.

84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.

85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.

86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.

87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.

88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.

89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.

90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.

91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.

92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.

93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.

94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.

95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.

96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.

97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.

98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.

99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.

100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback


There are no comments to display.



Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now



  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Искендеров П. А. Сербо-албанский конфликт осени 1913 г. и европейская политика
      By Saygo
      Искендеров П. А. Сербо-албанский конфликт осени 1913 г. и европейская политика // Вопросы истории. - 2017. - № 4. - С. 63-74.
      Публикация посвящена анализу ситуации в сербо-албанских отношениях накануне первой мировой войны в контексте балканской и европейской конфликтологии. Основное внимание уделено кризису осени 1913 г. между Сербией и Албанией и позиции России, а также других великих держав. Исследование базируется на неопубликованных документах из российских и зарубежных архивов.
      Балканский регион выступает в качестве одного из ключевых полигонов реализации различных сценариев межгосударственных, межнациональных, межконфессиональных конфликтов. Исторически присущая Балканскому полуострову межэтническая «чересполосица», сложности формирования государственности у проживающих здесь народов, вовлеченность великих держав — все это служило и продолжает служить питательной средой для разнообразных кризисов и конфликтов, как правило, угрожающих стабильности всей Европы. Одним из характерных примеров подобной модели развития событий стал сербо-албанский конфликт осени 1913 г., поставивший Европу на грань полномасштабной войны.
      В развитие договоренностей, завершивших Балканские войны 1912—1913 гг., великие державы потребовали от Сербии вывести свои войска из пределов предварительно определенных границ Албании, находившейся в то время под верховным управлением Международной контрольной комиссии. В ответ, 19 сентября 1913 г. сербское посольство в Санкт-Петербурге уведомило российский МИД о том, что «Сербия начала выводить войска их Албании, которые там остались только для того, чтобы лучше защитить сербскую территорию от нападений арнаутов (албанцев. — П. И.), пока в Албании не будут организованы нужные власти для обеспечивания (так в тексте. — П. И.) порядка на границе. Между тем по всей линии границы царят самые большие беспорядки. Вооруженные арнауты массами нападают на сербские войска и сербские власти. Сербское правительство имеет также достоверное известие, что готовится организованное, серьезное нападение на нашу территорию и что в Албании пробуют призвать к этому нападению и арнаутов, находящихся на нашей территории, и которые до сих пор были спокойны1.
      Сербское правительство не может терпеть эту анархию распространяемую из Албании с каждым днем все больше.
      Мы решили, с правом, запретить арнаутам всякое приближение к нашей границе и нашим рынкам пока не восстановится нормальное положение и пока арнауты не перестанут враждебно относиться к нашим пограничным властям.
      Кроме этого Сербия всякое новое вооруженное нападение силою остановит и, эвентуально, если пограничные стычки примут большие размеры, сербские войска должны будут вновь оккупировать некоторые стратегические пункты на албанской территории, которые окажутся нужным для обеспечивания нашей границы.
      Также потребуем уплату за те потери и расходы, которые будем иметь из-за таких беспорядков»2.
      В кабинете сербского премьера Николы Пашича не сомневались, что албанские лидеры при поддержке монархии Габсбургов готовят широкомасштабное нападение на сербскую территорию с тем, чтобы вовлечь в орбиту антисербских выступлений, охвативших присоединенные к Сербии районы, и тех албанцев, которые до сих пор сохраняли спокойствие. Однако жесткие действия самих сербских военных властей в присоединенных областях мало способствовали нормализации обстановки. Как следствие — внутренний и внешний фактор сработали одновременно, и антисербское восстание в области Люма к юго-западу от Призрена было усилено вторжением извне в новые границы Сербии албанских отрядов. 20 сентября 1913 г. албанские вооруженные отряды численностью до 10 тыс. чел. пересекли намеченную Лондонскими соглашениями сербо-албанскую границу по трем направлениям. Военные действия охватили как районы собственно Албании, все еще находившиеся под контролем сербских войск, так и территории Западной Македонии и Старой Сербии, которые, согласно решениям Лондонского совещания послов великих держав, были присоединены к Сербии. В последнем случае главными целями албанцев стали города Джяковица и Призрен.
      Во главе отрядов стояли известные албанские вожди: Иса Болетини, Байрам Цурри, Риза Бей, Элез Юсуф и Кьясим Лика. Они действовали по прямому распоряжению Исмаила Кемали, который заверил их в поддержке со стороны Австро-Венгрии и Италии и пообещал, что все занятые в результате наступления территории станут частью Албании. Непосредственное командование частями осуществляли офицеры болгарской армии.
      Единственным из албанских лидеров, кто отказался примкнуть к военной коалиции, стал Эссад-паша, проинформировавший о развитии событий и своей собственной позиции власти Белграда3.
      Находившиеся на границе малочисленные и слабо вооруженные сербские гарнизоны и несколько подразделений жандармов понесли серьезные потери и были вынуждены отступить. На южном направлении албанские отряды, ведомые болгарскими комитаджиями и четами Внутренней македонской революционной организации (ВМРО), сумели занять Охрид и Стругу и продвинулись к Гостивару. 22 сентября Дебар — город с пятнадцатитысячным населением — был занят шеститысячным албанским отрядом, а сербские силы, численностью в две роты, отступили к Кичеву4. Сербские власти сразу же заявили о присутствии в албанских отрядах иностранных офицеров, что подтверждалось собранными ими дипломатическими и иными свидетельствами. В частности, говорилось о тесных связях албанских лидеров с ВМРО и в частности с Янетом Санданским, который в целях подготовки совместного антисербского наступления несколько месяцев провел в Албании в сопровождении других лидеров ВМРО5.
      На северном направлении отряды под командованием Исы Болетини, Байрам Цурри и Кьясима Лики заняли Люму, осадили Призрен и на короткое время овладели Джяковицей.
      Совет министров Сербии 22 сентября издал распоряжение о дополнительной мобилизации резервистов и направлении практически всех находившихся в Южной Сербии сербских войск к Дебару, а также для занятия стратегических пунктов на албанской территории. Была мобилизована Моравская дивизия; два полка резервистов выдвинулись к границе с Албанией из Белграда и Крушеваца и составили сводную дивизию 6. В общей сложности в боевую готовность были приведены части, насчитывавшие до 75 тыс. чел. личного состава и имевшие на своем вооружении артиллерию7.
      В тот же день Австро-Венгрия через сербское дипломатическое представительство в Белграде довело до сведения правительства Сербии свое видение сложившейся опасной ситуации. Сербскому посланнику в Вене было заявлено, что причиной обострения обстановки в районе сербо-албанской границы стало восстание албанцев в новых границах Сербии: «эти мятежи и беспорядки вызвали албанцы»8. Однако их причиной стало то обстоятельство, что сербские войска «все еще удерживают некоторые области, которые принадлежат Албании»9. Кроме того, в вину сербским властям было поставлено закрытие рынков в приграничных с Албанией городах — в первую очередь, в Дебаре и Джяковице — которые албанцы «уже привыкли посещать и снабжаться на них тем, что им необходимо для жизни»10. Если бы сербские войска ранее были отозваны, не было бы нынешних беспорядков и инцидентов — утверждало внешнеполитическое ведомство Австро-Венгрии11.
      Тем временем, 23 сентября российский МИД получил от сербского посольства в Санкт-Петербурге следующее описание событий: «Албанцы атаковали нашу границу вдоль всего фронта, сразу же после того, как наши войска эвакуировали стратегические точки, которые мы занимали до настоящего времени, и которые мы оставили в результате вмешательства великих держав. Албанцы большими массами вторглись на нашу территорию и осадили Дибру (Дебар. — П. И.). Вслед за этим королевское правительство Сербии было вынуждено предпринять меры, упомянутые в предыдущем сообщении в адрес великих держав.
      Одновременно королевское правительство обращает внимание императорского правительства на присутствие среди албанцев болгарских офицеров и считает желательным выступить с энергичными требованиями в адрес временного албанского правительства или отдать необходимые распоряжения европейским властям в Албании с тем, чтобы болгарские офицеры были немедленно удалены»12.


