Государственные деятели России Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой

   (0 отзывов)

Saygo

Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой // Вопросы истории. - 2014. - № 2. - С. 17-41.

Граф Александр Петрович Толстой, в 1856 - 1862 гг. обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода, известен, в первую очередь, как один из ближайших друзей Н. В. Гоголя. На страницах исторических исследований его имя появляется редко, не привлекая даже исследователей церковной истории синодального времени. И. К. Смолич, автор фундаментального труда по истории Русской Церкви имперского периода, отмечал, что об обер-прокуроре А. П. Толстом "историку сказать в сущности нечего"1. Работы современных авторов мало что добавляют к этой оценке2.

Основные вехи жизни и деятельности Толстого известны неплохо. Биографические сведения о нем можно почерпнуть из некрологов, мемуаров и ряда справочных изданий3. Несколько статей посвятил графу известный исследователь жизни и творчества Гоголя В. В. Воропаев4. И все же служебная деятельность графа Толстого остается малоизученной.

Служебная карьера Толстого во многом определялась его происхождением. Семья Толстых принадлежала к родовитому дворянству и обладала обширными родственными связями в среде российской аристократии. Отец, граф Петр Александрович, боевой генерал, был одним из выдающихся военных и дипломатических деятелей первой трети XIX века. Связи П. А. Толстого в придворных и правительственных кругах не могли не способствовать карьере его детей.

Александр Петрович, появившийся на свет в 1801 г., был четвертым ребенком из девяти детей, рожденных в браке его отца с княжной М. А. Голицыной. Как и многие дети аристократических семей, А. П. Толстой воспитывался дома гувернерами. В 1817 г. он стал юнкером в лейб-гвардии артиллерийской бригаде.

Военная служба мыслилась главной стезей деятельности детей П. А. Толстого. Старший брат Александра Алексей, начавший службу в 1812 г., в это время состоял адъютантом начальника штаба 1-ой армии И. И. Дибича, который в немалой степени способствовал его карьере5. Александр Толстой вскоре стал адъютантом того же Дибича. В 1824 г. Дибич был назначен начальником Главного штаба, а Толстого отправили в военную экспедицию на Каспийское и Аральское моря.

Участие в походах, предполагавших борьбу с морскими разбойниками, дало возможность молодому графу проявить себя: в 1826 г. он получил свою первую награду - орден св. Владимира 4-ой степени с бантом 6.

Говорили, что по характеру молодой граф не очень подходил для военной службы. По окончании походов Толстой в 1826 г. ушел из армии. Официальная причина увольнения - состояние здоровья7. Впрочем, возможно и иное объяснение: Толстого готовили к дипломатической деятельности на благо Отечества. Отправившись за границу на лечение, он приписался к русскому посольству в Париже в чине коллежского асессора.

В 1826 - 1827 гг. резко обострились отношения между Османской империей и европейскими державами в связи с подъемом национально-освободительной борьбы в Греции. Россия находилась на пороге очередной войны с Турцией. Первое же поручение "начинающего дипломата" было весьма ответственным: 1 июня 1827 г. он был командирован в Константинополь и на Балканы с целью составления записок о военном и политическом положении в Турции, Сербии и Австрии. С учетом обстановки в регионе в этот период путешествие Толстого было настоящей разведкой. Секретный характер миссии подчеркивал тот факт, что отправившемуся с Толстым поручику Ливену было предписано "именоваться гражданским чином, доколе он там остается"8.

Поездка Толстого была признана успешной: граф получил очередной чин, а с началом русско-турецкой войны 1828 - 1829 гг. возвратился на военную службу вновь в качестве адъютанта Дибича, командовавшего русскими войсками на Балканском театре военных действий. Участие в этой войне принесло Толстому немало наград: ордена св. Анны 3-й и 2-й степеней, золотую шпагу "За храбрость", пожалование во флигель-адъютанты9.

По окончании войны Толстой все же расстался с военной службой, вернувшись в 1830 г. в ведомство иностранных дел в чине коллежского советника. Новому этапу в карьере Толстого могли способствовать как старые связи отца, бывшего в 1807 - 1808 гг. посланником в Париже, так и покровительство Дибича. Граф получил назначение на пост первого секретаря русской миссии в Греции.

По условиям Адрианопольского мира 1829 г., греки получили возможность создать независимое государство. Император Николай I выступал в роли главного покровителя новой страны, и дипломатическая работа в Греции имела большое значение для укрепления позиций России в Восточном вопросе. По всей видимости, Толстой рассматривался в качестве эксперта по Балканам, почему и был назначен на столь ответственный пост. Возможно и сам граф, как и многие русские дворяне того времени, считал своим нравственным долгом оказать посильную помощь молодому греческому государству10.

Служба по ведомству МИД продолжалась недолго. По официальным данным, уже в феврале 1831 г. Толстой был переведен с дипломатической службы в МВД чиновником особых поручений11. Причины перехода графа в имеющихся биографических описаниях освещены противоречиво и запутанно. В служебной карьере Толстого 1830 - 1831 гг. стали временем серьезных проблем.

Прежде всего, первый секретарь миссии так и не добрался до места службы. Летом 1830 г. в Новороссийском крае началась очередная эпидемия чумы, в Севастополе вспыхнул бунт, черноморские порты находились на строгом карантине. Новоназначенный дипломат считал, что для него должны были сделать исключение и неоднократно обращался с соответствующими требованиями к находившемуся в это время в Севастополе генерал-губернатору М. С. Воронцову, угрожая пожаловаться непосредственно императору. Дело дошло до Петербурга, однако Воронцов, хотя и был серьезно обеспокоен требованиями Толстого, сумел обосновать свою позицию12. Толстой получил Высочайший выговор, да еще и оказался не в состоянии приступить к своим обязанностям, просидев в Севастополе до осени. Неудача на дипломатическом поприще заставила Толстого обратиться к отцу за помощью: "Десятый раз я прошу Вас, дорогой отец, - писал он из Севастополя в сентябре 1830 г., - подвигнуть небо и землю, чтобы меня забрать из этого несчастного места, где у меня сплошные неприятности всех видов"13.

Сохранилось еще одно письмо к отцу, из которого следует, что в марте 1831 г. Толстой находился в армии, действовавшей против восставших поляков. Командующим в Польше был старый начальник Толстого генерал-фельдмаршал Дибич. Очевидно именно это обстоятельство определило появление графа в войсках, где он ожидал желательной вакансии14.

Но в послужном списке Толстого его участие в Польской кампании никак не отражено. Нет сведений об этом и в биографиях графа. Похоже, Толстой так и не дождался назначения - в конце мая 1831 г. скоропостижно скончался Дибич, и новый этап в военной карьере графа окончился так и не начавшись.

Только теперь Толстой мог реально оказаться на службе в МВД. С июня 1831 г. он руководил Хозяйственным департаментом. Граф успешно возглавлял деятельность департамента по созданию запасов продовольствия. В качестве чиновника центрального аппарата министерства он проявил себя как способный управленец и организатор, дослужился до генеральского чина и был определен на ответственную руководящую должность. В 1834 г. он был произведен в действительные статские советники и назначен Тверским губернатором15.

Следует учитывать, что деятельность начальника Тверской губернии находилась в поле зрения императора, проезжавшего Тверь на пути из Петербурга в Москву. В 1835 г. Толстой был награжден орденом св. Станислава 1-ой степени, в 1837 г. - св. Анны 1-ой степени, кроме того, в 1835, 1836 и 1837 гг. он удостаивался официальной благодарности императора Николая I. Две орденские ленты за два года и ежегодное выражение монаршего благоволения свидетельствуют о высокой оценке административных способностей Толстого.

Важным событием его жизни во время пребывания в Твери стало знакомство с выдающимся священником о. Матфеем Константиновским. Проповеднический талант и активная деятельность о. Матфея привлекли внимание губернатора. Отец Матфей, уже известный как ревностный пастырь, в 1836 г. был переведен из сельского прихода в уездный г. Ржев, население которого в значительной мере состояло из старообрядцев. Это назначение входило в число мероприятий по борьбе со старообрядческим расколом, предпринятых совместно губернатором и местным архиепископом Григорием (Постниковым).

Встреча с отцом Матфеем сыграла особую роль в формировании тех особенностей мировоззрения графа, которые впоследствии стали определять весь образ его жизни и деятельности: "в лице о. Матвея ему [А. П. Толстому] впервые представился никогда до знакомства с ним не виданный им образец такой именно веры, которая выражается не в одних только благочестивых размышлениях, но во всем составе жизни"16.

Общение между ними привело к установлению дружеских отношений, сохранявшихся до кончины о. Матфея. С этого времени Толстой стал удивлять современников редкими для лиц его круга глубокой укорененностью в православном вероучении и строгим следованием церковным правилам.

Будучи тверским губернатором, граф, уже не очень молодой человек, принял решение вступить в брак. В 1837 г. он женился на княжне Анне Григорьевне Грузинской. Невеста была на три года старше жениха. Супруги приходились друг другу дальними родственниками: оба были праправнуками грузинского царя Вахтанга VI. Их родители владели крестьянами одного и того же богатого торгового села Лыскова Нижегородской губернии, жители которого снабжали знаменитую Макарьевскую ярмарку съестными припасами. Родовое имение, наследуемое невестой, приносило до 60 тыс. руб. годового дохода. Воспитанная без матери, которой она лишилась в детстве, Анна Григорьевна всегда чуждалась общества, вела уединенную жизнь, отличалась искренним благочестием и высокой нравственностью. Только настойчивость отца, князя Г. А. Грузинского, заставила ее оставить мысль о монашестве и связать себя семейными узами17. Однако по инициативе жены, новобрачные отказались от интимного общения18. Тем не менее, семейная жизнь Толстого протекала в любви, верности, мире и согласии до самого конца.

Женитьба совпала с новым важным назначением Толстого. В декабре 1837 г. он занял пост Одесского военного губернатора, для чего опять был переведен на военную службу в чине генерал-майора. Толстому вменялись и обязанности градоначальника.

Хотя по должности он попадал в зависимость от генерал-губернатора Воронцова, отношения с которым ранее складывались неблагоприятно, начало деятельности графа в Одессе казалось, на первый взгляд, успешным. Бывший начальник Толстого министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде в письме к Воронцову охарактеризовал его как искреннего, честного человека и добросовестного администратора. Нессельроде утверждал, что Толстой окажется более подходящим сотрудником для Воронцова, чем прежний градоначальник Одессы19. Действительно, спустя три месяца, Воронцов в письме к графу Блудову положительно оценивал работу Толстого, особенно отмечая открытие столь необходимой в условиях частых эпидемий городской аптеки20. Свое благоприятное впечатление о Толстом Воронцов сообщал и его отцу - Петру Александровичу21.

Однако деятельность Толстого на посту губернатора завершилась скандально. Граф столкнулся с колоссальным количеством беспорядков и злоупотреблений в управлении городом и портом. Систему управления в Одессе даже приверженцы Воронцова оценивали как "какое-то необыкновенное... явление в нравственном мире"22. Новый градоначальник решительно приступил к исправлению замеченных недостатков. Назначались новые чиновники, отдавались необходимые распоряжения, в качестве экспертов привлекались осведомленные горожане. Толстому удалось добиться некоторых результатов, в частности, на две трети уменьшились недоимки по сбору податей23.

Но для качественных изменений одесский губернатор нуждался в активном содействии начальства. Толстой неоднократно обращался за содействием к генерал-губернатору Новороссии, но получал лишь напоминание о своих обязанностях. Так, например, безуспешными оказались попытки устроить в одесском порту дополнительную землечерпательную машину, переписка о которой с генерал-губернатором началась еще за год до назначения Толстого. При прежнем градоначальнике часть территории порта была передана в ведение органов таможни, не следивших за соблюдением санитарных норм. Добиться от генерал-губернатора реорганизации системы управления одесским портом не удалось. "К содержанию Одесского порта в чистоте и исправности, - сообщалось в ответе на его настойчивую просьбу о проведении необходимых мероприятий, - предоставлены местному начальству все способы... законы, строго требующие содержания гавани в чистоте и исправности указывают ясно и меры к тому"24.

Практически невозможным для Толстого оказалось наказать виновных. Граф писал: "...я недоумеваю положить мнение относительно должных по закону взысканий и меры ответственности как по количеству лиц, оказывающихся виновными так и потому, что некоторые отступления разрешены моим предшественником, обсуживать действий которого я не вправе" 25.

Служебная деятельность в таких условиях противоречила нравственным принципам Толстого. Он открыто заявлял: "В Одессе так много злоупотреблений, что человек с совестью не может там служить"26.

Отчаявшись навести порядок, граф сделал достаточно нестандартный шаг. Испросив отпуск, он подготовил подробный рапорт с изложением всех зафиксированных им злоупотреблений и представил этот документ исправляющему должность генерал-губернатора П. И. Федорову (Воронцов находился в Англии) в день своего отъезда из Одессы, 7 января 1839 года27. Создавалось впечатление, что Толстой выехал в отпуск только для того, чтобы добиваться рассмотрения вопроса о ситуации в управлении Одессой на самом высоком уровне.

Поступок Толстого всерьез обеспокоил сотрудников генерал-губернатора: действия одесского градоначальника были расценены как начало серьезной интриги, направленной на дискредитацию Воронцова. В срочном порядке были предприняты защитные меры: министру внутренних дел отправили донесение о рапорте Толстого и о мерах, предпринимаемых в Одессе по устранению указанных в рапорте нарушений, известили Воронцова, в Петербург немедленно выехал правитель генерал-губернаторской канцелярии С. В. Сафонов28.

Сафонов стал действовать через поддерживавшего Воронцова начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа, который доложил императору, что Толстой совершил странный поступок, назвав его рапорт доносом "на все почти присутственные места в Одессе". При этом Бенкендорф выставил виноватым самого Толстого, заявив, что о замеченных недостатках следовало сообщить в самом начале своей деятельности: в этом случае Толстой своевременно получил бы поддержку Воронцова и смог бы сам прекратить злоупотребления. "Государь выслушав, сказал: А понимаю! Впрочем это легко устроить. Он же у меня тотчас и возвратится в Одессу доказать то, что написал и прекратит злоупотребления"29.

Между тем, Толстой не спешил в столицу, остановившись в Москве. Он и не подозревал, что в Петербурге его ожидают крупные неприятности. Свой рапорт Федорову, представленный столь необычным образом в день отъезда в отпуск, Толстой рассматривал как очередную попытку если не изменить ситуацию, то, во всяком случае, очистить совесть. По данному рапорту могли бы быть приняты соответствующие меры генерал-губернатором. В противном случае у Толстого оставалась возможность личного обращения к императору. При любом исходе Толстой мог считать себя до конца исполнившим и служебный и нравственный долг.

Только в начале февраля он появился в Петербурге, где сразу же получил резкий выговор от Бенкендорфа. Но самое неприятное - графу было отказано в приеме у императора 30. Стремясь донести свою позицию до монарха, он представил всеподданнейший годовой отчет о ситуации в Одессе, в котором серьезно критиковал положение дел и предлагал ряд мер по улучшению системы управления городом и портом.

Внимательно ознакомившись с отчетом, Николай I передал документ в Комитет министров с указанием, "чтоб на сие донесение и на мнения в нем обращено было особое внимание"31. По некоторым свидетельствам даже в домашнем кругу император проявил озабоченность обозначенными Толстым проблемами, заметив мимоходом: "плохо в Одессе, пишут, будто, благодаря Воронцову там все развратилось"32.

В Комитете министров предложения Толстого были рассмотрены подробно и обстоятельно, наиболее существенные из них были переданы для дальнейшей разработки в соответствующие министерства. И все это не изменило позиции императора по отношению к самому Толстому. Заключение монарха мало отличалось от его мнения, высказанного Бенкендорфу: "так как часть сих неустройств может быть немедленно приведено в порядок самим военным губернатором, то велеть ему ехать к месту и неотлагательно к сему приступить"33.

Глубоко убежденный в невозможности устранить указанные им недостатки в рамках полномочий Одесского губернатора, Толстой попытался уйти в отставку. В Петербурге в это время находился и его отец, граф Петр Александрович. Используя все свое влияние и связи, старый генерал добился для сына приема у царя. Но это не повлияло на принятое решение. "Государь потребовал графа Т[олстого], сделал ему говорят сильный выговор и приказал немедленно ехать в Одессу. Все старания его и просьбы о дозволении оставить место остались тщетны, и он, наконец отправился отселе", - сообщал Сафонов Воронцову34.

По всей видимости, Николай I был убежден в том, что действия Толстого были инспирированы рядом проживавших в Одессе лиц с сомнительной репутацией. Прежде всего, называли небезызвестного М. Л. Магницкого. Магницкий действительно входил в ближний круг общения одесского военного губернатора, в котором часто критиковали Воронцова. Между тем, Магницкий еще с 1826 г. находился в немилости у Николая I за интригу против князя Голицына. Уже одно имя Магницкого, употребленное в связи с рапортом Толстого, предопределило отношение Государя к одесскому делу. В итоге Магницкий был выслан из Одессы, а Толстому пришлось расстаться с мыслью о тихой отставке.

По возвращении в Одессу Толстому предстояло подключиться к уже начавшейся работе по устранению изложенных в его отчете недостатков. Но, конечно, ни о каком конструктивном сотрудничестве с администрацией Воронцова не могло быть и речи.

Дело о настроениях в управлении Одессой продолжалось до ноября 1840 года. Еще не раз рассматривались в Петербурге донесения и П. И. Федорова и вернувшегося из Англии Воронцова. Выявленные Толстым злоупотребления были подтверждены и засвидетельствованы официально, но ему не удалось оправдаться в глазах императора. В то же время даже близкий к Воронцову Нессельроде не изменил своего мнения о Толстом, считая его вполне приличным человеком, ставшим, к сожалению, игрушкой в руках недоброжелателей Воронцова35. В памяти Одесского общества Толстой также остался добрым и благородным человеком. Да и в Петербурге не все разделяли точку зрения императора. Часть членов Комитета министров оказалась на стороне Толстого, так серьезно противодействуя Воронцову, что тому пришлось лично выезжать в Петербург36.

Осенью 1839 г. отправившись в ежегодный отпуск, Толстой испрашивает продления его на год, мотивируя это необходимостью отъезда за границу для лечения жены. Во время отпуска Толстому удалось добиться желанной отставки. Его карьера прервалась на долгие пятнадцать лет.

Материальное положение позволяло Александру Петровичу жить по собственному усмотрению. О частной жизни Толстого сохранились достаточно интересные сведения. В воспоминаниях его сотрудника по синодальному ведомству Т. П. Филиппова содержится исчерпывающая характеристика личных качеств графа, его интересов, бытового уклада в доме Толстых в Москве. Именно мемуары Филиппова стали основой для всех последующих биографических описаний его личности37. Биографы выделяли добропорядочность, благочестие, глубокую набожность графа и его супруги. Стремление к духовному совершенствованию лежало в основе жизненного уклада Толстых. Изучение Священного Писания и произведений отцов Церкви, строгое соблюдение церковных предписаний, посещение богослужений, широкая благотворительность были их повседневными занятиями. Домовая церковь Толстых была известна благолепным богослужением. Для людей своего круга граф Александр Петрович выглядел очень строгим аскетом.

Современники не считали такой образ жизни графа причудой отставленного отдел богатого барина. Характеризуя благочестие Толстого, Н. П. Гиляров-Платонов писал: "... он принадлежит к разряду тех людей, которых я не умею иначе характеризовать, как назвав их оптинскими христианами. Это люди, глубоко уважающие духовную жизнь, желающие видеть в духовенстве руководителей к духовной высоте жизни, жаждущие, чтобы православное христианство в России было осуществлением того, что читаем в Исааке Сирине, Варсонофии и проч. И он сам в своей жизни именно таков"38.

Впрочем, круг интересов Толстого не ограничивался исключительно религиозными вопросами. Он был в курсе литературных новинок и журнальных публикаций, поддерживал знакомство с известными литераторами и общественными деятелями. Толстой много путешествовал по Европе, проводя время на популярных курортах, подолгу живет в Париже.

Во время пребывания за границей граф и графиня Толстые встретились с Н. В. Гоголем. Между ними завязалась переписка, устанавились близкие дружеские отношения. После окончательного возвращения в Россию в 1848 г. Толстые купили дом в Москве на Никитском бульваре куда переехал и Гоголь. До самой смерти Гоголь находился на полном содержании графа: ему были предоставлены комнаты в нижнем этаже, питание и прислуга. "Здесь за Гоголем ухаживали как за ребенком, - писал современник, - предоставив ему полную свободу во всем. Он не заботился ровно ни о чем. Обед, завтрак, чай, ужин подавались там где он прикажет. Белье его мылось и укладывалось в комоды... Тишина в доме была необыкновенная"39.

Интересно, что такая забота Толстого о великом писателе не была вызвана преклонением графа перед талантом Гоголя. Есть основание полагать, что он не является поклонником творчества писателя40. Дружбе Толстого и Гоголя могли способствовать разные обстоятельства. Гоголь, в творчестве которого так ярко проявилось беспокойство о судьбах Родины, увидел в Толстом именно тот тип деятеля, который и был необходим России. "Человек, потому замечательный, - писал Гоголь Н. М. Языкову о Толстом, - что принадлежит к слишком немногому числу тех людей, которые способны сделать много у нас добра при нынешних именно обстоятельствах России... Он много видел... умел видеть ошибки другого и даже свои собственные, и теперь стал на такую точку, что может, не распекая и не разгоняя людей, сделать существенное добро" 41. Толстой, в свою очередь, не понаслышке знал о тех бедах Руси, которые обличал в своих произведениях классик русской литературы: воспоминаний о службе в Одессе хватило бы не на одного "Ревизора". Гоголь и Толстой одинаково видели проблемы российской жизни.

Поводом для сближения также мог стать обоюдный интерес к религиозной жизни. Ко времени знакомства с Толстым Гоголь уже вступил на путь духовных исканий. Во время своего пребывания в Европе Гоголь переживал определенное увлечение эстетикой католицизма. В завязавшейся переписке с Толстым одним из главных сюжетов стали вопросы о молитве, религиозном чтении, практике постов. Именно Толстой познакомил Гоголя с о. Матфеем Константиновским, который, как известно, сыграл значительную роль в жизни писателя.

Сближение Толстого с Гоголем на религиозной почве по-разному оценивалось современниками и потомками. Общепризнано, что религиозно-мистические переживания играли важную роль в творчестве Гоголя. Традиционно именно с ними связывают творческий кризис, предшествовавший кончине писателя. "Не погиб ли в Гоголе художник в борьбе с мистиком-христианином", - задавался вопросом писатель-славянофил С. Т. Аксаков. По поводу смерти Гоголя Аксаков писал: "Гоголь умер... страшные слова! Умереть то ему нельзя, потому что он вышел в жизнь нашу; но вот беда: он сжег все "Мертвые души". Вероятно ханжи, гр. Толстой, попы и монахи подвигнули его на это. Нельзя служить двум владыкам; нельзя исповедовать двух религий: христианства и художества"42. Точка зрения Аксакова, ставшая хрестоматийной в советской литературе, не поддерживается современными исследователями жизни и творчества Гоголя. Установлено, что большинство религиозно настроенных людей, окружавших Гоголя, с вниманием относились к творческим исканиям великого писателя43.

Причиной душевного кризиса, постигшего Гоголя накануне его кончины, обычно называют его чрезмерный аскетизм. Не последняя роль в обострение психического состояния писателя отводилась графу Толстому. "Я приписывал и теперь приписываю, - утверждал Аксаков, - нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых. Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению"44.

Конечно, двери дома Толстых, где хозяйствовала приверженица традиционных форм православного благочестия Анна Григорьевна, были открыты для представителей московского духовенства. Несомненно, здесь могли найти приют и разного рода странники, богомольцы, монашествующие. Среди них можно было встретить и маргинальные проявления религиозности, впечатлявшие писателя с его тонкой душевной организацией. "У него (Толстого. - Ю. Б., А. Ф.) в доме, - писал Филиппов, - можно было встретить людей весьма разнообразных, тут были и богомолки, юродивые и т. д. часто эти лица не заслуживали никакого уважения"45.

Но Аксаков в принципе не мог увидеть в укладе жизни и Гоголя и Толстого ничего позитивного, ибо воспринимал этот уклад сквозь призму своих славянофильских представлений о христианской жизни, расходившихся, к примеру, со взглядами знаменитых старцев Оптиной пустыни и близких к ним представителей интеллектуальной элиты России. То, что для Аксакова выглядело как мракобесие и ханжество, для оптинских старцев было проявлением благочестия и духовным подвигом. Так в письме к сыну Аксакова один из виднейших идеологов славянофильства А. С. Хомяков писал, что, по его мнению, "труд для пользы других... есть молитва... высшая, чем лепетание славянских слов в уголке пред Суздальской доскою". Старец Амвросий (Гренков) прокомментировал это так: "Тут, во-первых, смешение понятий. Труд для пользы других хотя и необходим, но не есть молитва и не заменяет молитвы. Во-вторых, смешанное свое понятие Хомяков изложил в кощунственных, не приличных верующему православному Христианину"46.

Аксаковская оценка роли Толстого в жизни Гоголя противоречит целому ряду фактов: именно Толстой незадолго до смерти Гоголя настоятельно упрашивал писателя следовать указаниям врачей и отказаться от чрезмерного поста. Супруги Толстые даже сами прервали великопостное говение, что для людей, строго придерживавшихся церковных установлений, было существенным поступком. Кроме того, Толстой обратился к глубоко уважаемому Гоголем митрополиту Московскому Филарету с просьбой повлиять на автора "Мертвых душ" архипастырским авторитетом47.

Правильнее было бы поставить вопрос о влиянии Гоголя на Толстого. Еще в заграничной переписке Гоголь выступал в роли духовного наставника, определяя Толстому круг чтения, регламентируя меру воздержания, настаивая на строгом исполнении всех предписаний. "Все же, что ни говорил я относительно Великого поста и предстоящих вам подвигов говения и пощения, - писал Гоголь в марте 1845 г. Толстому из Франкфурта, - выполните с буквальной точностью, как бы она не казалась вам ненужною или не идущую к делу... Помещайте в ваших письмах статьи, результаты разговоров, слушаний, чтений и наконец результаты душевные ваши"48. Гоголь вообще любил выступать в роли учителя.

Толстой внимательно относился к наставлениям писателя, выполняя их старательно, хотя и без особого успеха. "Говение, между прочим, никому из нас не удается без Вашего посредства никто не умеет к священному подступиться... В порядочные минуты я с женой или один читаю. Духовное еще не очень, увы, совсем даже не действует на меня" - писал в ответном послании Гоголю граф49.