      Албанцы, начало XX века

      Албанцы, д. Фьерза на берегу Дрины

      Раздел османской Албании во время первой Балканской войны

      Варианты границ Албании
      23 сентября российский консул в Битоли — коллежский совет­ник Н. В. Кохманский — телеграфировал на Певческий мост о новых успехах албанских отрядов: «Албанцы заняли город Дибру, покинутый сербскими властями. Сербские войска концентрируются и занимают доминирующие позиции, готовясь перейти в решительное наступление»13. На следующий день российский посланник в Белграде В. Н. Штрандтман сообщил, что «мобилизуется одна Моравская дивизия. Кроме нее к албанской границе выступили два полка мирного состава из Белграда и Крушеваца». А 25 сентября Кохманский дополнил картину: «Албанцы спустились по Дрину, остановившись перед Луковым. Местность Рекалар также занята ими. С запада замечены албанские банды, около двухсот человек, по хребту Ябланицы. Сербы насчитывают наступающих албанцев до двадцати тысяч, утверждают присутствие среди них австрийских офицеров и участие болгарских банд. Сербы готовятся к решительным действиям в Албании. Вновь назначенный командир будущей Битольской дивизии полковник Живанович примет командование»14.
      В Македонии албанским вооруженным отрядам удалось занять, помимо Дебара и Струги, такие крупные города, как Охрид и Гостивар. Под ударами албанцев пали также Пешкопея и Жировица.
      Как сообщал 23 сентября все тот же Кохманский, «большое число албанцев... заняли Пископи, в Дольной Дибре, вытеснив слабый сербский отряд, потерявший до двухсот человек. Спешно посылаются из разных центров войска; отсюда выступил батальон шестнадцатого полка с пулеметами. Ожидается серьезное столкновение при неблагоприятных для сербов условиях, ввиду полного переустройства управления на новых началах»15.
      В сложившейся ситуации правительство Сербии призвало Международную разграничительную комиссию не спешить с отправкой «на место» «ввиду обнаруживающегося движения албанцев на южной границе, несомненно находящегося в связи с событиями в Дибре»16. Кроме того, от внимания сербов и российского консула в Битоли Кохманского не укрылось, что «в качестве драгомана австрийского делегата прибыл из Вены профессор албанского языка, албанский агитатор Покмез. Сербы сообщают нам, что под видом кавасов отправляются влиятельные беи»17.
      Неспокойно было и на границах Черногории. 20 сентября — в день нападения албанских отрядов на Сербию — российский посланник в Цетинье А. А. Гире с тревогой сообщал в МИД о нижеследующем: «Судя по доходящим в миссию отрывочным сведениям, слух о постановленном на Лондонском совещании решении присоединить к Черногории пограничные малиссорские области Хоти и Груда вызвал среди населения этих областей некоторое брожение, выразившееся как в представленных им чрез свое духовенство петициях начальнику европейского оккупационного отряда в Скутари (Шкодер. — П. И.), так и в обычных для этих местностей приемах, а именно — в отдельных убийствах и грабежах.
      Как я уже имел честь сообщить по телеграфу, черногорское правительство обратилось к здешним представителям держав с нотой, в которой ходатайствует о принятии соответствующих мер к прекращению создавшегося положения. Не исключена возможность, что, не дожидаясь принятия таковых мер со стороны европейских держав, черногорцы предпримут карательную экспедицию против племен хоти и груда.
      Некоторым в этом отношении симптомом является производимая ныне мобилизация для сформирования 3000 отряда (по 60 человек из каждого черногорского батальона), который должен собраться в Подгорице 11 сентября (24 сентября по новому стилю. — П. И.). Впрочем, по официальной версии отряд предназначается для усиления гарнизонов в занимаемых черногорцами частях Санджака и, в особенности, в Дьяковице.
      Что касается положения дел вообще в Албании, то и тут, помимо сложной работы по организации управления страной, предстоят немалые затруднения ввиду растущего антагонизма между принадлежащими к различным исповеданиям отдельными группами населения. Так, в г. Скутари и в других албанских городах замечается некоторое проявление вражды между католиками с одной стороны и православными и частью мусульман с другой.
      За последнее время в императорскую миссию изредка поступали петиции от различных албанских общин. Петиции эти были отклонены с указанием, что со всеми подобного рода ходатайствами надлежит в настоящее время обращаться к европейским властям г. Скутари, а затем к представителям держав, которые будут в свое время назначены в Албанию, в том числе и к русскому.
      Я имел тем более оснований относиться с осторожностью к этим ходатайствам, что, по многим признакам, они внушаются не истинными нуждами просителей, а подсказываются последними агентами заинтересованных европейских и балканских государств.
      Создавшееся в Албании положение уже и теперь дает основание заключить, что державам и, в особенности, ближайшим образом заинтересованным из них, то есть Австрии и Италии, придется приложить немало усилий к установлению порядка и спокойствия в создаваемом новом государстве.
      При этом, поскольку я могу судить по доходящим до меня сведениям из Скутари и других албанских центров, а равно и из бесед с моими австрийским и итальянским коллегами, соперничество между этими двумя государствами на почве албанских дел, пока еще несколько сдерживаемое, должно в ближайшем будущем проявиться с большею силою, что, по крайнему моему разумению, может до известной степени облегчить нашу собственную задачу в албанском вопросе, освободив нас от необходимости активного вмешательства в связанные с ним дела, последствия которого, при заинтересованности в них черногорцев и сербов, точному учету пока не поддаются.
      В последнюю минуту перед отправлением курьера я получил доставленную вице-консульством в Скутари циркулярную телеграмму, с которой нотабли г. Дураццо (Дуррес. — П. И.) обратились к английскому адмиралу и к консулам всех держав. В телеграмме выражается ходатайство о перенесении резиденции правительства из Валоны (Влера. — П. И.) в Дураццо, об образовании нового кабинета, а также о скорейшем избрании князя и организации управления страной»18.
      В тот же день Гире послал в Санкт-Петербург еще более тревожную телеграмму — правда, речь в ней шла в основном о кадровых вопросах. Он «покорнейше» просил известить, «когда следует ожидать прибытия сюда Петряева. Развертывающиеся в Албании события требуют уже ныне пребывания в ней нашего представителя опытного и облеченного нужным авторитетом. Следить с успехом за ними отсюда миссия не имеет возможности»19.
      После занятия Дебара албанские отряды продолжили продвижение вглубь Сербии. 29 сентября в Люме произошло ожесточенное сражение передовых сербских постов 10-го полка с албанскими отрядами, в ходе которого сербы потеряли более 20 солдат и были вынуждены отойти к Бицану, а вслед за этим — к Люмской-Куле, так как отряды дебарско-малиссийских албанцев обошли сербские части с фланга в районе Топояна и создали реальную угрозу их окружения. При этом, как сообщал российский вице-консул в Призрене Емельянов, «арнауты дьяковской малиссии пока спокойны; предводители их полковники Риза-бей и Байрам-Цура просят сербов о скорейшем проведении границы, что, будто бы, положит конец массовым нападениям албанцев на сербов».
      Тем временем продвижение албанцев вглубь Сербии продолжилось. 1 октября, пройдя Топоян, они напали на роту сербов около Враничи, которой пришлось отступать с боем. Из Призрена в направлении Враничей было спешно отправлены три роты 18-го полка, а из Люмской-Кулы — три роты 10-го полка сербской армии. А 3 октября телеграф принес от находившегося в Призрене Емельянова еще более пугающее сообщение: «Восстали момляне и хасняне. Все усилия албанцев направлены к захвату с. Журы, где находится полевая батарея и пехота, защищающие подступ к Призрену. Артиллерийская стрельба не прекращается все время. В случае захвата с. Журы Призрену грозит серьезная опасность. Войск для защиты города недостаточно».
      В Вене сообщения о военных успехах албанцев вызвали неподдельную радость. Местная пресса восхваляла героизм албанских отрядов и требовала пересмотреть выработанную в Лондоне пограничную линию в соответствии с изменившейся военной ситуацией. Австро-венгерские дипломаты настаивали на том, что никакого вторжения извне не было, вооруженное выступление против сербских властей вспыхнуло в границах Сербии, и уже потом было поддержано албанцами с территории собственно Албании20.
      Воодушевленный подобной поддержкой Исмаил Кемали потребовал исключить занятые албанцами земли из состава Сербского королевства и даже предложил провести по этому вопросу референдум среди населения приграничных районов. В качестве гарантов его законности и демократичности он предложил использовать самих вооруженных албанцев.
      Однако плебисциту на штыках не суждено было осуществиться. В начале октября две сербские дивизии выступили из Скопье. Они остановили албанские отряды у села Маврово и вытеснили их за пределы Королевства. Вслед за этим сербские войска пересекли «лондонскую» сербо-албанскую границу в целях их преследования21.
      Тем не менее, потери сербской армии оказались значительными, вследствие высокой технической оснащенности албанских отрядов, имевших на своем вооружении артиллерию и, по сведениям сербских официальных лиц, подчинявшихся командованию иностранных офицеров, под руководством которых и были достигнуты первоначальные успехи. По мнению сербского правительства, в подготовке вооруженных албанских выступлений принимали участие представители ряда иностранных государств, в первую очередь, Австро-Венгрии и Болгарии, о чем свидетельствовали перехваченные сербскими представителями шифрованные телеграммы, направлявшиеся болгарскими офицерами, находившимися в Албании (в частности, в Дурресе) через Каттаро, Сараево, Будапешт и Бухарест в Софию. По сообщению сербского поверенного в делах в Риме, итальянское правительство также не отрицало присутствия среди албанцев иностранных офицеров. Что же касается косвенных данных о причастности к этим событиям итальянской стороны, то сербский кабинет решил не придавать им особого значения, несмотря на полученное от митрополита Дурреса Якова сообщение об уступке Австро-Венгрией и Италией центральному албанскому правительству артиллерийских орудий и другого вооружения, захваченного итальянскими войсками в Триполи в ходе итало-турецкой войны22. Одновременно на сербское правительство произвело весьма благожелательное впечатление доверительно сообщенное маркизом А. ди Сан-Джулиано сербскому поверенному в делах в Риме пожелание его правительства, чтобы Сербия обнародовала заявление об отсутствии у Королевства каких-либо агрессивных намерений в отношении Албании. По мнению итальянского министра иностранных дел, подобное заявление, с одной стороны, предоставило бы великим державам возможность успокаивающим образом воздействовать на правительство Австро-Венгрии, а с другой — облегчило бы для самой Сербии занятие тех районов Албании, которые она считает жизненно важными для обеспечения безопасности своей границы. Сербское правительство последовало данному совету, и 2 октября 1913 г. было опубликовано его заявление23.
      Разгромив вторгшиеся на территорию Сербии албанские отряды, королевское правительство распорядилось о закрытии для албанцев рынков в приграничных сербских городах — в первую очередь, в Дебаре и Джяковице. Как сообщал из Белграда Штрандтман, сербское правительство «считает эту меру необходимой не только для действий против албанцев, но и ввиду брожения среди сербских мусульман»24. По словам военного министра М. Божановича, имевшего встречу со Штрандтманом, обстановка в районе боевых действий сложилась весьма серьезная, и она может потребовать новой крупномасштабной экспедиции в Северную Албанию. Он, также как и ранее Спалайкович, выразил уверенность в том, что Австро-Венгрия воздержится от каких-либо враждебных в отношении Сербии шагов, так же как и ослабленная недавней войной Болгария. Одновременно министр иностранных дел Сербии попросил Штрандтмана довести до сведения российского внешнеполитического ведомства, «что Моравская дивизия, двинутая против албанцев, по мере возможности не переступит линии Черного Дрина. Остальные мобилизованные войска предназначаются для охраны порядка в стране»25.
      Озабоченный сложившейся ситуацией, а также судьбой оказавшегося под угрозой сербского займа министр финансов Сербии Л. Пачу, временно исполнявший обязанности председателя Совета министров, призвал находившегося в отпуске Пашича немедленно вернуться к исполнению своих обязанностей в надежде, что он найдет выход из создавшегося положения и сумеет избежать нежелательных в данный момент политических осложнений26.
      Однако антисербская кампания, инициированная державами Тройственного союза, уже набирала обороты. 3 октября российский поверенный в делах в Берлине Броневский телеграфировал: «Из разговора с Яговым по поводу албанских дел узнал, между прочим, что германский посланник в Белграде сделал там в дружественной форме аналогичное с австрийским и итальянским представителями заявление о необходимости для Сербии не сходить с почвы Лондонских постановлений. В том же смысле высказался он и здешнему сербскому поверенному в делах, уехавшему ныне на несколько дней в Белград».
      В тот же день наметилась определенная ясность и в перспективах деятельности Международной разграничительной комиссии. Ее председатель, российский военный агент в Черногории, генерал-майор Н. М. Потапов сообщил в Цетинье, что «на основании доклада топографов и по обсуждении общего положения дел на месте комиссия постановила испросить одобрения правительств на решение ея начать работы от Охриды». В связи с этим, все делегаты направили в свои страны идентичные телеграммы следующего содержания: «Комиссия, изучив вопрос о пункте, с которого она начнет свои работы, большинством голосов предлагает выбрать таковым южную часть границы Охридского озера. Она решила, что каждый из делегатов телеграфирует своему правительству и испросит, не имеется ли возражений против этого проекта с точки зрения политической ситуации. Комиссия будет готова покинуть Скутари к 10 октября (по старому стилю. — П. И.). В случае принятия ее проекта комиссия просит известить Сербское правительство и заинтересованные власти».
      Говоря об австрийском, итальянском и болгарском факторах в обострении обстановки на сербо-албанской границе, следует упомянуть и о факторе греческом. В секретной телеграмме от 25 сентября 1913 г., посвященной данному вопросу, российский поверенный в делах в Белграде Штрандтман писал:
      «Сербский поверенный в делах в Афинах сообщает, что Венизелос (глава греческого правительства. — П. И.) весьма озабочен ходом переговоров с Турцией об островах, известиями о мобилизации в Малой Азии и выговоренным себе Турцией правом оккупировать еще в течение двух месяцев отходящие к Болгарии территории, чтобы иметь непосредственный доступ к греческой границе. Объявленная в Греции приостановка демобилизации вызвала сильное неудовольствие населения. Венизелос поэтому обращает внимание сербского правительства на желательность соблюдения осторожности в албанском деле, но с своей стороны принимает меры к отпору албанцев в случае их движения на юг и разрешил перевозку сербских войск по железной дороге чрез Салоники на Битоли»27.
      С другой стороны, в беседе с представителем Санкт-Петербургского телеграфного агентства В. Сватковским, состоявшейся в Вене 4 октября 1913 г., Пашич следующим образом недвусмысленно резюмировал позицию своего правительства в отношении событий на сербо-албанской границе: «Во всяком случае, стратегические пункты мы займем, а там увидим»28. Характерным проявлением подобного подхода явилось открытие, правда, без прямого указания самого Пашича, на албанской территории вблизи Охридского озера, сербского таможенного поста29.
      Помимо негативной реакции в правительственных кругах великих держав, в первую очередь, в Австро-Венгрии, резкое обострение ситуации на сербо-албанской границе вызвало новую волну критики в адрес Сербии на страницах европейской, прежде всего, австро-венгерской и германской, печати. По словам центрального органа австрийской Христианско-социальной партии газеты «Райхспост», «порядки на сербо-албанской границе царят возмутительные, если великие державы не заступятся заблаговременно за неприкосновенность Албанского государства, то кровопролитие примет угрожающие размеры. Ведь нельзя же признать уничтожение албанцев сербами за нормальный порядок в Албании»30. А газета «Дойче тагесцайтунг» полагала, что обострение сербо-албанских отношений могло повлечь за собой серьезное обострение всего комплекса международных отношений в Европе, в силу того, что балканские государства, по ее словам, весьма неохотно очищают «временно оккупированные ими территории»31.
      Через несколько дней в номере от 27 сентября 1913 г. газеты «Райхспост», которая еще раз привлекла внимание своих читателей к проблеме сербо-албанских отношений, подчеркивалось, что «во вновь завоеванных сербами областях господствует небывалое и возмутительное отношение к католическому населению»32. По мнению газеты, которое имело достаточно широкое распространение в общественно-политических кругах Австро-Венгрии, сербское правительство стремилось заключить соглашение с Ватиканом исключительно в целях борьбы с австро-венгерским покровительством по отношению к католическому населению присоединенных к Королевству областей33.
      По мере развития кризиса на сербо-албанской границе, в Белград стали поступать неблагоприятные для Сербии известия из соседней Болгарии, где была проведена частичная мобилизация, повышена боеготовность войск, находившихся на сербо-болгарской границе, а также активизировалась деятельность болгарских агитаторов среди населения Македонии, которое предупреждалось о вероятном новом вооруженном столкновении двух государств и побуждалось к восстанию в случае появления болгарских войск на территории Сербии. В результате, сербское правительство было вынуждено, предвидя массовые выступления протеста в присоединенных к стране областях, помимо направления подкреплений на сербо-албанскую границу, еще больше увеличить количество мобилизованных воинских частей и разместить отдельную дивизию на оборонительных позициях на Овчем Поле, приведя в полную боевую готовность в общей сложности более 75 тыс. чел. с соответствующими артиллерийскими частями34.
      В это же время значительно усилились антисербские настроения в Турции, на что сербскому поверенному в делах в Берлине указал германский имперский канцлер Т. Бетман-Гольвег, еще раз настоятельно посоветовавший Белграду не вмешиваться в албанские дела35.
      В самой Сербии, в связи с вышеуказанными событиями, общественное мнение и политические круги пришли в сильное возбуждение и призвали правительство предпринять самые решительные меры против албанцев, что привело к возникновению серьезного внутриполитического кризиса. Оппозиционные депутаты в скупщине потребовали от кабинета Пашича представить всесторонний отчет о своей деятельности и наказать тех должностных лиц, по вине которых безопасность государства была поставлена под угрозу. Реальная возможность отставки нависла над военным министром Божановичем и министром финансов Пачу, не пожелавшим в свое время выделить необходимые кредиты на содержание дополнительных воинских контингентов в южных областях Сербии. Правительство нашло, однако, возможность возложить всю ответственность за кризис на бывшего ближайшего помощника воеводы Путника генерала Ж. Мишина, подготовившего, по мнению правительственных кругов, непродуманный план размещения сербских гарнизонов вдоль сербо-албанской границы, имевшей протяженность около 500 км36. Король Петр издал указ о его увольнении, что, в свою очередь, вызвало новую волну протестов и нападок на кабинет Пашича, положение которого, в свете предстоявшего открытия заседаний скупщины и готовившихся оппозиционными партиями запросов по вопросам внутренней и внешней политики, потеряло прежнюю устойчивость37.
      В сербском правительстве существовали два взгляда на стоявшие перед страной насущные задачи. С одной стороны, присутствовало понимание необходимости использовать мирную передышку, наступившую после двух Балканских войн, для того, чтобы организовать административное управление, создать судебные власти, пограничную и иные службы в присоединенных к Сербии областях, а с другой, — и этот взгляд превалировал — среди членов правительства существовало твердое убеждение в том, что «Австро-Венгрия и Италия не дадут порядку водвориться в Албании и, что, следовательно, необходимо теперь же добиваться исправления установленной на Лондонской конференции послов, невыгодной для Сербии в стратегическом и экономическом отношениях, границы»38.
      Тем временем, итальянский поверенный в делах в Сербии, по поручению маркиза А. ди Сан-Джулиано, передал сербскому правительству еще одно настоятельное указание итальянского кабинета соблюдать крайнюю осмотрительность в албанских делах, ибо военная партия в Австро-Венгрии оказывала энергичное давление на свое правительство с целью побудить его предпринять решительные действия против Сербии. В ответ Спалайкович отметил, что Сербия вынуждена предпринимать решительные действия ввиду угрожающей ей со стороны Албании опасности и добавил, что отношение Австро-Венгрии к этому вопросу ему безразлично, ибо венское правительство, по его мнению, не решится на активные выступления. Одновременно сербское правительство получило аналогичные советы и от Германии. Бетман-Гольвег заявил сербскому поверенному в делах в этой стране, что Австро-Венгрия ищет удобный повод для вмешательства в балканские дела, и что Россия в данных условиях не окажет поддержку сербским устремлениям39.