Однако степень и продолжительность влияния Гоголя на Толстого не следует преувеличивать. Уже в 1847 г. Гоголь отказывался признать себя учителем Толстого. Когда у о. Матфея Константиновского возникли подозрения о воздействии Гоголя на духовную жизнь графа, писатель сообщал: "Может быть вы опасаетесь какого-нибудь влияния с моей стороны на Александра Петровича (опасение очень естественное для вас, так его любящего!), а потому долгом считаю известить вас, что он теперь не со мной. Я давно уже не видал его"50. Действительно, со временем содержание и тон переписки Гоголя и Толстого меняется: вопросы аскетической практики в них постепенно пропадают.

Напротив, тема судеб России не сходит со страниц их писем. Что Гоголь действительно считал необходимым и в чем искренне был убежден, так это в необходимости возвращения Толстого на государственную службу. "Я старался подвигнуть его на деятельность, - писал он в том же ответе о. Матфею, - и на взятие должности внутри России, мысля, что должность, взятая в смысле поприща для подвигов христианских, может дать пищу душе его. К этому побуждала меня и любовь к родине, которая страждет много оттого, что слишком мало в ней таких должностных людей, которые заключали бы в себе все качества и способности Александра Петровича"51. По завету ли Гоголя или нет, но с началом царствования Александра II Толстой возвратился к государственной деятельности.

В мае 1855 г. он оказался во главе Нижегородского ополчения, сформированного в связи с тяжелым положением страны и армии во время Крымской войны. После падения Севастополя ополчение было присоединено к резервным частям армии, необходимость в Толстом отпала, но граф был оставлен на службе. Вскоре административные способности Толстого оказались востребованы в полной мере - в 1856 г. он был назначен на пост обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода.

Эта должность считалась вакантной со времени смерти в 1855 г. занимавшего ее два десятка лет графа Н. А. Протасова. Исправляющим должность обер-прокурора был определен директор Духовно-учебного управления А. И. Карасевский, неоднократно замещавший часто болевшего в последние годы Протасова. Однако до своей кончины в 1856 г. Карасевский так и не стал полноправным руководителем ведомства.

За долгие годы пребывания Протасова на посту обер-прокурора в церковной среде накопилось серьезное недовольство методами его деятельности. "Знаменитый в летописях синодального управления граф Протасов был, как известно, самым полным выразителем обер-прокурорского преобладания в делах Синода, и в 1856 г. молва о нем еще гремела и разносила во все концы России вести о разных характеристических проявлениях его самовластия", - вспоминал в свое время государственный контролер Т. И. Филиппов52. Воцарение Александра II порождало надежды на перемены, в том числе и в церковных делах. Император, по видимому, сочувствовал подобным настроениям. Митрополиту Московскому Филарету (Дроздову) новый монарх прямо сказал, что "назначением графа Толстого в обер-прокуроры он желал услужить Церкви"53.

Личность Толстого, его взгляды на устроение церковной жизни были известны. Митрополит Филарет называл его "человеком благочестивым и благонамеренным"54. Тот же Филиппов писал: "Назначение графа Александра Петровича обер-прокурором... при всей своей неожиданности никого не изумило, напротив, всем показалось совершенно естественным: так успел уже сложиться и отпечататься в общем представлении вполне соответствовавший этому назначению его нравственный образ"55.

Толстой, конечно, был не единственным известным радетелем церковных интересов. Были и другие, как, например, известный духовный писатель А. Н. Муравьёв, служивший одно время в синодальном аппарате, но оставивший службу из-за разногласий с Протасовым. Эта кандидатура устраивала иерархов, но имевший не очень высокий чин Муравьёв не мог занять столь серьезную должность. "Андрей Николаевич, - писал митрополит Филарет, - по своим познаниям и по расположению духа мог бы нам быть полезен, если бы для нас был употреблен, но едва ли найдут сие удобным. Покойный граф [Протасов] пришел к нам полковником и нашел подчиненных не выше коллежского или много статского советника. Теперь тут есть тайные советники, а Андрей Николаевич только статский советник"56.

Помимо соответствующего чина Толстой обладал опытом административной работы и, что немаловажно, связями в придворных кругах. Искренне интересовалась вопросами церковной жизни Императрица Мария Александровна, отличавшаяся глубоким благочестием. Большим доверием императрицы пользовалась А. Н. Мальцева, родной брат которой, князь С. Н. Урусов, приходился свояком младшему брату А. П. Толстого - Егору Петровичу.

В дружеских отношениях с царской четой состояла известная Т. Б. Потемкина. Пережив духовный переворот в молодости, Татьяна Борисовна в петербургском обществе имела репутацию человека, углубленного в духовную жизнь. Ее дом был приютом для разного рода "странников" и "убогих", устраивались приемы для духовенства. Потемкина, из-за ее влияния при дворе, считалась устроительницей церковных дел, зачастую весьма важных. С Толстым ее связывало достаточно близкое родство: Потемкина и супруга графа были двоюродными сестрами.

Для самого Толстого возвращение на государственную службу было, по всей видимости, вызвано не только и даже не столько карьерными соображениями. Конечно, новое царствование открывало опытному чиновнику определенные перспективы, но Толстой, похоже, руководствовался еще и желанием реализовать свои замыслы в области устройства церковно-государственных отношений. Во всяком случае, в церковно-общественных кругах с именем нового обер-прокурора связывались ожидания значительных перемен. Н. П. Гиляров-Платонов писал А. В. Горскому в октябре 1856 г.: "Если графу А[лександру] П[етрови]чу будет совершенная свобода в действиях, если не приведет его в уныние личный состав нашего высшего духовенства... положению духовенства и духовного просвещения в России, мне кажется, придется вступить в новую эру, принять характер, какого не имели они со времен патриарха Филарета..."57.

Официальное назначение Толстого состоялось 20 сентября 1856 г., а вступил он в должность 31 октября58. К церковному управлению граф приступил, оставшись военным: в декабре 1856 г. Толстой был произведен в генерал-лейтенанты.

Насущной задачей нового обер-прокурора стало оздоровление работы аппарата синодальных подразделений. Синодальное чиновничество пользовалось дурной репутацией. "Страшный хаос", "неспособность", "взяточничество" - вот эпитеты, употреблявшиеся современниками для характеристики делопроизводства в ведомстве59. Дела из канцелярии не поступали на рассмотрение Синода и не исполнялись чуть не десятками лет60. Исправить ситуацию было весьма сложно, поскольку бороться предстояло не с отдельными недостатками, а с прочно укоренившейся порочной системой, охватывавшей весь синодальный аппарат вплоть до высших чиновников. Начальник III отделения князь В. А. Долгоруков, характеризуя состояние "главного духовного управления", пессимистично заключал: "... повсюду он [обер-прокурор] будет встречать тайное противодействие со стороны ближайших своих сотрудников - директоров департаментов и канцелярий. Находясь с давних пор в ведомстве они, несомненно, будут всеми средствами поддерживать прежнюю ими же принятую систему"61.

Не сразу удалось новому обер-прокурору приступить к необходимым кадровым перестановкам. Усилия Толстого более года были направлены на замещение целого ряда должностей, как писал один из крупных синодальных чиновников того времени, "людьми, лично ему известными своими служебными и нравственными качествами"62. Со временем ему удалось произвести значительные перемены и сформировать собственную команду сотрудников.

Вторым лицом в ведомственной иерархии после обер-прокурора считался директор Духовно-учебного управления. Занимавший этот пост тайный советник К. С. Сербинович обладал большим опытом работы в синодальных структурах, но может быть именно поэтому и не подходил новому руководителю в качестве ближайшего помощника. Толстой инициировал перевод Сербиновича в комиссию по принятию прошений на Высочайшее имя. Несмотря на отсутствие свободной вакансии, обер-прокурор добился назначения Сербиновича в комиссию сверх штата с сохранением прежнего жалования. Правда, для этого пришлось задействовать собственные средства Синода. Жалование новому члену комиссии прошений стали выплачивать из капитала Духовно-учебных заведений и капитала синодальных типографий63.

На время отсутствия Толстого его обязанности должны были возлагаться на директора духовно-учебного управления. Для графа было весьма важно иметь на этом посту доверенного человека, поскольку значительное время обер-прокурору приходилось проводить в Москве. Жена Толстого графиня Анна Григорьевна не стала переезжать в Петербург, дом Толстых продолжал оставаться в древней столице.

На место Сербиновича был назначен князь Урусов, входивший в круг родственников Толстого. Обер-прокурор был настолько заинтересован в назначении Урусова, служившего до этого в одном из московских департаментов Сената, что исходатайствовал для него досрочное производство в чин действительного статского советника, необходимый для директорской должности. Урусов стал для Толстого не просто первым из подчиненных, но настоящим соработником, товарищем, своеобразным alter ego обер-прокурора.

Толстой мог спокойно уезжать в Москву, Урусов замещал его по несколько месяцев в году. Современники даже говорили о "летнем и зимнем" обер-прокурорах и при этом находили существенные различия в их политике. Но по синодальным делам прослеживается единство деятельности Толстого и Урусова при не только формальном но и реальном первенстве и контроле обер-прокурора. Урусов постоянно держал Толстого в курсе дел и испрашивал указаний в сомнительных случаях. За время службы под руководством Толстого Урусов приобрел репутацию специалиста по церковным делам и даже рассматривался в качестве преемника графа, но впоследствии покинул синодальную службу и возглавил II Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Труды по упорядочению синодального делопроизводства были возложены на действительного статского советника П. И. Саломона, приглашенного Толстым с должности директора канцелярии Государственного контроля. Интересно, что Саломон первоначально был просто причислен к канцелярии обер-прокурора сверх штата. Для ознакомления со спецификой работы церковных структур новый чиновник был отправлен в длительную командировку по епархиям. По возвращении Саломон был назначен управляющим канцелярии Святейшего Синода, сменив тайного советника Я. А. Позняка, ставшего сенатором.

На этом посту Саломон провел комплекс серьезных мероприятий, направленных на искоренение злоупотреблений и оптимизацию канцелярской работы. Началась настоящая чистка личного состава синодальных подразделений, вводились новые штаты, перераспределялись обязанности служащих, менялись формы делопроизводства. Новый управляющий не только контролировал работу подчиненных, но и лично выполнял ряд их обязанностей. "Я посвящаю все время службе, исправляю то, что подается мне в неудовлетворительном виде, а некоторые дела обрабатываю сам", - отчитывался Саломон перед своим начальником64. Не все намерения управляющего синодальной канцелярией были реализованы, но его деятельность заслужила одобрение не только обер-прокурора, но и иерархии. После ухода в 1864 г. из Синода Саломон, как и его предшественник, стал сенатором.

Нашлись подходящие кандидатуры и среди прежних сотрудников синодального аппарата. Среди них - назначенный в 1858 г. юристконсультом И. И. Полнер, работавший в Синоде с 1854 г., А. Ф. Тюрин, при Толстом ставший прокурором Грузино - Имеретинской синодальной конторы, а затем директором канцелярии обер-прокурора. Графу удавалось подбирать действительно способных людей. Эти выдвиженцы Толстого в свое время пополнили Сенат.

Некоторые ближайшие помощники обер-прокурора практически не имели опыта административной работы. Так, чиновником по особым поручениям был назначен упоминавшийся Филиппов, служебная карьера которого ограничивалась должностями учителя словесности и секретаря Басманного отделения дамского попечительства о бедных в Москве. Филиппов, уроженец Ржева, познакомился с Толстым в начале 1852 г. в Москве. В доме Толстых в это время находился о. Матфей Константиновский, приехавший к Гоголю. Филиппов счел необходимым навестить отца Матфея, которого близко знал по родному городу, и сдружился с графом. "Пленник моей набожности, - писал Филиппов о Толстом, - даже не садился без меня обедать"65. За годы знакомства укрепилась схожесть в их умонастроениях, стремлении к благочестивой жизни. При назначении Толстого обер-прокурором Филиппов выразил готовность служить под его началом, единомышленник стал ценным сотрудником, верно и добросовестно выполнявшим свои обязанности. Служба в Синоде открыла Филиппову путь к высшим государственным должностям - вершиной его карьеры стал пост Государственного контролера.

Еще одним соратником Толстого можно назвать К. Зедергольма. Как и Филиппов Зедергольм был давним знакомым Толстого и его единомышленником. Назначение Толстого обер-прокурором побудило Зедергольма поступить на государственную службу. Как и Филиппов, он стал верным помощником Толстого, со временем получив ту же должность чиновника по особым поручениям, но в отличие от будущего Государственного контролера сразу после отставки Толстого принял монашество в Оптиной пустыни.

Оптинские старцы вообще играли достаточно заметную роль в жизни и деятельности Толстого и некоторых его приближенных. Возможно, интерес графа к Оптиной пустыни был обусловлен его дружбой с Гоголем, который высоко ценил духовный опыт и наставления старца иеросхимонаха Макария (Иванова). Отец Макарий также был наслышан о благочестии Толстого и с радостью узнал о его назначении. В постоянной переписке со старцем Макарием состоял К. К. Зедергольм, который не только сообщал в Оптину о своих служебных делах, но и по поручению Толстого просил разъяснения некоторых богословских вопросов66. Время от времени посещал Оптину пустынь Филиппов, также прибегавший к советам старца Макария67.

Соломон, получив назначение в Синод, тоже посетил Оптину пустынь в поисках наставлений по личным и служебным делам, вероятно по совету Толстого и Зедергольма. Тесная связь между синодальными чиновниками и Оптиной пустынью не была секретом для современников, говорили даже о регулярных телеграфных обращениях обер-прокурора в обитель. Таким образом, Гиляров-Платонов имел достаточные основания отнести Толстого к "оптинским христианам" не только по духу, но и фактически.

Укорененность Толстого в церковной жизни не могла не отразиться на характере взаимоотношений Синода и обер-прокурора. Соотношение полномочий иерархии и представителя правительства было одной из ключевых проблем церковно-государственных отношений синодального периода. Филиппов характеризовал позицию Толстого в этом вопросе так: "главным его побуждением принять на себя звание обер-прокурора была именно мысль и надежда ввести это звание в свойственные ему пределы и установить между ним и между собственно церковною властию те естественные отношения, которые указываются для них самым характером призвания иерархии и наблюдающего за их действиями, с государственной точки зрения лица"68.

Однако такое убеждение Толстого не исключало возможности лоббирования обер-прокурором собственных соображений по тем или иным церковными вопросам. Готовность Толстого отстаивать свое мнение проявилась с первых дней его вступления в должность в деле о переводе Священного писания на русский язык.

Очередной этап в длительной истории русского перевода Библии, начавшейся еще в царствование Александра I, наступил как раз в 1856 г., когда сессия Синода проводилась в Москве в связи с коронационными торжествами. На последнем заседании было принято решение о возобновлении работ по переводу, проект соответствующего синодального определения было поручено составить митрополиту Московскому Филарету (Дроздову). Подготовленный проект 14 сентября был отправлен в Синод для утверждения, а только что назначенный обер-прокурором Толстой получил копию документа при личной встречи с митрополитом в Москве.

Граф Толстой не относился к числу убежденных сторонников перевода. Он считал необходимым учитывать при переводе Священного Писания позицию греческой Церви. По мнению обер-прокурора, без предварительного согласования с греками невозможно будет использовать для создания русской Библии еврейский текст книг Ветхого Завета, поскольку "греческая православная церковь признает еврейский текст поврежденным". Граф всерьез опасался, что русская Библия на православном Востоке может быть объявлена еретической.

Отстаивая свою позицию, Толстой добился возобновления обсуждения вопроса о переводе. Ему было известно, что митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), не участвовавший в последних заседаниях Синода, являлся приверженцем славянского текста. Толстой сообщил, что обратится к киевскому владыке с предложением изложить его соображения официально.

Присланую ему записку митрополита Киевского обер-прокурор внес не в Синод, как того следовало ожидать, а представил императору с предложением вновь рассмотреть все аргументы за и против перевода. Недовольному таким нарушением порядка делопроизводства святителю Филарету (Дроздову) Толстой писал, что "не почитал себя вправе излагать собственное суждение", но полагал своей обязанностью заботиться о том, "чтоб никакое соображение, не оставалось в неизвестности пред Святейшим Синодом"69.

Обсуждение целесообразности русского текста Священного Писания затянулось еще на год. Синодальное определение о начале работ по переводу священного Писания состаялось 24 января 1858 года. Однако соответствующий протокол был оформлен только 20 марта. Почти два месяца обер-прокурор пытался убедить Синод в необходимости обратиться к греческой Церкви. По поручению Толстого была подготовлена особая записка со всеми возможными аргументами. Зедергольм писал в Оптину пустынь: "если Синод на сии окончательные доводы не согласится, граф прибегнет, поневоле к последнему средству: обратится с этим к государю, и объявит Синоду высочайшее повеление сделать запрос об этом переводе, в Грецию"70. Но на эту меру обер-прокурор все же не пошел и представил синодальное решение императору. 5 мая 1858 г. Александр II утвердил определение Синода.

Стремление к более тесному единению греческой и русской Церквей, выступившее главным побудительным мотивом действий Толстого в решении вопроса о переводе Библии, можно связать с его увлеченностью особенностями церковной жизни греческого православного мира. Интерес Толстого к православию на территории Османской империи был известен задолго до его вступления в должность. Возможно, его истоки следует искать в путешествиях Толстого в Константинополь и на Балканы в 1827 году.

Жизнь в Одессе, где находилась значительная греческая диаспора, вероятно способствовала формированию у графа пристрастия к традициям восточных церквей. Проживая в Москве в годы своей отставки, Толстой показал себя любителем греческого богослужения, сам бегло говорил и читал по-гречески. По словам святителя Филарета "граф Александр Петрович Толстой обнаруживал необыкновенно высокое мнение о греческой Церкви"71.

Вступив на пост обер-прокурора, Толстой почти сразу же обозначил проблему отношений с Восточными церквями в качестве одной из самых важных. Во всеподданнейшем отчете за первый год своей руководящей деятельности он писал: "Ревнуя о благе вселенской Православной Церкви, которой мы составляем отрасль, Святейший Синод выше всего ставит единение, в духе веры и любви, с материю церкви нашей, великою Церковью Константинопольскою и прочими Восточными Церквами, да ничто не нарушит сего взаимного священного союза"72. По некоторым сведениям этот пассаж был написан лично Толстым73.

К середине XIX в. общение между русской иерархией и восточными патриархами осуществлялось только при посредстве и под контролем Министерства иностранных дел, и Синод вынужден был даже при решении протокольных вопросов учитывать внешнеполитический курс правительства. Так в 1853 г. известительное послание об избрании на Константинопольскую кафедру нового предстоятеля осталось без положенного ответа Синода, поскольку император Николай I счел патриарха Анфима VI проанглийски настроенным.

Толстой всерьез озаботился проблемой восстановления отношений между Синодом и Вселенским патриархом: "Граф Александр Петрович, - вспоминал Филиппов, - возымел намерение положить конец такому неправильному и для иерархии сколько стеснительному, столько же и обидному порядку сношений между единоверными церквами"74. Уже в январе 1857 г. Толстой испрашивал аудиенцию у императора для личного доклада по этому вопросу. Его обращение к монарху имело успех - Александр II соизволил, "чтобы со стороны Святейшего Синода возобновлены были сношения с ... святейшим патриархом Константинопольским"75.

Выполняя высочайшее повеление, Святейший Синод обратился к занимавшему с 1855 г. патриарший престол Кириллу VII с приветственным посланием, составленным в почтительном и любезном тоне. Ответ патриарха Константинопольского был вскоре получен: в характерном для греков цветастом стиле Кирилл VII благодарил Синод и выражал уверенность в дальнейшем укреплении братской любви и общения между Церквами76.

Казалось, что цель Толстого достигнута. Однако его намерения оживить отношения Русской Церкви с Константинополем не встретили активной поддержки синодалов. Святитель Филарет прямо писал, что "при виде неустройства в греческой иерархии небезопасно было войти прямо в официальные сношения в имеющихся в виду церковных вопросах, чтобы вместо укрепления единомыслия не впасть в явное разномыслие"77.

Реакция иерархии сильно огорчила Толстого. "Живо помню я, - писал Филиппов, - и то глубокое огорчение, к которому он, очевидно, не готовился и, которое, однако, ему пришлось изведать, когда, получив Высочайшее разрешение составить и поднести Государю Императору соображение о порядке непосредственных сношений Святейшего Синода и восточными патриархами, он сообщил об этом кому следовало, и, вместо ожидаемой им радости о таком великом успехе, встретил полное равнодушие к делу и сомнение в необходимости и пользе его предприятия"78.

И снова обер-прокурор, как и в деле с переводом Священного Писания, выяснив, что его инициатива не поддерживается Синодом, не стал навязывать свое мнение. В этом Толстой существенно отличался от своего предшественника на посту обер-прокурора. Протасов не стеснялся добиваться реализации своих замыслов в обход Синода, а синодальные решения оставлял без исполнения. Святитель Филарет (Дроздов), писал о том периоде А. Н. Муравьёву: "При Синоде с некоторого времени возгосподствовал произвол обер-прокурора, по которому он решения Синода останавливает на сколько времени хочет или и совсем оставляет без действия"79.

Поворот в отношениях обер-прокурора и Синода вполне соответствовал и политической культуре нового царствования с его либерализацией общественной жизни. Неудивительно, что после назначения Толстого обер-прокурором, в околоцерковной среде возникли ожидания скорых перемен в системе церковно-государственных отношений. К этому времени относится появление целого ряда проектов преобразований в церковной жизни: выдвигаются предложения о необходимости созыва Поместного собора, реформы высшего церковного управления, системы духовного образования, обсуждается положение православного духовенства. Эти проекты в виде записок, мнений и отзывов имели широкое хождение в обществе. Среди авторов были как светские деятели, так и архиереи, писатели и публицисты, высшие сановники и диссиденты.

Один из проектов по реорганизации обер-прокуратуры Муравьёв в марте 1857 г. направил обер-прокурору и членам Синода. Его записка получила одобрение и поддержку Первенствующего члена Синода митрополита Петербургского Григория (Постникова) и императорского духовника протопресвитера В. Бажанова. Реакция Толстого была сдержанней: "записка по своей важности требует внимательного прочтения, - отвечал он Муравьёву, - и, без сомнения, потребует также немало времени для соображения и справок"80. Когда же отрицательное отношение к проекту высказал митрополит Филарет (Дроздов), Толстой и вовсе отказался включать проект в разработку: стал медлить с ответом Муравьёву, несколько раз редактировал его, и в конечном итоге ограничился несколькими любезными письмами с уверением в готовности всесторонне изучить записку и проект и сдал дело в архив.

Даже идею созыва Поместного собора, которую Толстой в принципе не отвергал, обер-прокурор не взялся разрабатывать. Записка о Соборе была передана Толстому по воле императрицы Марии Александровны. Оставить без внимания такой документ обер-прокурор не мог, но в своем отзыве назвал созыв Собора слишком серьезным делом, требующим тщательной подготовки. Похоже, реформы в сфере церковного управления не увлекали Толстого.

Но это не означало, что Толстой был принципиальным противником преобразований в церковной сфере. Именно благодаря обер-прокурору началась подготовка реформы системы духовного образования и воспитания. Знакомство Толстого с материалами ревизии Духовных школ стало поводом для соответсвующего синодального определения. Подготовка к реформе велась ближайшими доверенными сотрудниками графа. В 1858 г. во Францию для сбора сведений о системе духовного образования был командирован чиновник особых поручений НА. Сергиевский, а Соломон с той же целью ездил в Грецию. Урусов ознакомился с реалиями семинарской и академической жизни. Были запрошены мнения епархиальных архиереев и ректоров академий и семинарий. Филиппов свел воедино поступившие предложения. Тот же Филиппов в 1860 г. был назначен делопроизводителем синодального комитета, созданного для разработки новых уставов духовно-учебных заведений. И хотя основные мероприятия реформы были осуществлены после ухода Толстого с поста обер-прокурора, его можно с полным правом назвать одним из отцов пореформенной духовной школы.

В своей деятельности Толстой старался не допускать снижения церковного влияния на общественную и государственную жизнь. Особенно ярко это проявилось в деле о методах противодействия расколу.

В конце 1857 г. великий князь Константин Николаевич, назначенный членом Секретного комитета по делам раскола, выступил с предложением отказаться от мер принуждения по отношения к раскольникам, перейдя к постепенной легализации старообрядчества. Понимая, что Синод вряд ли согласится с этим, великий князь счел необходимым отстранить Церковь от участия в разработке меропроиятий, касающихся проблемы раскола. Предполагалось упразднить Секретный комитет, объединявший иерархию и представителей правительства, а его дела передать государственным органам.

Активность великого князя всерьез обеспокоила обер-прокурора. Толстой был убежден в правильности прежнего правительственного курса, направленного на дискриминацию старообрядцев. В противодействии попыткам ослабить давление на раскол, обер-прокурор действовал в единстве и согласии с Синодом. Толстой решил ввести в курс дела митрополита Московского Филарета, который, не являясь членом Секретного комитета, не мог знать о возможном изменении правительственной политики в делах раскола. Будучи в Москве, Толстой проводил консультации со святителем, митрополит начинал готовить систему аргументов и контрпредложений.

Предложения Константина Николаевича обсуждались в Совете министров 10 и 24 апреля 1858 года. Зедергольм писал старцу Макарию накануне решающего заседания: "кажется все или многие против графа и за раскольников. Сегодня многое будет решено. Граф идет на бой с Конст. Ник. и озабочен - помолитесь батюшка, чтобы Господь помог правому делу и Православию"81.

В результате обер-прокурору все же удалось доказать, что "... правительство может и должно противодействовать расколу и что подобные правительственные меры и прежде достигали своей цели и вполне законны"82. По итогам заседаний Совета министров император "изволил указать, что в изменении ныне действующей системы надобности не представляется"83.

Отношение графа к проблеме старообрядческого раскола полностью соответствовало настроениям иерархии. Отстаивая церковную позицию, обер-прокурор не побоялся вступить в конфликт с одним из влиятельнейших правительственных деятелей и братом императора. Святитель Филарет, выражая признательность Толстому за его ревность о православии, писал: "Благодарение Богу и благочестивейшему Государю, что сим решением охранено духовное управление от крайнего затруднения и расстройства"84. "Подвизающимся об истине", назвал Толстого старец Макарий85.