      Европа была не просто шокирована непрекращающимся кровопролитием на Балканах, только-только переживших две разрушительные войны. Сами европейские дипломаты уже слишком устали от многомесячных дискуссий вокруг принципов сербо-албанского разграничения и не были намерены вновь погружаться в эту проблему. Пройдет несколько месяцев, и британский министр иностранных дел Э. Грей 4 июня 1914 г. заявит своему посланнику в Риме, что Сербии нечего искать в Албании — по крайней мере «до тех пор, пока уважается граница Албании, установленная международным решением»40. Сербо-албанский конфликт миновал свою острую фазу, правда, ненадолго...
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.
      1. Документи о спољној политици Краљевине Србије. К. VI. Св. 3. Београд. 1984, с. 306.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2091, л. 20-21.
      3. Документи о спољној политици Краљевине Србије 1903—1914. К. VI. Св. 3. Београд. 1986, с. 347, 351, 359, 378, 379, 406, 418.
      4. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 254; д. 531, л. 346, 348.
      5. Документа..., к. VI, св. 3, с. 537. К. VII. Св. 1. Београд. 1986, с. 191-192, 335-336, 478.
      6. БАТАКОВИН Д. Есад-паша Топтани и Србија 1915 године. In: Србија 1915 године. Београд. 1986, с. 305.
      7. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 3341, л. 370; ф. Канцелярия. 1913, оп. 470, д. 113, л. 370, 371.
      8. Документа..., к. VI, св. 3, с. 356.
      9. Ibidem.
      10. Ibidem.
      11. Ibidem.
      12. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2091, л. 31.
      13. Там же, л. 35.
      14. Там же, л. 45.
      15. Там же, л. 34.
      16. Там же, л. 50.
      17. Там же.
      18. Там же, л. 23.
      19. Там же, л. 24.
      20. Документа..., к. VI, св. 3, с. 407—409.
      21. ХРАБАК Б. Арбанашки упади и побуне на Косову и у Македонией од краја 1912. до краја 1915. године. Врање. 1988, с. 52—64.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 386.
      23. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 168—170; д. 531, л. 367.
      24. Там же, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 371.
      25. Там же, л. 378.
      26. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 167. Заключенный правительством Сербии с консорциумом французских банков контракт на пятипроцентный заем в 250 млн франков сроком на 50 лет был подписан 8 сентября 1913 года.
      Согласно данному документу, размер немедленного аванса составил 20 млн франков, причем 8 млн должны были быть выплачены уже 9 сентября. С сербской стороны заем был гарантирован доходами сербских государственных монополий, дававших в течение предыдущих лет до 13 700 000 франков чистого свободного остатка, который и должен был послужить основой для покрытия годовых взносов по заключенному займу, предусмотренных в размере 12 500 000 франков по процентам и 1 200 000 франков по платежам (там же, л. 153). Однако сам процесс котировки займа затянулся до начала 1914 г., в первую очередь, вследствие осложнения внешнеполитического положения Сербии из-за ее политики в албанском вопросе. Там же, д. 531, л. 467.
      27. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 373.
      28. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 2907, л. 4.
      29. Там же, д. 531, л. 360, 369.
      30. Reichspost. 24.IX.1913.
      31. Deutsche Tageszeitung. 24.IX.1913.
      32. Reichspost. 27.IX.1913.
      33. Ibidem.
      34. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 170; д. 531, л. 349.
      35. Там же, д. 531, л. 362.
      36. Там же, д. 530, л. 171, 180а.
      37. Там же, л. 163.
      38. Там же, д. 531, л. 350.
      39. Там же, л. 352.
      40. Цит. по: ЕКМЕЧИН М. Ратни циљеви Србије 1914. Београд. 1973, с. 31
    • Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку
      By Saygo
      Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 108-124.
      В публикации на основе широкого круга исторических источников рассматривается жизнь и деятельность выдающегося политического лидера Бенина Матье Кереку (1933—2015), который сделал попытку построить марксистское государство в сердце Западной Африки. Статья содержит подробный анализ причин провала Кереку на пути некапиталистического развития, а также его выбора в пользу подлинной демократии, гражданских свобод и рыночного хозяйства.
      В 1933 г. на севере французской колонии Дагомея в Западной Африке родился мальчик, которому суждено было сыграть особую роль в истории своей страны. Семья Кереку принадлежала к малочисленной народности сомба, христиан по вероисповеданию, при мусульманском большинстве на данной территории1. Мальчика крестили и нарекли Матье в честь святого пророка Матвея. Биография Кереку богата необычными приключениями, примерами гуманности и благоразумия, резкими переменами идейных ориентиров. Он трижды входил в президентский дворец, три раза начинал жизнь с чистого листа. Сначала в качестве военного адъютанта действующего президента, проще говоря, слуги в военном мундире. Второй раз Кереку в чине майора с автоматчиками за спиной ворвался во дворец, узурпировав власть на многие годы. Под его руководством Дагомея стала на путь строительства социализма на основе марксистско-ленинской теории. В третий раз Кереку вошел в тот же дворец под звуки торжественных фанфар как свободно избранный народом президент и два срока (10 лет) восстанавливал частную собственность и плюралистическую демократию2.
      В общественном сознании африканцев образ Кереку амбивалентен — он обладает как сакральными, небесными, так и земными символами. Мальчик Мат родился под знаками двух начал — христианского и языческого, автохтонного. Последнее означало, что семья принадлежала к тотему Хамелеон. «Позади каждого человека — его тотем», — говорят африканцы. Это означает, что сначала появились зооморфные предки и только много времени спустя их потомки приобрели образ человеческий. «Тотем позволяет в архаичном мировоззрении связать данный человеческий коллектив с территорией проживания, прошлое с настоящим, культурное и социальное — с природой»3. В африканской мифологии Хамелеон олицетворяет собой не только изменчивость, но и выдержку, неторопливость, мудрость. С юности Кереку следовал правилу короля Акабы, третьего по счету правителя Бенина: «Медленно и тихо хамелеон поднимается на вершину баобаба». Здесь, где благодаря культу вуду так сильна вера в мистику и колдовство, тотем Хамелеона значил очень многое.
      Столь же полным скрытых смыслов было имя Матвей. Библейский Матвей, будучи сборщиком налогов, не только решительно последовал за Христом, но до конца жизни проповедовал неверующим слово Божие. Он написал первое евангелие, где утверждал, что Иисус есть подлинный Мессия. Перед концом жизни он стал первосвященником эфиопской церкви, что связало его с Африкой4. Святой Матвей, небесный покровитель, и его земной архетип Хамелеон подсказывали Кереку линию поведения в жизненных ситуациях — решительность при максимальной осторожности, готовность к компромиссу при встрече с непреодолимыми препятствиями.
      Ни о семье Кереку, ни о его ранних годах жизни нет достоверных сведений. Можно предположить, что семья была бедной и многочисленной, как все другие в деревне. В детстве мальчик пас коз на склонах окружающих холмов. Затем отец решил, что хотя бы один из его отпрысков достоин лучшей доли и должен получить образование. Матье был привезен в Натитингу, центр провинции Атакора, и отдан в школу, где директором был педагог Юбер Кутуку Мага, также сомба по происхождению. Позже он станет первым президентом независимой Дагомеи. Учился мальчик отлично, поражая окружающих находчивостью, быстротой реакции и, в то же время, рассудительностью в принятии решений.
      Понимая, что окончание школы не гарантирует юноше продвижение в жизни, его покровитель Мага посоветовал связать свою жизнь с армией. Или, возможно, Кереку увлекла офицерская карьера по примеру двоюродного брата Мориса Куандете, который, приезжая домой, щеголял в новеньком мундире курсанта французской офицерской школы. В 14 лет Мат сбежал из школы и пристал в качестве «сына полка» к дагомейской роте, дислоцированной в г. Кати (ныне Мали). Затем он вместе с частью был переведен в г. Сен-Луи (Сенегал), а завершил свое образование, общее и военное, во французских училищах в Фрежюсе и Сан-Рафаэлло. Получив звание капрала в 1954 г. и младшего лейтенанта в сентябре 1960 г., он около года служил во французской армии.
      После возвращения на родину в августе 1961 г. Кереку был назначен адъютантом президента республики, бывшего директора школы Маги. Так впервые он вошел в пышное здание бывшего губернатора колонии, а теперь президента, и познакомился с закулисной стороной дагомейской политической жизни. То, что он увидел и узнал, его сильно огорчило — не такой он представлял свою, теперь уже независимую, родину. Нищета и неграмотность — внизу, казнокрадство, мелкие страсти, злые сплетни — наверху. Страна была разделена на три региона, где доминировали три почти равные по силе политические группировки с тремя лидерами. Север представлял Мага, юго-восток — Суру Миган Апити, а центр и юго-восток — Жюстен Ахомадегбе. Логика борьбы заставляла их играть на политическом поле «двое против одного».
      На президентских и парламентских выборах в декабре 1960 г. победил список Дагомейской партии единства (ПДЮ), лидерами которой были Мага и Апити, набравшие более 2/3 голосов избирателей. Партия Ахомадегбе — Дагомейский демократический союз (ЮДД) — оказалась в оппозиции, а вскоре и вовсе была запрещена. Летом следующего года был принят 4-летний план развития страны. Выступая с его обоснованием в парламенте, Мага назвал сумму в 30 млрд фр. будущих капиталовложений, причем 50% из них должны были пойти на сельское хозяйство, 30% на инфраструктуру и 20% на образование и здравоохранение. Предполагалось, что финансирование плана пойдет, главным образом, из внешних источников. Намерение правящей партии, продолжал далее президент, — построить в Дагомее динамичный социализм, позволяющий рационализировать систему производства и обращения для того, чтобы обеспечить справедливое распределение богатств на благо народа»5.
      О том, что в правительстве Дагомеи есть сторонники социалистического выбора, стало известно в Москве. Дипломатические отношения между Дагомеей и СССР были установлены 4 ноября 1962 г. как результат визита Апити в Москву.
      Радужным планам построения «африканского социализма» при сотрудничестве с социалистическими странами, но за деньги капиталистов, не суждено было сбыться. В Дагомее росла нищета, пошли вверх цены на товары и продукты первой необходимости. Государственный долг приближался к астрономической сумме в 1 млрд франков. Падение производства экспортных культур правительство пыталось компенсировать сокращением государственных расходов. Были увеличены прямые и косвенные налоги, сокращена зарплата служащим, заморожены выплаты другим категориям работников. На требования профсоюзов власти ответили репрессиями, во время демонстраций несколько человек были убиты. В такой накаленной обстановке командующий армией полковник Кристоф Согло совершил переворот и взял власть в свои руки.
      Президент Мага потерял свой пост, и вместе с ним из президентского дворца выдворили его адъютанта лейтенанта Кереку. Последний был переведен в войска на незначительный пост командира взвода. Снова началась казарменная жизнь, но вывод из случившегося он сделал: командующий войсками, нарушив конституцию, присягу и устав, изгнал с его поста демократически избранного президента. Этот акт станет дурным примером для других амбициозных офицеров, которые в будущем повторят путь Согло. Для себя Кереку решил идти на подобный шаг лишь в случае крайней необходимости.
      Правление полковника Согло, вскоре ставшего генералом, длилось чуть больше четырех лет, с 28 октября 1963 до 17 декабря 1967 года. Как и Мага, его бывший патрон, Кереку находился в оппозиции к военному режиму. Он был недоволен, прежде всего, кадровой политикой в армии, так как офицеры-северяне не продвигались по службе. Кроме того, их было ничтожно мало — всего 16 на 74 южан6. Такая диспропорция нарушала хрупкое равновесие между регионами, которое пыталось наладить Согло, вела к дискриминации выходцев из северных провинций — Атакоры и Боргу. Кроме того, Кереку был недоволен не всегда тактичным поведением иностранных военных инструкторов (в Дагомее находились военные миссии Франции, Китая, Израиля)7. Против военного сотрудничества с Израилем резко выступали офицеры-мусульмане, все уроженцы двух северных провинций. Кроме того, офицеры-патриоты возмущались тем, что в армии низкая дисциплина, мало военных занятий, редко проводятся маневры. Офицеры страдали от безделья и скуки. Строго говоря, да- гомейская армия не предназначалась для защиты страны от внешнего врага; ее скрытой функцией было — служить сверхполицией на случай народных восстаний. Однако в силу ряда причин именно вооруженные силы превратились в главный фактор нестабильности.
      Во-первых, офицеры получали высокое жалование и считали себя особой кастой. Многие из них питали непомерные личные амбиции. Во-вторых, казармы, как правило, располагались в крупных городах — Котону, Порто-Ново, Виде, Параку, где солдаты и офицеры тесно общались с местным населением. Там они подвергались быстрой политизации со стороны различных радикальных организаций8. В-третьих, подготовка и переподготовка офицерского корпуса за границей, главным образом во Франции, приводила к тому, что дагомейцы нередко воспринимали радикальные взгляды и становились адептами левых групп и сект. Да и в самой Дагомее они могли встретить таких агитаторов — просоветских, прокитайских, проалбанских марксистов, анархистов и т.д. Это были французские специалисты по линии международного сотрудничества: на 1960 г. их насчитывалось полтысячи человек. К 1965 г. их число сократилось до 246 чел. вследствие отъезда врачей и среднего медицинского персонала. Зато увеличилось количество преподавателей (до 141 чел.), а именно они были наиболее политически активными9. Неудивительно, поэтому, что студенты университета и старшеклассники всегда первыми шли на митинги, демонстрации, начинали забастовки. Общение с гражданской молодежью, таким образом, также повышало политическую активность офицеров. Не последнюю роль в радикализации дагомейского общества в целом и молодежи в частности сыграла советская радиопропаганда на Африку.
      Между тем, военный режим генерала Согло близился к своему бесславному концу. Президент взял кредиты во Франции, ФРГ, Швейцарии, Италии, у международных финансовых учреждений и разных фондов на миллиардные суммы. Всего к концу 1964 г. общий долг Дагомеи зарубежным кредиторам достиг 6,5 млрд фр. и продолжал расти10. Уже в конце 1966 г. министр финансов Нисефор Согло (однофамилец главы государства) в газетном интервью признал: «Финансовое состояние страны критическое, даже катастрофическое»11.
      В середине декабря 1967 г. ситуация в Дагомее накалилась до предела. В стране была объявлена всеобщая забастовка, профсоюзы требовали сокращения налогов и улучшения продовольственного снабжения при снижении цен. Когда 16—17 декабря в столице шли непрерывные совещания высших чинов армии, капитан Кереку с группой младших офицеров и ротой парашютистов захватил виллы четырех высших офицеров, сторонников Согло. На следующий день по радио выступил главарь путчистов майор Куандете и объявил о свержении президента и роспуске правительства. Вскоре в победившей хунте произошли перестановки: президентом стал полковник Альфонс Аллей, а Куандете — главой правительства12. Рядом с премьером часто можно было видеть капитана Кереку, который стал председателем Военного комитета бдительности, впрочем, без особых возможностей контроля за правительством. Был создан чрезвычайный военный трибунал, прошла чистка чиновников-коррупционеров. Однако режим строгой экономии расхода государственного бюджета вызывал массовое недовольство. Началась проверка трудовой дисциплины — патрули следили за своевременным выходом госслужащих на работу. Нарушителей или штрафовали или подвергали 10-дневному аресту, а злостных — увольняли13. Однако напряженность в стране не спадала.
      Находясь в безвыходном положении, военная хунта летом 1968 г. решила самораспуститься и передать власть гражданскому президенту. Выбор пал на бывшего министра иностранных дел Зинсу. Ему удалось усидеть в высоком кресле лишь полтора года. В конце 1969 г. его свергла новая хунта во главе с неугомонным Куандете. Первым делом узурпатор расправился со своим недавним соперником — Аллей был осужден военным трибуналом на 10 лет заключения, но через два месяца амнистирован и назначен на высокий пост в Министерстве обороны. Подобного издевательства над правосудием трудно было себе представить, неудивительно, что Дагомея заслужила обидное название «больного человека Африка». Стало ясно, что практика военных переворотов и «чрезвычайки» изжила себя. Военные у власти показали себя плохими менеджерами; не обладая ни специальными знаниями, ни соответствующим опытом, они превращались в марионеток своих гражданских помощников и советников. Международные кредиторы требовали стабилизации политической обстановки и рационального использования получаемых займов. Местные профсоюзы бунтовали, протестуя против роста цен и налогов.
      Хунта, пребывая в полной политической изоляции, нашла оригинальную формулу перехода к гражданскому правлению — создание президентской коллегии из трех наиболее авторитетных политиков — Мага, Апити, Ахомадегбе — каждый из которых правил бы страной в течение двух лет. Первым оказался Мага, и ему 4 мая 1970 г. была передана вся полнота власти, так как он исполнял одновременно функции главы государства и правительства14. Одним из первых декретов нового президента был арест и отдача под суд «хронического заговорщика» Куандете; он был осужден на 20 лет заключения. Другие меры касались нормализации экономической жизни Дагомеи. Был уменьшен с 25% до 5% налог на зарплату госслужащих, наполовину сокращен налог на пенсионеров, а также на крестьян15. Ситуация в стране на некоторое время нормализовалась.
      Все эти драматические события происходили без участия капитана Кереку, который два года (1968—1970) находился на курсах штабных офицеров во Франции. Здесь было не менее интересно, чем на родине: в мае 1968 г. страну потрясли студенческие волнения в Сорбонне. Франция стояла на пороге гражданской войны — левые активисты атаковали как правительство генерала Ш. де Голля, так и коммунистическую партию. Кереку внимательно следил за событиями; не исключено, что он общался с молодыми офицерами, носителями левых взглядов. В скором времени все увиденное, прочитанное и услышанное во Франции послужит Кереку материалом для разработки программы переустройства родной страны.
      После возвращения в Дагомею Кереку получцл звание майора и был назначен командиром элитного десантного батальона, расквартированного в г. Вида, а с июля 1970 г. — еще и заместителем командующего сухопутными войсками. Страна, между тем, продолжала бунтовать при странном политическом режиме, названным «трехголовым чудовищем». Экономическое положение оставалось тяжелым, но не катастрофическим. Проведя положенные два года у кормила государства, Мага в мае 1972 г. благополучно передал власть очередному президенту Ахомадегбе. Впрочем, в печати появились сообщения о коррупции министра финансов, но наружу не выплыло ничего особенного. Кризиса в стране не было, тем более неожиданным прозвучало по радио Котону в три часа пополудни 26 октября 1972 г. выступление майора Кереку. Он сообщит, что власть в Дагомее переходит в руки армии. «Вооруженные силы отобрали назад то, что им принадлежало», — сказал он. Президентская коллегия, этот «настоящий монстр, раздирается внутренней борьбой, авторитет государства исчез». В заключении своей речи Кереку зачитал состав нового правительства — в него вошли 4 майора, 7 капитанов и один унтер-офицер16.
      Первые решения новой хунты были продиктованы обстановкой, направлены на укрепление собственной власти и недопущение контрпереворота. Кереку, объявивший себя президентом и главой правительства, а также министром обороны и плана, вскоре заявил, что армия не делает политики; она занята лишь экономическим и социальным восстановлением страны. В правительственном вестнике печатались первые декреты: о составе нового правительства, задержании сановников прежнего режима (бывшие президенты Мага, Апити и Ахомадегбе без суда сидели в тюрьме до 1981 г.), о посылке комиссаров во все провинции. Из армии были удалены соперники Кереку — полковники Аллей и де Суза, майоры Хашеме, Сумару, Родригес и Джонсон17. В начале следующего года Аллей и Хашеме, а также 10 военных и гражданских лиц (среди них и французы) были арестованы за попытку переворота18.
      Первые два года Кереку уделил наведению в стране элементарного порядка и одновременно поиску социально-политической модели на перспективу. Концентрация власти в его руках сопровождалась удалениемчиз состава руководящей верхушки несогласных, потенциальных соперников и левых экстремистов. Первым потерял свой пост министра капитан Н. Бехетон, прослывший марксистом и не скрывавший своих просоветских взглядов. За полтора года состав правительства менялся трижды, но свои посты сохраняла тройка левых радикалов из лагеря в Виде — майор Мишель Алладайе (министр иностранных дел), капитан Жанвье Асогба (министр гражданской службы) и капитан Мишель Аикпе (министр внутренних дел и безопасности). Первым ушел Асогба: в январе 1975 г. он поднял мятеж, был разбит и осужден, а летом того же года при невыясненных обстоятельствах погиб Аикпе. Долгое время в кабинете министров вторым лицом пребывал майор Бартелеми Оуэнс, министр юстиции, сторонник консервативной линии.
      Поначалу казалось, что кроме националистической фразеологии, новая хунта не сможет предложить ничего нового и, в конце концов, будет сметена очередным дворцовым переворотом. Однако в закрытых кабинетах президентского дворца шел напряженный поиск социальной и политической модели на перспективу, сталкивались различные идеологические направления, рассматривались разные варианты развития страны. Персональный состав этого мозгового центра известен лишь приблизительно, но ясно одно — организатором и вдохновителем его был сам президент.
      Наконец, 30 ноября 1974 г., Кереку закончил подготовительный этап и выступил на исторической площади Гохо в Абомее с программной речью, всколыхнувшей всю страну. Президент объявил о социалистическом выборе дальнейшего развития и добавил: «Философским фундаментом и путеводным ориентиром нашей революции является марксизм-ленинизм»19.
      Подобный выбор многими в Бенине был принят с восторгом. Для подобной эйфории показательно мнение министра труда, лейтенанта Адольфа Биау, высказанное на международном профсоюзном форуме. Он раскритиковал пессимистический взгляд на возможность построения социализма в Африке: «... Наш континент богат, особенно сырьевыми материалами. Мы должны отбросить мысль, что Африка бедна, наша задача состоит в воспитании ради развития; эту цель мы можем достичь, лишь уничтожив колониальные и постколониальные структуры, которые сохраняются в наших странах... Этого можно добиться изменением менталитета. Поэтому моя страна желает создать нового гражданина, свободного от комплексов и от всех поверхностных атрибутов..., чтобы вести политику самообеспечения»20.
      Уже в декабре 1974 г. последовали указы о национализации некоторых секторов экономики: страхового дела, обеспечения нефтепродуктами. Была установлена монополия государства на транзит товаров через территорию страны. На всех предприятиях создавались комитеты защиты революции. В интервью бенинской газете во вторую годовщину провозглашения социалистического выбора Кереку заявил, что главная причина отсталости страны — контроль всех жизненных секторов со стороны иностранного монополистического капитала и международного империализма. «Что сделано?», — спросил президент и ответил: «Сейчас государство обеспечивает импорт-экспорт товаров широкого потребления, в частности, госкомпания Сонакон осуществляет монополию на ввоз, хранение, транспортировку и продажу нефтепродуктов. В финансовом секторе государство приняло на себя банковские институты и страховые общества. Под контроль государства перешли электро и водоснабжение по всей стране. Кроме того, установлена государственная монополия на реэкспорт продовольственных товаров — риса, сахара, зерна, сгущенного молока»21.
      Следует, однако, учитывать, что экономика Бенина в течение всего революционного процесса оставалась многоукладной. Повышать удельный вес государственного сектора становилось все труднее из-за сопротивления прежних собственников, которых нередко поддерживали профсоюзы, и нехватки капиталов для выплаты компенсаций. В пик огосударствления госпредприятия давали лишь около 31% производимой в стране промышленной и сельскохозяйственной продукции.
      Строгие меры экономии поначалу дали положительный результат. Дефицит бюджета стал медленно уменьшаться: в 1971 г. он составлял 1,7 млрд фр., в 1972 — 845 млн, в 1973 — 1,6 млрд, в 1974 — 741 млн франков22. Темпы экономического роста, однако, отставали от прироста населения. Так что для экономического состояния НРБ в эти годы вполне подходит слово стагнация.
      Как и требует социалистическое хозяйство, власти внедряли плановость на всех уровнях производства — от сельскохозяйственного кооператива и артели ремесленников, завода, фабрики, фирмы до всего государственного механизма. Первый Госплан был сверстан на 3-летний период.
      Кроме того формировалась новая вертикаль власти. Создавались революционные советы снизу доверху; высший совет получил название Национального совета революции (НРС), который стал играть роль предпарламента. В апреля 1974 г. был принят декрет о создании революционных советов в провинциях, округах, городах и местных коммунах23.
      Одним из этапных событий бенинской революции стало создание новой партии. Партия народной революции Бенина (ПНРБ) была создана 30 ноября 1975 г. волевым методом, по корпоративному принципу подбора членов в различных общественных организациях и группах населения и по произвольно выбранной квоте. В мае следующего года ПНРБ приняла программный документ «Заявление о генеральной линии партии и этапах бенинской революции»24. В кратком предисловии были названы деятели, которые, по мнению бенинцев, положили основы революционной борьбы трудящихся масс. Это — Маркс, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин. Пленум ЦК образовал конституционную комиссию, которая подготовила проект основного закона для обсуждения; в него внесли 115 поправок25.
      После создания ПНРБ президент Кереку в предновогоднем обращении определил три главные задачи: «объединить наше сознание на базе нашей марксистко-ленинской идеологии»; «производить, чтобы обеспечить себя и создать резервы»; «революционизировать все наши государственные институты». Он дал подробный перечень заданий партии и государственной власти на новый 1976 год. Каждая крестьянская семья должна выращивать две продовольственные культуры и одну — на экспорт или для нужд местной промышленности. Каждое учебное заведение обязано выращивать сельскохозяйственные продукты в таком количестве, чтобы в конце учебного года покрыть не менее 20% бюджетных расходов на свое содержание. Каждое предприятие и государственное учреждение, каждый воинский гарнизон должны иметь земельный участок или ферму и их обрабатывать. Кереку объявил также о мерах по улучшению жизни трудящихся: зарплата в государственных и смешанных предприятиях увеличивалась на 14%; кроме того планировалось выдать половину замороженных в январе 1973 г. авансов. Задача на 1977 г. была еще более трудной — удвоить производство, превратить Бенин в национальную строительную площадку, распространить на все слои населения революционное и патриотическое воспитание. По примеру Китая и Кубы вводилась обязательная трудовая повинность. Госслужащие должны были посылаться на низовую социальную практику на два-три месяца в одну из 300 сельских коммун изучать проблемы производства, воспитывать крестьян и т.п. Несколько позже была введена обязательная гражданская служба молодежи продолжительностью 12 месяцев26. О результативности подобных мер, впрочем, нигде не сообщалось.
      В январе 1977 г. нормальный ход законотворчества и строительства партии и государства внезапно был прерван нападением вооруженных наемников, прибывших рано утром на транспортном самолете и захвативших аэропорт Котону. Как установила позже специальная миссия Совета Безопасности ООН, общее количество нападавших превышало сто человек, среди них преобладали европейцы, но были также африканцы. Захватив автотранспорт, они тремя группами двинулись в город и атаковали президентский дворец с целью убийства Кереку и захвата власти. Однако в 150—200 м от дворца они были встречены плотным огнем сил безопасности. Поняв, что дело обречено на провал, они в панике вернулись на аэродром и улетели в неизвестном направлении. Вся операция длилась не более трех часов27.
      Победа над наемниками радикализировала революционный процесс и подняла политический авторитет ПНРБ и ее лидера. В условиях народного одобрения Кереку провел через предпарламент новую конституцию страны. В ее преамбуле говорилось: «Великое революционное движение национального освобождения, начатое 26 октября 1972 г., привело к победе... В ходе гармоничного развития исторического процесса достигнуты важные завоевания, которые позволят неуклонно вести наш народ к решающим победам во всех областях». Главная цель движения — построение нового, социалистического общества28.
      Революция стоит чего-нибудь лишь тогда, когда успешно отражает наступление врагов, внутренних и внешних. Этот афоризм вполне применим и к перипетиям бенинской революции. Проблема защиты нового строя остро стояла все время правления Кереку с 1972 по 1991 год. В его выступлениях, собранных в отдельную книгу «По пути строительства социализма» он назвал всех врагов страны. Особую ненависть Кереку вызывали «вчерашние военные — местные слуги кровавого империализма», а также феодалы, под которыми он понимал старейшин, вождей, сельских богатеев, знахарей и колдунов. Феодалы на селе, говорил он, «берут штурмом местные ревкомы, избираются делегатами и даже мэрами. Местные революционные власти почти полностью парализованы реакционными силами феодалов. Революция на деле не проникла в деревенскую массу... Под влиянием феодалов находятся представители старых партий, вся неоколониальная интеллигенция и часть молодых интеллектуалов, играющих под прогрессистов»29.
      Самыми опасными врагами Кереку, однако, считал молодых левых радикалов и латентных путчистов в своей армии. Уже в 1974 г. в Дагомее появилось несколько молодежных организаций, выдвинувших лозунги левее, чем Кереку.
      Самой опасной среди левых групп оказалась подпольная Коммунистическая партия Дагомеи (КПД), выросшая из небольшого кружка под историческим названием Союз коммунистов. Это была сталинистская, проалбанская организация, считавшая Кереку карикатурой на марксиста-ленинца.
      Что касается военных заговорщиков, то три наиболее опасные попытки свалить Кереку закончились провалом. Тюрьмы Бенина, впрочем, пополнялись не только за счет заговорщиков в мундирах, но, главным образом, молодежью за принадлежность к запрещенной КПД. Возникла парадоксальная ситуация: марксисты и ленинцы преследовали коммунистов, причем власть в стране находилась в руках социалистов. Из-за такой путаницы «Манифест Коммунистической партии» в партийной прессе не распространялся.
      В своих выступлениях Кереку постоянно возвращался к вопросам идеологического воспитания как широких народных масс, так и подрастающего поколения. Красной нитью его выступлений проходила мысль — создать человека нового типа: патриота, революционера, трудолюбивого работника, готового служить народу и революции. В средней школе было введено изучение трех классических работ по обществоведению — Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре», «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса и «О государстве» В. В. Ленина30.
      К 1985 г. восходящая линия бенинской революции завершилась. Об этом свидетельствовали два события — майские выступления студентов и решения II съезда ПНРБ, принятые в ноябре. Перед этим, в 1984 г., Кереку был переизбран парламентом на второй 3-летний срок президентом и назначил новое правительство. 10 апреля 1985 г. правительство отменило обязательное трудоустройство выпускников университета и профтехнических училищ, что означало появление тысяч дипломированных безработных. Диплом, бывший прежде входным билетом в социальный лифт, превратился в пустую бумажку. Отпала мощная мотивировка молодежи к обучению, что вызвало бурю негодования у студентов, их родителей и педагогов. 5 мая в крупных городах Бенина прошли многочисленные демонстрации протеста, в столкновении с полицией двое молодых людей погибли. Кереку принял крутые меры: два министра, ректор и проректор университета, директора школ были уволены, чтобы успокоить общественное возмущение. Также из университета отчислили 18 анархо-гошистов31.
      Большие проблемы возникли в партийном строительстве. Об этом говорилось на II съезде ПНРБ в ноябре 1985 года. Центральная тема дискуссии — создание сильной и влиятельной авангардной партии. В своем докладе Кереку осудил кампанию экономического саботажа внутренней и внешней реакции. От партийных органов он потребовал сделать выводы из событий апреля-мая, когда, по его словам, масса студентов пошла за кучкой анархистов и левых экстремистов, которыми манипулировала местная и международная реакция. Но главный упор председатель ЦК сделал на критику недостатков в партийном строительстве. «Мы создали, — признал он самокритично, — партию функционеров, а не масс». ПНРБ очень слаба количественно (сказано без цифр), распределена неравномерно по территории страны, во многих местах отсутствуют партийные ячейки. Как важнейшую задачу он назвал «...изучение марксистско-ленинской теории, великих классиков Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. В экономике следует сосредоточить основные усилия на стратегических направлениях — сельском хозяйстве, энергетике, строительстве путей сообщения».
      Говоря на съезде о тяжелом экономическом положении, Кереку не погрешил против истины. «С 1980 г. по 1987 г. НРБ переживает замедление темпов экономического роста», — так начинался отчет Бенина на 2-й Конференции ООН по наименее развитым странам. ВВП рос на 1,7% в год, при замедлении до 1,1% в 1986 г. и падении на 3,6% в 1987 году. Государственный долг, внутренний и внешний, достиг колоссальной суммы в 324 млрд франков. Кооперация сельского хозяйства полностью провалилась32.
      Внешняя политика НРБ была не более успешной, чем внутренняя. Приоритетными стали отношения с двумя странами: Франция давала деньги, СССР снабжал идеями и опытом социалистического строительства. До этого отношения между Дагомеей и СССР были на самом низком уровне. Они оживились только после провозглашения курса на строительство социализма. Первая миссия доброй воли во главе с министром иностранных дел Алладайе имела место в марте 1975 года. На секретариате ЦК КПСС регулярно обсуждались вопросы обмена с бенинскими товарищами партийными, государственными и общественными делегациями.
      Кульминационным актом советско-бенинской дружбы — и в то же время ее заключительным аккордом — стал визит в Москву президента Кереку. После многих заграничных поездок в страны Европы, Азии и Америки, после встреч с Мао, Ким Ир Сеном, Каддафи, Мобуту и Чаушеску его беседы с М. С. Горбачёвым и А. А. Громыко не были чем-то экстраординарным. Но поездка в СССР приобрела особое значение как последняя надежда на получение существенной финансовой поддержки перед лицом надвигавшейся катастрофы. Увы, надежды Кереку не оправдались. Визит состоялся с 21 по 27 ноября 1986 г. и предполагал подписание как общего заявления, так и конкретных соглашений. В Москву Кереку прибыл в трех ипостасиях — председателя партии, президента и главы правительства. В заключении визита была подписана «Декларация о дружбе и сотрудничестве между СССР и НРБ». В ней — ничего конкретного, затертые словесные штампы, характерные для такого рода дипломатических документов. В итоговом коммюнике подчеркивалось, что советская сторона «будет и впредь с учетом реальных возможностей оказывать помощь бенинскому народу». «Посильная помощь» с учетом «реальных возможностей» на обычном языке означала, что СССР финансировать бенинский социализм не будет в силу известных причин. И хотя Кереку в беседе с Громыко неосторожно сказал, что «СССР — главный партнер на пути к социализму», ничего существенного, кроме горячего одобрения, из Москвы он не привез33. Визит, вне сомнения, развеял последние иллюзии бенинцев и показал им, что СССР занят собственными делами, и рассчитывать впредь на него нельзя. Как бы в противоположность этой бесплодной поездке можно привести поведение ФРГ, которая в 1977 г. списала Бенину все долги, а на текущий 1986—1987 финансовый год обещала 38 млн марок помощи и еще 25 млн марок технического содействия34.
      Ровно через три года после посещения Москвы председателем ПНРБ в стране начался демонтаж военного социализма. В декабре 1989 г. в авторитетном журнале «Уэст Африка» была опубликована статья под красноречивым заглавием «От Берлина до Бенина». Журнал писал, что волна перемен прокатилась по всему миру, везде терпят крах государства социалистической ориентации. Режим Кереку никогда не был подлинно марксистским; это была ловко состряпанная мимикрия. В том же номере публиковался репортаж о посещении Порто-Ново. Журналист был поражен — в правительственных кабинетах пусто, потому что чиновники, не получающие жалование несколько месяцев, ежедневно отправляются на демонстрации протеста. Университет и лицеи закрыты, молодежь бунтует. В городе грязь, запустение, разруха35.
      Спустя месяц после сноса Берлинской стены и за две недели до бесславного конца Чаушеску, 7 декабря 1989 г., на заседании политбюро ЦК ПНРБ ее председатель Кереку открыто признал, что марксизм-ленинизм отброшен как ошибочный выбор. Он обещал подготовить вскоре новую демкратическую конституцию с политическим плюрализмом и гражданскими свободами. Он также высказался за освобождение всех политзаключенных и возвращение эмигрантов. Вскоре, как бы в награду за правильный поступок, Бенин получил от МВФ первый заем в 27 млн долларов36.
      Заявление Кереку было вызвано предреволюционной ситуацией в стране; она стояла на пороге гражданской войны. Армия колебалась, но все еще была готова выполнять приказы президента. Учреждения не работали, фабрики и заводы стояли, демонстрации и митинги шли ежедневно. Как выразился исследователь Дж. Джогансен, это было «революционное конструктивное сопротивление». В закрытом для печати режиме шли совещания членов правительства с авторитетными общественными деятелями. Роль главного миротворца пала на примаса католической церкви, архиепископа Изидоро да Сузу. Позже он вспоминал, что поведение Кереку в той взрывоопасной обстановке было достойно истинно верующего христианина: «Я должен сказать, что восхищаюсь Кереку не за его ошибки, творимые в течение 18-летнего правления, а за его поведение во время конца этого мрачного времени и в переходной период»37. Кереку публично признал свои грехи и покаялся в них38.
      После многочисленных встреч и переговоров было решено собрать общенациональную конференцию для решения всех злободневных и перспективных вопросов. Она состоялась с 19 по 28 февраля 1990 года. На ней были представлены 52 политические партии (КПД бойкотировала совещание), социопрофессиональные корпорации, женщины, молодежь, старейшины, представители культов — всего около 500 человек. Вел заседания архиепископ И. де Суза. По итогам совещания была отменена конституция 1977 г., создан предпарламент — Высший совет — и образовано новое правительство. Кереку остался президентом, но лишился реальной власти39.
      Прежняя Партия народной революции Бенина, насчитывавшая всего 2 тыс. членов (на 2 млн трудоспособного населения) в мае 1990 г. трансформировалась в Союз сил прогресса (ЮФП), а ее руководителем стал никому не известный адвокат Мишуди Дисуди. Тогда же был опубликован проект новой конституции, по которой Бенин становился многопартийной президентской республикой. Основной закон утвердили на референдуме в декабре того же года40.
      Новая конституция означала конец военно-марксистской диктатуры и коренным образом отличалась от предыдущей. В преамбуле с большим пафосом провозглашены принципы и ценности либеральной плюралистической демократии. Она гласит: «Мы, бенинский народ,
      — подтверждаем наше решительное неприятие любого политического режима, построенного на произволе, диктатуре, несправедливости, коррупции, взяточничестве, на регионализме, непотизме, узурпации власти и личной власти;
      — выражаем наше твердое желание защищать и охранять наше достоинство в глазах всего мира и вновь найти свое место и роль пионера демократии и защиты прав человека, которые нам некогда принадлежали;
      — торжественно провозглашаем нашу уверенность путем настоящей конституции создать государство права и плюралистической демократии, в котором основные права человека, политические свободы, достоинство человеческой личности и правосудие гарантированы, защищены и признаны в качестве необходимого условия подлинного и гарантированного развития каждого бенинца во временном, культурном и духовном измерениях;
      — подтверждаем нашу приверженность принципам демократии и прав человека, как они определены в Уставе ООН 1945 г. Всеобщей декларации прав человека 1948 г. и в Африканской хартии прав человека и народов 1981 г.».
      20 февраля 1991 г. в Бенине прошли парламентские выборы, а спустя месяц, — президентские. Главная интрига состояла в том, выдвинет ли Кереку свою кандидатуру или нет, и разрешилась буквально в последнюю минуту. С умением выжидать и спокойствием, достойным тотемного Хамелеона, он выбрал наиболее удачный момент и нанес противникам удар. Впрочем, на этот раз его хитрость ему не помогла. Он проиграл во втором туре выборов премьер-министру Согло.