Еще более непреклонным защитником церковных прерогатив показал себя обер-прокурор при подготовке бюджетной реформы. Новые принципы организации бюджетной системы включали в себя требование о полном сосредоточении финансовой ревизии в ведении органов Государственного контроля. На протяжении нескольких лет, с февраля 1859 г. до своей отставки в марте 1862 г., Толстой при постоянном содействии митрополита Филарета последовательно отстаивал принцип невмешательства государства в денежные дела Церкви.

Относительно просто оказалось добиться исключения из компетенции Государственного контроля пожертвований и доходов от недвижимости, поступавших в монастыри и приходские церкви. Обер-прокурор организовал подготовку мнения Синода о негативных последствиях участия чиновников в сборе пожертвований, и уже на первых этапах разработки реформы, в мае 1859 г., местные церковные средства были признаны не попадающими под общие правила о финансовом контроле.

Сложнее обстояло дело с финансами, находившимися в распоряжении Святейшего Синода. На протяжении нескольких месяцев, с октября 1859 по январь 1860 г., сотрудники Толстого пытались не допустить передачи в казначейство капиталов, сформировавшихся от деятельности синодальных типографий: разработчики реформы настаивали на государственном происхождении этих средств. Обер-прокурор требовал признать все вообще синодальные финансы находящимися вне государственной компетенции, отказывался подписывать журналы заседаний готовившей реформу правительственной комиссии, обращался с докладами к императору, привлек мнение митрополита Филарета - словом, развернул настоящую агитацию в защиту церковных средств. Типографский капитал оставили в полном распоряжении Синода, однако на завершающем этапе подготовки реформы настоящая борьба развернулась по казалось бы незначительному вопросу.

Государственный бюджет должен представлять все без исключения средства и потребности государственные - такой принцип был положен в основу бюджетной реформы. Это означало, что правительством будут контролироваться все расходы на государственные нужды: и бюджетные, и поступающие из внебюджетных источников. Информацию о состоянии синодальных капиталов тоже считалось необходимым иметь в виду при составлении общегосударственного бюджета, для чего предполагалось ежегодно предоставлять такие сведения в Государственный совет.

Еще при подготовке проекта новых бюджетных правил Толстой решительно выступил против этого предположения. Однако мнение обер-прокурора было отвергнуто комиссией в весьма категоричной форме. В июне 1861 г. император утвердил мнение комиссии, и проект был направлен в Государственный совет для окончательного рассмотрения. Но обер-прокурор не отступил и перед монархом: он подал особое мнение в департамент экономии Государственного совета и нашел там сторонников своей позиции, подключил к обсуждению вопроса Московского митрополита с его авторитетом, влиянием и компетенцией, и, вероятно, использовал все возможности неформального воздействия на царя. Так или иначе, церковная позиция восторжествовала: особым высочайшим повелением 14 марта 1862 г. синодальные капиталы остались в исключительном ведении Синода.

Позиция Толстого принципиально расходилась с правительственным курсом и в политике по отношению к православной церкви на Востоке. Церковные дела всегда были неотъемлемой составляющей пресловутого "восточного вопроса". После поражения в Крымской войне Россия утратила прежнее влияние на дела восточной Церкви. Тем не менее внутренние проблемы православного Востока позволяли России участвовать в делах Османской империи.

В конце 1850-х гг. стремление болгар к церковной автономии вылилось в серьезный конфликт с Константинопольским патриархатом, известный под названием "греко-болгарской распри". Обе стороны конфликта поставили вопрос о вмешательстве России. Россия всячески поддерживала национальное возрождение славянских народов в том числе и в церковных делах. Правительство и сам царь склонялись к поддержке болгар: "Православная Церковь должна убедить патриарха признать автокефалию", - писал Александр II86.

Однако с церковной точки зрения поведение болгар, отказывавшихся от подчинения Константинополю, могло привести к расколу. Поддержка их стремлений к автокефалии со стороны Синода была сомнительна и бесперспективна, на что обращал внимание митрополит Филарет (Дроздов).

Канонический аспект проблемы был конечно очевиден для укорененного в церковной жизни и озабоченного проблемой православного единения обер-прокурора. Толстой как и в делах с расколом и церковными капиталами привлек авторитет святителя Филарета Московского, обширная переписка с которым составила отдельный том опубликованных мнений митрополита. Граф подготовил для императора обстоятельный доклад, в котором, отстаивая церковную позицию, привел и ряд политических аргументов. Обер-прокурор обратил внимание монарха на реальную опасность церковного разрыва с восточными патриархами и окончательной утраты влияния на Константинополь. Александр II, судя по его заметкам на докладе, не согласился с рядом тезисов Толстого. И все же, благодаря активной позиции графа, Синоду удалось избежать участия в канонически небезупречном вмешательстве во внутренние дела Константинопольского патриархата.

Во всей своей деятельности на посту обер-прокурора Толстой исходил из соображений церковной пользы. Его мнение могло не совпадать с позицией епископата, но в благих намерениях графа сомнений не возникало. "Дела разделяют иногда наши мнения, - писал митрополит Филарет Толстому, - но милость Господня да сохранит нераздельными наши сердца в желании правды и блага и мира православной церкви"87. Сам Толстой при возникновении разногласий с синодалами обычно уступал, да и в спорах между иерархами не выступал в роли арбитра. Искренне стремясь к единению с духовенством, он оценивал себя лишь как "мирянина, поставленного в соприкосновении с церковными делами"88.

Такая позиция, конечно, полностью удовлетворяла Синод: "Господь да спасет графа Александра Петровича, - писал своему духовнику митрополит Московский. - Он, уважая митрополита, уступает его мнению, когда имеет свое. Так теперь вызываются (в Синод. - Ю. Б., А. Ф.) желаемые митрополитом, тогда как вместо некоторых граф предложил бы других"89. Действия графа тоже, как правило, одобрялись иерархами: "Он (А. П. Толстой. - Ю. Б., А. Ф.), - писал Санкт-Петербургский митрополит Григорий к митрополиту Филарету, - помогает нам, при всем затруднении, так много, что покойный граф (Н. А. Протасов. - Ю. Б., А. Ф.) едва ли бы решился так много действовать в нашу пользу. Мы весьма счастливы, что он у нас"90. Служба в качестве обер-прокурора не изменила умонастроений Толстого. Он сохранил репутацию глубоко церковного человека. "... душевно радуюсь, иметь такого начальника, - писал Зедергольм о графе, - благочестивого, преданного Церкви"91.

"Поборник православия" - такой эпитет прилагал к графу преподобный Макарий Оптинский92. Насколько оправдана подобная характеристика, ведь значительных изменений в положении Церкви и духовенства в обер-прокурорство Толстого не произошло, а личное благочестие само по себе не может служить критерием административной деятельности?

Во-первых, ряд мероприятий, осуществленных за время пребывания Толстого на посту обер-прокурора, все же не могли не отразиться на дальнейшем течении церковной жизни. Окончательное решение вопроса о переводе Священного Писания на русский язык, которому граф не стал противодействовать, хотя и придерживался иного мнения, стало одной из важнейших вех в истории Русской Церкви синодального периода. Впервые со времен царя Алексея Михайловича стал слышен голос Церкви при определении политики правительства в Восточном вопросе. Начавшийся при Толстом пересмотр системы духовного образования стал первым шагом к масштабной реформе духовно-учебных заведений 1867 - 1969 годов.

Во-вторых, во всей деятельности Толстого прослеживается четкая система взглядов на церковно-государственные отношения в России. В этих взглядах находилось место и принципам церковной автономии и пресловутой "симфонии" Церкви и государства. Защищая церковные капиталы, Толстой четко разграничивал систему церковного управления и государственные учреждения: "... невозможно и самый Синод, или соборное управление Церковью, ставить в одной категории с министерствами и главными управлениями"93. "Русская Церковь, - писал Толстой, - со времени преобразований Петра I, слывет у всех недоброжелателей ея (в том числе и у раскольников) порабощенною светской власти; но до сих пор большинство русского народа не давало этому веры, именно потому, что между представителем патриарха, то есть Святейшим Синодом и Государем не было никаких посторонних посредников... Царь помазанник являлся как бы естественным природным защитником Церкви"94.

Рисуя "живое нравственное единение, в котором духовная часть пребывала у нас всегда с гражданскою"95, Толстой отмечал, что "Россия есть единственное государство в Европе, в котором и правительство и народ вполне признают, что "несть власть, аще не от Бога". Государь всю законность свою получает от церковного помазания"96.

Таким образом, сакральность власти и священная обязанность блюсти церковные интересы, как суть православной монархии, были для Толстого не только пафосными выражениями, но руководящим принципом в осуществлении обязанностей обер-прокурора. С учетом его административного опыта и политического веса можно говорить, что граф Толстой представлял собой идеального обер-прокурора в рамках синодальной модели церковно-государственных взаимоотношений.

Однако даже ему не удалось достичь полного взаимопонимания и единства с Синодом. Обер-прокурор нашел высшее духовенство "слишком бездерзновенным перед светской властью"97. Корректное отношение к членам Синода Толстой видимо полагал достаточным условием для активизации иерархии в общественной и духовной жизни страны. Однако даже самые инициативные представители епископата a priori негативно относились к самому институту обер-прокуратуры и искали пути обновления системы церковно-государственных отношений. Епископ Агафангел (Соловьёв), известный своими выступлениями против участия государства в управлении Церковью, писал, что даже самый благочестивый обер-прокурор не способен по-настоящему понять церковные проблемы, поскольку не принадлежит к духовенству. Наладить тесное взаимодействие Толстому удалось лишь со святителем Филаретом Московским.

Взгляды обер-прокурора на церковно-государственные отношения не соответствовали и основным направлениям правительственного курса. Хотя Толстому и удавалось отстаивать свою позицию, он не встречал одобрения ни в среде высшей бюрократии, ни у императора. Кроме того, прямым руководителем церковной политики оставался монарх. Даже в вопросах церковного управления мнение обер-прокурора могло игнорироваться. Так назначение Первенствующим членом Синода митрополита Исидора (Никольского) в 1860 г. произошло вопреки желанию Толстого. После смерти Петербургского митрополита Григория (Постникова), граф с митрополитом Филаретом представили по поручению императора характеристики на четырех возможных кандидатов на эту должность. Именно митрополит Исидор был назван ими в качестве наименее подходящего кандидата. По слухам, в пользу Исидора выступили близкий к Александру II князь А. И. Барятинский и царский духовник протопресвитер В. Бажанов98.

Нарушением прерогатив обер-прокурора выглядела и подготовка проекта церковных преобразований министром внутренних дел П. А. Валуевым, начатая летом 1861 года. Санкция императора на разработку реформ была получена с условием предварительного согласования основных идей с митрополитом Московским. Но с обер-прокурором инициатива Валуева не обсуждалась, он даже не был о ней извещен.

Толстой был недоволен вмешательством Валуева в сферу собственной ответственности. По этой причине, по мнению американского историка Г. Фриза, обер-прокурор покинул свой пост.

Отставку Толстого, действительно последовавшую в конце февраля 1862 г., связывали и с делом о контроле над синодальными капиталами. Так, например, один из корреспондентов епископа Курского Сергия (Ляпидевского), проезжая через Москву в середине февраля 1862 г., сообщал: "Он (Толстой. - Ю. Б., А. Ф.) окончательно уволен... Причина удаления графа из Св. Синода - отобрание от церквей и монастырей их капиталов; это новость, известная здесь всем и вовсе не составляющая секрета"99. Это утверждение можно встретить и в современной литературе.

Решение об отставке Толстого было принято уже в начале декабря 1861 года. Тот же Валуев 6 декабря записал в дневнике планы кадровых перестановок, озвученные Александром II, среди которых назначение обер-прокурором вместо Толстого увольняемого министра народного просвещения Е. В. Путятина. 15 декабря отставку Толстого констатирует близкий ко Двору В. А. Муханов.

Слухи об увольнении Толстого возникали неоднократно. Весной 1858 г. об этом писал Зедергольм100. К октябрю 1861 г. относятся сведения о том, что Толстой надеялся быть назначенным наместником Царства Польского, и решил оставить службу, когда его расчеты не оправдались. И все же решение об отставке Толстого в декабре 1861 г. выглядит неожиданным.

24 ноября 1861, за считанные дни до появления информации об увольнении, обер-прокурор в письме святителю Филарету разрабатывал долгосрочные планы по противодействию проекту Валуева. Еще 2 декабря сам Валуев сообщал московскому митрополиту о предполагаемом назначении Толстого в создаваемый, в соответствии с его проектом, комитет по делам духовенства. Похоже, решение об отставке было внезапным и принималось отнюдь не по инициативе самого Толстого.

С другой стороны, после этого решения Толстой более двух месяцев полноценно исполнял свои обязанности. Хотя преемник Толстого - харьковский губернатор А. П. Ахматов - был определен уже к 22 декабря, официальная отставка последовала 28 февраля 1862 года. Толстой сохранял свой пост, поскольку долго подбирали замену Ахматову в Харькове. Увольнение с поста обер-прокурора формально не означало окончания государственной службы графа. Толстой был назначен членом Государственного совета и награжден орденом Белого Орла.

Причины отставки следует искать не только в противостоянии Толстого и Валуева. "Главная причина удаления Гр[афа], - писал Зедергольм, - та, что общее направление министров не согласно с его убеждениями, и что потому ему в делах, касающихся Церкви приходилось быть свидетелем таких распоряжений, которых остановить не может, а ответственность за которыя принять на себя не хочет"101. Похоже, что реформаторский курс царствования Александра II, ясно определившийся с отменой крепостного права, не приветствовался Толстым. "Мрачный граф А. П. Толстой, - писал Муханов с своем дневнике 19 февраля 1861 г. - ... в недоумении продолжать ли службу в настоящих обстоятельствах"102. Сомнения в правильности политического курса дополнялись, возможно, недовольством характером собственной деятельности, по роду которой ему приходилось постоянно конфликтовать с теми или иными правительственными деятелями, отстаивая церковные интересы, но оставаясь, при этом чужим для епископата. Толстой, как человек с глубоко церковным сознанием, не мог не понимать противоречивости своего положения.

В Государственном совете Толстой почти не работал, уже с мая 1862 г. он ушел в длительный отпуск, который фактически не прекращался до полного увольнения со службы в 1866 году. Одним из первых дел графа стало паломничество в Святую землю - интерес графа к восточному православию теперь мог быть реализован в полной мере. Симпатии были взаимными: при посещении Толстым Палестины в 1863 г. "почет ему был необыкновенный"103.

Посещение Святой земли смягчило строгие аскетические взгляды Толстого. Считавший прежде, что нарушение поста не может быть оправдано никакими обстоятельствами, Толстой теперь отмечал, "что если бы и везде утверждено было правилом для монахов - не есть мясо, для Иерусалима, следовало бы сделать исключение, потому что здесь есть нечего"104.

Основную часть жизни Толстой проводил в Москве, где продолжал поддерживать тот уклад жизни, который сложился еще до его назначения на пост обер-прокурора. Он сохранил озабоченность состоянием Церкви и духовенства, интересовался ходом синодальных дел. "Для Русской Церкви настали времена гонений", - говаривал граф. С его точки зрения правительство все менее и менее считалось с церковными интересами, "а настоящий состав архиереев не таков, чтобы можно было ожидать пользы". Единственным защитником Церкви перед правительством Толстой называл митрополита Филарета: "владыка наш - последняя плотина: подними ее, воды хлынут, заревут и все потопят"105.

О политической жизни Толстой отзывался с видимым отвращением. С большим трудом подвигая себя на необходимую поездку в Петербург, граф писал: "Поездка очень неприятная нравственно и физически... мундиры, явления, пустейшие вопросы и ответы"106.

До конца жизни сохранялась связь графа с Оптиной пустынью. Он часто посещал обитель, иногда с гостями. В 1866 г. Оптина пустынь увидела сразу целый набор представителей восточных церквей: грека, сирийца, еврея и даже эфиопа. Толстой построил дом в обители, возможно намереваясь провести там остаток дней. Впоследствии он предоставил этот дом для жительства своему бывшему сотруднику и единомышленнику Зедергольму, в то время уже монаху Клименту.

Именно с о. Климентом (Зедергольмом) связаны последние часы жизни графа. Летом 1873 г. Толстой находился в Женеве, где тяжело заболел. Для "подания ему духовной помощи и для напутствования" отец Климент был в срочном порядке направлен в Швейцарию. "Это так скоро и неожиданно устроилось, что мне не дали и опомниться", - писал Зедергольм брату Максиму Карловичу. 18 июля иеромонах Климент прибыл в Женеву, а 21 июля граф Толстой мирно скончался. Тело почившего графа было перевезено в Москву и погребено в Донском монастыре107.

История служебной деятельности графа Александра Петровича Толстого выглядит необычно. Регулярные переходы из одного ведомства в другое, пятнадцатилетний перерыв в карьере не помешали ему проявить себя деятельным и способным администратором. На высшем из достигнутых постов он старался последовательно проводить достаточно целостную политику, отвечавшую с его точки зрения и интересам Церкви и задачам государства. Добрая репутация, которой отличался граф на всем протяжении службы, также может служить определенным показателем успеха его деятельности. Редко о каком государственном деятеле можно услышать слова: "легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович"108.

Примечания

1. СМОЛИЧ И. К. История русской Церкви. 1700 - 1917. Т. 1. М. 1996, с. 164.

2. РИМСКИЙ СВ. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М. 1999, с. 53; FREEZE G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton. 1983, p. 195 - 200; АЛЕКСЕЕВА С. И. Святейший синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи. (1856 - 1904 гг.). СПб. 2003, с. 31 - 34.

3. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о Толстом. - Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113; СЕЛИВАНОВ А. Граф Александр Петрович Толстой 3-й. - Сборник биографий кавалергардов. Т. 3. СПб. 1906, с. 356 - 361; ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1801- 1917. Биобиблиографический справочник. СПб. 2001, с. 658 - 659.

4. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. Московские друзья Гоголя. М. 2002, с. 65 - 78; ЕГО ЖЕ. Письма святителя Игнатия к обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому (предисловие); ИГНАТИЙ (БРЯНЧАНИНОВ), свт. Полное собрание сочинений. Т. 6. М. 2004, с. 748 - 761.

5. Письмо Алексея Толстого отцу. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 1845 (личный фонд Толстых), оп. 2, д. 1110, л. 3.

6. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 356.

7. Формулярный список графа А. П. Толстого. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 11.

8. Там же, ф. СПб. Главный архив. 1 - 1, оп. 781. 1827 г., д. 3, л. 15.

9. Формулярный список графа А. П. Толстого. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 6.

10. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 357.

11. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 17.

12. М. С. Воронцов - А. Х. Бенкендорфу 14 августа 1830. Архив князя Воронцова. Т. 35. М. 1889, с. 477 - 478.

13. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1665 (личный фонд П. А. Толстого), оп. 1, д. 2, л. 8.

14. Там же, л. 9 - 10.

15. Сборник биографий кавалергардов, с. 357.

16. Гражданин. 1874, N 4, с. 111.

17. Автобиографические записки высокопреосвященнейшего Саввы, архиепископа Тверского. - Богословский Вестник. Т. 1. 1899, N 2, с. 430.

18. СМИРНОВА-РОССЕТ А. О. Дневник. Воспоминания. М. 1989, с. 224; Воспоминания Т. И. Филиппова. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 7.

19. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 24 декабря 1837. Архив князя Воронцова. Т. 40. М. 1895, с. 224.

20. М. С. Воронцова - Д. Н. Блудову 4 марта 1838 г. Архив князя Воронцова. Т. 38. М. 1892, с. 311.

21. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 11 марта 1838 г. Там же, с. 320.

22. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Там же, с. 346.

23. Отчет военного губернатора о состоянии Одессы за 1838 г. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 3 - 10.

24. Там же, л. 47 об. - 48.

25. Там же, л. боб.

26. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 362.

27. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 48об.

28. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 января 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 355.

29. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 29 января 1839 г. Там же, с. 358.

30. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 4 февраля 1839 г. Там же, с. 361 - 362.

31. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 1 - 19.

32. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 369, прим. П. Бартенева.

33. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 19об. - 23.

34. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 15 марта 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 375.

35. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 21 февраля 1839 г. Там же, т. 40, с. 246.

36. А. И. Левшин - М. С. Воронцову 22 марта, 15 июня 1840 г. Там же. Т. 39. М. 1893, с. 163, 165.

37. Частично опубликованы (см.: Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113). Неопубликованные варианты: ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1 - 2.

38. Н. П. Гиляров - А. В. Горскому 4 октября 1856 г. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.

39. БЕРГ Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. Русская старина. Кн. 1. 1872, с. 123.

40. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. М. 2002, с. 73.

41. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1952, с. 372.

42. АКСАКОВ С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М. 1960, с. 196.

43. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь и отец Матфей, с. 338 - 339.

44. АКСАКОВ С. Т. Ук. соч., с. 198.

45. Гражданин. 1874, N 4, с. 112.

46. См.: ФЕТИСЕНКО О. Л. Преподобный Амвросий Оптинский о "богословствовании мирян". Христианство и русская литература. Сб. 5. СПб. 2006, с. 265.

47. ЯКОВЛЕВ А. И. Святитель Филарет (Дроздов) и развитие русской национальной культуры в первой половине XIX века. Филаретовский альманах. Вып. 1. М. 2004, с. 179.

48. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 9. М.-К. 2009, с. 42 - 43.

49. Там же, с. 76.

50. Там же, т. 13, с. 304.

51. Переписку Гоголя и Толстого второй половины 40-х - начала 50-х XIX в. см.: ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 13. М.-К. 2009, с. 304.

52. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о графе А. П. Толстом. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74. л. 1об.

53. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1906, N 1, с. 24.

54. Там же.

55. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.

56. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию, наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1831 - 1867. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Ч. 2. 2007, с. 304.

57. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.

58. РГИА, ф. 797, оп. 26, отд.1, ст. 1, д. 122, л. 6.

59. БЕЛЯЕВ А. А. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном. - Богословский Вестник. 1904, N 3, с. 579.

60. АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 70.

61. Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827 - 1869. М. 2006, с. 460.

62. ПОЛНЕР И. И. Александр Федорович Тюрин. - Русская Старина. 1898, N 10, с. 110.

63. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 47, л. 1 - 8. Утверждение С. И. Алексеевой о том, что Толстой находился под влиянием Сербиновича, основанное на письме А. Н. Муравьёва, вряд ли можно считать верным. См.: АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 32.

64. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 9, л. 3.

65. Записка Т. И. Филиппова "о разных церковных вопросах". ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 36.

66. Переписку К. К. Зедергольма и прп. Макария Оптинского см.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28; к. 7, д. 8.

67. Переписку Т. И. Филиппова и прп. Макария Оптинского см.: ЧЕТВЕРИКОВ С., протоиерей. Оптина пустынь. Paris. 1988, приложения, с. 237 - 238.

68. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.

69. Там же, д. 668, л. 42об.

70. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 24об. - 25.

71. Заметки и письма Филарета, митрополита Московского. - Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.

72. Извлечение из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания за 1857 г. СПб. 1859, с. 128.

73. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 2об.

74. Там же.

75. РГИА, ф. 797, оп. 27, отд. 2, ст. 2, д. 363, л. 1 - 1об.

76. Там же, л. 4-боб., 16 - 16об.

77. Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.

78. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1об.

79. Письма митрополита Московского Филарета к А. Н. М. 1832 - 1867 гг. Киев. 1869, с. 511.

80. РГИА, ф. 797, оп. 87, д. 96, л. 15об.

81. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 59.

82. Там же, л. 32.

83. РГИА, ф. 1275, оп. 1, д. За, л. 95.

84. ФИЛАРЕТ (ДРОЗДОВ), свт. Мнения, отзывы и письма. М. 1988, с. 215.

85. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 7, д. 8, л. 85об.

86. Пит. по: ХЕВРОЛИНА В. М. Игнатьев Николай Павлович: российский дипломат. М. 2009, с. 193.

87. Митрополит Филарет - А. П. Толстому 5 июня 1860 г. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь. 1888, с. 86 (2-я пагинация).

88. А. П. Толстой - митрополиту Филарету 12 февраля 1860 г. ЛЬВОВ А. И. Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. СПб. 1900, с. 438.

89. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию..., ч. 4, с. 180.

90. Митрополит Григорий - митрополиту Филарету 14 августа 1858 года. ЛЬВОВ А. И. Письма..., с. 105.

91. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 42об.

92. Там же, к. 7, д. 8, л. 138.

93. РГИА, ф. 576, оп. 35, д. 21, л. 115.

94. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам в 5-ти томах. Т. 5. СПб. 1885 - 1888, с. 362. Издателем документ ошибочно приписан митрополиту Филарету. Атрибуцию см.: ФИРСОВ А. Г. Ук. соч., с. 156 - 157.

95. Цит. по.: ЯСНОПОЛЬСКИЙ Л. Н. Ук. соч., с. 244.

96. Собрание мнений..., т. 5, с. 362.

97. ОР РГБ, ф. 107, он. 1, к. 6, д. 28, л. 36.

98. РГИА, ф. 1088, оп. 2, д. 887, л. 2, 10 - 11об.; АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 47.

99. РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 639, л. 1 - 1об.

100. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 48.

101. Письмо К. К. Зедергольма к брату. ОР РГБ, ф. 107, к. 6, ед. хр. 26, л. 53об. - 54.

102. Русский архив. 1897, N 1, с. 45.

103. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1907, N 1, с. 14.

104. См.: ДМИТРИЕВСКИЙ А. А. Русская духовная миссия в Иерусалиме. М.-СПб. 2009, с. 117.

105. Душеполезное Чтение. 1907, N 5, с. 16; N 7, с. 317.

106. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, ед. хр. 30, л. 59.

107. Там же, к. 7, ед. хр. 14, л. 278об., 281; В жизнеописании о. Климента указано, что его специально для поездки к Толстому рукоположили во священника (Православный немец..., с. 9 - 10); Из послужного списка о. Климента известно, что его иерейская хиротония состоялась 8 июля 1873 г. (Формулярные списки монашествующих и послушников Козельской Введенской Оптиной пустыни 1802 - 1889. ОР РГБ, ф. 213, к. 1, ед. хр. 1, л. 1134об. - 1135).