      1 апреля 1991 г. Кереку передал президентские полномочия Согло и, казалось, навсегда распрощался с великолепным дворцом бывшего французского губернатора колонии. Но судьба решила иначе.
      Президент Согло через полгода после вступления в должность в обширном интервью французскому журналу рассказал подробно о плачевном состоянии экономики после «милитаро-марксизма»: государственная казна пуста, общий долг достиг астрономической суммы в 600 млрд франков. В стране появилась невиданная прежде безработица — специалистов с дипломами, их уже три тысячи, в том числе врачи и инженеры. Везде расточительство государственных средств, коррупция и контрабанда.
      Ушедший 1 апреля 1990 г. с поста президента Кереку недолго наслаждался частной жизнью. Политик до мозга костей, он вскоре вернулся в оппозицию. Дело в том, что шокотерапия Согло постоянно теряла своих либеральных сторонников и все больше людей вспоминали беззаботную жизнь в годы «бенинского социализма». Силы оппозиции составляли большинство в северных провинциях, которые и прежде оставались верны земляку. Сформировался разношерстный оппозиционный блок, обвинявший Согло в прислужничестве международному империализму и предательстве национальных интересов. И когда наступили очередные президентские выборы 1996 г., Кереку неожиданно победил.
      1 апреля 1996 г. он снова вошел в президентский дворец и стал его хозяином на 10-летний срок. Демократическое обновление общества и государства в переходный период (1989—1991) и в годы президентства Согло (1991 — 1996) дали плоды лишь в десятилетие президентства Кереку. Формировавшееся гражданское общество и новая власть смогли обеспечить устойчивое экономическое развитие страны. Давая общую характеристику бенинской экономики, аналитики Всемирного банка кратко охарактеризовали ее следующим образом: в 1990-е гг. — стагнация, начиная с 2000 г. — постоянный рост.
      Достижения Бенина на пути демократизации несомненны, но на местном уровне создание правового государства лишь усложнило ситуацию. Объявленная еще в 1993 г. децентрализация долгое время не завершалась. Последствием стала фрагментация власти и неформальная практика, правила политической игры усложнились. В бенинской деревне установился полицентризм власти и ограниченная местная автономия. Отмечается также возрастание влияния неполитических факторов — католической церкви и традиционного культа водун41.
      Что касается роли и места политических партий, то, прежде всего, бросается в глаза их численный рост; для небольшой страны в 7— 8 млн жителей их количество превзошло все разумные пределы. В первых парламентских выборах эпохи «обновления» участвовало 49 партий, но только 18 из них провели хотя бы одного депутата. Против хаотического увеличения числа политических партий, наносившего вред политике демократизации, выступил президент Кереку. По его инициативе в 2003 г. Национальное собрание приняло специальный закон. Отныне партия, желавшая легализоваться, должна была представить подписи не менее 10 членов-учредителей по каждой из 12 провинций страны. Сначала зарегистрировалось 36 партий, а на начало 2007 г. их стало уже 106. Тем не менее, определились 4 ведущие: левоцентристские — Социал-демократическая (Б. Амусу) и Союз за демократию и солидарность (Сака Лафия); и две правоцентристские — Возрождение Бенина (Розина Согло, жена бывшего президента) и Партия демократического обновления (А. Хунгбеджи). Кереку ловко, как прирожденный бонапартист, лавировал между крупными политическими партиями, опираясь то на левых, то на правых, но зигзаги в конечном счете вели его к намеченной цели. На выборах он выступал, как беспартийный. Умение Кереку перевоплощаться и менять свой внешний образ достойно удивления, не случайно что не только по тотему, но и по этой черте личности его называли Хамелеоном. На выборах в марте 1996 г. бенинцы с удивлением увидели незнакомого политика, одетого в строгий европейский костюм с белой рубашкой вместо привычной «гимнастерки Мао». И речь у него была иная — избиратели услышали рассудительного, смиренного человека, говорившего сплошными библейскими цитатами. К избирателям он обращался, как проповедник: «Дорогие братья и сестры». Все были поражены. Однако на выборах 2001 г. он снова сменил свой имидж — опять архаизмы в речи, заигрывание с традиционалистами, обращение к «духу предков»42.
      Очевидно, Кереку в первом пятилетии правления решил, что он переоценил успехи модернизации, и решил теперь в какой-то мере перестраховаться. Нужно было отступить на шаг назад. В этом проявилась тормозящая сила социально-психологической инерции древних традиций рабства (в южном регионе) и феодализма (на севере). Архаичное мировосприятие значительной части общества не позволяло двигаться вперед слишком быстро. Бенинские политики старшего поколения — Апити (род. в 1913 г.), Согло (род. в 1912 г.), Аданде (род. в 1913 г.), еще застали порядки старой Дагомеи. Только 12 декабря 1905 г. последовал указ генерал-губернатора Французской Западной Африки о безусловном освобождении всех рабов и запрещении торговли людьми43. Названные политики тогда были детьми рабовладельцев и купцов-компрадоров (чаще всего) или рабов. А на севере феодальные отношения просуществовали еще несколько десятилетий.
      Тем не менее, курс на демократическое обновление Кереку соблюдал неуклонно. Признанием его популярности в современной Африке является, среди прочего, большое количество публикаций о нем — как научных статей, публицистики, так и толстых книг. С каких бы позиций они ни писались — апологетических или разоблачительных — в них сквозит главная мысль: Кереку стал одним из выдающихся политических деятелей современности. Хотя Бенин — страна небольшая и не участвует в геополитических играх и комбинациях, благодаря ему она стала островком мира и демократии в бурном море современной Африки. В 2013 г. вышла книга со сказочным названием «Жил-был хамелеон когда-то, он звался Кереку». Ее автор, Морис Шаби, — бывший редактор партийной газеты «Эузу» — на протяжении многих лет общался с лидером бенинской революции и рассказал о нем много интересного.
      Закончить рассказ о трех жизнях майора Кереку уместно выдержкой из этой замечательной книги44. «Кереку не похож на других государственных деятелей, — пишет автор. — Не ангел и не демон. Это настоящий хамелеон, манипулятор людьми, ухищренный в парадоксах, которые делают из него человека архисложного, о личности которого трудно составить себе мнение... Эти постоянные смены цвета кожи, из-за чего он заслужил псевдоним Хамелеон, остаются его фабричной маркой. Способный раньше всех почувствовать направление ветра и составить такой политический метеобюллетень, который редко не сбывается. Никто не способен так, как он, обнять врага, чтобы легче его задушить. Для него в политике “нет друзей, нет врагов”; только обстоятельства могут предопределить соотношение сил в данный момент...» Ко всему этому — умение маневрировать, как неотъемлемое свойство бонапартистской тактики, циничное знание глубин человеческой натуры, чувство меры и редкое бескорыстие, которое конвертируется в народную любовь. Действительно, Кереку неординарная личность, уникальная для Африканского континента.
      Примечания
      1. Народность сомба, проживающая в горной области Атакора на севере Дагомеи насчитывала 36 тыс. чел. из общего числа населения страны 2 млн человек. République du Dahomey. Données de base sur la situation démographique au Dahomey. Paris. 1962, p. 36.
      2. Известия ЦК КПСС. 1989, №12, с. 75; DECALO S. Historical Dictionary of Dahomey (People’s Republic of Benin). Metuchen. 1976, p. 75—76; The International Who’s Who 1976-77. London. 1977, p. 879.
      3. Мифы народов мира: Энциклопедия. T.l. М. 1986, с. 442; CLAFFEY Р. Kerekou, The Chameleon, Master of Myth. In: Staging Politics and Performance in Asia and Africa. New York. 2007, p. 91—110.
      4. COMPTE F. Les grandes figures de la Bible. Paris. 1992, p. 178—180.
      5. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 627, оп. 2, д. 10, л. 18-24.
      6. Там же, оп. 11, д. 3, л. 36.
      7. Там же, ф. 682, оп. 4, д. 6, л. 76, 99.
      8. DECALO S. Coups and Army Rule in Africa: Studies in Military Style. New Haven-London. 1976, p. 53-57.
      9. République du Dahomey. Direction de la statistique. Annuaire statistique. Cotonou. 1965, p. 146.
      10. АВПРФ, ф. 627, оп. 5, д. 8, л. 1-2.
      11. Aube nouvelle. 12.Х.1966.
      12. BEBLER A.Military Rule in Africa: Dahomey, Ghana, Sierra-Leone, Mali. New York. 1973, p. 10-27.
      13. АВП РФ, ф. 627, on. 9, д. 2, л. 8-37.
      14. Там же, on. 10, д. 2, л. 51—52.
      15. Там же, оп. 11, д. 3, л. 11—23.
      16. RONEN S.Dahomey between Tradition and Modernity. London. 1975, p. 27.
      17. Journal officiel de la République du Dahomey (JORD). 1.XII.1972.
      18. Ibid., 1.IV. 1973.
      19. Ibid., 15.XII.1974.
      20. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5451, оп. 71, д. 500, л. 100-101.
      21. JORD. I.Х. 1974.
      22. ОДУНЛАНМИ М. Роль финансов в воспроизводстве рабочей силы в развивающихся странах (на примере НРБ). Дисс. канд. экон. наук. М. 1982, с. 22.
      23.   JORD. 1.VI. 1974.
      24. Полностью опубликовано в партийной газете лишь год спустя. См.: Ehuzu. 28.VIII.1977. Перевод на русский язык см.: Рабочий класс и современный мир. 1977, №6, с. 160-163.
      25. Правда. 18.VII.1977.
      26. KEREKOU M.Dans la voie de l’édification du socialisme: Recueil des discours. Cotonou. 1979, p. 141-160.
      27. United Natious Security Council. Official Records. 32nd year. Special Supplement № 3. Report of the Security Council Special Mission to the People’s Republic of Benin established under Resolution 404 (1977). New York. 1977, p. 38—39, 132—133.
      28. Конституция Народной Республики Бенин. Принята 26 августа 1977. М. 1980.
      29. KÉRÉKOU М. Ор. cit., р. 61, 184, 149, 71, 179-185.
      30. Правда. 15, 21.Ш.1977; Ehuzu. 8.1, 24.VIII, 7.IX.1978.
      31.   Af rica Research Bulletin. 1985, N° 7; Jeune Afrique. 22.V.1985.
      32. Mémoire du Bénin; 2ème Conférence des Nations Unies sur les pays les moins avancés. Geneva. 1990, p. 1-14.
      33. Правда. 26.XI.1986.
      34. West Africa. 27.X.1986; Journal of Modem African Studies. 1986, № 4, p. 588.
      35. West Africa. 18.XII.1989.
      36. African Report. 1989, N° 6, p. 6—10.
      37. Правда. 13.XII.1989; Africa Report. 1991, № 3, p. 5.
      38. MENSАН I. Isidore de Souza, figure fondatrice d’une démocratie en Afrique: La transition politique au Bénin (1989—1993). Paris. 2011, annexe 4.
      39. GÉRADIN R. Le Bénin sort de l’impasse. — La revue nouvelle (Bruxelles). 1990, N° 7— 8, p. 75—88; GEELY J. Legacies of Transition Gouvernements in Africa: the Case of Benin and Togo. New York. 2009.
      40. République du Bénin. Constitution du 11 décembre 1990.
      41. BADET G. Démocratie et participation à la vié politique: Une évaluation des 20 ans de “Renouveau démocratique”. Dakar. 2010, annexe 2; WANTCHEKO L. Deliberative Electoral Strategies and Transition Clientelism: Experimental Evidence from Benin. New Haven. 2011.
      42. Annuaire statistique du Gouvernement Général de l’AOF. 1911. Paris. 1911, p. 556.
      43. STRANDSBJERG C. Kerekou. God and the Ancestors: Religion and the Conception of the Political Power in Benin. — African Affairs. 2000, vol. 90, № 2, p. 395—414.
      44. CHABI M. Il était une fois un caméléon appelé Kérékou. Paris. 2013.
    • Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов
      By Saygo
      Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 98-107.
      В работе на основе архивных источников прослеживается судьба Шергазы Айшуакова, потомка хана Абулхаира — инициатора вхождения казахских земель в состав Российской империи. Описывается церемониал возведения Шергазы в ханы, согласно протоколу. Изучается семейная жизнь, отношения хана с детьми. Подвергаются анализу пути решения возникших конфликтов и затруднений в отношениях хана с оренбургским военным губернатором П. К. Эссеном. Большая часть архивных документов впервые вводится в научный оборот.
      Изучая историю империй, мы порой не обращаем внимания на ее рядовых представителей, хотя жизнь человека, его культурные, политические пристрастия, взгляды на развитие общества помогают воссоздать любую эпоху.
      Данная работа посвящена последнему хану Младшего жуза казахов1 Шергазы Айшуакову. Мы попытаемся восстановить тот период истории, когда в Центре решался вопрос о ликвидации ханской власти, ответить на вопросы: какие способы использовал хан для сохранения своего положения, на кого опирался? Анализируя деятельность местной Оренбургской администрации в лице военного губернатора П. К. Эссена и председателя Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковского, попытаемся проследить «диалог» между местной властью в лице хана и региональной администрацией.
      Шергазы — второй сын Айшуака, внук хана Абулхаира — принадлежал к той группе чингизидов, которых поддерживала российская администрация как потомков хана Абулхаира, инициатора присоединения Младшего жуза к России.
      Отец Шергазы — Айшуак Абулхаиров, избранный ханом 14 ноября 1897 г., во время восстания С. Датова 17 февраля 1805 г. в своем письме оренбургскому военному губернатору Г. С. Волконскому просил освободить его от звания хана в связи со слабым здоровьем и преклонным возрастом2. Ему на смену пришел его старший сын Жанторе. 3 сентября 1805 г. он был утвержден в звании хана Младшего жуза императором Александром I, но в 1809 г. был убит султаном Каратаем Нуралиевым в борьбе за власть.
      В ноябре 1809 г., после смерти Жанторе хана, Айшуак и его сыновья Шергазы, Альгазы, Токе в своем прошении на имя императора, излагая обстоятельства смерти Жанторе, просили назначить ханом султана Шергазы3.
      22 августа 1812 г., по предложению Оренбургского военного губернатора Волконского, Шергазы занял этот пост. Как сообщал князь Волконский, возведение в ханы Шергазы было произведено торжественно, с принятым церемониалом в присутствие более 7 тыс. казахов4. А. И. Левшин, изучивший архив Оренбургской пограничной комиссии, подробно описал этот процесс. Торжество состоялось 23 августа 1812 г. на левом берегу р. Урал. Начало церемонии было объявлено в 7 час. утра тремя пушечными выстрелами с крепости. В 8 час. один штаб-офицер с двумя обер-офицерами и конвоем приехал к Шергазы сказать, что приготовления закончены, и его просят отправиться на место торжества.
      К Шергазы были посланы карета и две коляски. В карету сел он сам с одним султаном, с присланным к нему штаб-офицером и переводчиком, коляски наполнялись почтеннейшими султанами и приближенными. Перед ханской кареты ехали два офицера с четырьмя урядниками, а сзади — 50 казаков. За экипажами следовали конные казахи.
      В то же самое время по знаку, данному из крепости, выехал и военный губернатор. По прибытии обоих на место торжества, стоявшие в ружье войска отдали честь, забили барабаны и заиграла музыка. Войска были представлены двумя сотнями оренбургских казаков, одним тептярским полком, тремя сотнями башкир, гарнизонным полком пехоты и артиллерийской ротой.
      Военный губернатор, взойдя вместе с ханом на приготовленное возвышение, объявил всему собравшемуся народу Высочайшую волю Государя на утверждение Шергазы ханом и велел читать императорскую грамоту, присланную по этому поводу на русском и татарском языках.
      Затем хан стал на колени и произнес торжественную присягу в верности России, повторяя слова за читавшим ее по утвержденной форме муллой. В заключение он поцеловал Коран и, встав, приложил к присяжному листу вместо подписи свою печать.
      После этого был произведен 21 артиллерийский выстрел из орудий, находившихся в строю, и 11 выстрелов из шести орудий с крепости; забили барабаны и вновь заиграла музыка. На хана надели соболью, богато украшенную парчой шубу, шапку и вручили ему золотую именную саблю. Затем военный губернатор передал Шергазы императорскую грамоту на ханское достоинство5.
      Таким образом, введенный при Нуралы хане церемониал «инаугурации» хана сохранился. Он показывал уровень влияния российского правительства на функционирование института ханской власти в Степи. Пышность, размах и торжественность мероприятия демонстрировали казахам мощь и силу империи.
      В 1817 г. оренбургским военным губернатором был назначен Эссен, с которым у Шергазы хана отношения не сложились. Именно Эссен был инициатором ликвидации ханской власти в Младшем жузе. Придя к власти, он, не до конца изучив ситуацию в крае, поддерживая другого султана из дома Каипа, привел в замешательство центральные власти. Об отстранении Шергазы от власти Эссен не раз докладывал в имперский центр. Так, например, 3 ноября 1818 г. он сообщал управляющему МИД К. В. Нессельроде о состоянии дел в Малой Орде, предлагая на рассмотрение высших инстанций власти вопросы отстранения хана Шергазы Айшуакова от управления и определения ему с семейством местом пребывания Уфы или Мензелинска с выплатой пенсии по 2 тыс. руб. в год6. Для обсуждения данного вопроса в столице было собрано заседание Азиатского Комитета.
      В августе 1817 г. хан Шергазы написал в Оренбургскую пограничную комиссию о нарастании конфликта между ним и султанами Арынгазы Абдулгазиевым и Шергазы Каиповым и попросил оказать ему военную помощь7. Но в ответном письме ему посоветовали остановить распри и пригрозили, что «правительство, не предвидя способов водворить в степи киргиз-кайсаков (казахов. — Г. И.) тишину и спокойствие, приведено будет в необходимость принять строжайшие меры и приступить к определению в Орду другого хана»8.
      26 января (7 февраля) 1820 г. по указу Александра I был создан новый Азиатский комитет в расширенном составе для решения всех вопросов, связанных с азиатской границей. В его заседаниях должны были принимать участие управляющий МИД, министры внутренних дел и финансов, начальник Главного штаба, а с июля 1821 г. — генерал-губернатор Сибири М. М. Сперанский. Управление делами Комитета было поручено директору Азиатского департамента К. К. Родофиникину. Данному Комитету также было поручено «рассматривать все то, что будет представлено от хана Шергазы»9, а также в дальнейшем решить вопрос сменить ли хана Шергазы и возвести в данное достоинство султана Арынгазы, или оставить ханом Шергазы как внука Абулхаира?10
      Хан одним из способов своей защиты избрал написание писем в Коллегию иностранных дел (КИД), а позже в Азиатский Департамент МИД и императору. Так, например, 8 февраля 1820 г. на заседании Азиатского комитета были рассмотрены два его прошения. Первое было написано в сентябре 1819 г. и адресовалось КИД, а второе, от 9 января 1820 г., предназначалось императору. В этих письмах хан жаловался на оренбургского военного губернатора Эссена. Комитет полностью поддержал казахского хана, отметив, что «...политика Кабинета состояла в том, чтобы... Абулхаирова род удерживать в ханском достоинстве, во уважении преданности фамилии сей к императорскому престолу и вследствие данных в том от имени императрицы Анны Иоанновны положительных обещаний»11. Комитет не увидел в действиях хана «какие-либо изменнические замыслы, враждебные и недоброжелательные намерения, деяния или покушения ко вреду России»12. Только наличие этих причин могло дать повод к отстранению хана от власти. Обвинения Эссена, что хан слаб в управлении, не были доказательством его возможных преступлений.
      На следующем заседании Азиатского комитета, которое состоялось 15 февраля 1820 г., были рассмотрены 6 прошений хана. Это были злободневные вопросы, на которые, по его мнению, не обращала внимания оренбургская администрация. Среди них были такие, как: ввести запрет оренбургской администрации вести дела с подвластными ему султанами и биями, а решать все вопросы только с ним; возвратить степную сторону Урала, которой казахи пользовались с давних времен. Хан жаловался на командира тептярского полка Рычкова, который, вторгшись в степь, от совершенно невинных и не участвовавших в каких-либо грабежах казахов отогнал 5 тыс. баранов и более тысячей лошадей. Шергазы просил впредь запретить такие действия13.
      Следующим способом защиты своей власти хан считал аудиенцию у императора или отправку своих верных людей в столицу. Присутствие на аудиенции императора возвышало его в глазах соотечественников. В 1819 г. Шергазы со своим сыном Едиге и другими подданными был в Петербурге14, откуда возвратился в начале 1820 г. с подарками.
      25 декабря 1814 г. хан в своем письме к князю Н. И. Салтыкову впервые изъявил желание выехать в столицу15. Он рассматривал возможность оставить в Петербурге после аудиенции двух своих сыновей для обучения, а после успешного окончания просил определить их в полки при императоре. Но прошение хана осталось не выполненным. Это было связано с тем, что в тот момент, когда было получено письмо, император отсутствовал в столице, а затем скончался князь Салтыков16. Через поручика Субханкулова в марте 1815 г. хан интересовался решением своей проблемы. По нашим подсчетам, с 1814 по 1817 г. хан отправил императору 5 писем с просьбой разрешить ему выехать в Петербург. В письме от 25 сентября 1816 г. он сообщал: «...для спасения священнейшей души (императора Александра Павловича. — Г. И.) соорудил я своим иждевением 5 мечетей и 5 детских училищ»17. Он также писал о том, что в 1814—1815 гг. хотел выехать «к гробу пресвятой матери Марии молиться ей с излиянием сердечных чувствований». Изучив письма хана, МИД пришел к выводу, что он может посетить столицу.
      Современники давали Шергазы довольно подробную характеристику. «Он имел приятную наружность, но не знал грамот», — писал чиновник канцелярии Оренбургского края, лично знавший хана Шергазы Айшуакова и хана Внутренней Орды Джангира Букейханова, Илья Казанцев18. Шергазы был глубоко верующим человеком. Не раз просился в хадж в Мекку19. По словам второго пристава при хане полковника А. З. Горихвостова, в мечеть Шергазы обыкновенно ходил по пять раз в день20. После смерти старшего сына Ишгазы хан стал носить чалму, так как султан Едиге убедил его, что по магометанскому закону, молитва муллы или каждого магометанина в чалме приравнивается пророком к 70 молитвам без чалмы21.
      Беспокоясь об образовании своих детей, 16 марта 1814 г. хан писал оренбургскому военному губернатору, что намерен отправить двух своих сыновей и сына покойного брата хана Жантюре для обучения в Казанскую гимназию. Шергазы был готов платить по 250 руб. за каждого из них, так как без этого они никак не могли быть приняты на казенное содержание22.
      Но данной мечте хана не было суждено сбыться, так как, во первых, во время пожара в Казани пострадала выбранная им гимназия, а на обеспечение детей требовалось 1500 руб. в год. Такими деньгами хан не владел23.
      Для получение мусульманского образования он послал своего второго сына Едиге и племянников в Каргалу. В 1823 г. МИД потребовал от оренбургского военного губернатора Эссена отправки пяти молодых султанов из дома Абулхаира для обучения русской грамоте в Оренбург или Сеитовскую слободу. Среди кандидатур рассматривался и Едиге Шергазиев. Деньги, необходимые для содержания султанов, а также для покупки для них учебных пособий, предполагалось отпускать из сумм МИД, ежегодно ассигнуемых по Азиатскому Департаменту24.
      Хану, знатным султанам Каратаю Нуралиеву, Темиру Ералиеву, Тауке, Токкоре, Утебалию Айшуаковым объяснялось, что «знание сего (русского. — Г. И.) языка может доставить им сугубые удобства как в словесных, так и письменных сношениях их с российским правительством, ибо владея способами к непосредственным обьяснениям с начальством, они найдутся в возможности раскрывать свои нужды и намерения во всей точности, и не будут жертвою своих переводчиков, кои не знанием или по умыслу всегда могут находить случаи, превратным толкованием разговоров или бумаг, давать повод сбивчивости в понятиях и даже к недоразумениям, обращающимся более во вред самих ордынцев»25.
      Шергазы, который не раз отказывался отправить Едиге и племянников (детей умершего хана Жанторе), после нескольких встреч с представителями оренбургской пограничной комиссии согласился.
      В русской исторической литературе XIX в., в советской и казахстанской историографии Шергазы хан описывается как слабый, не пользовавшийся авторитетом среди султанов. Власть хана «была столь слабой, что распространялась только на рода, кочевавшие близ российской границы», — сообщают источники26.
      Авторы пишут о Шергазы: «...как человек, он был труслив, хитер, скрытен, без совести и чести, как глава партии — не имел никакого значения. Выбор этого человека, ни по личным достоинствам его, ни по связям в степи, не представлял никаких выгод»27. С данными характеристиками можно поспорить. Более объективной была характеристика, данная Левшиным, который лично знал хана. «Хан Ширгазы (так в русских источниках. — Г. И.) совсем не ненавидим киргизами, изключая приверженцев его соперника. Он слаб и ограничен в уме, но никто не упрекнет его в буйстве, хищничестве или недостатке преданности к России... Он смирен, набожен и, хотя от нерешительности своей и робости часто теряется, однако же, при всем негодовании на него местного оренбургского начальства и при всех подкопах под него Арунгази (Арынгазы. — Г. И.) и его поборников, он еще доселе не обвинен ни в одном деле, противном пользе России. Как глава народа такого, которой требует от начальника храбрости и подвигов мужества, Ширгазы, конечно, имеет недостатки, как частный киргиз — он заслуживает признательность и снизхождение правительства нашего»28.
      Хан старался выполнять требования российской администрации. Так, например, в 1822 г. по указу императора Александра Павловича 15 башкир 9 кантона были пропущены в казахскую степь к хану Шергазы. Хан обещал вернуть башкирам угнанных в разные времена, начиная с 1817 г., лошадей29 и сдержал свое слово. В августе 1821 г. он попросил Нессельроде удовлетворить прошение султанов, старшин, биев родов адай, серкеш, есентемир, живших внутри пограничной линии под управлением Шигай султана (Букеевская Орда) перейти в степную зону30. На данную территорию как раз и распространялась власть хана Шергазы Айчувакова.
      Отправленный в 1820 г. председателем Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковский очень подробно описал в своих «Записках» положение в Младшем жузе. Автор выделил 17 пунктов, которые указывают на действия Эссена по отстранению от власти Шергазы. В частности, «хан просил позволения провести зиму (1820— 1821 г. — Г. И.) на внутренней стороне реки Урал, в окрестностях Ильинской крепости, в местах, близ коих его семиродцы и джагалбайлинцы всегда располагались. Начальство отказало ему в сей просьбе, назначив место сие султану Арынгазы, и не переменило своего распоряжения даже и в то время, когда уже известно было, что Арынгазы, по убеждению своих чиклинцев, не одобрявших сближения их главы с пределами империи, остался на берегах Илека в урочище Кара-Тургае». Или же, когда капитан Циолковский обвинил хана «в не усердии к пользам миссии (имеется в виду миссия, отправленная Эссеном в Бухару во главе с Негри и Мейендорфом. — Г. И.), без предварительного исследования и при явных доказательствах не основательности онаго, был принят за истину»31. Хан в своем письме жаловался на оскорбления, наносимые ему со стороны миссии, но Оренбургское начальство не принимало его слова во внимание.
      Например, хан просил, снабдить его подорожною, без взимания прогонных денег, на случай необходимых переездов по линии по делам службы. Данной выгодой пользовались все чиновники, получая лошадей от линейных казаков. Но Оренбургское начальство советовало хану разъезжать в таких случаях по степной стороне линии по киргизскому обычаю32. В следующий раз, когда хан сообщил об умысле некоторых казахов напасть на его аул и просил воинского отряда для своей защиты, Эссен посоветовал хану в случае опасности укрыться внутри линии. Для охраны хана были выделены 10 пеших казаков, затем их количество было увеличено до 12, а впоследствии всех их отняли. Между тем, в 1820 г. почетную стражу султана Арынгазы в его собственном ауле составляли 25 конных тептярей33.
      В 1821 г. Оренбургское начальство повелело приставу сдать 12 пеших казаков, находившихся под начальством хана, коменданту одной из линейных крепостей и сообщило Министерству, что «когда хан пойдет, по обязанности своей, на известное расстояние в середину Орды, тогда войску быть при нем не нужно и не можно, и что он останется там под защитою личного достоинства, собственной силы и народной к нему любви»34, хотя неприязнь некоторых казахских родов под руководством Каратая Нуралиева к нему была хорошо известна.
      Высочайше утвержденными Положениями Азиатского Комитета было постановлено: «а) чтобы пограничное начальство не имело никаких непосредственных сношений с султанами, и вообще с кем либо из киргизцев Меньшой Орды, но чтобы все таковые сношения производились чрез хана, б) чтобы начальство сие не вмешивалось во внутренние или домашние дела ханского Совета, без особых о том представлений со стороны хана, и с) чтобы всякого рода отличия и награды делаемы были киргиз-кайсакам единственно по удостоению и ходатайству хана»35. Все эти пункты Оренбургскими властями нарушались. Оренбургское начальство продолжало вести частую переписку с разными правителями родов в Орде в обход хана.
      «Пренебрежительность и всякого рода оскорбления, кои оказываемы были хану, не внимание к основательным его представлениям и ходатайству по разным случаям, несправедливости, испытанные приверженцами его, отклоняли от сего владельца умы и сердца народа, привыкшего измерять достоинство и важность верховных своих повелителей степенью благоволения к ним Российского правительства и содействия им начальств местных. С другой стороны, отличное благоприятство и доверие к султану Арынгазы, поспешное исполнение требований его, преимущественное покровительство поколениям ему преданным, умножали сторону и силу сего киргизца, а неосторожно открытая ему блестящая надежда на первенство в Орде питала его дерзость», — писал В. Тимковский36.
      Если говорит о семье хана, то следует отметить, что Шергазы Айшуаков имел трех жен. Имя его старшей жены неизвестно. 10 лет хан не жил с ней, но после убийства их старшего сына Есказы, Едиге удалось примерить отца с матерью37. Она видимо была очень болезненной, так как в источниках говорится о ее поездке для лечения с сыном Едиге в Стерлитамак.
      Она была матерью его старших сыновей Есказы (Ишгазы — в русских источниках), Едиге и двух дочерей. Одна была выдана замуж 11 ноября 1822 г. за султана Мендияра Абулгазина38, а вторая — за хивинского хана. Есказы в ноябре 1821 г. был отправлен ханом в Хиву во главе посольства для возврата русских пленных39. 1 декабря 1822 г. во время попытки группы джагалбайлинцев угнать ханские табуны, Есказы был сильно ранен в голову и 6 декабря скончался. Шергазы не смог не только наказать виновных, но и взыскать с них, согласно обычному праву, «кун»40. Этот случай дал повод рассматривать власть хана как слабую.
      Едиге — второй сын хана — получил образование в школе Сеитовской слободы и знал русский язык. В 1819 г. он был на приеме у императора. После ликвидации ханской власти в Младшем жузе выступил против российской политики в Степи. О его действиях сообщал султан — правитель Средней части Орды Юсуп Нуралиев, который писал, что Едиге «неблагонамеренными внушениями своими расстраивает киргиз, говоря им, что правительство, жалуя ордынцев подарками, кафтанами и чинами, имеет намерение сравнить их с башкирцами и требовать от них в службу людей, работы и податей, почему и уговаривает их оставить линию и предаться хивинцам и бухарцам, как правоверным, на что некоторые легкомысленные люди и склоняются»41.
      Второй и любимой женой хана была Алия Назарова. Она была матерью Мухамедказы, Ермухамеда (Ирмухамет), Нурмухамеда и дочери Зюлейхи42. Именно эта женщина стала причиной изгнания в 1822 г. третьей жены хана. Не получив ничего от Шергазы, третья жена (имя ее не известно) нашла пристанище у бедного байгуша43. Питаясь подаянием, находясь в крайне тяжелом положении, она обратилась к приставу А. З. Горихвостову, чтобы тот помог ей получить свой калым и разрешение хана выйти замуж за достойного человека. Шергазы Айшуаков выдал ее замуж за султана Досмухамета Сютгалиева, но калым не вернул44.
      31 января 1824 г. на заседании Азиатского комитета был принят основной документ «Утвержденное мнение Комитета азиатских дел», который определял будущее управление в Младшем жузе казахов45. Согласно данному закону, ханская власть в Младшем жузе была упразднена, а ее последний хан был приглашен в Оренбург и назначен первоприсутствующим в Оренбургской пограничной комиссии с жалованьем 150 руб. в год.
      Униженный хан Шергазы не раз писал в Санкт-Петербург о своем положении, но его успокаивали тем, что он — главный правитель Степи, решающий нужды кочевников в Оренбурге. Осенью 1825 г. Шергазы бежал и попросился под покровительство хивинского хана46. В июле 1827 г. хан выдал свою дочь Тиллябику за нового хивинского хана Аллакули (1826—1842) и надеялся с его помощью восстановить свою власть. 8 августа 1827 г., по повелению хивинского хана, Шергазы был избран ханом казахами подразделения шомышты рода табын, находившегося под властью Хивы.
      Надежды хана при покровительстве хивинского хана управлять казахскими родами не сбылись. Тогда он попросил благосклонности Российской империи и в 1830 г. вернулся на прежнюю должность. Ему было возвращено получаемое ранее жалованье, и он кочевал в 100 верстах от линии47. В 1834 г. бывший шах просил Оренбургского губернатора В. А. Перовского построить в степи близ границы дом, но получил отказ48. Летом 1836 г. хан кочевал в 50-ти верстах от Илецкой защиты на реке Кара-Бурт49.
      Скончался Шергазы Айшуаков 27 августа 1845 года50. Жене Алие было 60 лет, Мухаметказы — 19, Ермухамеду — 16, Нурмухамеду — 13 и Зулейхе —14 лет. В 1859 г. умерла Алия Назарова51.
      Таким образом, изучая сложившуюся обстановку в Степи в 20-е гг. XIX в., можно утверждать, что в немалой степени слабость власти Шергазы хана и ограниченность его властных полномочий были связаны с политикой империи в Степи. После утверждения ханом Нуралы, как отмечают российские чиновники XIX в., власть казахских ханов стала номинальной.
      Еще один фактор, на который следует обратить внимание, это то, что «в казахском традиционном обществе отсутствовала монополия какой-либо одной династийной ветви султанов-джучидов на право присвоения и наследования титула хана, и во все исторические эпохи на территории казахских жузов параллельно правили 3—5 и большее количество ханов, которые возглавляли разные по величине и родовому составу группы кочевников-казахов»52. Игнорирование этой данности и представление о Шергазы как о едином хане казахов Младшего жуза и привело к утверждению о его слабости.
      Мнение о том, что Шергазы был труслив, слаб и распространял свою власть на ограниченное количество казахских родов, вызывает некоторые сомнения. Вмешательство в принцип отбора ханов привело к тому, что после Абулхаира все ханы были ставленниками центра. Упор, сделанный на их избрание из дома Абулхаира, игнорирование сильных и авторитетных претендентов, выбор послушных кандидатур постепенно приводили к изменению отношения к институту ханской власти, как у кочевников, так и у пограничной администрации.
      Шергазы Айшуаков стал последним ханом Младшего жуза. Он пытался решать проблемы кочевников, находившихся под его управлением. В своих письмах к императору и Оренбургской администрации хан поднимал злободневные вопросы, но далеко не всегда получал желаемый ответ. Шергазы пытался сохранить институт ханской власти, однако слом традиционной кочевой системы под давлением имперской политики привел к ее деградации.
      Таким образом, Шергазы вошел в казахскую историю как последний представитель института ханской власти в Младшем жузе казахов.
      Примечания
      1. Казахи делятся на три жуза: Старший, Средний и Младший. Младший казахский жуз, охватывающий территорию современного Западного Казахстана, состоял из трех племенных объединений: алимулы (6 родов), байулы (12 родов), жетиру (в источниках их называют семиродцы, 7 родов). Подробнее см.: ВОСТРОВ B.B., МУКАНОВ М.С. Родоплеменной состав и расселение казахов (конец XIX — начало XX в.). Алма-Ата. 1968.
      2. Материалы по истории Казахской ССР (1785—1828 гг.). Т. 4. М.-Л. 1940, с. 225.
      3. Там же, с. 241—245.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1165, оп. 1, д. 493, л. 35.
      5. ЛЕВШИН А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Алматы. 1996, с. 348—349.
      6. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского МИД. М. 1976, с. 579.
      7. Центральный государственный архив Республики Казахстан (ЦГА РК), ф. 4, оп. 1, д. 245, л. 1—2об.
      8. Там же, л. 4.
      9. РГИА, ф. 1291, оп. 81, д. 44а, л. 82.
      10. Там же, л. 89.
      11. Там же, л. 90.
      12. Там же, л. 91.
      13. Там же, л. 93—94.
      14. Там же, д. 526.
      15. Там же, л. 1—4.
      16. Там же, л. 17об.
      17. Там же, л. 22. Данное высказывание хана не подтверждается другими источниками.
      18. КАЗАНЦЕВ И. Описание киргиз-кайсак. СПб. 1867, с. 73.
      19. Материалы по истории Казахской ССР, с. 437.
      20. ШАХМАТОВ В.Ф., КИРЕЕВ Ф.Н. Журнал полковника А.3. Горихвостова — пристава при хане Малого жуза Ширгазы Айчувакове (1822—1823 гг.). — Вестник АН КазССР. 1957, вып. 2(5), с. 119.
      21. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28.
      22. Государственный архив Оренбургской области (ГА 00), ф. 6, оп. 10, д. 1069, л. 1, 2.
      23. Там же, л. 27.
      24. РГИА, ф. 1291, оп. 81, 1823 год, д. 99, л. боб.
      25. Там же, л. 5об.
      26. МЕЙЕР Л. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб. 1865; ДОБРОСМЫСЛОВ А.И. Тургайская область. Исторический очерк. Тверь. 1902; МАЕВ Н.А. Очерк истории киргизского народа с 1732 по 1868 г. В кн: Материалы для статистики Туркестанского края. 1873, вып. 2.; КАЗАНЦЕВ И. Ук. соч.; БЕКМАХАНОВ Е. Казахстан в 20—40-е гг. XIX в. Алматы. 1992.; РЯЗАНОВ А.Ф. 40 лет борьбы за национальную независимость казахского народа (1797—1838) Труды общества изучения Казахстана. Т. VII. Кзыл-Орда. 1926, вып.2.; ЗИМАНОВ С.З. Политический строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX веков. Алма-Ата. 1960.
      27. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 31.
      28. Материалы по истории Казахской ССР, с. 436—438.
      29. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2747, л. 6.
      30. Общее количество кибиток составляло 1792. Материалы по истории Казахской ССР, с. 282.
      31. РГИА, ф. 1251, бумаги М.М. Сперанского, оп. 1, ч. 1, л. 2об.
      32. Там же, л. 3.
      33. Там же, л. Зоб.
      34. Там же, л. 4об.
      35. Там же, л 7об.
      36. Там же, л. 40.
      37. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28об.
      38. Там же, л. 13об, 14об.
      39. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2342, л. 37.
      40. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 1-37.
      41. Там же, д. 281, л. 11 —11об.
      42. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 7.
      43. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. Юоб.
      44. Там же, л. 12об.
      45. Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960, с. 205.
      46. Материалы по истории Казахской ССР, с. 492.
      47. Там же, с. 492.
      48. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 44.
      49. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 325, л. 6.
      50. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 1.
      51. Там же, л. 18.
      52. ЕРОФЕЕВА И.В. Письма казахских ханов и султанов последней четверти XVII — середины XIX в. как исторический источник. В кн.: Эпистолярное наследие казахской правящей элиты 1625—1821 годов. Сб. исторических документов. Т. 1. Алматы. 2014, с. 44.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 89-103.
      По прошествии двадцати лет после окончания Северной войны, завершившейся благодаря гению Петра Великого блестящими успехами России на Балтике, шведы вновь взялись за оружие. После гибели короля Карла XII верховная власть в Швеции претерпела существенные изменения, в результате чего королевские прерогативы были значительно ограничены, а политические права Риксдага, наоборот, расширены. Большинство его членов вынашивали планы реванша и выступали за открытие новой кампании с Россией в намерении вернуть уступленные ей по Ништадтскому мирному договору от 1721 г. прибалтийские территории — Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, Карелию и часть Финляндии с Выборгом и Кексгольмом. 24 июля (4 августа) 1741 г. шведский Риксдаг, поддержанный Францией, объявил России войну.
      В отличие от сухопутных операций, война на море не приняла активного и наступательного характера — решающего сражения корабельных эскадр противников, за исключением незначительной вялотекущей перестрелки, не произошло. Эти события дали историкам пищу для серьезных размышлений о причинах столь загадочного феномена. По сути, по сравнению с положением дел при Петре I, война 1741—1743 гг. представляет собой нонсенс, объяснений которому, внятных и доказательных, до сих пор не существует. Новые архивные документы позволили проследить алгоритм действий Балтийского флота и его командующих, и прийти к некоторым заключениям.
      Вторая со времени Петра Великого война со Швецией не стала для России неожиданной и внезапной: за несколько месяцев до ее начала российский представитель в Стокгольме М. А. Бестужев-Рюмин регулярно отсылал в Петербург донесения о военных приготовлениях шведов. Особенно можно выделить его весенние секретные реляции 1741 г., в которых он докладывал: «Уведомился, что 6000 человек матросов и 3000 человек солдат [отправлены] для посажения на флот в Карлскрону. [Им] к походу в готовности себя содержать велено. В Финляндии говорят, что между Россиею и Швециею будущею весною до войны дойдет. Войска в Финляндии собирают и артиллерию из Абова к границам перевозят, флот и галеры вооружают здесь, равномерно как и в Финляндии»1.