108. И. В. Киреевский о А. П. Толстом. См.: Гражданин. 1874, N 4, с. 113.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы)
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
      Эпоха борьбы Греции за освобождение и независимость неразрывно связана с именами некоторых видных российских адмиралов. Один из них, Петр Иванович Рикорд, внес существенный вклад в успешное завершение греческой национально-освободительной войны. Он принимал активное участие в политической жизни Греции, был связан дружескими узами с ее первым президентом Иоанном Каподистрией. Но в отличие от его предшественников - Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина - военная и политическая деятельность П. И. Рикорда в Греции почти не получила освещения в историографии1. Ликвидировать этот пробел (в определенной мере) призвана данная статья, основанная как на недавно опубликованных документах2, так и на материалах, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) и в Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ).
      Предки будущего российского адмирала были родом из Ниццы. Отец его, Жан Батист (в России его стали звать Иваном Игнатьевичем), поступил на российскую военную службу в 1772 г. и дослужился до майора. Своих детей, если поблизости не было католического священника, Рикорд крестил по православному обряду, поэтому его старший сын Петр, родившийся 29 января (9 февраля) 1776 г. в Торопце Псковской губернии, был православным3. В 1786 г. по просьбе отца он был определен в Морской кадетский корпус в Кронштадте. В 1794 г. его произвели в мичманы, первый офицерский чин. Рикорду повезло - он получил большую морскую практику, участвовал в ряде кампаний, плавал и в северных, и в южных морях. Любознательный юноша, он старался расширить свои познания в морском деле, поэтому не упускал случая для совершенствования в своей профессии. Судьба улыбнулась ему: в 1795 - 1800 гг. его направили служить на российскую эскадру, посланную среди прочих на помощь Англии в ее войне с Францией.
      Эскадра простояла у берегов Англии почти без дела четыре года, и командование разрешило молодому офицеру вместе с несколькими товарищами, как пишет его биограф, жить в Лондоне, что дало ему возможность совершенствоваться в науках, относящихся главным образом к морскому делу4. После завершения операции Рикорд в числе других был командирован в качестве волонтера на английский флот. Под флагом "владычицы морей" он плавал свыше двух лет, с 1803 по 1805 г., благодаря чему приобрел бесценные практические навыки в морском деле.
      Вскоре после возвращения в Россию лейтенант Рикорд отправился в кругосветное путешествие, продолжавшееся пять лет (с 1807 по 1812 г.). Экспедиция эта на шлюпе "Диана" под командованием известного мореплавателя В. М. Головнина имела целью географическое описание северной части Тихого океана, прежде всего Курильских островов. Во время экспедиции, в 1811 г., Головнина захватили в плен японцы. Он был освобожден лишь через два года, во многом благодаря усилиям Рикорда, совершившего для этого три экспедиции к берегам Японии.
      В предприятии по освобождению Головнина проявились выдающиеся способности морского офицера устанавливать официальные и дружеские контакты с самыми разными людьми. Он сумел приобрести преданных друзей даже среди японцев, овладев японским языком. Рикорд был одним из первых русских, побывавших в Стране восходящего солнца, закрытой тогда для иностранцев. В 1816 г. он издал записки о своем путешествии, и они были переведены на основные европейские языки.
      На восточной окраине России Рикорд приобрел и опыт административной деятельности: в 1817 г., уже в чине капитана первого ранга, он был назначен начальником Камчатки и занимал эту должность пять лет. Но самая сложная и ответственная часть его карьеры - участие в освобождении Греции и в очень непростой политической жизни послереволюционной страны - была еще впереди.


      Иоанн Каподистрия

      Андреас Миаулис

      Петробей Мавромихалис

      Константинос Мавромихалис

      Убийство Иоанна Каподистрии

      Деметриос Калергис

      Теодорос Колокотронис
      В 1821 г. греческий народ поднялся на борьбу за свержение тяжкого османского ига. Ведущие европейские державы того времени - Англия, Россия и Франция, - отнесшиеся первоначально к Греческой революции отрицательно, в 1827 г. заключили в Лондоне договор, по которому признавалась автономия Греции и предусматривались принудительные меры для ее достижения. Результатом договора стала Наваринская битва 8(20) октября 1827 г., в которой соединенная эскадра трех держав пустила на дно турецко-египетский флот. Достойный вклад в эту победу внесла русская эскадра под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена.
      После Наварина Россия, единственная из участников тройственного союза, объявила в апреле 1828 г. войну Османской империи. Основные военные операции развернулись на сухопутном театре, в Дунайских княжествах и Болгарии. В Петербурге посчитали, что и российская эскадра в Средиземном море тоже должна быть задействована в боевых действиях против турок. Она совместно с Черноморским флотом могла бы обеспечить полную блокаду Константинополя и тем самым принудить Порту к миру. Исходя из этих соображений, из Кронштадта на подкрепление Гейдена в июне 1828 г. вышла эскадра П. И. Рикорда, произведенному к этому времени в чин контр-адмирала. В депеше вице-канцлера К. В. Нессельроде Л. П. Гейдену от 14(26) августа 1828 г. указывалось, что по прибытии отряда Рикорда на Мальту, российская эскадра прибыла туда в октябре, ему надлежит выделить группу кораблей для блокады Дарданелл, достаточно сильную для борьбы с османским флотом5.
      Решение правительства Николая I о блокаде Дарданелл было объявлено российским представителем 18(30) сентября 1828 г. на конференции трех держав в Лондоне, занимавшейся урегулированием греческого вопроса. Сообщение это вызвало раздражение сент-джемского кабинета, расценившего действия России как нарушение свободы торговли и удар по британской торговле в Средиземном море. Реакция Лондона в отношении предполагаемой российской блокады Дарданелл была столь враждебной, что в российском МИД рассматривалась возможность возникновения войны между Россией и Великобританией6. Для уменьшения напряженности в англо-российских отношениях Николай I должен был смягчить условия блокады. Гейден, получив указания Нессельроде, выделил для блокады Дарданелл отряд из четырех кораблей: 84-пушечного линейного корабля "Фершампенуаз", 64-пушечного линейного корабля "Эммануил" и 44-пушечных фрегатов "Мария" и "Ольга". В инструкции, которую Гейден дал командующему отрядом Рикорду, говорилось, что он должен "блокировать Дарданеллы и Константинополь, дабы воспрепятствовать провозу провианта в сию столицу". В дальнейшем было разъяснено, что понятие "провиант" включает лишь предметы первой необходимости, такие как пшеница, мука, сухари, рис. В инструкции был и специальный пункт о необходимости препятствовать отправке Портой подкреплений и материалов для ее войск, которые вели войну в Греции: "Пропускать свободно из Дарданелл все суда, не имеющие войск и военных снарядов против греков, в противном случае велеть идти обратно и силу отражать силою"7.
      11(23) октября 1828 г. небольшая эскадра Рикорда покинула Мальту и направилась в Архипелаг. 2(14) ноября она подошла к острову Тенедос (Бозджаада) и расположилась на якоре между островом и берегом Анатолии. Этим путем, как правило, следовали все суда, направлявшиеся в Константинополь. В истории русского флота это была не первая попытка блокировать Константинополь со стороны Средиземного моря. Так, во времена Архипелагской экспедиции 1769 - 1774 гг. эскадра контр-адмирала А. В. Елманова пять месяцев (март-июль 1772 г.) крейсировала у Дарданелл, заперев проход к столице Османской империи. В 1807 г., через 35 лет, другой российский адмирал Д. Н. Сенявин в течение нескольких месяцев блокировал Дарданеллы. Тогда Тенедос был взят штурмом русскими моряками.
      В 1828 г. ситуация для операций российского флота у входа в Дарданеллы была иной, но достаточно сложной. Для их проведения Рикорд располагал ограниченными силами: 15(27) декабря 1828 г. он отправил линейный корабль "Фершампенуаз" обратно к Гейдену и остался для зимней блокады Дарданелл только с тремя кораблями. Эта небольшая эскадра должна была полностью контролировать и в определенной степени перекрыть то огромное движение судов к османской столице и из нее, которое не прекращалось во время русско-турецкой войны.
      В статье, опубликованной в 1855 г. в "Морском сборнике", так говорится об условиях, в которых вели русские моряки эту блокаду, составляющую славную и малоизвестную страницу в истории русского флота: "Погода была ненастная, бурная и холодная. Большою частью дул крепкий северо-восточный ветер; суда наши часто бросали два якоря, но при бурных порывах ветра и сильном волнении нередко рвались у них канаты; часто случались также снежные метели, дожди, морозы до двух градусов (Реомюра) днем и до пяти ночью. Но и в такое время не прекращались опросы судов и ночные объезды на шлюпках, при постоянной быстроте течения моря в этом месте, от трех до пяти верст в час, с северо-востока. Суда наши всегда были в состоянии встретить неприятеля и отразить брандеры, которые, как носился слух, готовились в Дарданеллах. Все это показывает, какие труды понесены русскими моряками в продолжение этой достопамятной экспедиции. Славный английский адмирал Коллингвуд8 признавал за невозможное блокаду Дарданелл в зимнее время, но неустрашимый и предприимчивый Рикорд доказал на деле противное... Русские крейсера не давали туркам отдыха; постоянно осматривали все места, прилегающие к ущельям Дарданелл, и прекращены [были] все подвозы в Константинополь морем. В Смирне собралося тогда до полутораста купеческих судов из Египта с хлебом, но они не смели идти далее"9.
      В течение блокады Дарданелл, продолжавшейся десять месяцев, российская эскадра не испытывала каких-либо проблем со снабжением: она получала все необходимое на близлежащих к проливу островах. Жили на этих островах в основном греки, а управляли ими турки - наместники Порты. Рикорд сумел установить с ними деловые и даже дружественные отношения, проявив при этом свои недюжинные дипломатические способности. При появлении русских кораблей у Тенедоса правитель его, турецкий паша, послал своих представителей к Рикорду, чтобы выяснить, с какой целью корабли прибыли к острову. Командующий эскадрой ответил, что "мы должны наносить туркам всевозможный вред, как нашим неприятелям, но если паша дозволит грекам свободно приезжать на суда нашей эскадры и доставлять воду и свежую провизию, в таком случае никаких военных действий против острова предпринято не будет". Паша, которого, судя по всему, перспектива сражения с русскими кораблями не вдохновляла, поспешил принять это предложение. Уже на следующий день русские суда были окружены лодками греков, "выехавшими с разными для продажи припасами, как будто в дружественном порту"10. Однако остров Тенедос в силу недостаточности своих ресурсов не мог обеспечить эскадру всем необходимым. Недостающие припасы адмирал смог найти на острове Тасос, близ побережья Македонии. Рикорд отправился туда на фрегате "Мария" и встретился с правителем острова Хаджи Лемак агой, который согласился исполнять все его требования. В "Историческом журнале 1829 и 1830 годов", в котором описаны действия Рикорда в период блокады Дарданелл, в том числе и этот эпизод, дается высокая и справедливая оценка проявленной адмиралом еще в Японии способности устанавливать человеческие контакты: "Вот та, свыше немногим данная, тайна привлекать к себе простыми и для других непонятными и невозможными средствами сердца самих врагов своих"11.
      В феврале 1829 г. эскадра Рикорда, получив подкрепление, усилила блокаду Дарданелл. Русские крейсеры осматривали все места, принадлежавшие к проливу, препятствуя какому-либо подвозу продовольствия в Константинополь. С апреля 1829 г. началось безостановочное и непрерывное движение судов различных наций и с разными целями в сторону Дарданелл. Однако это не приостановило блокаду, но еще более придвинуло ее к проливу.
      Разумеется, многие купцы пытались обойти блокаду и провезти в Константинополь обходным путем провиант и оружие, цены на которые в городе ежедневно росли. В качестве такого обходного пути они рассматривали порт Энос (Энез) на побережье Румелии12, откуда можно было вдоль берегов и по рекам провозить товары в Константинополь. При этом возможность использования этого порта мотивировалась тем, что официально блокада на него не распространялась. В связи с этим в марте 1829 г. Рикорд просил голландского консула в Смирне (Измир) Ван Лекена сообщить всем купцам и консулам, "что начальствующий при блокаде Дарданелл и Константинополя российскою эскадрою принял необходимо нужным объявить порт Энос и все прочие гавани до самого залива Контесо в блокаде"13. Таким образом, зона блокады распространялась почти на все побережье Македонии. В Лондоне, где внимательно следили за всеми операциями российского адмирала у Дарданелл, предпринятое им расширение блокады вызвало сильное недовольство. В связи с этой реакцией английских правящих кругов на действия Рикорда Нессельроде по поручению Николая I сообщил 20 мая (1 июня) 1829 г. Гейдену, что в зону блокады Дарданелл, помимо самого пролива, входят только "неотделимые от него Саросский и Энейский заливы, включая устье Марицы"14. Тем самым император, не желая обострения отношений с Великобританией, отменил произведенное Рикордом по собственной инициативе расширение зоны блокады Дарданелл.
      Блокада Дарданелл, сочетавшаяся с подобными же действиями Черноморского флота со стороны Босфора, дала свои плоды. Недостаток продовольствия вынудил Порту ввести нормирование его в столице, но мера эта оказалась малоэффективной. Среди бедных слоев населения, наиболее страдавших от нехватки продуктов и их дороговизны, произошли волнения. Ухудшение положения в столице привело также к активизации группировки в Диване, выступавшей за прекращение военного конфликта с Россией15. В общем, давление на Константинополь, важной составной частью которого была блокада Дарданелл, облегчило победу России в войне с Турцией. Существенным результатом блокады было и то, что ни один турецкий корабль с войсками и снаряжением не вошел в Эгейское море, что способствовало успешному завершению борьбы Греции за независимость.
      В ходе блокады проявились высокие профессиональные качества руководившего ею П. И. Рикорда. По словам историка блокады, опубликовавшего свою статью уже после смерти Рикорда, "сам покойный адмирал до конца дней своих с гордостью вспоминал об этой экспедиции как о труднейшем и удачнейшем из всех его подвигов"16.
      По Адрианопольскому договору от 2(14) сентября 1829 г., завершившему русско-турецкую войну, Порта вынуждена была признать автономию Греции. По Лондонскому протоколу от 3 февраля 1830 г. державы-покровительницы признали независимость Греции, но в сильно урезанных территориальных рамках. Тем же протоколом державы определили форму правления Греции как наследственную монархию. Несмотря на видимое дипломатическое урегулирование греческого вопроса, державы не спешили выводить свои эскадры из греческих вод. Оставался на месте и сухопутный корпус, введенный Францией в августе 1828 г. в Морею.
      К долговременному пребыванию в Греции готовились и русские моряки. В мае 1828 г. на небольшом островке Порос, у берегов Пелопоннеса, была учреждена стоянка русской эскадры. На острове было проведено большое строительство, завершенное в 1829 г. Были сооружены долговременные постройки: главный магазин, хлебный двор, кузница, пристань и даже горячая баня, возведенная в соответствии с русскими привычками17.
      Между тем в составе русской эскадры в Греции произошли серьезные изменения. Все большие корабли постепенно выводились из греческих вод. В связи с этим построенная русскими моряками база на острове Порос была передана греческому правительству. Командующим же оставшимися русскими силами на Средиземном море в январе 1830 г. был назначен контр-адмирал Рикорд.
      П. И. Рикорд непосредственно подчинялся начальнику Главного морского штаба князю А. С. Меншикову, но ввиду важного политического характера его миссии он слал свои донесения также вице-канцлеру К. В. Нессельроде и получал от него инструкции. Инструкция от 4(16) января 1830 г. рекомендовала, как вести себя с Каподистрией и с адмиралами союзных держав. Отношения с президентом Греции должны были быть постоянными и конфиденциальными. Адмирал должен был оказывать главе греческого государства самое усердное содействие в случае угрозы для безопасности страны и для ее внутреннего спокойствия. Что же касается отношений с иностранными адмиралами, то они должны были носить "характер примирения и откровенности"18. Рикорд старался придерживаться этих указаний, хотя выполнение последней рекомендации зависело не только от него.
      Сразу же после прибытия в свободную Грецию из-под Дарданелл Рикорд постарался встретиться с Каподистрией и лично ознакомиться с положением в стране. В результате поездки в Пелопоннес он вынес весьма благоприятное впечатление о первых результатах правления Каподистрии: "Я имел случай объехать часть плодоносной Арголии до Коринфского перешейка и везде слышал благословения, возсылаемые Президенту, которого кроткие поселяне, ныне спокойно земледельческими работами занимающиеся, называют Барбо Iани, т.е. дядюшка или дедушка Иван. Сделав токмо шаг в Морею, можно удостовериться, что такое граф Каподистрия для Греции!... Да поможет ему Всемогущий Бог, под покровительством трех высоких держав, совершить великое для человечества дело возведением Греции в достоинство европейских наций"19.
      Между тем перед Грецией и ее правителем после завершения войны за независимость встали новые серьезные проблемы. Прежде всего речь идет о судьбе населения некоторых греческих территорий, оставшихся после освободительной войны за бортом греческого государства. В их числе были самые большие греческие острова Крит и Самос. Жители этих островов боролись и проливали кровь за общее дело, но державы оставили их в пределах Османской империи. Рикорд, руководствуясь полученными инструкциями, старался содействовать Каподистрии в облегчении положения греков, оставшихся под властью Порты. Так, в его письме президенту от 8(20) февраля 1831 г. говорилось, что египтяне, под господство которых султан передал Крит, препятствуют, вопреки положениям Лондонского протокола 1830 г., эмиграции критян в Грецию. Рикорд предлагал Каподистрии для осуществления эмиграции направить к острову несколько судов в сопровождении одного из русских бригов, "дабы они приняли на борт тех жителей, коим происки египтян мешали до сих пор обрести безопасность"20.
      Со своей стороны Каподистрия сделал все возможное, чтобы облегчить эмиграцию критян в освобожденную Грецию. Однако переселенцы были лишены каких-либо ресурсов и находились в крайней нищете. Обращение Каподистрии к народу с призывом оказать помощь эмигрантам пользы не принесло. Тогда на помощь нищенствующим переселенцам пришел Рикорд. Адмирал провел подписку в пользу беженцев из Крита среди офицеров русской эскадры.
      Было собрано 500 испанских талеров21, которые Рикорд отослал Каподистрии вместе со своим письмом. В ответном письме президент просил передать благодарность русским офицерам за этот "благотворительный поступок": "Он увеличивает число добрых дел, совершенных под великодушным покровительством Вашего превосходительства теми, которые дали уже столько доказательств благодетельного участия своего в пользу Греции"22.
      Не все обстояло благополучно и с передачей греческому государству территорий, которые по решению держав должны были войти в его состав, но продолжали удерживаться турками. Имеются в виду Аттика и большой остров у побережья Румелии Негропонт (Эвбея). Турки не только препятствовали воссоединению этих земель с Грецией, но и продолжали притеснять их жителей. Получив сообщение от Каподистрии о притеснениях, которым турки подвергали население Негропонта, Рикорд послал к острову бриг "Улис". Адмирал сообщал Меншикову 1(13) ноября 1830 г. о результатах этой экспедиции: "Г-н капитан-лейтенант Кротов донес мне, что присутствие русского военного брига произвело там желаемое действие и что, кажется, турки впредь удержатся от притеснений"23.
      Греков (да и не только греков) волновала судьба Афин - древней столицы их государства, вывод из которой турецких войск сильно затягивался. Союзные адмиралы смогли сами ознакомиться с лежащими тогда в развалинах Афинами, посетив их инкогнито вместе с президентом в январе 1831 г. Греки с нетерпением ожидали возвращения им Афин и начала возрождения вечного города. И это относилось не только к жителям новорожденного греческого государства. Имеются сведения, что в ожидании этого события многие греческие семейства из Одессы и Таганрога стали переселяться в Грецию24.
      Между тем внутриполитическая ситуация в Греции к середине 1830-х годов серьезно осложнилась. Против Каподистрии в стране сформировалась оппозиция, которую возглавила региональная элита, недовольная централизаторской политикой президента. Один из очагов ее находился на острове Идра. Судовладельческая олигархия Идры добивалась возмещения военных убытков и приобщения к государственной власти. Опору на континенте она нашла в лице семьи Мавромихалисов, боровшейся за сохранение своей полуфеодальной власти на юге Пелопоннеса. О мотивах действий бея Майны (Мани), горной области Пелопоннеса, Рикорд писал 25 июня (7 июля) 1830 г. Нессельроде: "Бей Майны Мавромихалис, поддержанный своей многочисленной семьей, пользующейся большим авторитетом в стране, пытался разжечь мятеж в Маратониси под предлогом всеобщего недовольства против губернатора, которого президент туда назначил, но на самом деле только для того, чтобы попытаться присвоить доходы этой провинции"25.
      Своекорыстные интересы верхов оппозиции прикрывались конституционалистскими лозунгами, призывами к созыву Национального собрания. Оппозиционные настроения охватили более широкие слои населения после Июльской революции во Франции, поднявшей новую революционную волну в Европе. На руку оппозиции было и охватившее широкие круги общества недовольство подбором Каподистрией людей для своей администрации. Как заметил Рикорд в донесении Нессельроде от 15(27) июля 1831 г., "народ изливает свое недовольство, негодуя не против президента, а против его братьев и окружения"26. Речь идет здесь о братьях президента Виаросе и Августиносе, получивших важные назначения. В том же донесении Рикорд подробно рассматривает причины создавшейся в стране ситуации и ее последствия для русско-греческих отношений.
      Оппозицию поддерживали и поощряли Англия и Франция, недовольные независимым внешнеполитическим курсом Каподистрии. О действиях представителей Англии и Франции, усугублявших ситуацию в стране, Рикорд писал: "Английский и французский резиденты, несмотря на инструкции своих министерств, открыто осуждая членов оппозиции, постоянно адресуя им публичные предупреждения, не прекращают тайно их поддерживать и используют любые средства, чтобы раздуть это пламя раздора". Обострение внутренней обстановки в стране Рикорд связывал и с недостаточностью мер, которые предпринимал Каподистрия для ее стабилизации. По мнению Рикорда, Каподистрия должен был ответить на брошенный ему вызов решительными контрмерами; вместо этого он использует корабли русской эскадры для устрашения мятежников. В результате, продолжал Рикорд, "наши действия выглядят самочинными и способны лишь вызвать ненависть к российскому имени".
      Такие настроения в Греции действительно появились. В качестве примера адмирал приводил отношение к русским жителей острова Порос, являвшегося прежде базой русского флота, а потом превратившегося в один из очагов мятежа: "Жители Пороса, осыпанные благодеяниями со стороны офицеров нашей эскадры, имеющие теперь школу, построенную за счет этих офицеров, - эти островитяне и выжили-то лишь благодаря нам, чьи дома были построены на наши деньги, чьи больные бесплатно лечились у наших врачей... именно эти люди выказывают себя самыми ярыми нашими врагами, как только наша эскадра покинула их остров". И Рикорд столкнулся в Греции с тем, с чем его предшественники - русские адмиралы - не сталкивались, хотя и прежде политика России далеко не всегда отвечала политическим стремлениям греков. Тем не менее влияние России в этой единоверной стране оставалось преобладающим, и антирусских настроений не наблюдалось. Более того, в России греки видели единственную надежду на свое освобождение. В этом отношении характерно высказывание российского дипломата Д. В. Дашкова, посетившего Пелопоннес накануне революции 1821 г. Он писал в донесении посланнику России в Константинополе Г. А. Строганову: "Хотя в[ашему] пр[евосходительству] известна чрезвычайная приверженность всей Греции к России, Вам трудно представить себе, насколько она сильна у несчастных жителей Мореи. Чем большему гнету они подвергаются, тем сильнее они уповают на нашу помощь"27.
      Разумеется, причины происшедших изменений в общественных настроениях в Греции были гораздо более глубокими, чем участие российских кораблей в "устрашении" оппозиции. Дело в том, что в Греции за годы революции влияние России значительно упало, а позиции стран Запада весьма усилились. Вначале реакция и России, и западных держав, в частности Великобритании, на Греческую революцию была одинаково враждебной. Однако вскоре Великобритания, руководствуясь практическими соображениями, предприняла благоприятные для революционной Греции шаги: в 1823 г. она признала ее воюющей стороной, а в следующем году ей был предоставлен английский заем. Большой поддержкой для дела греческой свободы стало и филэллинское движение. Сразу после начала революции в Грецию из западных стран, особенно из Англии и Франции, хлынул поток филэллинов - добровольцев, принявших непосредственное участие в освободительной войне. Но при всех происшедших изменениях тяга к России сохранялась у значительной части греческого народа.
      Вернемся, однако, к донесению Рикорда от 15(27) июля 1831 г., содержащему достаточно реалистическую оценку тогдашней ситуации в Греции. "Не станем ли мы, в конце концов, - писал в заключение адмирал, - после всевозможных жертв, которых нам стоила Греция, свидетелями нового провала, увенчанного анархией, порождаемой недоброжелательством, слабостью и невежеством?". Этот пессимистический прогноз оправдался буквально в те же дни.
      В ночь на 14(26) июля 1831 г. группа идриотов в количестве 150 человек под командованием А. Миаулиса, морского военачальника, захватила на острове Порос суда греческого флота: фрегат "Эллас" и корветы "Идра" и "Спеце". Целью этой диверсии было присоединить флот к силам мятежников, распространить мятеж на всю Грецию и свергнуть правительство. Однако благодаря решительным действиям Рикорда мятежникам не удалось вывести корабли национального флота из гавани Пороса. Тогда мятежники взорвали эти корабли. Уничтожение греческого флота в Поросе привлекает внимание современной историографии. Некоторые историки считают виновником этого трагического события Рикорда, который, якобы готовя нападение на захваченные Миаулисом корабли, вынудил того взорвать их28. Однако это утверждение необоснованно. Как опубликованные, так и неопубликованные российские архивные документы позволяют воссоздать более достоверную картину событий на Поросе в конце июля 1831 г., приведших к гибели греческого флота29.
      После захвата кораблей греческого флота Каподистрия немедленно обратился к командирам союзных эскадр с просьбой содействовать возвращению этих кораблей правительству. Сразу же на этот призыв откликнулся только Рикорд. К этому времени численность российской эскадры в Средиземном море значительно сократилась. В ее состав входили 44-пушечный фрегат "Княгиня Лович" (флагманский корабль), 20-пушечные бриги "Улис" и "Телемак" и люгер "Широкий"30. С этой эскадрой из четырех кораблей адмирал 18(30) июля 1831 г. подошел к Поросу и заблокировал все выходы из порта, чтобы помешать мятежникам вывести захваченные корабли в море. Через пять дней к нему присоединились английская и французская эскадры. Их командиры Лайонс и Лаланд предложили Рикорду вступить в совместные переговоры с Миаулисом, однако адмирал отказался, считая, что такие переговоры придали бы видимость легитимности действиям мятежников Идры. Тогда английский и французский командиры сами вступили в переговоры с Миаулисом. Как позднее сообщил сам глава мятежников, позиция английского и французского командиров во время этих переговоров была двуличной. Формально они осудили действия идриотов и призвали их покинуть Порос, однако Миаулису они доверительно сообщили, что не применят силу против оппозиции, и посоветовали мятежникам создать какой-либо временный орган власти, для того чтобы придать их действиям вид законности31. В тот же день, 25 июля (6 августа) 1831 г., Лайонс и Лаланд покинули Порос, утверждая, что вопрос мог быть решен мирно только в случае уступок со стороны Каподистрии.
      Между тем 27 июля (8 августа) на подступах к Поросу произошло сражение между русскими кораблями и кораблями мятежников. Вызвано оно было агрессивными действиями идриотов. В этот день с Идры к Поросу мятежникам на подкрепление прибыл корвет. Он подошел к проходу Монастырской бухты. На острове этот проход блокировали бриг "Телемак" и люгер "Широкий". Командир "Телемака" послал к корвету шлюпку с целью предупредить его, что доступ в бухту закрыт. По шлюпке с корвета было сделано несколько ружейных выстрелов. К обстрелу русских кораблей присоединились и захваченный мятежниками на острове форт, и стоявший у форта корвет. Нападение мятежников не осталось безнаказанным. Как говорится в российском описании завязавшегося сражения: "30 июля (11 августа) контр-адмирал Рикорд подал сигнал атаковать мятежников. В самом начале один греческий корвет был взорван и еще один выведен из строя. Эта атака вызвала такой ужас среди идриотов, что большинство членов экипажа фрегата "Эллас", корвета "Идра", а также паровых судов, находившихся в поросском порту, разбежались в разные стороны"32. Обе стороны понесли в сражении потери; у русских погибло 6 человек, а 13 - оказались тяжело ранеными.
      После этого сражения Рикорд получил сообщение от французского офицера Вайяна, прибывшего к Поросу на бриге "Актеон", чтобы наблюдать за происходящим, что Миаулис собирается уничтожить фрегат "Эллас", если он подвергнется нападению со стороны русских судов. Но Рикорд не собирался нападать на Миаулиса и давать ему тем самым повод для осуществления столь преступного замысла. Однако помешать его осуществлению не смог. По этому поводу в его донесении Меншикову от 2(14) августа 1831 г. говорилось: "Не желая быть причиною совершения мятежниками столь отчаянного намерения лишить греческое правительство всей почти, можно сказать, морской силы, а довольствуясь тем, что привел его (Миаулиса. - Г. А.) в ничтожное положение, хотел спокойно дожидать возвращения гг. Лаланда и Лайонса, чтобы при них все кончить. Утром 1-го августа, находясь на молитве, я услышал сильный треск и, выбежав из шханцы, взоры мои поражены были ужасною картиною взрыва на воздух корвета "Идра" и фрегата "Эллас""33. В результате греческий флот лишился двух наиболее боеспособных и лучше всего оснащенных судов. Это было тяжелое преступление. Кроме того, произошло беспрецедентное в истории русско-греческих отношений сражение греков с русскими.
      Свое глубокое возмущение действиями мятежников выразил командующий греческим флотом К. Канарис. Он писал И. Каподистрии 1(13) августа 1831 г., в половине двенадцатого утра, с Пороса: "Миаулис только что предал огню фрегат "Эллас" и корвет "Идра". Пусть виновник этого чудовищного варварства будет проклят навек"34.
      Акцию Миаулиса резко осудили и некоторые другие греческие моряки. 24 августа (5 сентября) группа моряков обратилась к Каподистрии с просьбой довести до сведения Николая I их возмущение действиями идриотов, "осмелившихся открыть огонь против благодетелей Греции, русских"35. Сам Каподистрия резко осудил действия идриотов и одобрил ответные меры Рикорда. В письме адмиралу от 19(31) августа 1831 г. он выразил ему "признательность Греции за содействие, которое оказано ей императорской эскадрой"36.
      У самого же Рикорда события на Поросе оставили тяжелый осадок не только из-за действий Миаулиса, но и из-за позиции его коллег, фактически поощрявших мятежников. Это поведение командующих английской и французской эскадрами вызвало резкую реакцию Рикорда. В письме, которое он направил им 25 июля (6 августа) 1831 г., содержалось весьма недвусмысленное предупреждение, "что если вы найдете неудобным содействовать мне в усмирении беспорядков, возбужденных в Архипелаге и которые стремятся к ниспровержению правительства, устроенного августейшим вмешательством государей, покровителей Греции, я сочту себя исключенным из союза"37.
      Это высказывание Рикорда вызвало недовольство Нессельроде, считавшего, что оно может осложнить отношения России с другими державами - покровительницами Греции. В этой связи Х. А. Ливену, уполномоченному России на Лондонской конференции по греческому вопросу, поручалось "разъяснить" своим коллегам, что высказывание адмирала есть не что иное, как "язык моряка, чьи поступки стоят больше, чем слова"38. В письме же самому Рикорду от 6(18) сентября 1831 г. вице-канцлер настоятельно рекомендовал соблюдать сдержанность во взаимоотношениях с командующими английской и французской эскадрами39. В то же время император одобрил действия русских моряков у Пороса. На докладе Меншикова об этих событиях Николай I написал: "Кажется, А[дмирал] Рикорд исполнил свой долг, а что наши моряки храбро дерутся, то нам не новое"40. В декабре 1831 г. Рикорд был произведен в чин вице-адмирала, а российская эскадра в Греции была подкреплена еще тремя кораблями.
      После событий на Поросе Рикорд продолжал поддерживать национальное правительство Каподистрии и бороться против идриотов и их союзников. При этом силовым методам он предпочитал переговоры с целью смягчения противоречий между властью и оппозицией. Так, он установил (с согласия Каподистрии) контакты с двумя главными очагами оппозиции: островом Идра и горной областью Майна. Вступить в переговоры с мятежниками Идры Рикорд пытался еще до поросских событий. 12(24) мая 1831 г. он с этой целью отправил на остров генерального консула в Морее И. И. Власопуло на фрегате "Елисавета". Но экспедиция эта не дала каких-либо результатов. Как доносил 1(13) июня Рикорд Меншикову, его представитель, "употребя все средства убеждения, не мог склонить старшин сего острова к покорности греческому правительству и они остаются в том неповиновении"41.
      Более успешными были контакты, которые осуществил сам Рикорд с Петробеем Мавромихалисом, вождем майнотов. 22 сентября (4 октября) 1831 г. он пригласил Петробея, находившегося под арестом в Навплии, на обед на борт своего корабля. По мнению адмирала, глава мятежников Майны был настроен весьма примирительно: "На убеждения мои Петро Бей уверял меня, что все сии беспорядки вскоре кончатся и изъявлял большое желание покориться законному правительству". Со своей стороны, писал Рикорд, "президент намерен был непременно оказать ему милость и отпустить в свое отечество. Сие средство ему казалось надежнейшим к возстановлению спокойствия в Майне". Была достигнута договоренность о встрече предводителя мятежных горцев с президентом Греции: она была намечена на 26 сентября (8 октября) 1831 г. Встреча эта, к организации которой Рикорд приложил большие усилия, если бы она состоялась, могла бы спасти жизнь президенту. Но в последний момент Каподистрия отменил ее, как утверждают, из-за раздражения, которое вызвала у него полученная в тот день с утренней почтой английская газета с грубыми нападками на него и на Грецию. А на следующий день, 27 сентября (9 октября) 1831 г., президент был злодейски убит сыном и братом Петробея.
      Рикорд тяжело переживал гибель этого выдающегося государственного деятеля, с которым его связывали дружеские отношения. В донесении Нессельроде от 8(20) октября он писал о том неподдельном горе, которое вызвала эта весть в сердцах греков: "Убийство президента погрузило Грецию в глубокий траур. Нация чувствует большую потерю, которую она понесла, и слезы, проливаемые греками, являются настолько же доказательствами, опровергающими утверждения о непопулярности графа Каподистрии и о ненависти, которую к нему испытывали"42.