      В следующей реляции, от 18 апреля, Бестужев-Рюмин уточнял обстановку в шведской столице и характеризовал свое положение там совсем «не в радостных терминах»: «Простой народ, видя все такие приготовления, не инако разсуждает, как что оные к войне с Россиею разумеются, и чтоб такого великого иждивения, какое к вооружению кораблей и галер потребно, напрасно тратить бы не стали. Сия опасность настоящей войны, которую простой народ за подлинно постановленное дело признает, причиною есть, что никакой швед, ни из моих знакомых и друзей, ниже из простых и индифферентных людей, ко мне в дом ходить не смеет. Чего ради я здесь в таком поведении живу, якобы Россия со Швециею уже в действительной войне находится, и страх от моего дома толь далеко распространился, что и бывшие по ныне в моей службе шведы об апшите просили, и меня оставили».
      Говоря о шведах, состоявших у него на службе, а теперь просивших апшита, то есть освобождения от прежних перед ним обязательств в связи с близкой войной, Бестужев-Рюмин имел в виду оплачиваемых осведомителей. В Стокгольме российский дипломат держал штат особых информаторов, в который входили члены Риксдага, влиятельные гражданские и военные лица, поставлявшие ему необходимую информацию. Теперь, судя по донесению, ситуация стремительно переходила в неблагоприятное для него русло. Более того, он подчеркивал: «Ненавистные внушения против России» привели к тому, что шведы уже начали печатать листовки и воззвания, которые «по улицам продаются, и даже от малых ребят читаются. И ежели б кто либо такие лжи опровергнуть похотел, то его тот час изменником отечества или русским называют. Последнее слово между простыми людьми за бранное постановляется»2. К наступлению лета шведы планировали в дополнение к рейтарским и гусарским полкам дислоцировать вдоль морских границ с Россией корпус вольных стрелков3.
      В Зимнем дворце реляции из Стокгольма воспринимали с особой тревогой и беспокойством. Прошло совсем немного времени после того, как в 1739 г. кабинет Анны Иоанновны завершил тяжелую войну с Турцией (1736—1739), подписав в Белграде мирный договор.
      Одной из причин выхода России из войны на крайне невыгодных условиях стала угроза вторжения шведов в Финский залив. В Петербурге осознавали, что вести кампанию на двух театрах военных действий (ТВД) — на Балтике и на юге — государству будет уже не под силу. Четыре года спустя, Швеция намеревалась воспользоваться непопулярным регентством Анны Леопольдовны при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче и совершить нападение на Россию.
      После объявления войны, 13 августа 1741 г. кабинет Анны Леопольдовны обнародовал указ: «С подданными шведской короны никакой коммуникации, пересылок коммерции и корреспонденции не иметь, и от всякого неприятельского нападения от шпионов и других подобных неприятельских людей и предприятий быть всегда во всякой твердой осторожности»4. За неисполнение или нарушение высочайшего указа виновный подлежал «жестокому наказанию». Несколько дней спустя 10-тысячный корпус русских войск под командованием фельдмаршала П. П. Ласси двинулся в Финляндию.
      В конце августа российский дипломат Бестужев-Рюмин выехал из шведской столицы в Гамбург и, не прерывая связи со Стокгольмом, продолжал информировать руководство о ситуации в Швеции. Судя по всему, не все его осведомители прекратили контакты с ним, и по мере возможности поставляли ему важные сведения. В частности, в реляции от 6 сентября 1741 г. в Петербурге узнали об активной концентрации и развертывании шведских войск, кавалерии и артиллерии на границах с Россией, а также о дополнительном выделении королевским банком одного миллиона талеров «для военных приготовлений»5. В той обстановке надо отдать должное российскому руководству, которое упредило противника на суше: за три дня до получения этого известия, 3 сентября 1741 г. корпус фельдмаршала П. П. Ласси наголову разбил шведские войска под Вильманстрандом, овладев этой важной крепостью.
      Месяц спустя, Бестужев-Рюмин переправил в Петербург новые сведения, полученные им из шведской столицы. Эти донесения он сгруппировал в «Экстрактах с писем, писанных в Стокгольме 6 и 13 октября 1741 года», в которых сообщал: «Бывшего во флоте секретаря Мецлера за арест посадили, имея на него подозрение, что он с неприятелем корреспонденциею производил, а другие говорят, будто он зло мышленно в матрозские яства мышьяк мешал, от чего множество оных померло». Шведы «намерение имеют кого нибудь в Польшу отправить, дабы тамошнюю нацию противу России возбудить. Граф Левенгаупт под опасением жестокого штрафа запретил о том, что в Финляндии происходит, в Швецию писать»6.
      Действительно, в кампании 1741 г. шведский флот участия не принял по причине, как стало известно в Зимнем дворце, большого количества больных матросов и их высокой смертности. Ранним утром 22 мая 1741 г. противник России на пяти линейных кораблях и четырех фрегатах вышел из главной базы Карлскроны, а 6 июня усилился еще пятью кораблями. Корабли назывались: «Ulrika Eleonora» (76 орудий), «Prince Carl Fredric» (72), «Gotha» (72), «Stockholm» (68), «Finland» (60), «Frihet» (66), «Bremen» (60), «Hessen-Cassel» (64), «Skane» (62), «Werden» (54). Войдя в Финский залив, шведы заняли позицию у Аспе между Гогландом и Фридрихсгамом, но оставались там без движения почти три месяца после объявления войны; 25 октября шведский флот вернулся в Карлскрону7.
      Глубокой осенью 1741 г. в столице Российской империи произошли важные события: 25 ноября на престол вступила дочь Петра Великого императрица Елизавета Петровна, и тогда, по выражению дореволюционного историка А. Соколова, «шведы поспешили мириться. Но так как они требовали уступки Финляндии и части Карелии, а Елизавета не хотела ничего уступать», то стороны прекратили переговоры, «и война возобновилась»8.
      На будущую кампанию для сухопутных операций в Финляндии кабинет Елизаветы Петровны предоставил в распоряжение П. П. Ласси 35-тысячную армию. Подготовку морских сил императрица возложила на президента Адмиралтейств-коллегии Н. Ф. Головина, начальствующим Балтийским флотом назначила вице-адмирала З. Д. Мишукова, а резервной архангельской эскадрой (10 судов, 2905 чел. команды вместе с корпусом артиллерии) — вице-адмирала П. П. Бредаля9.
      Кронштадтская эскадра представляла собой значительную боевую силу. В ее состав вошло 14 линейных кораблей: один 70-пушечный («Св. Александр», флагманский З. Д. Мишукова), шесть 66-пушечных кораблей, один 60-пушечный, четыре 54-пушечных и два 50-пушечных корабля. Фрегатов подготовили три 32-пушечных, бомбардирских корабля тоже три («Юпитер», «Самсон» и «Доннер»), прамов по 36 пушек два («Элефант» и «Дикий Бык»), брандеров два («Митау» и «Бриллиант») и пакетботов три. Всего Балтийский флот насчитывал 27 вымпелов, но начальствующий флотом вице-адмирал Мишуков не реализовал свое весомое преимущество.
      Захарий Мишуков, сподвижник Петра Великого и супруг племянницы светлейшего князя А. Д. Меншикова, вместе с государем принимал участие в значимых морских и сухопутных операциях первой трети XVIII в. — таких, как Гангутская баталия (1714) и Персидский поход (1722). К началу новой кампании со шведами Мишукову исполнилось 58 лет, что по меркам того времени означало уже почтенный возраст. «Проведя последние пятнадцать лет в береговых, большей частью ничтожных занятиях и вдруг сделанный начальником значительного флота, Мишуков явился нерешительным и слабым, — пишет упоминавшийся историк Соколов. — Таким он оставался до конца жизни, но императрица не изменяла к нему доверия»10. Подмеченные Соколовым качества, присущие Мишукову, самым неблагоприятным образом отразятся на кампании 1742 года.
      Тем временем, Петербург готовился к обороне. В частности, к наступлению зимы положение дел с маяками сложилось (по архивным источникам) следующее: три главных островных маяка — один на Сескаре и два на Гогланде — сгорели, и восстанавливать их по причине соблюдения осторожности на случай прорыва шведского флота в Финский залив Адмиралтейств-коллегия не планировала. «На Кокшерском маяке фонарь разобрали, а корпус маяка остался не разобран за опасностию от прибывших к тому острову швецких кораблей». Окончательно 1 марта 1742 г. коллегия постановила: Кокшерский маяк «оставить без действа и впредь до точного указу разобрав, содержать при том острове, а не зажигать. Когда время допустит, и от неприятельских кораблей и протчих судов опасности не будет, в то время оной маяк зажечь»11.
      Сотрудники кабинета Елизаветы Петровны предприняли ряд других оборонительных мер: организовали брандвахтенную службу, на подступах к Кронштадту затопили купеческие суда, на фарватере выставили заградительные рогатки и составили планы Финского залива с обозначением мелей12. Стоит заметить, что эти планы, достаточно подробные и превосходно выполненные, выдали не только начальнику флота Мишукову, но и передали на каждый корабль и крейсирующий фрегат.
      20 марта 1742 г. был опубликован указ императрицы о строжайшем запрете своим подданным пересекать государственную границу: «Для пресечения и удержания в Финляндии, Карелии и Ингермонландии всякого из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебежства, наикрепчайшее о том подтвердить, дабы никто не дерзал из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебегать, или с неприятелем какой письменный или словесной пересылки и коммуникации ни под каким видом иметь. Но всякому вести себя так, как верному Ея Императорскаго Величества рабу и подданному принадлежит, и пристойно есть. А ежели кто из подданных Ея Императорскаго Величества в перебеге на шведскую сторону и в пересылках и коммуникациях с неприятелем явится, за то без всякого упущения смертию казнен будет»13.
      Пока заканчивали подготовку флота к боевым операциям, 2 апреля 1742 г. Елизавета Петровна направила указ «из Адмиралтейской коллегии господину вице адмиралу Мишукову о действиях в будущую кампанию корабельного флота». В этом высочайше опробованном секретном указе обозначены инструкции начальнику флота при возникшей расстановке сил. Так, например, если флот противника будет на одну треть меньше российского, то Мишукову следовало над шведами «с помощию Божиею всякие поиски чинить по морскому обыкновению». В указе имелась оговорка: «Однако ж силу неприятельского флота против здешнего в разсуждении располагать по препорции кораблей и по числу калибрам пушек, и содержать сие в вящем секрете»14.
      Бросается в глаза слабая сторона этого указа, которой впоследствии не замедлит воспользоваться Мишуков, а именно: всякий раз, уклоняясь от сражения со шведами, он объяснял это их численным превосходством. Хотя, как явствует из вахтенных журналов, в ходе кампании силы противоборствующих сторон зачастую складывались в примерно равном соотношении. Необходимо добавить факт, хорошо известный из истории морских держав: преимущество противника в силах не останавливало решительных и предприимчивых флотоводцев, стремившихся к атаке и разгрому неприятеля. И наоборот, пассивные и нерешительные адмиралы оправдывали отказ от вступления в сражение классическими причинами, существовавшими в эпоху парусных флотов: либо коварным ветром, мешавшим настигнуть противника, либо его численным превосходством.
      Британский исследователь начала XX в. Р. Ч. Андерсон, изучив шведские и российские источники, пришел к выводу, что в целом Россия оказалась более подготовленной к войне, чем Швеция, а шведский флот имел лишь незначительное преимущество над своим противником. По данным Андерсона, корабельный Штат шведов от 1734 г. предусматривал в составе флота 27 линейных кораблей, но к началу кампании налицо оказалось 2315. В марте 1742 г. российский представитель в Копенгагене барон И. А. фон Корф доложил, что, по имевшимся у него сведениям, с матросами у шведов дело обстояло «совсем сложно: будут набирать даже ремесленников и сапожников», но в отличие от нижних чинов, офицерский состав в шведском флоте самый отборный16.
      С открытием навигации из Кронштадта для крейсерских операций и несения боевого дежурства фрегаты вышли в море: «Россия» проследовал в район между Гогландом и Соммерсом, «Гектор» занял позицию между Соммерсом и Сескаром, «Воин» — между Сескаром и Березовыми островами. Командир фрегата «Гектор» князь Василий Урусов получил из Адмиралтейств-коллегии «Инструкцию о секретном Ея Императорского Величества деле», в которой говорилось:
      «1. Когда передний фрегат Россия, крейсирующий к весту, увидит какое неприятельское судно или фрегат, или два, и усмотрит, что оные будут вам под силу, и покажет вам данный от вас ему сигнал, то призвав Всемогущего Бога в помощь, над оными поиск чинить по Морскому Уставу и по морскому обыкновению со всяким прилежанием, дав сигнал и прочим фрегатам, чтоб к вам немедленно в помощь шли, и купно отаковать. И для того командующих фрегатами определить вам надлежащими сигналами, точию смотреть и наблюдать наикрепчайшее, чтоб в азард себя не отдать, и для того вышепоказанное вам исполнять при благополучном ветре от зюйда и благополучной погоде, чтоб можно было от нечаянного от неприятеля нападения назад ретираду иметь.
      2. Ежели вам время и случай допустит, то всемерно как возможно стараться наведываться от арендатора островов Зейтара, Левенсара и Пени о движении, силе, числе и великости кораблей неприятельского флота. И когда вы от него какие известия получать будете, то немедленно во флот или в Кронштадт обстоятельно репортовать, посылая на шлюпке от фрегата до фрегата, даже и до брант вахты, не упуская ни малейшего времени»17.
      Единая инструкция командирам всех трех крейсирующих фрегатов содержала следующие наставления: «Крейсирующим фрегатам смотреть и накрепко наблюдать:
      1. Когда завидит первый от веста фрегат Россия какое одно военное судно, корабль или фрегат, то накрепко доведываться, что за корабль или судно, смотря по состоянию корабля или фрегата силе его. Тогда учинить сигнал, выпаля из одной пушки, чтоб другому ближнему от него фрегату Гектору дать, а Гектору дать же знать фрегату Воину, чтоб к фрегату России как возможно старались ближе подойти.
      2. Когда же завидит четыре или пять военных кораблей или фрегатов, тогда сделать сигнал поднятием красный флаг на фор стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и выпалить из трех пушек, опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. А на Вест Инджи шлюпе оной флаг поднимать на грот маште, понеже фор стеньга на нем не имеется. А в случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      3. А когда завидит более пяти военных кораблей или фрегатов до осмии, десяти или выше числом, то зделать сигнал поднятием синий флаг на грот стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и палить из пяти пушек. Тако же опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. В случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      4. Смотреть накрепко, куда оные корабли и фрегаты курс будут иметь, и как возможно домогаться проведывать как о числе оных, так и о величине их, и какой нации.
      5. Буде же оные корабли и фрегаты пойдут от Гогланта прямым фоватером к осту, и усмотрено будет, что оные будут военные и неприятельские, то немедленно ретироватца к осту же, чиня сигналы палением чрез каждые минуты из пушек, чтоб как кораблям, фрегатам и прочим судам Ея Императорского Величества, будущим в море, так и в Кронштате заблаговременно можно уведать. А сколько неприятельских кораблей вами усмотрено будет, чинить вам те ж сигналы, как показано во 2-м и З-м пунктах. И как возможно те сигналы с пущанием и подниманием флагов чинить хотя и не что боком поворотясь, чтоб можно было другому ближнему от тебя фрегату или судну свободно видеть»18.
      В целом, роль Балтийского флота на ТВД оставалась оборонительной и в самой малой степени — наступательной. Согласно архивной статистике, в зимне-весенние месяцы 1742 г. недостаток во флотских командах по всем судам был примерно вдвое ниже положенного по Штату комплекта. Так, на корабли 66-пушечного ранга полагалось 487 чел. всех флотских чинов, а числилось от 209 до 247 чел.; на фрегатах из положенных по Штату 389 чел. в наличии имелось от 181 до 19219. Однако к концу мая ситуация с личным составом значительно улучшилась, о чем наглядно свидетельствует «Табель, коликое число по Штату положено содержать в корабельном флоте морских, артиллерийских и солдатских двух полков, и в то число сколько где имеется налицо, и к тому сколько потребно вдобавок». Так, по Штату лейтенантов полагалось 155 чел., а налицо было 144; мичманов — 117, налицо — 87; штурманов полагалось 89, налицо — 43; боцманматов — 273 чел., налицо имелось 24320.
      27 мая (6 июня) 1742 г. шведский флот в составе 15 линейных кораблей и пяти фрегатов вышел из Карлскроны и через десять дней подошел к Аспе. Русский флот заканчивал подготовку, и 23 июня на флагманский корабль командующего Балтийским флотом вице-адмирала Мишукова «Св. Александр» прибыл гренадер лейб-гвардии Измайловского полка с приказом президента Адмиралтейств-коллегии графа Н. Ф. Головина — «Не упуская благоприятного ветра», немедленно выходить в море21. На следующий день флот в количестве 10 линейных кораблей, трех фрегатов, трех бомбардирских судов, двух прамов и двух брандеров вышел в море; план кампании предусматривал его соединение с архангельскими судами вице-адмирала П. Бредаля. «С оными судами не только себя оборонять, но и с помощию Всевышнего над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно», — докладывал императрице Головин. Но «чинить сильного поиска над неприятелем» Мишуков не стал.
      26 июня 1742 г. командир дозорного фрегата «Россия» лейтенант С. Вышеславцев доложил: «Сего июня 25 дня пополудни во втором часу прошел от веста к осту аглицкой нации купецкий фрегат, имянуемый Аланд. Шхипер на нем объявил, что видел неприятельских военных судов, стоящих на якоре в шхерах больших и малых двадцать один, а в восьмом часу оного числа в бытность мою в крейсерстве, проходя близ Соммерса, мною усмотрено неприятельских кораблей и фрегатов, стоящих на якоре у острова Аспо токмо десять»22.
      Таким образом, в сложившихся условиях шведы не превышали в силах своего противника — десять линейных кораблей против примерно такого же количества российских и, как представляется, в данном случае катастрофически недоставало твердого намерения начальника русской эскадры вступить в бой.
      Момент действительно отличался особенной остротой, когда очень важно было не только воспользоваться паритетом сил, но и осуществить взаимодействие морских и сухопутных сил в условиях, когда русские войска заняли Фридрихсгам, и фельдмаршал Ласси крайне нуждался в огневой поддержке с моря. Он посылал Мишукову депеши с настойчивыми просьбами без промедления атаковать шведский флот и прикрыть гребную флотилию, которая подошла к Фридрихсгаму для оказания содействия войскам и доставки им провианта. Но что в этих условиях предпринял Мишуков? Он созвал консилиум из флагманов, которые вместо решительной атаки вынесли обтекаемое постановление: идти к Аспе «для подлинного осмотру сил неприятеля». В течение недели Мишуков «подлинно осматривал» силы неприятеля, стоя на якоре у Сескара и высылая к Аспе разведывательные фрегаты. В документе указано: «июня 30 числа из Кронштата пришел корабль Нептунус, тогда состоял флот в числе линейных 13 кораблей, в том числе 76 пушек — 1, 66 пушек — 5, 54 пушки — 7. Фрегатов 3, брандеров 2. Итого 18»23.
      6 июля, находясь между островами Лавенсари и Нерва, Мишуков доложил Головину, что флот противника у Аспе увеличился до 20 единиц больших и малых судов. В тот день в вахтенном журнале корабля «Ингерманланд» флагманского контр-адмирала Я. Барша в 1 час пополудни сделали запись: ветер О t W. «Погода облачная с просиянием солнца. Ветер брамсельный. На корабле Св. Александре отдали марсели с выстрелом ис пушки, что учинено и у нас. Пошли курсом WNW. У нас парусы имели марсели, зеили и фок на гитовах. В исходе 3 часа на корабле Св. Александре поднят был сигнал с выстрелом ис пушки, чтоб флоту лечь в линию де боталии. Таков и у нас и на корабле Ревеле был учинен, а потом легли в линию. В 4 часу к NW слышна была пальба ис пушек, а палили не часто. В 8 часу спустили на корабле Св. Александр означенной линейной сигнал».
      На следующий день, 7 июля, при ветре от W, Мишуков вновь сигналом приказал флоту лечь в линию и приготовиться к бою. Этот сигнал на его флагманском корабле висел четыре часа, но до самого боя дела не дошло: сигнал спустили, и флот мирно лег на якорь24. Адмирал собрал военный совет, который постановил: «Ежели ветер и благоприятная погода допустят, немедленно всему флоту следовать к острову Соммерсу, и ежели возможно будет, то и далее к весту для осмотру оного, как оный ясно видим нам быть может в такой дистанции, дабы от нечаянного сильного неприятельского нападения ретираду иметь было можно. А ежели неприятельский флот Ея Императорского величества флоту будет по силе, тогда учиняя генеральный консилиум, на оный всякие поиски чинить со всевозможным старанием»25. Однако сняться с якоря русским кораблям не позволили сильные встречные ветры, продолжавшиеся до 12 июля.
      Шведский командующий также уклонялся от боя, продолжая стоять у Аспе, а 13 июля медленно двинулся к Гангуту, что дало основание историку Р. Андерсону вполне справедливо назвать это «губительным шагом» по отношению к армии, терпевшей сокрушительные поражения в Финляндии26. Проще говоря, шведы бросили свои войска, оставив их без поддержки с моря, и отошли к Гангуту. Ситуация как в зеркальном отражении повторяла поведение командующего Балтийским флотом, который действовал точно так же, оставляя без поддержки армию Ласси.