      Гибель Каподистрии была не только большой человеческой трагедией. Она во многом определила те бедствия и тяготы, которые Греция испытала после убийства президента. Если бы не это трагическое событие, то в Греции, весьма вероятно, произошла бы мирная передача власти новому правителю, уже намеченному державами-покровительницами: баварскому принцу Оттону. В действительности же период от убийства Каподистрии до прибытия в страну баварского короля (октябрь 1831 г. - январь 1833 г.) стал для греческого народа периодом тяжелейших испытаний.
      Н. Драгумис, видный политик того времени, ярко описал в воспоминаниях ту пору смуты: "Та мешанина страстей, раздоров, бунтов, отмщений, междоусобиц, незаконных властей, еще более незаконных собраний, иностранного вмешательства, покушений на национальное достоинство, упадка общественных и частных нравов, лишения народа его прав, расхищения государственного имущества - в общем, весь этот беспорядок после смерти Президента, скажу вам, был таким, какого Греция никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, не видела до этого"43.
      Правда, попытки сохранить политическую стабильность в стране предпринимались и в этот период. Такой попыткой был созыв 5-го Национального собрания 5(17) декабря 1831 г. в Аргосе. Собрание избрало брата Иоанна Каподистрии Августиноса сначала председателем греческого правительства, а затем временным президентом Греции. Российское правительство признало передачу власти А. Каподистрии и обещало новому главе Греции всяческую поддержку.
      Хотя формально Англия и Франция также установили отношения с А. Каподистрией, но фактически они все более неприкрыто поддерживали мятежников Идры. Нессельроде писал 22 декабря 1831 г. (3 января 1832 г.) послу в Лондоне Ливену о позиции дипломатических представителей этих держав в Греции: "Резиденты Франции и Англии упорно продолжают оказывать покровительство зачинщикам мятежа на Идре и в то же время используют любую возможность, чтобы очернить и дискредитировать деятелей и действия администрации, пришедшей на смену той, которую возглавлял покойный президент"44. Здесь следует добавить, что командующие эскадрами Англии и Франции были еще более ярыми защитниками мятежников Идры, чем резиденты. Под их давлением Рикорд должен был отказаться от блокады бунтующего острова. Но он не подписал предложенную ему декларацию, разрешавшую судам идриотов выходить в море без документов, выданных им греческим правительством, и сохранил тем самым за собой право такие суда задерживать45.
      Взвешенная позиция Рикорда в политической борьбе, его уважение к памяти Каподистрии снискали ему большой авторитет в греческом политическом мире. Это нашло отражение в решении 5-го Национального собрания от 4(16) марта 1832 г. предоставить адмиралу греческое гражданство. В решении говорилось: "Г[осподин] адмирал, чувства благосклонности, которые В[аше] П[ревосходительство] постоянно питали к Греции, и отличные и полезные услуги, оказанные Вами ей... снискали Вам, г[осподин] адмирал, признательность означенного собрания, которое для того, чтобы показать Вам, как оно умеет ценить Вашу благородную деятельность, желает считать Вас в числе граждан Греции"46.
      15(27) марта 1832 г. собрание в Аргосе прекратило свою деятельность, а вскоре на политической сцене Греции снова произошла большая перемена. Правление временного правителя Греции А. Каподистрии оказалось действительно временным, оно продолжалось лишь две недели: не будучи в состоянии утвердить свою власть, в ночь на 31 марта (12 апреля) 1832 г. он покинул Навплию и отправился на свою родину Керкиру (Корфу). Среди немногих лиц, которые знали о его отъезде, был Рикорд. Он предоставил в распоряжение А. Каподистрии бриг "Парис", на котором тот вывез прах своего брата и перезахоронил его на Керкире. Так российский адмирал отдал долг памяти первому президенту Греции.
      В начале марта 1832 г. в Греции стало известно об избрании державами баварского принца Оттона греческим королем. Однако политическая нестабильность в стране не только сохранилась, но и усилилась. В этой нестабильной ситуации возросло влияние находившихся в стране представителей держав-покровительниц и особенно влияние командующих их эскадрами. Греческий политический мир разделился в соответствии с его внешнеполитической ориентацией, на "английскую", "российскую" и "французскую" "партии". Сенат - единственный легальный орган, признанный державами, - предпринимал попытки создать в стране какое-то подобие центрального управления. Он создавал одну за другой административные комиссии - то из пяти, то из семи, то из трех членов, - но все они были одинаково неработоспособны из-за разногласий их участников, принадлежавших к разным партиям. Причиной паралича в деятельности этих комиссий было также и полное отсутствие средств в государственной казне. Поэтому 5-е Национальное собрание обратилось к резидентам и адмиралам держав-покровительниц с просьбой предоставить Греции заем в счет будущих субсидий, которые они ждали от держав. Рикорд был единственным из представителей держав, кто откликнулся на эту просьбу. Он решил выделить в качестве займа из средств, выделенных на содержание эскадры, 10 тыс. испанских талеров47.
      В условиях острой политической борьбы между различными группировками их руководители обращались за помощью к представителям держав, чьи военные силы находились в Греции. Помощь эта оказывалась, что, разумеется, было вмешательством во внутренние дела Греции. Обвинения такого рода в некоторых исторических трудах содержатся и в отношении Рикорда. Так, Драгумис характеризовал российского адмирала как "одаренного человека", "честолюбивого, смелого, в высшей степени деятельностного, сверх необходимости вмешивавшегося в дела Греции"48. Вмешательство Рикорда в дела Греции, в пределах необходимого или сверх того, действительно имело место. Это происходило в условиях, когда другие державы тройственного союза весьма активно поддерживали свои "партии" в Греции. Особенно этот относится к Франции. У этой державы в Греции находились не только военные корабли, но и сухопутные войска. Французский контингент был введен в августе 1828 г. в Пелопоннес для ускорения вывода оттуда армии Ибрагим-паши. Хотя египетский полководец и его армия в сентябре того же года покинули Пелопоннес, французы не спешили выводить собственные силы с греческой территории. Более того, французское военное присутствие в Греции было значительно расширено. К концу 1832 г. французы взяли под свой контроль ряд пунктов в стране, в том числе Навплию. Французские военные активно поддерживали "французскую партию" в Греции и преследовали сторонников "русской партии", состоявшей главным образом из приверженцев Каподистрии.
      Рикорд в донесении Нессельроде писал 21 июня (3 июля) 1832 г. о начавшейся в апреле деятельности семичленной административной комиссии, где преобладали приверженцы Запада: "Административная комиссия, которая возвела в принцип увольнение всех служащих прежнего правительства, не перестает проводить против них все виды репрессий. Никто не защищен от преследований правительства, и вожди румелиотов служат для него орудием, для того чтобы подвергать оскорблениям и притеснениям всех тех, кто остался до последнего дня верен своей присяге". Одной из многочисленных жертв этих репрессий стал полковник Д. Каллергис, который при правлении И. Каподистрии командовал корпусом регулярной кавалерии и пользовался особой благосклонностью президента. Чтобы избавить его от преследований, Рикорд дал ему возможность покинуть Навплию и ожидать прибытия баварского короля в более безопасном месте49.
      Рикорд поддерживал и защищал и других сподвижников И. Каподистрии; среди них был и один русский. Как уже говорилось, много филэллинов-добровольцев из разных стран Европы и США приняли непосредственное участие в вооруженной борьбе греков за освобождение. Из русских филэллинов долгое время в литературе фигурировало только одно имя - Н. А. Райко. Новейшие изыскания в российских и греческих архивах позволили значительно пополнить список русских филэллинов50. Но, действительно, только Райко смог занять выдающееся место на греческой военной службе при правлении И. Каподистрии. После убийства президента Райко решил добиваться разрешения на возвращение в Россию, и Рикорд оказал ему поддержку в этом деле. "Г-н Райко, - писал он 8(20) октября 1831 г. Нессельроде, - русский дворянин, бывший поручик гвардейского драгунского полка, а в настоящее время подполковник греческой службы, главный начальник артиллерии и директор Центральной военной школы в Навплии, просит разрешения вернуться в Россию. Г-н Райко пользовался безграничным доверием и большим уважением Президента и больше того, осмелюсь это сказать, его особой дружбой". Адмирал просил вице-канцлера вмешаться в дело на стороне Райко, что, по его словам, "было бы актом справедливости в отношении человека, который столь справедливо пользуется в Греции наилучшей репутацией"51.
      В условиях, когда после смерти Каподистрии в Греции царили беззаконие и произвол, Рикорд пытался защитить ее граждан от насилий и грабежей. Ввиду того, что население Навплии страдало от бесчинств необузданной солдатни, Рикорд обратился к своим английскому и французскому коллегам с предложением ввести в город объединенный контингент для поддержания порядка, но получил отказ. Тогда командующий российской эскадрой решил действовать самостоятельно и высадил 100 человек для охраны наиболее важных пунктов в городе. Как он писал 7(19) апреля 1832 г. Нессельроде, "несмотря на небольшое число матросов, находившихся к настоящему моменту в моем распоряжении, эта мера, осуществленная с тем неустанным рвением, которое отличает русского солдата, имела полный успех. Гражданская гвардия была сформирована горожанами, и попытки нарушения порядка, провоцируемые мятежниками и их агентами, были пресечены в результате присутствия и проявления вооруженной силы"52. Но появление русских солдат на улицах Навплии вызвало неприязненную реакцию союзных адмиралов, по требованию которых Рикорд должен был вскоре солдат оттуда вывести. Как он сообщал Нессельроде 15(27) апреля 1832 г., численность российского контингента была уменьшена до 20 человек и функция его была ограничена охраной дипломатического представительства России53.
      Более успешной была попытка Рикорда спасти остров Спеце от преследований французского адмирала Гюгона. Жители этого острова вызвали гнев адмирала тем, что отказались принять в качестве губернатора Н. Скуфаса, принадлежавшего к "французской партии". Гюгон обвинил специотов в пиратстве и составил соответствующую декларацию от имени командиров союзных держав. Рикорд подписал эту декларацию, но на условии, что она будет опубликована лишь после того, как офицеры, представители трех держав, посетят Спеце и проверят справедливость выдвинутых против островитян обвинений. Офицеры, посетившие остров, не нашли там каких-либо следов пиратства. В результате, согласно донесению Рикорда от 21 июня (3 июля) 1832 г., "декларация была аннулирована и враждебные планы г-на Гюгона не имели каких-либо последствий"54.
      Усилия Рикорда по оказанию поддержки "русской партии" осуществлялись в очень непростой обстановке. Она осложнилась в результате прихода к власти в апреле 1832 г. семичленной административной комиссии. При ней в стране усилилась антирусская пропаганда. Жертвой необоснованных обвинений стал и сам Рикорд. В его донесении Нессельроде от 31 июля (12 августа) 1832 г. говорилось: "Новое правительство со времени вступления в свои обязанности не перестает показывать глубокую ненависть ко всему, что является русским. Газета "Минерва" служит ему орудием для того, чтобы распространять ложь, пригодную для удовлетворения его враждебности. Статьи против меня вставлены в этот листок, но я счел невозможным унизить себя до того, чтобы опровергать измышления, абсурдность которых, впрочем, всем здесь известна"55.
      Рикорд постоянно подвергался нападкам и со стороны командующих английской и французской эскадрами за его сотрудничество с определенными политическими силами Греции. По поручению своего правительства обвинения против Рикорда предъявлял и британский посол в Петербурге У. Хейтсбери. Хотя руководство России и отвергало эти обвинения, но, стремясь не обострять отношения с англо-французским блоком, постоянно призывало адмирала сохранять гармонию в общении с его коллегами. Сам же Рикорд считал нужным поддерживать, нравилось ли это кому-нибудь или нет, "русскую партию" в ее усилиях по прекращению междоусобицы и достижению национального согласия. Это показывает эпизод с приездом в Навплию Т. Колокотрониса.
      Колокотронис, выдающийся полководец войны за независимость и военный правитель Пелопоннеса, выступил с инициативой объединить военных представителей Пелопоннеса и Румелии, для того чтобы положить конец гражданской войне и анархии в стране. Кроме того, в канун прибытия в Грецию иностранного правителя с иностранными солдатами греческие предводители стремились зафиксировать наличие в стране национальной военной силы.
      Рикорд поддерживал эти стремления. Он принял на своем корабле Колокотрониса, прибывшего в Навплию 26 августа (7 сентября) 1832 г. Узнав о его пребывании на флагманском корабле российской эскадры, английский и французский адмиралы потребовали выдворить из столицы главу "русской партии", так как он якобы прибыл туда для того, чтобы свергнуть правительство. Но Рикорд отверг это требование. Как он утверждал в своем донесении Нессельроде от 1(13) сентября 1832 г., целью прибытия Колокотрониса в Навплию было положить конец кровопролитию и примирить враждующие партии.
      Знаменитый полководец и политик пробыл на борту русского военного корабля четыре дня. За это время у него было много встреч с сенаторами, также он договорился о примирении с большей частью румелиотских вождей. Рикорд, предвидя, что его отношения с Колокотронисом могут вызвать новые нападки на него со стороны представителей Англии и Франции, считал свои действия вполне обоснованными и необходимыми. Но, предполагая возможность упреков в свой адрес из Петербурга, он писал Нессельроде в донесении от 1(13) сентября 1832 г., что, "доставляя средства к восстановлению мира, спокойствия и нормального положения, я не думаю, что я вышел за рамки моих обязанностей и без страха представляю мое поведение на суждение Вашего превосходительства"56. В ответ Нессельроде, не давая какой-либо прямой оценки действий адмирала в данном конкретном случае, в очередной раз напомнил ему, насколько важно, "чтобы Вы старались оставаться в соединении с Вашими коллегами и тщательно избегать всякого предмета дискуссий или несогласия с ними"57.
      Попытки Рикорда содействовать национальному согласию и прекращению междоусобиц эффекта не дали. Более того, французы, действуя в интересах главы "французской партии" И. Коллетиса, установили свое господство в Навплии и стали притеснять членов Сената, состоявшего в основном из сторонников "русской партии". В связи с этим сенаторы решили покинуть Навплию и перебраться в более безопасное место. Но осуществить это намерение решились лишь семь сенаторов - меньшинство членов этого органа. В ночь на 28 ноября (10 декабря) 1832 г. они тайно отплыли из Навплии и перебрались на остров Спеце.
      Здесь они образовали временное греческое правительство, которому собирались вручить, до прибытия Оттона, кормило правления. Пост председателя временного правительства был предложен Рикорду. По словам автора исторического очерка о греческой войне за независимость, выбор этот объяснялся тем, "что за все время пребывания своего в водах Греции Петр Иванович Рикорд снискал всеобщее расположение греческого народа, любившего его за дознанные всеми чувства живейшей симпатии к греческому народу, его прямоту и твердость характера и за то, что русский адмирал пользовался более всех других искреннейшею дружбою покойного президента графа И. Каподистрии". Законность этого выбора сенаторы мотивировали тем, что, как уже говорилось, 5-е Национальное собрание предоставило Рикорду право греческого гражданства58. Разумеется, избрание адмирала российского императорского флота главой греческого правительства могло иметь лишь символическое значение, и Рикорд отклонил эту честь.
      Следует сказать, что в Петербурге не получили сколько-нибудь достоверной информации о столь значительном событии, как бегство части греческого сената из Навплии. Рикорд сообщал, что он противился этому отъезду и направил сенату соответствующее письмо59. При этом адмирал не упомянул, что сам переезд сенаторов произошел при помощи российской эскадры. Нессельроде в письме от 31 января (12 февраля) 1833 г. выразил удовлетворение в связи с тем, что Рикорд не был согласен с выездом сената из столицы, но выражал сожаление, что адмирал обратился к сенату сам, а не сделал это через барона П. И. Рикмана, поверенного в делах России в Греции. В подобном случае, продолжал вице-канцлер, это показало бы, что "люди, которые представляют Россию в Греции, действуют всегда на основании тех же самых инструкций и в самом совершенном согласии"60. Здесь вице-канцлер весьма прозрачно намекает, что между адмиралом и поверенным в делах отношения были не лучшими. Рикорд никак не мог согласиться с мнением Рикмана о необходимости смягчить свою позицию в сношениях с английскими и французскими резидентами и адмиралами и идти им на уступки. Когда Рикорд получил это письмо, в Греции произошла коренная смена власти.
      25 января (6 февраля) 1833 г. в Навплию прибыл на английском фрегате "Мадагаскар" баварский король Греции Оттон. Вскоре после начала баварского правления Николай I решил вернуть русские корабли на родину. В июне 1833 г. российские суда, одно за другим, покидали воды Греции. Через Константинополь вернулся в Россию и вице-адмирал. Рикорд мог покинуть Грецию с высоко поднятой головой: русские моряки под его командованием в 1828 - 1829 гг. внесли достойный вклад в освобождение Греции. В последующие годы адмирал в трудной борьбе со своими "коллегами" твердо поддерживал национальные силы Греции, стремившиеся сохранить дружественные русско-греческие отношения.
      По возвращении в Россию Рикорд занимал ряд высших должностей в военно-морском флоте. Одновременно он активно занимался научной и общественной деятельностью, был членом Санкт-Петербургской академии наук, Московского университета, ряда научных и технических обществ. В эти мирные годы Рикорд часто делился с друзьями воспоминаниями о своих походах по разным морям и океанам. Воспоминания его о походе на Средиземное море были смешанными. Как уже говорилось, адмирал до конца своих дней с гордостью вспоминал об осуществленной им зимней блокаде Дарданелл. В то же время, по сообщению его биографа, общавшегося с адмиралом в последние годы его жизни, из Греции "вынес он, вместе со славою, тяжелые воспоминания о смерти Каподистрии и о кознях начальников английской и французской эскадр, которые втайне действовали против Рикорда и несчастного президента Греции"61.
      П. И. Рикорд скончался 16(28) февраля 1855 г. в возрасте 78 лет. Смерть настигла его на боевом посту: после начала Крымской войны он был назначен командующим эскадрой, которая должна была защищать Кронштадт от вошедшего в Балтийское море английского флота.
      О человеческих качествах и достоинствах выдающегося российского адмирала известный журналист Н. И. Греч писал: "Природа одарила его умом ясным, проницательным и твердым. Он умел найтись в самых затруднительных обстоятельствах жизни и службы; ясно понимал свое положение и средства, и действовал по избранному пути неуклонно, безостановочно, внимая только голосу долга и чести"62.
      Пять лет, проведенных этим выдающимся мореплавателем и доблестным военным моряком в Греции, представляют важную страницу в истории традиционных русско-греческих связей. Эта "греческая" страница в биографии Рикорда заслуживает дальнейшего изучения, основанного на привлечении новых источников, в особенности архивных.
      Примечания
      1 Единственным известным нам исключением является книга: Палеолог Г., Сивинис М. Исторический очерк народной войны за независимость Греции и возстановления королевства при вмешательстве великих держав России, Англии и Франции, т. I-II. СПб., 1867. Авторы использовали архив П. И. Рикорда, предоставленный в их распоряжение вдовой адмирала Л. И. Рикорд.
      2 См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 15, 16, 17. М., 1992, 1995, 2005.
      3 Общий морской список, ч. 4. СПб., 1890, с. 666 - 667.
      4 Греч Н. Биография адмирала Петра Ивановича Рикорда. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 3.
      5 Внешняя политика России..., т. XV, с. 721.
      6 Там же, с. 18 - 19.
      7 Блокирование Константинополя эскадрою под начальством г-на контр-адмирала Рикорда. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI. СПб., 1830, с. 185.
      8 Коллингвуд Кудберт (1750 - 1810)- адмирал, соратник Нельсона, командовавший британским флотом в Средиземном море.
      9 Мосолов К. Обозрение действий эскадры под начальством контр-адмирала Рикорда в Средиземном море. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 21 - 22.
      10 Блокирование Константинополя..., с. 190 - 191.
      11 РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 79.
      12 Румелия - в начале XIX в. значительная часть Европейской Турции, включавшая в себя континентальную Грецию.
      13 РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 88. Исторический журнал 1829 и 1830 годов.
      14 Внешняя политика России..., т. XVI, с. 208.
      15 Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975, с. 52 - 53.
      16 Мосолов К. Указ. соч., с. 23.
      17 Полевой В. М. Искусство Греции. Новое время. М., 1975, с. 192 - 193.
      18 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 42.
      19 См.: Буря и ея действие на фрегат Елисавету под начальством К. Л. Чистякова. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI, с. 214 - 215.
      20 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 261 - 262.
      21 Испанский талер, широко циркулировавший в те годы в Греции, был равен приблизительно пяти рублям ассигнациями.
      22 РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 220 - 221.
      23 Там же, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 18.
      24 Там же, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 180 - 181. Афины были переданы Греции только в апреле 1833 г.
      25 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 3. Маратониси- населенный пункт на побережье Лаконии (Южный Пелопоннес).
      26 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 424.
      27 Международные отношения 1815 - 1830 гг. М., 1983, с. 118.
      28 Woodhouse C.M. Capodistrias: the Founder of Greek Independence. London, 1973, p. 490; Λουκος X. H αντιπολιτευσ& #951; κατα του Κευβρνητη Ιω. Καποδιστρια. Αθηνα, 1988, σ. 338.
      29 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464 - 471; АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23 - 49.
      30 Люгер - одномачтовое парусное судно, вооруженное 10 - 16 пушками небольшого калибра.
      31 Λουκος X. О. π., σ. 333.
      32 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464.
      33 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 36.
      34 Correspondence du Comte J. Capodistrias, President de la Grece, t. IV. Geneve - Paris, 1839, p. 343.
      35 Мосолов К. Указ. соч., с. 36.
      36 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23.
      37 Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., т. II, с. 75 - 76.
      38 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 469.
      39 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 15 - 17.
      40 Мосолов К. Указ. соч., с. 34.
      41 РГА ВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 45. Несмотря на секретный характер миссии И. И. Власопуло, о ней стало известно французскому резиденту в Греции А. Руэну. Согласно его сведениям, в ходе этой миссии идриотам были сделаны от имени И. Каподистрии более выгодные, чем прежде, предложения для урегулирования их претензий к правительству. - Λουκος X. О. π., σ. 317.
      42 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 97.
      43 Vacalopoulos A. Histoire de la Grece modeme. Saint-Just-la-Pendue, 1975, p. 130 - 131.
      44 Внешняя политика России..., т. XVII, с. 645.
      45 Там же, с. 646.
      46 Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., приложения, с. 212.
      47 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 63.
      48 Iστορια του Eλληνικου 'Eθνους. Aθηναι, 1975, σ. 575.
      49 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 85 - 86.
      50 См.: Арш Г. Л. Греческая революция 1821 - 1829 гг.: люди и события. - Россия и Греция: история и современность. М., 2008, с. 33 - 34.
      51 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 104. Николай I разрешил Н. А. Райко вернуться в Россию, и тот прибыл в Одессу в середине 1832 г. См.: Достян И. С. Русский участник греческой революции. - Вопросы истории, 1978, N 4, с. 214.
      52 АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 60.
      53 Там же, л. 65.
      54 Там же, л. 88.
      55 Там же, л. 92.
      56 Там же, л. 113.
      57 Там же, л. 127.
      58 Палеолог Г., Сивинис И. Указ. соч., т. II, с. 244 - 245.
      59 Текст этого письма от 11(23) ноября 1832 г. см.: АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1833, д. 128, л. 3.
      60 Там же, л. 53.
      61 Мельницкий В. Адмирал Петр Иванович Рикорд и его современники. СПб., 1856, с. 220.
      62 Греч Н. Указ. соч., с. 16.
    • Петр Иванович Рикорд
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
    • Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы
      Автор: Saygo
      Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы // Новая и новейшая история. - 2011. - № 1. - C. 177-190.
      1683 год - дата знаменательная в истории Османской империи, Европы и всего тогдашнего мира: турецкие завоеватели осадили Вену, добрались до сердца европейского континента и собирались утвердиться здесь прочно и надолго. В соседней Венгрии они хозяйничали уже полтора века, со времени правления султана Сулеймана Великолепного, учредившего в стране Будайский эялет. Но терпение Европы иссякло, в 1684 г. появилась Священная лига в составе Священной Римской империи германской нации, Польского королевства и Венецианской республики. Начался последний крестовый поход христианского мира против представлявшейся безудержной османской экспансии. Собрались лучшие воинские силы того времени во главе с великим полководцем Евгением Савойским и польским королем Яном Собеским. Венецианский флот господствовал в Средиземном море.
      Но и Русь не могла остаться в стороне от европейского крестового похода.
      * * *
      Еще в 1475 г. произошло событие, имевшее далеко идущие последствия, предопределившее неизбежность русско-турецких войн: в Крыму высадились османские войска, ханство превратилось в вассала Турецкой державы, а Черное море - в ее внутреннее озеро. Произошло это накануне падения татаро-монгольского ига в 1480 г., во время колоссального усиления Великого княжества Московского при Иване III Васильевиче, присоединившем к своим владениям псковские, ростовские, новгородские, тверские, вятские земли, распространившем свою власть на удельные княжества. Не упускал он возможности и сеять раздоры между татарами. В 1502 г. его союзник, крымский хан Менгли Гирей, разгромил Большую Орду, наследницу Золотой, необходимость лавирования между ордами отпала, и соседство с Крымом обернулось своими неприятными сторонами, которых было множество. Разбойничьи набеги на порубежные русские земли крымчане превратили в государственную политику, грабя жителей, сжигая села и города, уводя в полон население для продажи на невольничьих рынках Востока (по подсчетам, только в первой половине XVII в. - 200 тыс. душ). Княжеская, а потом и царская власть пошла на разорительные траты, соорудив Засечную черту, систему укреплений из лесных завалов и крепостей на стратегически важных направлениях по всему южному пограничью. Гиреев задабривали немалыми "поминками" (подарками), по сути данью. "Поминки" принимались - набеги продолжались. К югу от черты лежало Дикое поле - широкая полоса плодородного чернозема, не знавшая сохи пахаря. И никакие набеги не могли пресечь "вторжение" крестьян на эти земли и их усилий превратить Дикое поле в обрабатываемое и цивилизованное. Это не рассматривалось как поползновение на нечто чужое. В историческом сознании не только в России, но и в Польше Причерноморье воспринималось как древнерусское владение. Опубликованный в конце XVI в. трактат Ю. Верещиньского был озаглавлен "Верный путь к скорейшему и простейшему заселению земель в русских краях..." По договору гетмана И. А. Выгодского (1658 г.) они входили в состав Речи Посполитой как великое княжество Русское1.
      Движение на юг являлось закономерностью отечественной истории. Инициатива же в освоении Дикого поля нередко принадлежала пахарю. Южное направление внешней политики зародилось не только в Боярской думе и царском совете, но и в вольной казачьей среде. Отнюдь не случайным представляется эпизод, произошедший в 1637 г. и поставивший на ноги дипломатию Турции, Польши и России. Донские казаки лихим налетом захватили крепость Азов в устье Дона. Кроме казачьей удали в захвате наличествовало и государственное начало, ибо, как справедливо заметил войсковой круг, "и с того де града Азова чинитца многие пакости Российскому государству". В ожидании неизбежного ответного удара со стороны османов донцы сели в осаду и послали гонца к царю Михаилу Федоровичу с радостной вестью о присовокуплении города к его державе.
      В Боярской думе и Посольском приказе воцарилась не радость, а тревога: еще не зажили раны Смутного времени, очередная война с Польшей закончилась неудачей, Смоленск вернуть не удалось, а тут атаманы вовлекают в ссору с Османской империей. На созванном Земском соборе голоса разделились, возобладало мнение благоразумных и осторожных: конфликт следует погасить2. Пять лет длились переговоры с Высокой Портой, столько времени потребовалось, чтобы распутать завязанный предприимчивыми казаками в одночасье узел. Думе удалось, задобрив донцов ружьями, порохом и сукном на кафтаны, уговорить их покинуть полуразрушенный Азов. До вооруженного столкновения с турками тогда дело не дошло. Одолевали заботы и хлопоты в другом направлении. За вхождением Левобережной Украины в состав России (1654 г.) последовала тринадцатилетняя война с Польшей (1654 - 1667 гг.), в которой в 1656 - 1658 гг. пришлось сражаться и со Швецией. Война выдалась затяжная, изматывающая, сопровождавшаяся татарскими набегами. Гетман Юрий Хмельницкий, сын Богдана, переметнулся на польскую сторону. И все же по Андрусовскому договору Москве удалось добиться возвращения Смоленска, Дорогобужа, Невеля, Чернигова, Стародуба. Польша признала вхождение Левобережной Украины в состав России3, но ее обладание Киевом ограничивалось двумя годами, а Запорожье подлежало совместному управлению двух государств. Обе стороны давали себе отчет в том, что в плане стратегическом они заинтересованы в отпоре османской экспансии. Идя по этому пути, Москва в 1681 г., после новой войны с турками, добилась согласия Порты на присоединение Левобережной Украины и Киева к России. Но обусловленный Андрусовским договором срок владения Киевом истек, передача его Польше не состоялась, и в отношениях Москвы и Варшавы появилось яблоко раздора. А в России после смерти Алексея Михайловича и его сына Федора десятилетний царь Петр делил престол со слабым телом и хилым умом братом Иваном, бразды правления взяла в свои руки сестра Софья, клан Нарышкиных ссорился с кланом Милославских, стрельцы своевольничали и бунтовали.
      В это время на Западе готовился последний крестовый поход христианской Европы, назревала война с Османской империей, раздвинувшей свои границы до Венгрии (эялеты Будайский и Темешварский). Россия была кровно заинтересована в отпоре турецкой державе, ее участие в Священной лиге представлялось не только закономерным, но и просто неизбежным. Однако вступление в альянс задерживалось по причине напряженных отношений с Польшей.

      Леопольд I

      Кара-Мустафа


      Янычары

      Спахи

      Ян Собеский в битве под Веной

      Битва при Сланкамене
       


      Взятие Азова


      Азовский флот
      Турецкое вторжение несколько опередило готовность Москвы к участию в отпоре ему. Ситуация представлялась великому визирю Кара Мустафе, человеку решительному, честолюбивому и тщеславному, вполне благоприятной для нанесения удара: Венеция еще не оправилась от поражения в ходе 24-летней войны (1645 - 1669 гг.) и утратила остров Крит; Венгрии как единого целого не существовало, ее делили Турция, Римский император и мятежный магнат Имре Теколи. Могущественный французский король-солнце Людовик XIV являлся смертельным врагом австрийского кайзера Леопольда и потенциальным союзником Высокой Порты. Его войска во главе со знаменитыми полководцами А. Тюренном, С. Вобаном и А. Конде сражались в разных комбинациях с армиями Англии, Голландии, Швеции, Испании, Бранденбурга, Австрии и отдельных немецких княжеств. Людовику удалось присоединить Лилль, девять бельгийских городов, Мец, Туль, Верден, столицу Эльзаса Страсбург, они выгнали из Нанси герцога Лотарингии, входившей тогда в Германскую империю. Людовик был заинтересован в том, чтобы отвлечь силы императора Леопольда на восток. Тайком он науськивал Порту на Австрию: "Решение султана выступить против Венгрии может прекрасно способствовать сохранению мира во всей Германии, или, по крайней мере, воспрепятствует тому, чтобы император бросил все войска на Рейн"4.
      Не от хорошей жизни османы решились воевать. Империя находилась в жесточайшем системном кризисе, разваливалась тимарная система землевладения, основа основ сельского и всего хозяйства и экономический фундамент вооруженных сил султаната. Вся земля принадлежала падишаху и делилась на участки, тимары и зеаметы, которые предоставлялись спахи, кавалеристам, за службу и на ее срок. Крестьян с земли не сгоняли, их обязанности по отношению к тимариоту до конца XVI в. были строго регламентированы: трудовая повинность - три дня в год. При приезде "хозяина" община содержала его самого и его боевого коня три дня, на слуг эта повинность не распространялась. В его пользу шла также часть взимаемых с крестьян поборов. Пока завоевывались все новые и новые земли, пока империя расширялась, система функционировала гладко. Но в XVII столетии завоевания стали сокращаться, а потом и прекратились, и сельское хозяйство, базировавшееся на сохе, косе и мотыге, забуксовало. Поскольку все сущее устанавливалось Аллахом и смене не подлежало, идея развития и усовершенствования средств производства даже не приходила на ум, понятия "прогресс" и "обновление" отсутствовали. Ревнители старины давали отпор любой попытке выйти за рамки привычных представлений, рассматривая это как посягательство на предначертания свыше. Усомнившихся в истинах корана ожидала смерть.
      Экономический прогресс обошел Османскую империю стороной. Открытие Ост-Индии и Америки переместило основные пути транзитной торговли из Средиземного моря в Атлантический и Тихий океаны. Таможенные поступления снизились вдвое. Поток золота и серебра, хлынувший из Латинской Америки, привел к революции цен. Началась порча монеты. Поступления в казну упали, то же самое, в миниатюре, происходило в хозяйстве каждого тимариота, получавшего фиксированную, пересматривавшуюся только раз в 20 - 30 лет ренту. И конные спахи утрачивали интерес к походам - ни побед, ни завоеваний, ни добычи - и стремились превратить тимар в частную собственность, в чифтлик, отлынивали от военной службы, становились домоседами. В XVI в. Порта могла выставить на поле боя 230 тыс. первоклассных кавалеристов, в XVIII - всего 50 тыс.5, которые по-прежнему предпочитали сражаться холодным оружием и неохотно переходили на чадящий самопал, их эффективность в боях с вымуштрованной, обученной строю немецкой и венгерской пехотой резко упала. Изживал себя страшный налог на мальчиков из христианских семей, девширме, которых воспитывали в духе мусульманского фанатизма и превращали в янычар, составлявших ударную силу пехоты. К середине XVII столетия к девширме стали прибегать все реже. Могучее янычарское войско переродилось. Был предан забвению обет безбрачия. В корпус хлынули турки в погоне за полагавшимися привилегиями, включая освобождение от налогов. Жалование выдавалось нерегулярно, янычары стали обзаводиться лавочками и мастерскими, многие из них увиливали даже от явки на смотры, не говоря уже об участии в походах. При Селиме III в списках числилось 400 тыс. янычар, а служили едва 50 тыс.6
      Но Высокая Порта не видела иного способа восстановить боеспособность войска иначе, как расширив его состав, пополнив запас тимарных земель. В качестве добычи особо лакомыми представлялись австрийские владения - хорошо обработанные, тщательно ухоженные земли. Раем для гяуров называл хронист X. Хезарфен окрестности Вены. Попытки насадить тимарную систему в малонаселенной Подолии с целинными землями с треском провалились, слишком больших затрат трудом и деньгами они требовали. Предаваясь завоевательным расчетам, радетели системы как-то забывали, что даже на прежнем пространстве империи не хватало сил для установления прямого султанского правления и распространения тимаров по всему периметру соприкосновения с внешним миром. В Европе той или иной степенью автономии и самостоятельности обладали Дубровник (Рагуза), Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, Трансильвания, черногорцы упорно отстаивали свою фактическую независимость, жители горных районов Греции вообще редко соприкасались с турецкими властями. Существование православного миллета (общины) признавалось официально, и главой ее являлся Константинопольский патриарх, имевший чин трехбунчужного паши (полного генерала по-европейски) и звание визиря. Но духовно христиане никогда не смирялись с мусульманским владычеством. Весь прежний строй жизни, верований и идеалов по заветам Евангелия и нормам обычного права оставался в силе. Великая заслуга православной церкви заключалась в том, что она способствовала сохранению языка, культуры, этнического лица сербов, черногорцев, болгар, греков, молдаван и валахов. Они слушали в храмах проповеди и молились на родном языке. В монастырях составлялись летописи, напоминавшие о прошлом величии, о Византийской империи, о двух болгарских царствах, о державе Неманичей у сербов, о правлении Штефана Великого в Молдавии и Михая Витязя в Валахии. А теперь - райа ("стадо" по-арабски) у агареян. Поэтому, когда вспыхивали восстания, пастыри с крестом в руке шли в рядах борцов. И не случайно очаги волнений возникали прежде всего в контактных с внешним миром зонах - у сербов, многочисленные сородичи которых проживали в австрийских владениях, у греков, они рассеялись по всей Европе от Лондона до Нежина, у молдаван и валахов, мечтавших скрыться под крылом двуглавого российского орла. Насадить в империи повсеместно тимарную систему представлялось невозможным. Оставалось искать выхода из кризиса в новых завоеваниях.
      Внимательно следя за непрекращающимися междоусобицами в христианском лагере, в Стамбуле пришли к выводу, что объединенного отпора опасаться нечего. И в этом состоял грубейший просчет. Утверждения знамени пророка в Вене, укрепление османов в сердце Европы не желал допускать никто. Даже Людовик XIV не решился примерить амплуа их пособника и отклонил предложение Порты о союзе. Кайзер Леопольд предпринял в 1682 г. осторожный мирный зондаж в Стамбуле. Турки в качестве платы за сохранение мира потребовали передать им ряд пограничных крепостей, в том числе твердыню Дьер на пути к Вене.
      31 марта 1683 г. император Леопольд и польский король Ян III Собеский заключили оборонительный и наступательный союз против Высокой Порты, обязавшись выставить каждый армию в 60 и 40 тыс. человек. Действовать стороны предполагали на разных участках, совместные операции предусматривались лишь в случае угрозы Вене или Варшаве. И, что важно отметить, договор содержал статью, запрещавшую заключение сепаратного мира.
      Кипучую деятельность по сплочению сил христианского мира развил папа Иннокентий XI, в молодости сражавшийся с османами с мечом в руке. Его можно назвать крестным отцом Священной лиги. Папские легаты способствовали сближению между Леопольдом и Яном Собеским, рассеивали недоверие между Австрией и Венецией, примиряли Речь Посполитую с Московским государством. Иннокентий щедро финансировал союзников, Леопольд получил по подписании договора 400 тыс. талеров, Собеский - на 100 тыс. больше7. Папа разрешил продажу трети церковного имущества в габсбургских землях и получил кредиты от итальянских, немецких и нидерландских банкиров под церковные доходы.
      В самый день заключения австро-польского союза Высокая Порта объявила ему войну с соблюдением всего полагавшегося церемониала: чтением фетвы шейх-уль-ислама, вручением Кара-Мустафе зеленого знамени пророка. Вену весть застала врасплох, шли споры насчет жалования солдатам и хлебных рационов и, что еще важнее, фигуры главнокомандующего. У Леопольда хватило благоразумия не искать лавров полководца, в военном деле он слыл профаном. Выбор пал на Карла Лотарингского, изгнанного Людовиком XIV из своих владений, выдающегося стратега и военачальника, обладавшего обманчивой внешностью: невысокий, тщедушный, длинный нос нависал у него над подбородком, ходил обычно скромно одетым во все коричневое.
      200-тысячная армия Кара-Мустафы представлялась грозной силой, он спешил (воевали тогда только по октябрь, потом отправлялись на зимние квартиры) и двинулся прямо на Вену, не обременяя себя осадой попутных крепостей. Стамбульские стратеги недооценили преобразований европейцев в военном деле. На смену тяжелому, редко стрелявшему мушкету пришло кремневое ружье со штыком. Прежнее деление пехоты на стрелков и копейщиков изжило себя. Широкое распространение получили ручные гранаты, в полках появились рослые солдаты-гренадеры. Облегчались и усовершенствовались пушки. Высокой степени развития достигло фортификационное искусство, вокруг крепостных стен сооружались редуты и бастионы. Бешеному натиску кавалерии спахиев стали противопоставлять эшелонированную в четыре ряда пехоту, поддерживаемую с флангов перекрестным артиллерийским огнем. Против янычар использовалась тяжелая кавалерия кирасиров.
      Османское войско впечатляло своей численностью, но и на нем лежала печать отживавшей державы. Исследователи полагают, что боеспособного состава насчитывалось 90 тыс. человек. В арьергарде шли вспомогательные отряды молдаван и валахов, несшие хоругви с изображением Богородицы, в ни малой степени не расположенные защищать знамя с полумесяцем. Фланги охранялись крымской конницей, опустошавшей окрестности на много верст вокруг и лишавшей тем самым войско необходимого ему продовольствия и фуража.
      Император Леопольд с семьей загодя покинул столицу, провожаемый недобрыми взглядами, а то и язвительными замечаниями подданных. Августейшие беглецы погостили в Линце, а затем перебрались в Пассау. Оставшимся в Вене гарнизоном командовал опытный и отважный граф Р. Штаремберг, сердца жителей дрогнули, когда они с высоты крепостных стен увидели десятки тысяч костров и палаток.
      Осада началась в июле, один приступ следовал за другим, Кара-Мустафа хотел одержать победу до того, как к Вене подтянутся союзные силы. 3 августа удалось пробить брешь в стене, Штаремберг стал готовиться к уличным боям. Но и турки устали от постоянных схваток, болезни уносили больше людей, чем сражения, убыль в личном составе достигла 50 тыс. человек, но в строю еще оставались 150 тыс. А к союзникам подтягивались полки саксонцев, баварцев, баденцев, швабов, франконцев, всего удалось собрать 70 тыс. солдат и офицеров. 12 сентября Карл Лотарингский и Ян Собеский дали бой. Карл пробился к лагерю осаждающих, разметав охранявших подступы к нему татар, молдаван и валахов, особого упорства не проявивших. Решающую роль сыграла атака польской кавалерии во главе с королем, врезавшейся в ряды янычар и опрокинувшей их строй. Кара-Мустафа отступал до Белграда, где его ждали палачи. Казнили его, как полагалось особе столь высокого ранга, задушив шелковым шнурком.
      В Европе воцарилось воодушевление: неужели рассеялся кошмар нашествий, висевший над христианами 300 лет? А фронт союзников стал давать трещины, всплыли старые ссоры и раздоры. Поляки, баварцы и саксонцы удалились в свои края. Испанские Габсбурги оказывали сильное давление на Леопольда, требуя замирения с турками, авось те после разгрома успокоятся, надо сосредоточить силы на Рейне для противодействия притязаниям Людовика XIV. Антиосманское крыло в австрийской правящей элите имело сильного покровителя в лице папы Иннокентия XI. После долгих колебаний император принял судьбоносное решение - продолжать борьбу. К союзу удалось привлечь Венецию.
      5 марта 1684 г. в Линце был подписан договор между Австрией, Польшей и Венецианской республикой, четвертым участником выступал римский папа. Родилась Священная лига. Ее члены обязались воевать против Высокой Порты до подписания с ней почетного мира и не идти на сепаратные сделки. Австрийцы должны были вести операции в Венгрии, поляки - в Подолии, венецианцы - в Адриатическом и Эгейском морях и Далмации. Иннокентий XI участвовал в войне своими галерами, а главное - деньгами и авторитетом. Россия примкнула к лиге через два года, уладив дела с Польшей.
      Целью операций в Венгрии являлось взятие Буды, оплота турок в Центральной Европе, стратегической позиции, на которую опиралась цепь крепостей. С ее взятием рушилась вся система османской обороны, а австрийцы становились хозяевами судоходства по Дунаю, Леопольд устанавливал контроль над всей Венгрией и выполнял обещание своего предка Фердинанда, данное за полтора столетия до описываемых событий - изгнать турок из страны и объединить ее.
      Бои затянулись, взять с ходу Буду не удалось. Потеряв 24 тыс. человек убитыми, ранеными и умершими от болезней, австрийцы и баварцы сняли осаду крепости. Не принес успеха и 1685 г., хотя имперские войска получили пополнения из немецких княжеств и их численность достигла 120 тыс. Контингент польских войск, действовавших на Украине и в Молдавии, напротив, уменьшился до 20 - 25 тыс. по причине финансовой слабости Речи Посполитой, раздоров между короной и магнатами и особой позиции литовской знати, выступавшей за мир и союз с Москвой. Венгрия подверглась страшному опустошению, армии обеих сторон как бы состязались в жестокости и лихоимстве. Особенно свирепствовал имперский генерал Э. Караффа, называвший себя "бичом мадьяр". Его солдаты "предавали всех мечу, не разбирая возраста и пола, не обращая внимания на стоны и слезы, не щадя несчастных, умолявших их на коленях о пощаде"8.
      Решающие успехи принес 1686 г., удача избрала Карла Лотарингского своим фаворитом. Имперский рейхстаг выделил Леопольду "турецкую помощь" в 2 млн. 750 тыс. флоринов. К лиге примкнула Россия. Военная слабость и внутренние раздоры в Речи Посполитой привели к тому, что союзники все менее считались с королем Яном Собеским. В Варшаве росло стремление урегулировать отношения с восточным соседом и с его помощью оторвать Крымское ханство от Высокой Порты и прекратить татарские набеги. Пришлось пойти далеко навстречу требованиям Москвы. В апреле был подписан договор о "вечном мире" между Россией и Польшей, по которому Варшава согласилась, наконец, признать не временный, а безусловный переход Киева с округой в состав Российского государства. Москва закрепила за собой Смоленск, Левобережную Украину, Киев с землями между реками Ирпень и Стугна с городками Васильков, Стайки, Треполье, Запорожье. Россия выплачивала Речи Посполитой 146 тыс. рублей. Православные епископы в Польше и Литве подчинялись киевскому митрополиту, предусматривалась свобода православия в Речи Посполитой. Что касается католиков в России, их права обрисовывались скромнее, предусматривалась свобода отправления культа в домах. Стороны заключили наступательный союз против Крымского ханства и Османской империи на время войны и оборонительный навечно. Попытки Яна Собеского побудить царевну Софью и князя Василия Васильевича Голицына предпринять в том же 1686 г. поход против Крыма успехом не увенчались, те ссылались на необходимость тщательной подготовки операции и обещали лишь препятствовать татарским набегам на польско-литовские земли. Полномасштабное выступление против Крыма намечалось на 1687 г., что и было зафиксировано в договоре9.
      В июне 1686 г. Карл Лотарингский двинулся к Буде во главе армии в 40 тыс. штыков, состоявшей из имперских контингентов, бранденбургских, швабских и франконских полков. Отдельной колонной и по другой дороге шел баварский корпус (22 тыс. бойцов) Макса-Эммануила, не желавшего подчиняться Карлу. Прибывали волонтеры - итальянцы, испанцы, португальцы, французы, голландцы, англичане. Английский король Яков II приказал своему сыну прервать учебу в Сорбонне и надеть мундир.
      18 июня союзные войска окружили Буду. Кольцо осады постепенно сжималось. Удалось захватить господствующую над городом гору Геллерт. Крепостные стены были разрушены артиллерийским огнем до такой степени, что турки не решались устанавливать на них пушки. Великий визирь Сулейман, двигавшийся с войском на выручку городу, по пути потерпел поражение, пробиваться к Буде не решился и в бессилии наблюдал за общим штурмом 2 сентября.
      Хотя от гарнизона осталось всего 5 тыс. человек, он сопротивлялся упорно, резня на улицах состоялась страшная, комендант Абдурахман с горсткой уцелевших сражался до конца и пал с саблей в руке.
      Назвать происшедшее освобождением невозможно. Озверевшая солдатня предала Буду мечу и огню, особенно свирепствовали ворвавшиеся в нее первыми баварцы. Грабили и убивали всех подряд, мусульман, христиан, иудеев. Многие евреи хотели скрыться на кораблях, стоявших на Дунае, но их схватили и предали смерти, а их имущество присвоили. Часть своих единоверцев спас банкир С. Оппенгеймер за большой выкуп.
      Впечатление от победы было потрясающим, наконец-то избавились от турецкой угрозы, висевшей дамокловым мечом сотни лет, некоторые оптимисты стали мечтать об изгнании османов в Азию. Карл Лотарингский взял Шипош, Печ, Капошвар, Сегед. В 1687 г. успехи продолжались. В августе полководец разгромил армию великого визиря в битве у местечка Надьхаршань, в которой особо отличился Евгений Савойский. Во главе полка цесарской конницы он ворвался в ряды стойко оборонявшейся неприятельской пехоты и обратил ее в бегство. После этой победы оставшиеся в Венгрии крепости почти все сдались без сопротивления. Мадьярское дворянство спешило загладить грех неповиновения. Леопольд вырывал оппозицию с корнем. Венгрию он рассматривал как неприятельскую страну, и "свои" грабили и опустошали ее так же беспощадно, как "чужие". На объявленную еще в 1684 г. амнистию власти не обращали внимания: "Эпоха реконкисты имела свои теневые стороны, - признавал В. Тапье, - офицеры и солдаты армии обращались с освобожденным населением с неслыханной жестокостью, занимались вымогательством, грабежом в такой степени, что, как это ни парадоксально, не раз заставляло жалеть (об уходе) турок"10. На этом мрачном фоне Леопольд утвердил свою власть в стране. Государственное собрание в Пожони (ныне Братислава) безропотно подчинилось его воле: был отменен обычай избрания венгерских королей, престол был утвержден за родом Габсбургов по мужской линии, сословия отказались от древнего (с 1222 г.) права оказывать сопротивление монарху, который освободил себя от обязанности регулярно созывать собрание.
      В 1687 г. Россия, связанная с лигой договором с одной только Польшей, внесла свой вклад в общее христианское дело. Еще в конце прошедшего года по городам огласили указ "великих государей" Ивана и Петра, от имени которых правила царевна Софья, о сборе ратных людей для похода на Крым. Призванные под знамена не спешили, многие оказались в нетчиках (беглецах). Воеводой большого полка (главнокомандующим) назначили князя Василия Васильевича Голицына, царевнина фаворита, крупного государственного деятеля и дипломата, но полководца никудышного.
      В романе Алексея Толстого "Петр Первый" Русь времен Алексея Михайловича и его сына Федора преподносится как совершенно отсталая. Это далеко не так. Именно тогда произошло объединение с Украиной и велось освоение Сибири. Преобразования коснулись и вооруженных сил. Собравшееся в поход войско на две трети состояло из полков иноземного строя, солдатских, рейтарских и гусарских. Но и прорех в организации обнаружилось предостаточно. По разрядной росписи войско насчитывало 113 тыс. пеших и конных плюс 50 тыс. донских казаков и запорожцев11. На самом деле в пунктах сбора на реке Самаре собралось 100 тыс. С советом гетмана И. Самойловича - выступать ранней весной, когда в степи зеленеет травка, подножный корм для конского состава, - не посчитались, через реку Конские Волы рать переправилась и вступила на землю Крымского ханства лишь в середине июня 1687 г. Солнце палило нещадно, кругом - безводная степь да силуэты конных крымчан на горизонте. Вскоре степь заволокло дымом - татары подожгли сухую траву. Выгорела полоса растительности в 200 верст шириной, образовав своего рода оборонительный рубеж на подступах к Перекопу. Конница, обозные и артиллерийские лошади лишились корма. Военный совет высказался за прекращение похода, и большой воевода В. В. Голицын приказал отступать. Итог - десятки тысяч ратников умерли больше всего не от ядер, пуль и стрел, а от жажды, истощения и болезней.
      В 1689 г. князь вторично пытался пробиться в Крым. Выступили рано, в марте. Весна выдалась дождливая. Люди с трудом шли по грязи, колеса артиллерийских лафетов и обозных телег увязали в ней по ступицу. Узкий (всего семь верст) Перекопский перешеек татары превратили в мощный оборонительный рубеж: глубокий ров, за ним -земляной вал с семью опорными башнями обороны, за которыми - цитадель с десятками пушек. Наступила жара, люди маялись от недостатка хлеба и пресной воды. Князь Голицын спросил воевод - что делать? Те отвечали: "Служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и бесхлебья занедужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь"12. На штурм перешейка Голицын не решился и распорядился отходить. Татары восемь дней преследовали войско. Царевна Софья попыталась было наградить своего любимца. Юный царь Петр отказался подписать соответствующий указ. Он уже обретал самостоятельность.
      Несмотря на неудачу, крымские походы внесли весомый вклад в общие усилия членов Священной лиги. Они отвлекли 100-тысячное крымское войско от операций на Балканах и тем способствовали успеху армий Австрии, Польши и Венеции. Однако в глазах кайзера Леопольда, короля Яна Собеского и венецианского дожа московиты выглядели неудачниками.
      Успехи союзников на Балканах продолжались. В 1687 г. кайзер Леопольд обратился с воззванием к жителям полуострова, призывая их выступить против угнетателей. Обращение встретило отклик в Боснии, Сербии и Болгарии. Сербы, по словам патриарха Арсения Черноевича, "выставили 19 тыс. конного и пешего войска" и развернули партизанскую войну в тылу османской армии13. Сопротивление турок слабело, осенью 1688 г. сравнительно легко был взят Белград, важнейший стратегический пункт, место сосредоточения войск султаната для удара в сердце Европы. В городе удалось захватить много складов со снаряжением и продовольствием. Путь в глубь Балкан был открыт. Армией лиги в Сербии командовал Макс Эммануил Баварский. Людвиг Баденский прорвался из Венгрии в Боснию. Венецианцы заняли Афины, что произвело большое впечатление на всю Европу, хотя прославленный город превратился к тому времени в захудалое местечко. На севере Болгарии вспыхнуло Второе Тырновское восстание. В Вене планировали занять Герцеговину и Далмацию. Но тут в события вмешался неуемный Людовик XIV, развязавший третью в его царствование завоевательную войну, на сей раз за Пфальцское наследство. Его поползновение на европейскую гегемонию привело к созданию Аугсбургской лиги (Голландия, германский император, Швеция, Испания, Бавария, Саксония, с 1689 г. - Англия). Война растянулась на девять лет, на границу с Францией пришлось перебросить многие полки с Балкан, на Рейн отправились опытные полководцы Карл Лотарингский и Макс Баварский. Но самым тяжелым ударом для Священной лиги явилась смерть Иннокентия XI, ее вдохновителя и казначея. Преемник, Александр VII, выдающимися качествами не обладал. Денежный поток из Рима нельзя сказать, чтоб иссяк, но обмелел, что отразилось пагубным образом на численности и состоянии боевого духа христианского воинства.
      Турки оправились. Новый великий визирь Мустафа из знаменитого албанского рода Кепрюлю в 1690 г. вытеснил неприятеля с Балкан. Начался террор, особенно жестокий в Старой Сербии, в Косове. "Все эти земли опустели, - печалился летописец, - церкви Божии сожжены, монастыри ограблены и разорены совершенно, люди перебиты, женщины и юноши взяты в плен, настало худшее разорение и пленение". Самой тяжелой потерей явилась сдача Белграда, в души робких вселился страх - а не придется ли снова думать о защите Вены?
      Произошел великий исход сербского населения, охваченного ужасом перед неминуемой местью турок. 40 тыс. семей, с детьми, домашним скарбом и скотом, всего более 100 тыс. душ, покинули родные места и двинулись в неведомые края14. Шли пастыри, несли кресты и иконы. Возглавлял переселение Печский патриарх Арсений Черноевич. А на покинутые земли, в Старую Сербию, ныне именуемые обычно Косовом, мигрировали албанцы. Далеко в глубь истории уходят корни конфликтов, сотрясающих ныне Сербию!
      Император Леопольд благосклонно принял переселенцев, обещал предоставить им землю, уважать православную веру, разрешил им жить по прежним законам и обычаям. Венский двор получал двойную выгоду: заселял и возрождал хозяйственную жизнь в опустошенных и обезлюдевших южных комитатах Венгрии; приобретал первоклассную воинскую силу. Новоприбывшие становились граничарами, военными поселенцами, охранявшими порубежье с Турцией. Они освобождались от всех налогов и несли лишь охранную службу. Жалованье полагалось только офицерам.
      Остановить османский натиск удалось в сражении при Саланкеменце в августе 1691 г., одном из самых кровопролитных в жестоком XVII в. Турки потеряли в нем 19 тыс. человек, в том числе великого визиря Мустафу-пашу, у христиан число павших и раненых достигало 7 тыс., а Людвиг Баденский увенчал себя лаврами полководца.
      Наступило затишье до 1695 г., стороны истощили свои силы. Первыми пришли в себя османы и в битве при Лугоже (Лугоше) разгромили имперские войска. Леопольду пришлось обратиться за помощью к курфюрсту Саксонскому Фридриху Августу. Тот дал согласие, однако потребовал для себя пост главнокомандующего, хотя даром полководца не обладал. Но Вене повезло: курфюрст был избран на польский престол под именем Августа II, с легкостью перейдя для этого из лютеранства в католичество. Генералиссимусом союзных армий стал Евгений Савойский, участник обороны Вены, чье полководческое дарование сомнений не вызывало. Полуфранцуз-полуитальянец с примесью немецкой крови (он даже подписывался "Эугенио фон Савоя"), пятый сын Олимпии Манчини, племянницы кардинала Д. Мазарини, он от родителей не унаследовал ничего, даже прославленной красоты матери - небольшого роста, невзрачный, хотя и державшийся с большим достоинством, смолоду бедный. Увлеченный борьбой с османским нашествием, он бежал из Парижа и сделал блестящую карьеру под знаменами императора15.
      К тому времени война за Пфальцское наследство затухала, одолеть пол Европы маршалы Людовика XIV оказались не в состоянии. Участники Священной лиги получили возможность сосредоточить на Балканах большие силы. Имперский сейм ввел налог на войну по всей Германии, Саксония, Швабия, Бранденбург, Бавария выделили контингенты. Духовенство пожертвовало часть своих доходов. Венеция строила суда и спешно подбирала экипажи.
      Армия двинулась вниз по течению Дуная. 11 сентября 1697 г. у местечка Зента, у моста через Тису, произошло генеральное сражение. Принц Евгений воспользовался тем, что силы противника оказались разделенными рекой, обрушил артиллерийский огонь на пехоту, оставшуюся за Тисой, а сам атаковал тех, кто успел переправиться. 20 тыс. турок пали в битве, в числе их и великий визирь. Султан Ахмед в бессилии наблюдал с другого берега реки за гибелью армии и ударился в бегство, оставив в добычу победителям даже личные вещи. На следующий день Евгений Савойский проснулся признанным великим полководцем. Король Людовик XIV, получив вести о Зенте, перестал затягивать мирные переговоры и по Рисвикскому миру (сентябрь-ноябрь 1697 г.) уступил большую часть прежде завоеванных земель, включая Лотарингию.
      Ободряющие вести приходили и из Москвы. Азовские походы Петра I окружены легендой: начало великих дел. Мы здесь намерены строго придерживаться истины - ни восторгов, ни уничижительных оценок. Итоги первой кампании 1695 г. - взяты две "каланчи", башни по берегам Дона, между которыми протянута цепь, препятствующая выходу судов в море. Всю зиму на верфях в Воронеже стучали топоры, визжали пилы, корабль за кораблем спускался на воду и отплывал вниз по реке. Азов в 1696 г. был занят. В Москве торжествовали. Но ведь Азов - всего лишь провинциальная крепость на далекой периферии Османской империи. Сколько их надо взять, чтобы пробиться к открытому морю - Кинбурн, Очаков, Бендеры, Хотин, Измаил, Брэила (Браилов), Джурджу (Журжево), Силистрия.
      Умом государственного деятеля Петр сознавал: необходима акция европейского значения, следует влить свежие силы в Священную лигу, доказать свою необходимость для победы, чтобы добиться цели. Прозорливость молодого царя, его способность масштабно мыслить и ставить стратегические задачи на много лет вперед проявились в том, что он уже тогда включал в состав антиосманских сил балканские, и прежде всего южнославянские, народы. Весь юг и даже центр России в плане экономическом заинтересован в прорыве к Черному морю и далее, через проливы Босфор и Дарданеллы, к открытому океану. Этим путем на западные рынки должно хлынуть зерно с плодородных причерноморских полей. Прорыв мыслился в сочетании с богоугодным делом освобождения христиан Юго-Восточной Европы. Царь писал патриарху Адриану о своих трудах 10 сентября 1697 г.: "Чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы искусяся совершенно, возвратяся против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан тамо будущъщ освободителеми благодатию Его быть"16.
      Нащупывались пути проникновения на Балканы, к тамошним христианам направлялись эмиссары. В головах у дьяков, сочинявших "наказные статьи", царил еще туман. Так, капитану Г. Островскому в октябре 1697 г. велено было ехать "в земли и места, ближе и податнее до Славенской или до Словацкой и до Шклявонской земли". Островский до таинственной Шклявонии добираться не стал, а осел в Венеции и там собирал сведения о Балканах.
      Гораздо больший интерес представляют путевые дневники стольника П. А. Толстого, в будущем графа, видного государственного деятеля и дипломата. Он осел в Дубровнике (Рагузе). Его послания можно рассматривать и как впечатления путешественника, и как размышления разведчика о стратегическом значении Дубровника17.
      Великое посольство 1697 - 1698 гг. - выдающееся событие в летописи сношений отечества с Западом, по словам британского историка Г. Маколея - эпоха в истории всего человечества18. Но нельзя забывать, что непосредственной целью посольства являлось упрочение антитурецкого союза, "подтверждение дружбы и любви, ослабление врагов Креста Господня, султана турецкого, хана Крымского и всех бусурманских орд"19. Послы информировали союзников об операциях российских войск в низовьях Днепра, взятии Таванской и еще трех небольших крепостей. Весть о великой победе при Зенте Петр встретил неоднозначно. Он отправил Леопольду полагавшееся поздравление, но заподозрил, что австрийцы воспользуются триумфом для заключения мира на благоприятных для себя условиях, при том что Россия оставалась еще очень далека от желаемых результатов, а султан "мыслит иметь миру", дабы "себе отдохновенье учинить и связь христианских государей прервать"20.
      И он был прав. Россия была соединена долгие годы со Священной лигой только договором с Польшей, игравшей в союзе вторую скрипку. В 1697 г. спохватились, и в феврале поспешно заключили союзный договор с Австрией и Венецией. Но он не содержал ключевого для Москвы пункта, обязательства заключать мир лишь с ее согласия, предусматривались только консультации с нею по ходу переговоров. В акте говорилось витиевато, но в то же время определенно: о турецких предложениях о мире - иным союзникам (России) полагалось "ведомо чинити, и купно всем тем разговором объяти и вместити и им обо всем, что ни есть делалось бы, от времени до времени ведомость чинити"21. Обязательства согласовывать с Москвой условия мира союзники на себя не брали. После Зенты охотников продолжать войну с турками, помимо Москвы, не обнаруживалось, просьбы с российской стороны "позадержаться" с миром, чтобы "могли все довольство воспринять", не встретили отклика. Открылась неприятная истина - Россию использовали, но с ее интересами не считались. Царь тщетно выразил надежду на то, что его просьбы "презренными" не останутся. В другой раз он заметил: "основание мира положено по воле цесарского величества", а следовало уточнить условия с общего совета всех союзников. Канцлер королевства Богемского, чешский аристократ граф Ф. Кинский, разъяснил Петру, что цесарь влез "в великие долги, а поляки и венеты ненадежны"22. Впрочем, посольство в объяснениях и оправданиях не нуждалось: Европа готовилась к очередному переделу сфер влияния, вошедшему в историю под именем войны за испанское наследство (1701 - 1714 гг.). Французский король Людовик XIV, используя родственные связи давно умершей жены, собирался посадить на освободившийся престол Испании своего внука. Австрия, Англия, Нидерланды готовились выступить против, и не существовало силы, способной склеить заново Священную лигу.
      С просьбой о личном свидании с кайзером Леопольдом Петру пришлось обращаться трижды, прежде чем он получил согласие. Австрийцы оговорили условия: четверть часа на беседу, но никаких дел, ими занимаются министры, лишь обмен любезностями. В зал монархи зашли с разных сторон, двинулись навстречу друг другу, остановились у окна и проявили живейший интерес к взаимному здоровью. Император не произвел на Петра впечатления: невысокий, хилый, дряхлый, с неприятно отвисшей нижней губой и преисполненный сознания собственного величия.
      На конгрессе в Карловице (Сремски Карловцы, 1698 - 1699 гг.) российские союзники добились крупного успеха. Цесарь присоединил к своим владениям Центральную Венгрию и Трансильванию, Речь Посполитая - Подолию с крепостью Каменец, Венеция - Морею (Южную часть Балканского полуострова), причем каждая страна заключила с Высокой Портой отдельный договор. Россия осталась если не в стороне, то на обочине конгресса. Партнеры охотно предоставили бы ей возможность продолжать войну с Турцией в одиночку. Понадобилось большое упорство со стороны думного дьяка П. Б. Возницына, чтобы добиться перемирия на два года на основе принципа uti possedites ("чем владеешь"). А мечталось о многом. В качестве желательных условий "пристойного и во всех наших ползах и прибытках мира" значились: присоединение Керчи, прекращение татарских набегов, свобода торговли сухим путем и морем "до Константинополя и далее до Синопа и далее до Трапезона". Не были забыты и христианские народы: "Греком, Сербом, Болгаром, Словаком и иным всем, тоежъ веру употребляющим, да будет всякая свобода и водности без всякого отягчения и лишних податей"23.
      Изменился весь баланс сил: христианская Европа из стороны обороняющейся превратилась в наступающую, мусульманская Турция перешла к обороне (хотя временами и в дальнейшем противоборстве добивалась успеха). Произошел великий перелом в отношениях Востока и Запада, Азии и Европы, мусульманского и христианского мира. Европа перешла в наступление, Османская империя медленно, но верно теряла позиции. Были в ходе христианского натиска перерывы, осечки, даже временные неудачи, в XIX столетии одна Россия продолжала прежде общеевропейское дело. Долог и тяжек был путь к конечному успеху, но через 215 лет Османская держава была прижата в Европе к проливам Босфор и Дарданеллы, а после Первой мировой войны превратилась в Турецкую республику. На рубеже XVII и XVIII вв. о чем-то подобном можно было лишь грезить. Но надлежит говорить об осознании стратегических задач российской политики на южном направлении на столетие вперед. Вице-адмирал Корнелий Крюйс обратил внимание посольства на желательность того, "дабы все корабли московские свободно и без помешательства... во все турские пристанища (порты. - В. В.) заходить могли"24 Поскольку "пристанища" находились и на Средиземном море, Крюйс ставил вопрос о проходе судов через Босфор и Дарданеллы.
      Усилиями Возницына Турция признала вхождение Азова в состав России, но перемирие заключалось лишь на два года. Перед московской дипломатией встала задача добиться прочного мира, а внимание ее было отвлечено на север, где вырисовывалась перспектива укрепления ее позиций на Балтике.
      Могущество Швеции тревожило соседей. Замаячила возможность сотрудничества с Данией, Польшей, Саксонией, Пруссией с тем, чтобы совместными усилиями если не изгнать, то хотя бы потеснить шведов в Прибалтике, да и в Германии. Из Москвы приходили вести о стрелецких волнениях, и Петр заспешил домой. Как он ни торопился, но все же задержался на несколько дней в Раве-Русской и Томашеве (Томашуве-Мазовецком) для свидания с курфюрстом Саксонским и королем Польши Августом II. Молодые люди приглянулись друг другу, пировали от зари и до зари, проводили смотры войск, Петр мастерски бил в драгунский барабан. Атмосфера загула создавала у окружающих обманчивое впечатление, они не сознавали, что в Раве-Русской в августе 1698 г. были заложены основы союза трех стран, России, Польши и Саксонии, против Швеции. Петр был в восторге от нового друга. Август, прозванный Сильным, легко гнул подковы, на ниве галантных похождений превзошел Дон Жуана, побочным детям его не было числа, его сын Мориц Саксонский стал маршалом Франции. Но сам Август был посредственным правителем, бездарным полководцем и вероломным союзником. Тщательно изучавший его деяния и делишки Н. Н. Молчанов именовал его коронованным проходимцем. Знал бы царь о советах Августу его доверенного лица И. Р. Паткуля: надо "крепко связать руки этому могущественному союзнику (Петру. - В. В.), чтобы он не съел перед нашими глазами обжаренного нами куска (Лифляндию. - В. В.)"25. На август и ноябрь 1699 г. пришлось заключение союзных договоров с Данией и Польшей, потом последовал указ о формировании 30 новых полков.
      Но руки у царя были связаны, прежде, чем заняться северными делами, следовало заменить зыбкое двухгодичное перемирие с Турцией солидной договоренностью, нечего было и думать о войне на Балтике без обеспечения безопасности на юге от возможных ударов Порты. В Стамбул на переговоры снарядили опытного дипломата Е. Украинцева, в помощь ему дали дьяка И. Чередеева. Прибыли на место они 3 сентября 1699 г. (ст. ст.). на корабле "Крепость". Девять месяцев длилось их "сидение" в османской столице. О программе максимум, включая обретение Керчи, россияне не заикнулись, и без того "мест притыкания", как тогда говорили, было предостаточно.
      С потерей Азова турки смирились. Удалось избавиться от унизительной дани крымскому хану. Правда, ведший переговоры с османской стороны грек А. Маврокордат, занимавший пост драгомана Порты, советовал "подарки" время от времени все же делать, изъясняясь на странном для высокого турецкого сановника языке, более близкого христианам: "и псов кормят же, чтобы сыты были и голодом не издыхали". Попытка добиться свободы судоходства по Черному морю натолкнулась на жесткий отпор: "По Черному морю иных государств кораблям ходить будет свободно тогда, когда Турское государство падет и вверх ногами обратится". Жаркий спор разгорелся вокруг днепровских городков, селений близ устья реки, занятых российскими войсками уже после взятия Азова. Обе стороны сознавали их большое стратегическое значение; отстояв их, Москва обеспечивала себе контроль над низовьями Днепра и плацдарм на подступах к Крыму. Украинцев пытался придать притязаниям оборонительную видимость - здесь сподручно задерживать татарские набеги. Турки возражали - еще сподручнее использовать городки для наступления на Крым, всего несколько переходов до Перекопа. Реис-эфенди говорил с "великим гневом": султан никого на свете не боится, Аллах создал турок "со всеми творить войну и побеждать мечем". Произошла резкая перепалка. Территория, занятая городками, осталась за Крымским ханством, но они подлежали срытию, от Перекопа до Азова и от Запорожской сечи до Очакова сохранялись земли "пустые и порожние и всяких жильцов да лишены будут"26. К концу "сидения" послы устали, их мучила жара и бесконечные проволочки турок. Много хлопот доставлял командир корабля "Крепость" П. Памбург, один из тех авантюристов, которые тогда стаями слетались в Россию. Прибытие в Стамбул он отметил пушечным салютом, перепугавшим обитательниц сераля. Затем последовали стычки с поставщиками продовольствия на судно, которых Памбург пригрозил повесить на реях. С трудом совместными усилиями послов и турецких властей удалось вывести судно в устье Босфора, и выходки буйного капитана прекратились. А царь сгорал от нетерпения и требовал от Украинцева: "Токмо конечно учини мир, зело нужен"27.
      3 июля 1700 г. мир с турками на 30 лет был подписан. 6 августа гонец с вестью о нем прискакал в Москву. На следующий день наспех собранная и плохо снаряженная армия двинулась в поход на Прибалтику, навстречу нарвскому поражению. Но брать реванш Россия начала невиданно быстро. Уже осенью 1701 г. обозначились крупные успехи на поле боя ее войск под командованием Бориса Петровича Шереметева. Через 20 лет война завершилась победоносным Ништадтским миром. Руки России на южном, пока еще крымском, направлении внешней политики, переросшим в дальнейшем в балканское, были развязаны. А Петр смотрел далеко вперед. В его обращениях к "турецким христианам" обозначились контуры внешней политики державы на юго-западном направлении. Его цель - не завоевание, а освобождение балканских христиан от ига "поганского": "Никакого властолюбия и распространения областей своих и какого-либо обогащения не желаем, ибо и своих древних и от неприятелей своих завоеванных земель, городов и сокровищ по Божьей милости предостаточно имеем". Далее следовал важнейший постулат о возрождении под российским покровительством, попранной османскими завоевателями их государственности: "Позволим под нашею протекциею избрать себе начальников от народа своего и возвратим и подтвердим их права и привилегии древние, не желая себе от них никакой прибыли, но содержа их яко под протекциею нашею"28.
      XVIII столетие ознаменовалось четырьмя русско-турецкими войнами и установлением покровительства России над православным населением Балкан; поддержка нашей страной его национального движения превратилась в постоянный фактор, в решающей степени способствовавший краху османского господства в регионе. Но нельзя забывать, что последний крестовый поход христианской Европы, подорвавший военную мощь турецкой державы, укрепил связи балканцев с христианским зарубежьем и привел к зарождению перспективы их пока еще отдаленного и мучительно трудного освобождения.
      Примечания
      1. Аршакова А. М. Турецкий вопрос в польской публицистике конца XVI века. М., 2000, с. 8; История внешней политики России XV-XVIII в. М., 2000, с. 317.
      2. Разин Е. А. История военного искусства, т. 3. М., 1962, с. 230 - 235.
      3. Савин Г. А. Порта, Крым и страны Восточной Европы. - Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. М., 2001, с. 70 - 71.
      4. Гусарова Т. П. Австрийские Габсбурги во главе войны с османами 1683 - 1699 г. - Там же, с. 243.
      5. Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. Seattle-London, 1977, p. 193, 241.
      6. Inalcik H. The Ottoman Empire. The Classical Period 1300 - 1600. London, 1973, p. 98.
      7. Gaber S. Et Charles V arreta la marche des turks. Nancy, 1986, p. 77.
      8. Ibid., p. 90.
      9. Артамонов В. А. Страны Восточной Европы в войне с Османской империей (1683 - 1699). - Османская империя и страны..., с. 300.
      10. Tapie V.S. Monarchie et les peoples du Danube. Paris, 1969, p. 165.
      11. Разин Е. А. Указ. соч., с. 253 - 256.
      12. Там же, с. 262.
      13. Политические и культурные отношения России с югославянскими землями в XVIII веке. М., 1986, с. 22.
      14. Достян И. С. Балканские народы во время войны Священной лиги с Османской империей. - Османская империя и страны..., с. 367; Богословский М. М. Петр I, т. 2. М., 1941, с. 507 - 508.
      15. Подробнее, см.: Priesdorf K. Prinz Eugen. Hamburg, 1940.
      16. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 1. СПб., 1887, с. 193 - 194.
      17. Там же, с. 199 - 201; Политические и культурные отношения..., с. 11, 12, 16, 17.
      18. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1991, с. 131.
      19. О посольстве см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. 18. М., 1963, с. 542; Орешкова С. Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII в. М., 1971, с. 28; Письма и бумаги..., с. 205, 209, 211, 213.
      20. Письма и бумаги..., с. 210.
      21. Памятники сношений древней России с державами иностранными, т. 8. СПб., 1867, с. 417.
      22. Письма и бумаги..., с. 257, 259, 261, 262, 260.
      23. Там же, с. 295 - 299, 304 - 309.
      24. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5. М., 1948, с. 108.
      25. Молчанов Н. Н. Указ. соч., с. 302.
      26. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5, с. 198, 110, 113; Славянские народы Юго-Восточной Европы и Россия в XVIII в. М., 2003, с. 252. Текст Константинопольского мирного договора см.: Письма и бумаги..., с. 368 - 376.
      27. Письма и бумаги..., с. 332, 310, 353.
      28. Там же, с. 226 - 227.
    • Великая Турецкая война
      Автор: Saygo
      Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы // Новая и новейшая история. - 2011. - № 1. - C. 177-190.
    • Муханов В. М. Покоритель Кавказа князь А. И. Барятинский
      Автор: Saygo
      Муханов В. М. Покоритель Кавказа князь А. И. Барятинский // Вопросы истории. - 2003. - № 5. - С. 60-86.
      В "Очерке истории рода князей Барятинских" говорится, что они "ведут свой род от святого благоверного князя Михаила Черниговского, происходившего от Рюрика в одиннадцатом колене и от равноапостольного князя Владимира в восьмом"1. Родоначальником считается князь Александр Андреевич Мезецкий, получивший прозвище Барятинский, по названию своей волости Барятина, находившейся на реке Клетоме в Мещовском уезде Калужской губернии. У него родились 4 сына, из которых 3 имели потомство. Именно от них пошли 3 ветви этой фамилии. Нас более всего интересует первая ветвь, представителем которой и был будущий фельдмаршал.
      В этой ветви весьма интересен генерал-поручик князь Иван Сергеевич Барятинский, долгое время являвшийся послом России во Франции, где получил прозвище "красавец русский"2. Замечательным человеком был сын Ивана Сергеевича и отец кавказского наместника Иван Иванович. Он участвовал в боевых действиях русских войск на территории Польши и отличился при взятии А. В. Суворовым предместья Варшавы, за что получил орден Св. Георгия 4-й степени. Затем Иван Барятинский перешел на дипломатическую службу и отправился в Лондон в качестве секретаря российского посольства при тогдашнем после графе С. Р. Воронцове. Там он познакомился с дочерью лорда Шэрборна Франсискою Мэри Дюттон, которая стала его женой. Она родила князю в 1807 г. дочь Елизавету и вскоре умерла3. В 1808 г. он был назначен русским посланником в Баварию, в Мюнхене где пребывал по 1812 год. Когда Воронцов освободил место посла в Великобритании, оно и было предложено князю Ивану Ивановичу. Однако он отказался, полагая, что ему пора стать помещиком и поселиться в деревне. В 1813 г., по дороге домой из Баварии, в Теплице, Иван Иванович женится второй раз на дочери прусского посланника в Вене графа Людвига-Христофора Келлера4. Вместе с женой Марией он приехал в Россию и начал заниматься своими запущенными землями в Харьковской и Курской губерниях, на которых находилось более 21 тыс. крепостных душ. Отец фельдмаршала добился успехов в сельском хозяйстве, применяя различные новации в области агрономии. Его имения стали одними из самых богатейших в России, а в селе Ивановском Льговского уезда Курской губернии он даже построил дворец, назвав его "Марьино"5 в честь любимой жены.