      Адмирал Мишуков, получив сведения о следовании шведов к Гангуту, отрядил к трем крейсирующим кораблям еще два — «Основание Благополучия» и «Азов» с приказом «идти хотя и до Коо Шхера и догнав неприятеля, иметь в виду, а флот за ними следовать имеет немедленно»27. Но немедленного следования не произошло, и вместо этого Мишуков перешел с флотом к Кокшерскому маяку и приказал ложиться в дрейф. Далее оба начальника противоборствующих флотов совершали действия, не объяснимые ни здравым смыслом, ни логикой, а тем бблее военной необходимостью.
      В документе под названием «Экстракт из журнала командующего в Российском флоте кораблем “Основание Благополучия” капитана (и полковника) Макария Баранова в кампании 1742 году» значится, что 14 июля, во втором часу пополуночи, командир крейсерского корабля «Северный Орел» А. В. Дмитриев-Мамонов просигналил флоту «блике феерами и пушками» о близости противника. На рассвете остальные отряженные Мишуковым дозорные корабли также увидели шведов и, как записано в журнале, «находились мы тогда в виду меж обоих флотов, своего и неприятельского, и к своему флоту послали на шлюпке о неприятеле обстоятельный репорт и сверх того, указанным сигналом уведомляли. В 6-м часу видно было в нашем флоте по сигналу собрание господ флагманов, а в 7-м часу зделан сигнал, чтоб гнать перестать, и от оных кораблям ко флоту приттить. Однако ж мы по данному ордеру до полудни неприятеля в виду имели, а по возврате нашего флота к О фордевинтом, и мы с кораблем Азовом, оставя неприятеля из виду и по учиненному сигналу за своим флотом следовали»28. Другими словами, сражения между русскими и шведами — на этот раз на параллели Гангута — вновь не произошло и, более того, Мишуков сигналами не только прекратил преследование противника, но и отозвал ко флоту крейсеров. Поистине, странные военные действия!
      Утром 18 июля на корабле «Северная Звезда» сломалась бизань-мачта, и Мишуков под предлогом отправления «Северной Звезды» в Ревель приказал всему флоту следовать в обратном от Гангута направлении, о чем и доложил в Адмиралтейств-коллегию. После ремонта корабля он намеревался не возвращаться к Гангуту, а зачем-то идти к Гогланду. В коллегии же резонно усомнились в правдивости такого объяснения, так как адмиралу было достаточно отправить поврежденный корабль в порт в сопровождении фрегата. Поэтому коллегия потребовала ответа: не имел ли командующий каких-либо «других причин удаляться за Гогланд?».
      У Гогланда русский флот под предлогом множества больных, которых на самом деле насчитывалось 1033 человека, оставался до 3 (14) августа, однако вместо заболевших из Ревеля прибыло 1013 чел. здоровых, но это обстоятельство не поторопило Мишукова возвращаться к Гангуту. Начав медленное движение, русский флот 7 (18) августа стал на якорь между Наргеном и Суропом и только 10 (21) числа проследовал к Гангуту, куда подошел в тот же день, в 4 часа пополудни. В журнале капитана М. Баранова записано: «Подходя к Гангуту, в близости оного увидели 3 неприятельских крейсера, из которых один был пушек в 70, другой в 50, третий фрегат, которые увидев нас, немедленно ретировались к своему флоту, в Гангуте лежащему. И отрезать оных за шхерами и подводными каменьями никак было не можно, а неприятельский флот видим был в Гангуте кроме помянутых крейсеров в 14 больших и малых кораблях. Командовали оным вице адмирал, контр адмирал и капитан командор, но над оным неприятельским флотом, на якорях лежащем в таком месте как Гангут, поиску учинить было не можно. А определено капитанам Баранову и Полянскому старатца о усмотре силе неприятельской обстоятельно, почему 11 числа оные и старались, но до того неспособные ветры не допустили. И флот наш около полудня поворотя шел несколько фордевинт к Осту».
      С подходом к Гангуту отремонтированного корабля «Северная Звезда» в распоряжении адмирала Мишукова стало 14 кораблей, два фрегата и 6 мелких судов. Шведский флот также насчитывал 14 единиц, и при способном россиянам ветре сложилось оптимальное соотношение сил. Но решающего сражения не состоялось, и по этому поводу историк Андерсон иронично констатировал: «Такое впечатление, что никто и не думал атаковать. Шведы, вытянув линию, ожидали нападения, но русские вновь исчезли и 25-го ретировались обратно к Наргену», где и простояли до окончания кампании, высылая в море крейсеров29. Российские источники подтверждают это высказывание, но для конкретизации обстановки стоит отметить некоторые детали.
      В вахтенном журнале корабля «Ингерманланд», младшего флагмана контр-адмирала Я. Барша, отмечено, что 11 (22) августа заметили два крейсирующих шведских корабля, «которые побежали к Ангуту», то есть к Гангуту. А через несколько часов увидели там стоящий на якоре шведский флот, «ис которого в зрительные трубы сочтено 14 кораблей». В 5 час. пополудни при марсельном ветре от WNW, «малооблачной погоде и сиянии солнца» уже был «усмотрен стоящий у Ангута на якоре швецкой флот в числе 12 больших караблей и еще к ним идущих под парусами 3 карабля, да малых одномачтовых судов на якоре 2. Всего 17, в числе которых можно было видеть флаги 1 вице адмирала, 1 контр адмирала и капитана командора». Российские дозорные суда намеревались отрезать крейсирующие шведские корабли и не допустить их соединиться с главными силами, но, как зафиксировано в вахтенном журнале, «видимых от швецкого флота крейсирующих караблей нашим крейсерам отрезать было никак не можно, понеже имелись близ шхер и шли в Ангут, и на корабле Св. Александре был сигнал, чтоб возвратитца крейсерам ко флоту»30.
      Таким образом, располагая достаточными силами, адмирал Мищуков мог при желании поспешить от Гогланда к Гангуту, не задерживаясь у Наргена, и разбить шведов, пока дули благоприятные ветры. Но когда задули встречные ветры от WNW (как по журналу), то Мишуков просигналил флоту ложиться в дрейф, а 14 (25) августа приказал сниматься с якоря и отходить обратно к Наргену. Вполне подходящее объяснение для уклонения от атаки — дул коварный противный ветер.
      Пока длился этот «морской балет» адмирала Мишукова, фельдмаршал Ласси направил ему депешу с требованием поспешить с флотом к Гельсингфорсу. Обстановка на сухопутном ТВД складывалась следующая. 19 (30) августа Ласси воспрепятствовал шведским войскам передислоцироваться из района Гельсингфорса к Або, так как шведы намеревались на судах флота переправиться на территорию Прибалтики и высадиться в Эстляндии и Лифляндии. Ласси предложил шведскому командующему графу К.-Э. Левенгаупту капитуляцию, но для этого требовалась поддержка с моря.
      23 августа (2 сентября) Мишуков выслал к Гельсингфорсу только три корабля — «Святого Петра», «Город Архангельск» и «Нептунус» — и доложил коллегии, что по причине темных ночей и отсутствия лоцманов следовать к Гельсингфорсу с флотом он не может. Историк Соколов, комментируя нелогичное поведение начальника флота в кампанию 1742 г., резюмировал: «Мишуков около месяца простоял за противными ветрами, а теперь стоял за попутными. В донесении в коллегию от 10 сентября он писал: «Хотя оными, S и SW ветрами к стороне Гельсингфорса иттить можно, точию весьма опасно, ибо вышереченными ветрами, со всем флотом, ежели ветер не переменится, отойти будет не можно. И к тому, ночи темные и немалые, а фарватер узкий, и не приключилось бы флоту гибели?»31
      Отметим, что в великобританском королевском флоте подобное поведение начальников вверенных им эскадр или флотов расценивалось как трусость или предательство интересов отечества и, как правило, адмиралов ожидали военные суды и суровые приговоры. Но иное дело в России, когда неучастие в сражении по неясным причинам или уклонение от него сходило командующим с рук. Подчеркнем однако, что такие случаи происходили в основном в период боевых действий со шведами на море, чего нельзя сказать о войне с Турцией, когда русские флотоводцы смело и решительно атаковали противника.
      Несмотря на фактическое несодействие Мишукова сухопутным частям, капитуляция шведской армии, тем не менее, состоялась, и русские войска заняли всю Финляндию. Успешные операции россиян на суше вынудили шведов согласиться на мирные переговоры, местом проведения которых стороны предварительно планировали Або. В архивном документе указано: «Сентября 3 числа 1742 года. Получено известие о благополучном успехе армии Ея Императорского Величества, и что шведская армия оставила княжество Финляндское и полевую артиллерию, и чрез капитуляцию отпущена морем в Швецию, и о пропуске их судов даютца пашпорты»32.
      10 октября Балтийский флот вернулся на базу в Кронштадт, а 19-го на корабле «Св. Александр» адмирал Мишуков спустил свой флаг. Корабли предстояло разоружить, отремонтировать, и пока не подписан мир — подготовить их к следующей кампании. В ноябре в Кронштадте собрались ведущие корабельные мастера — Ричард Броун, Гаврила Окунев и Иван Рамбург, которым Адмиралтейств-коллегия поручила освидетельствовать суда на предмет выявления дефектов для исправления. На этом вопросе необходимо остановиться подробнее в силу его большой значимости.
      Освидетельствование судов и составление дефектных ведомостей являлись важной составной частью на протяжении всего существования парусного флота. Как правило, в ходе такой процедуры выявляли типовые для деревянных судов дефекты, которых набиралось достаточно много особенно после активной военной кампании, когда флот участвовал в боевых операциях и вступал в сражения. Деревянные корабли в той или иной мере были подвержены течи, а наличие незначительного уровня воды в трюме являлось нормой. Кроме того, во время штормов и под воздействием сильного ветра ломались верхние части рангоута — стеньги, а иногда даже образовывались трещины и в нижних мачтах, что также являлось типичным фактом для деревянных судов. В целях исправления повреждений прямо в море на каждом корабле и фрегате имелись запасной рангоут, такелажные веревки, паруса и другие принадлежности для проведения аварийного или боевого ремонта. А на эскадре в кампании всегда находился корабельный мастер с подмастерьями, тимерманом (главным корабельным плотником) и другими мастеровыми. Поэтому, увязывать выявленные дефекты с плохим техническим состоянием судов, как это делают отдельные авторы, неправомерно, равно как и делать выводы в целом об отсутствии флота.
      После возвращения в порт командиры составляли дефектные ведомости, и согласно этим сведениям в течение зимне-весенних месяцев проводили ремонтные работы и готовили корабли к следующей кампании, при необходимости вводя их в доки. Например, в ноябре-декабре 1742 г. при освидетельствовании обнаружили типовые для деревянных кораблей дефекты, в основном гнилость в деревянных частях набора — в гон-дек бимсах и клямсах. Так, в ведомости по флагманскому кораблю адмирала Мишукова «Св. Александру» записали: «Надлежит починить гон дек бимс один, надлежит переменить при килевании клямсы, вырубить и новые вставить мидель дек бимсов четыре», заменить планшири, пяртнерсы мачт и другие части корпуса33. Это обычная работа по ремонту корабля и его подготовке к боевой или практической кампании.
      В кампанию 1743 г. в Петербурге приняли решение для вынуждения шведов пойти на переговоры действовать по опыту Петра Великого и перенести войну к берегам Швеции, как он сделал это перед Ништадтским миром. Поэтому, открывать военные действия следовало со стороны Ботнического залива и как можно раньше. С этой целью генералу Д. Кейту, находившемуся в Або, было приказано посадить войска на галеры, оставленные в Гельсингфорсе, Борго и Фридрихсгаме, и, соединившись с галерным отрядом (с посаженными на галеры войсками) фельдмаршала Ласси, начинать военные действия в районе Або. Корабельному флоту предстояло прикрывать галерный отряд Ласси, а архангельской эскадре следовать в Балтику для совместных операций с главными силами. Так, в Кронштадте подготовили 10 кораблей (один 100-пушечный, два 70- и семь 66-пушечных), в Ревеле — семь кораблей, в основном 54-пушечного ранга. Всего вместе с архангельскими судами в составе Балтийского флота находилось 23 корабля.
      Упоминавшийся историк Соколов писал: адмирал «Мишуков, так несчастливо стоявший на якоре в прошлом году, теперь был сделан Главным командиром Кронштадтского порта, а начальство над всем флотом поручено президенту Адмиралтейств-коллегии графу Николаю Фёдоровичу Головину». Прошлую кампанию Головин назвал «бесчестием», а теперь намеревался «доставить славу флоту Ея Императорского Величества»34.
      Итак, вместо Мишукова главнокомандующим корабельным флотом Елизавета Петровна назначила Головина, которому 24 апреля 1743 г. направила указ: следовать к Гельсингфорсу и взаимодействовать с галерным флотом, дав галерам возможность безопасно пройти мимо Гангута к Або, а если у Гангута будут шведы, то разбить их. Главной на морском ТВД в 1743 г. стала задача не допустить блокирования шведами главных портов базирования русского флота — Ревеля и Кронштадта — и пресечения русским судам морской коммуникации от Кронштадта до района Або. В соответствии с этой задачей Балтийскому флоту вновь предстояло занять важную позицию у мыса Гангут, где Головин намеревался дать шведам решающее генеральное сражение.
      7 мая 1743 г. Адмиралтейств-коллегия доложила Елизавете Петровне о выведении на рейд семи кораблей и других судов, «кои такелажем, как настоящим, так и запасным удовольствованы, кроме некоторых мелочей. Провианты на четыре месяца кроме брандеров и бомбардирских на всех кораблях погружены. Морских служителей всякого звания по Штату определено кроме самого малого числа заболевших. Жалование дано сполна»35. Другими словами, важно подчеркнуть, что ситуация к началу кампании сложилась вполне благополучная. Да и сама императрица воочию смогла в этом убедиться, так как в тот день, 7 мая, лично присутствовала в Кронштадте и инспектировала флот. Этот факт отражен в журнале флагманского корабля Головина «Св. Пётр».
      По тому же журналу как важному первоисточнику проследим дальнейшее развитие событий. 22 мая флот в составе 22 единиц, включая 13 линейных кораблей, от острова Наргена направился в сторону Гангута36. На следующий день командир крейсирующего корабля «Северный Орел» отправил Головину донесение о том, что видел там двенадцать шведский кораблей и несколько других судов. 24 мая эту информацию подтвердил командир другого корабля, сообщив следующее: «Сего числа пополуночи в два часа снявшись с дрейфу пошел прямо к неприятельскому флоту», перед которым на расстоянии полумили лавировал их фрегат. «Увидя нас, идущих к себе, ретировался к своему флоту, а я с порученным мне кораблем дошед оного неприятельского флота расстояние с небольшим два пушечных выстрела и оборотив овер штаг, высмотрел» неприятелей. Шведский флот лежал на якоре «в подобие линии де баталии в самом проходе по фарватеру вест зюйд вест и ост норд ост между острова на котором маяк, и кряжу Гангутского. И по мнению моему, оные лежат тут на якоре не для чего другова, токмо для препятствия проходу галерного Ея Императорского Величества флота. А во время того нашего осмотру неприятель никакова препятствия нам не чинил. Кроме того, как стали к нему приближатца, то с адмиральского корабля выпалено было из одной пушки для сигнала, а нижние порты на всех кораблях были закрыты. Того ради точно окуратность числа пушек описать не мож­но. Флота капитан Андрей Полянский»37.
      Таким образом, шведы, хотя и находились в боевой готовности («наподобие линии баталии»), но никаких действий против русских не предпринимали.
      На состоявшемся военном совете мнения офицеров разделились: двенадцать капитанов и два контр-адмирала высказались за отклонение атаки шведов до прибытия галер, так как в таком узком месте атаковать линейным флотом нельзя. Головин вынужден был подчиниться мнению большинства и держаться в море под парусами вблизи Гангута, отправив донесение фельдмаршалу Ласси. После этого флот лавировал напротив шведского, и обоюдное пассивное противостояние продолжалось до 7 июня.
      4 июня флот шведов у Гангута увеличился до 21 вымпела, а 7 июня 1743 г. два русских корабля — «Ингерманланд» и «Азов» — открыли огонь по двум вышедшим вперед шведским кораблям. Затем еще три корабля и фрегат шведов «имели движение. И как оные стали подходить к нам ближе, то с наших напереди стоящих бомбардирских из гаубиц, також с посланных двух кораблей Ингермонландии и Азова ис пушек по неприятельским стреляли. От которой стрельбы неприятель поворотясь к своему флоту ретировался, стреляя ис пушек же, токмо вреда никакого у нас не учинено», записано в вахтенном журнале флагманского корабля Н. Ф. Головина38.
      9 июня оба флота вновь выстраивались в боевые линии, и шведы впереди своей линии ставили брандеры — зажигательные суда, которые могли бы пустить прямо на линию русских, воспользовавшись ветром, но не сделали этого. Отказ начальствующего шведским флотом от атаки во время своего преимущественного положения на ветре можно называть вторым загадочным эпизодом русско-шведской войны 1741—1743 годов. А русский командующий Головин отметил в журнале: «Хотя в бой вступить все офицеры и морские служители охотно желали, но по случаю имевшего неприятелю авантажа» не решились рисковать. Головин сослался на указ Елизаветы Петровны, в котором говорилось, что если противник окажется в превосходных силах или в преимущественном положении, то от атаки можно уклониться. На этом военные действия на море закончились.
      Также как и в 1742 г., в кампании 1743 г. не произошло генерального сражения со шведами. Но корабельный флот выполнил одну из своих главных задач — обеспечил прикрытие галерному флоту, который безопасно прошел мимо шведов на параллели Гангута в Ботнический залив. Известный автор «Жизнеописаний российских адмиралов» В. Н. Берх лаконично отметил: «Граф Головин не хотел вступить в сражение с неприятельским флотом. Причины нехотения его от нас сокрыты»39. «Причины нехотения» обоих командующих, Мишукова и Головина, разбить шведский флот «сокрыты» от нас до сих пор. 7 (18) августа 1743 г. в Або состоялось подписание мирного договора России со Швецией.
      Примечания
      1. Архив внешней политики Российской империи. Историко-документальный департамент МИД РФ (АВПРИ), ф. 96, сношения России со Швецией, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 572—574.
      2. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 587.
      3. Там же, д. 6, л. 242.
      4. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, оп. 5, д. 62, л. 8.
      5. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 7, л. 15—16.
      6. Там же, л. 175—176. Граф К.-Э. Левенгаупт — командующий шведскими войсками в Финляндии.
      7. Данные по: ANDERSON R.CH. Naval Wars in the Baltic. L. 1910, p. 215.
      8. СОКОЛОВ А.П. Морские походы против шведов 1742 и 1743 годов. В кн.: Записки Гидрографического Департамента Морского Министерства. Ч. 5. СПб. 1847.
      9. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 21, on. 1, д. 48, л. 21—21 об., 24об.
      10. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч, с. 260.
      11. РГАВМФ, ф. 212, 1742 год, д. 6, л. 2-3.
      12. Там же, л. 11об.
      13. Там же, д. 2, л. 32.
      14. РГАДА, Ф- 21, on. 1, д. 48, л. 1-2.
      15. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 215.
      16. Материалы для истории русского флота (МИРФ), ч. 9, с. 125. Донесение Корфа от 23 марта 1742 года.
      17. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 7—8об.
      18. Там же, л. 9—12.
      19. Там же, ф. 212, 1742 год, д. 4, л. 16.
      20. РГАДА, Ф. 21, on. 1, д. 48, л. 12-14.
      21. Вахтенный журнал корабля «Св. Александр», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 2766.
      22. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 70об.
      23. РГАДА, ф. 21, on. 1, д. 48, л. 186 об.-187.
      24. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а.
      25. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 71-71об.
      26. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 217.
      27. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 459.
      28. Там же, л. 456—463об.
      29. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 218.
      30. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд». 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а, л. 30, ЗЗоб.
      31. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 286.
      32. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 453.
      33. Там же, л. 307—307об.
      34. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 294 - 297.
      35. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 25, л. 7- 7об.
      36. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291. Представляют интерес наименования российских судов. Это корабли «Св. Александр», «Св. Пётр», «Слава России», «Ингерманланд», «Основание Благополучия», «Город Архангельск», «Кронштадт», «Астрахань», «Азов», «Нептунус», «Св. Андрей», «Северная Звезда». Фрегат «Воин», пакетбот «Новый Почтальон», бомбардирские суда «Юпитер» и «Самсон», брандеры «Митау» и «Бриллиант», госпитальное судно «Новая Надежда».
      37. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 26, л. 36, 40-40об.
      38. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291.
      39. БЕРХ В.Н. Жизнеописания первых российских адмиралов, или опыт истории Российского флота. СПб. 1831, с. 138.