      Александр Барятинский в 1838 году

      Александр Барятинский в 1840-х


      Сцена Кавказской войны. Франц Рубо, 

      Имам Шамиль перед главнокомандующим князем А. И. Барятинским, 25 августа 1859 года, картина А. Д. Кившенко, 1880 год, Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург



      Елизавета Дмитриевна Барятинская, урожденная княгиня Джамбакур-Орбелиани, в первом браке Давыдова
      В этом селе 2 мая 1815 г. и появился на свет первый сын супружеской пары - князь Александр Иванович Барятинский. В сентябре 1815 г. Иван Иванович составил программу под названием "Мысли о воспитании моего сына". Через 5 лет он написал еще одну записку, в которой давались уже наставления самому Александру. Старший Барятинский задумывался над его физической подготовкой: "До 7-летнего возраста воспитание мальчика скорее физическое, чем нравственное ... Как только он будет в состоянии бегать и прыгать, следует постараться укрепить его телодвижением и холодным купанием, к которому надо приучить постепенно". Однако не в ущерб нравственному воспитанию, образованию, трудолюбию, деловитости. "Внушение ему о правде и неправде следует делать с ранней поры. Ложь и неумеренность главные пороки детства. Необходимо быть неумолимым в искоренении лжи, потому что она унижает человека". Князь Иван Иванович считал, что его сын должен заниматься языками, рисованием, химией, арифметикой и механикой. Он также считал, что у ребенка надо развивать трудолюбие и распорядительность, для чего необходимо приучать его к применению полученных им знаний на практике, например к земледельческим работам. Как писал далее отец фельдмаршала, "я хочу, чтобы он был в состоянии управляться с топором, со стругом и плугом, чтобы он искусно точил, мог измерить всякого рода местность, умел бы плавать, бороться, носить тяжести, ездить верхом, стрелять; вообще, чтобы все эти упражнения были употреблены в дело для развития его нравственных и физических способностей".
      Не забывал князь Иван Иванович и о географии и истории, "путешествии по Отечеству" и Европе. Во время поездок предполагалось знакомить сына со статистикой и историей посещаемой страны. По дальнейшему плану Александр должен был вернуться в Россию в возрасте 25 - 26 лет, где "он непременно будет полезным слугою своего отечества" и его "надо будет определить ... в Министерства Иностранных дел или Финансов".
      Во второй записке он писал: "Я прошу, как милости со стороны моей жены, не делать из него ни военного, ни придворного, ни дипломата. У нас и без того много героев, декорированных хвастунов, куртизанов. Россия больной гигант; долг людей, избранных по своему происхождению и богатству, - действительно служить и поддерживать государство". В заключении этой записки князь Иван Иванович снова возвращается к тому, кем бы он хотел видеть первенца и какова должна быть его цель в жизни, и повторяет свою старую мысль: "Употребляй все возможные физические и нравственные средства, чтобы просветить страну, где находятся твои владения. Этим прекрасно будешь служить своему Государю, стране и самому себе. Продолжай то, что я начал. Усовершенствуй, но не вводи много новых преобразований ... Посвяти себя с ранней поры земледелию"6.
      В начале 1825 г. Иван Иванович Барятинский умирает и оставляет свою жену с семью детьми, старшим из которых и был десятилетний Александр. Через два месяца после кончины отца юный Александр встретился с императором Александром I, ехавшим из Петербурга на Юг и пожелавшем по дороге навестить вдову Барятинского. Принимать царя пришлось старшему сыну.
      В четырнадцатилетнем возрасте Александр вместе с братом Владимиром был отправлен княгиней в Москву для повышения своего образования, а еще через два года переехал в Петербург, где, согласно высочайшему разрешению, стал юнкером в Кавалергардском полку и поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Молодой князь приехал в Школу 6 августа 1831 г., а примерно через год там появился другой юнкер - Михаил Лермонтов. Они быстро подружились и стали постоянными участниками приключений светской молодежи.
      В Школе он прибавил к своему домашнему образованию знание военных наук и весьма важные представления о строгой дисциплине и подчинении. Но частые похождения не могли не сказаться на учебе: в списках 1832 г. Александр из трех разрядах по наукам показан во 2-м, а по фронту - даже в 3-м. Из-за невысоких результатов ему не удалось выйти в кавалергарды, и в ноябре 1833 г. ему пришлось поступить в Гатчинский кирасирский полк. Но молодой Барятинский не прервал тесных связей с офицерами Кавалергардского полка и по-прежнему принимал участие в различных рискованных "подвигах". Например, "несколько молодых офицеров с князем во главе справляли похороны живого полковника-командира. "Все петербургское общество смеялось над дерзким утоплением пушки, подаренной Николаем I великому князю Михаилу Павловичу. Глубокой ночью компания Трубецкого, в которой был Барятинский, и возможно, Мишель Лермонтов, привязала наградную пушку к неводам рыбаков. Утром пушка оказалась в воде ..."7.
      Другой случай произошел зимой 1834 - 1835 гг. на квартире князя С. В. Трубецкого, где собралась компания молодых офицеров из разных полков, среди которых были и Лермонтов с Барятинским. Разговор зашел о силе воли человека, и Лермонтов стал настаивать, что человек способен бороться только с душевными страданиями, а не с физической болью. Барятинский молча подошел к колпаку горящей лампы, медленно прошелся по комнате и поставил стекло обратно на стол. Рука князя была сожжена почти до кости и два месяца держалась на повязке, а "начальству были доложены две правдоподобные истории: о тушении печки на гауптвахте и о неосмотрительном взятии раскаленной кочерги по рассеянности"8. Когда над Александром стали в Петербурге сгущаться тучи, он решил загладить свои выходки службой на Кавказе, куда и отправился весной 1835 года.
      В 1830-е годы создавалась Черноморская береговая линия, и для этого организовывались экспедиции русских войск. В период с 1834 по 1837 г. командующий войсками на Кавказской линии генерал-лейтенант А. А. Вельяминов провел 4 военных экспедиции. В одной из таких экспедиций, направленной "для устройства укрепленной линии от Ольгинского тет-де-пона до Геленджика", принял участие Барятинский.
      Во время одного из боев князю было приказано выбить горцев из леса, и он, как написано в его послужном списке, "ввел казаков с примерной храбростью в кусты и, сделав небольшое количество выстрелов, на самом близком расстоянии, бросился на неприятеля в пики, каковому примеру последовали и прочие войска, там находившиеся, и таким образом неприятель был опрокинут и рассеян с большою потерею". Барятинский получил пулю в правый бок, и его состояние в течение нескольких недель оценивалось как критическое. Для поправки здоровья его отправили в Петербург, где он узнал о своем производстве в поручики и получении золотой сабли "За храбрость". Самой же большой наградой для князя стало его назначение состоять при наследнике - великом князе Александре Николаевиче. Отдохнув несколько месяцев в Петербурге, Барятинский получил отпуск для продолжения лечения за границей и уехал путешествовать. За рубежом будущий фельдмаршал слушал лекции в различных университетах и знакомился с известными учеными, писателями и государственными деятелями. Во Франции князь встречался с самим Талейраном и Поццо ди Борго, а в Великобритании имел беседы с Робертом Пилем и Пальмерстоном. В 1838 и 1839 гг. он ездил по Европе, но уже в качестве лица, сопровождающего наследника во время его заграничного турне, а с 1839 г., адъютанта Александра Николаевича. Именно с этого времени, то есть со второй половины 1830-х гг., и началась многолетняя дружба между наследником Николая I и князем. Барятинский стал другом не только будущего императора Александра II, но и его семьи. Во время европейского турне наследника в Дармштадте произошла его помолвка с принцессой Шарлоттой, и как раз будущий наместник Кавказа, проскакав за 11 дней расстояние до Петербурга, доставил известие об этом Николаю I. Он же позднее был и шафером на свадьбе Шарлотты и Александра. С середины 1830-х годов карьера князя быстро пошла в гору: март 1839 г. - поручик; июнь 1839 г. - штабс-ротмистр; апрель 1840 г. - ротмистр; март 1845 г. - полковник9.
      Тогда же он получил высочайшее разрешение отправиться на Кавказ, куда вскоре и прибыл в должности командира 3-го батальона Кабардинского полка. Свою версию перевода молодого князя в этот регион высказал С. Ю. Витте: "Он был чрезвычайно красив и считался первым Дон-Жуаном во всех великосветских петербургских гостиных. Как молва, не без основания, говорит, Барятинский был очень протежируем одной из дочерей императора Николая, насколько я помню, Ольгой Николаевной. Так как отношения между ними зашли несколько далее, чем это было допустимо, то император Николай, убедившись в этом воочию, выслал князя Барятинского на Кавказ, где он и сделал свою карьеру"10.
      В первой половине 1840-х годов русские войска уступили инициативу Шамилю, который не преминул этим воспользоваться и нанес целый ряд поражений, стоивших огромных людских и материальных потерь России. Ему удалось полностью установить контроль над Аварией и Нагорным Дагестаном, Тогдашний военный министр А. И. Чернышев вынужден был констатировать: "Мы не имели еще на Кавказе врага лютейшего и опаснейшего, чем Шамиль"11. Недовольный неудачным ходом военных действий Николай! решил одним ударом покончить с Шамилем и приказал разработать план операции по занятию столицы Шамиля - Дарго, назначив командующим Кавказским корпусом и наместником графа М. С. Воронцова. Некоторые опытные кавказские военачальники были против запланированного похода, но Воронцов не мог ослушаться приказа царя. Барятинский появился на Кавказе как раз перед началом операции.
      Во время Даргинской экспедиции Александр Иванович постоянно находился в гуще событий и отличился при взятии аула Анди, за что его похвалил сам Воронцов. Князю досталась и пуля в правую ногу, но он до конца оставался в строю, за что и был впоследствии награжден Георгиевским крестом. Сама же экспедиция особенных успехов не принесла, не смотря на взятие и уничтожение Дарго. Отряд Воронцова, оставшись почти без продовольствия и попав на обратном пути под удары мобильных групп горцев, понес самые тяжелые потери по сравнению с предыдущими экспедициями (4 генерала, 186 офицеров и около 4000 солдат). Превосходство горцев заключалось в их легком оснащении: всю еду и вооружение они переносили на себе. Мюриды Шамиля легко маневрировали и уходили от прямых столкновений, нанося удары по войскам Воронцова со всех сторон.
      Однако эта экспедиция оказалась поворотным пунктом в истории Кавказской войны. Ее провал заставил русское командование пересмотреть тактику операций и прекратить малоуспешные походы вглубь территории имамата. Теперь решили продвигаться в горы медленно, прочно закрепляясь в занятых пунктах, используя ермоловскую систему рубки лесов, открывавшую войскам доступ к аулам, постепенно вытесняя горцев из удобных мест, лишая их возможности заниматься хлебопашеством и скотоводством. Одновременно строились новые укрепления, чтобы прочнее утвердиться на покоренной местности.
      Между тем Александр Иванович снова поехал за границу восстанавливать здоровье. В начале 1847 г. он вернулся в Петербург и вскоре получил приглашение от Воронцова занять место командира Кабардинского полка. После некоторых раздумий он согласился, и уже в феврале появился указ, утверждающий его в этой должности. По мнению генерала Д. И. Романовского, "с этого собственно времени начинается деятельность князя Барятинского на Кавказе, как человека сознательно и вполне отдавшегося Кавказской войне и служению Кавказу"12.
      Характерным для Барятинского примером была история вооружения команды охотников полка под началом Богдановича льежскими штуцерами. В русских войсках тогда применялся массированный огонь пехоты, но на Кавказе это было не выгодно, так как горцы отвечали рассыпным строем из завалов и засад, используя дальнобойные винтовки. В связи с этим вперед обычно высылались специальные команды охотников, состоявшие из лучших стрелков вооруженных штуцерами. Однако после выстрела для перезарядки требовалось не меньше минуты, во время которой солдат оставался почти безоружным, поскольку штуцер не имел штыка, а тесак был хуже, чем сабля горца. Самыми лучшими штуцерами для Кавказа на тот момент являлись льежские, у которых, кроме основного нарезного ствола, имелся и гладкий ствол с картечью, и штык, закрепленный между двумя стволами. Штык освобождался после выстрелов, тем самым, охотник был защищен и в момент перезарядки. Барятинский, не дожидаясь официальной закупки, приобрел вышеописанные двухствольные штуцеры на всю команду на свои личные средства, что еще раз подтвердило мнение Воронцова о способности Александра Ивановича "заслужить уважение и любовь офицеров и солдат".
      Взаимопонимание командира и подчиненных приносило свои плоды: потери уменьшились, а число успешных действий возросло. При ауле Зандак Барятинский вместе со своими кабардинцами отлично выполнил поставленную перед ним задачу - отвлек горцев от главных русских сил, сковав их боем. В конце 1847 г. под его руководством был осуществлен ряд внезапных ударов по горским аулам также без больших потерь, за что 16 января 1848 г. его наградили орденом св. Владимира 4-й степени с бантом. Летом 1848 г., находясь в отряде князя Аргутинского, Барятинский со своими солдатами отличился в боях за аул Гергебиль и по представлению Аргутинского-Долгорукого, был удостоен чина генерал-майора с зачислением в свиту его императорского величества13.
      В октябре 1850 г. князя назначают командиром Кавказской гренадерской бригады. Примерно через год он командует уже 20-й пехотной дивизией и исполняет обязанности начальника левого фланга Кавказской укрепленной линии. В тот период Воронцов перенес направление своих ударов на Чечню, где активно использовалась система постепенного продвижения с помощью рубки просек, прокладки дорог и постройки укреплений. Русские отряды, одним из которых руководил Барятинский, применив обходной маневр; заняли Шалинский окоп, установленный Шамилем. В начале следующего года князь разгромил горские отряды на реке Бас и захватил большое количество оружия и лошадей. Весной 1851 г. русские войска прорвались вглубь равнинной части Большой Чечни, а летом генерал Н. П. Слепцов пошел в экспедицию по нагорной Малой Чечне и разбил гехинцев. В результате этой операции, как фиксировал сам Слепцов, стал "виден глубокий упадок духа гехинцев и всех нагорных чеченцев Малой Чечни, которые думали устоять против нас, опираясь на убежища свои в неприступных ущельях; семейства их считают теперь единственным своим безопасным убежищем покровительство русского правительства и уже начинают искать его"14.
      Вскоре после этого Барятинский сам отправился в Большую Чечню. Там его отряд прошел по герменчукским и автурским полям, расположенным вдоль реки Хулхулау и ликвидировал все посевы хлеба и кукурузы. Затем он завершил прошлогоднее уничтожение Шалинского окопа. Таким образом, под удар русских войск в 1852 г, попала наиболее населенная и жизненно важная часть Чечни; "русские войска опустошали ту самую чеченскую плоскость, которая была житницей имамата"15.
      Зимой 1852 г. отряды под командованием будущего победителя Шамиля нанесли стремительные удары по Большой Чечне, в результате которых были взяты и истреблены такие аулы, как Автуры, Гельдыген, Сейд-Юрт, а также захвачены многие андийские хутора с большими запасами хлеба и сена. Эти экспедиции имели положительные для русских последствия. Часть горцев Чечни, боясь новых ударов, "очистила всю площадь между Аргуном и Джалкой". Другая же часть перешла на сторону русских, включая и наиба Бату. Летом 1852 г. Барятинский продолжил уничтожать на землях имамата посевы зерновых и запасы сена. Новые группы беженцев переходят на русскую территорию. Шамиль решил взять инициативу в свои руки и организовал набег на поселения у Сунжи. Но князь получил об этом сведения от русской агентуры и заранее подготовился: горцам пришлось вступить в кровопролитный бой и понести громадные потери. На рубеже 1852 - 1853 гг. Воронцов приказал провести зимние экспедиции в Чечню. Тогда разрушили аул Ханкала, а его жителей переселили в Грозную. Также удачно прошла экспедиция в Нетхойское ущелье: у Шамиля отняли "значительное количество земли, которая могла прокормить до 1500 душ"16}. Барятинский решил развить успех и в январе 1853 г., собрав мощный отряд, двинулся в район реки Мичик, где находились главные силы Шамиля - двадцать с половиной тысяч горцев. В середине февраля князь, форсировав реку, ударил по войскам имама и разбил их. После этого "можно было бы считать, что с мюридизмом в Чечне в основном покончено, если бы не начавшаяся летом 1853 г. русско-турецкая война"17.
      В тот период для действий будущего кавказского наместника характерны малые потери в подчиненных ему войсках и изменение отношения к противнику, которого старались переманить на свою сторону. Так, на непокорные племена совершали набег и уничтожали все посевы и запасы, а затем, если они, лишенные припасов, сами переходили на русскую сторону, им немедленно выдавали хлеб и даже деньги. Успех обеспечивался отличной разведкой, подкупом отдельных представителей имамата, умелой организацией боевых операций. Широко применялись рубка просек и прокладка новых дорог. Считается, что именно "годы деятельной энергии кн. Барятинского в качестве бригадного командира и начальника дивизии, а летом - командующего левым флангом войск (эту должность Воронцов предоставил ему после генерала Нестерова) подготовили окончательное падение влияния Шамиля и открыли русским войскам прежде неприступные аулы"18.
      Занимался Александр Иванович и различными административными вопросами, в частности, организацией управления замиренными аулами. По его распоряжению строили новые аулы для горцев, покорившихся русской власти. Но главной мерой Барятинского было внедрение так называемой военно- народной системы управления. Когда часть чеченцев в начале 1850-х годов перешла на сторону русских, возникла проблема управления. Князь предложил Воронцову назначить "особого начальника Чеченского народа, способного для этой важной должности, с представлением ему помощников и средств, необходимых для исполнения его обязанностей". Наместник разрешил это в виде опыта. Его поддержал и Кавказский комитет, хотя его члены и отметили, "что весь успех вновь принятой меры будет зависеть от качеств того лица, которое будет назначено начальником Чеченского народа"19. 5 ноября 1852 г. это положение Кавказского комитета об управлении покоренными чеченцами было утверждено Николаем I.
      Вся покоренная чеченская территория была разделена на округа "под управлением туземных старшин (наибов), а в каждом ауле - аульных старшин, подчиненных окружным начальникам". Кроме того, Барятинский создал при начальнике чеченский народный суд ("мехкеме")20. В основу была положена идея противопоставления шариату Шамиля обычного права горцев (адат), а за образец были взяты суды для кумыков и кабардинцев, устроенные еще А. П. Ермоловым. Суд состоял из председателя, нескольких членов и муллы. При этом, так как суд основывался на адате, голоса председателя и членов имели решающее значение, а у муллы, толковавшего шариат, был только совещательный голос. Следовательно, его влияние на горское население существенно падало. Председателем суда, превратившегося в весьма уважаемое горцами учреждение, был назначен полковник И. А. Бартоломей, известный востоковед. Барятинского можно с полным правом назвать одним из основателей данной системы на Кавказе. С начала 1850-х годов он играет уже роль не просто военачальника, исполнителя приказов, а выступает как опытный военный администратор, нередко выдвигавший конкретные и продуманные предложения.
      Воронцов одобрял и поддерживал мероприятия Александра Ивановича. В начале 1853 г. его произвели в генерал-адъютанты, а осенью он становится начальником главного штаба русских войск на Кавказе21. Однако начавшаяся Крымская война помешала сосредоточиться на действиях против Шамиля, и в этот период активных операций против горцев не велось. Барятинский должен был переключиться на Турцию: в октябре он заменил заболевшего генерала Бебутова на посту командира действовавшего на турецкой границе корпуса, а в июле 1854 г. принял активное участие в сражении при Кюрюк-Дара с 60-тысячной Анатолийской армией Мушир-Зариф-Мустафы-паши, где русские войска разгромили турок. За это сражение князь получил орден св. Георгия 3-й степени.
      Вскоре Воронцов уходит с должности наместника, ее занимает генерал Н. Н. Муравьев. Александру Ивановичу, не сошедшемуся с новым наместником во взглядах, тоже пришлось покинуть свой пост22 и уехать в отпуск в Петербург. Здесь он был назначен состоять при только что вступившем на престол Александре II, с которым отправился в Москву и в Крым. В Крыму в октябре 1855 г. ему пришлось командовать войсками, собранными в Николаеве и окрестностях, а по возвращении в столицу в январе 1856 г. новый император утвердил его в должности командира резервного гвардейского корпуса. Через полгода Барятинский был назначен командиром Отдельного Кавказского корпуса и наместником на Кавказе, с производством в генералы от инфантерии.
      Еще в 1854 г. Д. А. Милютин написал записку, адресованную лично Николаю I. В ней излагалась идея воспользовать войска, присланные на Кавказ для войны с турками. Предлагалось продумать "общую систему устройства всего Кавказского края на будущее время". Смотрел Николай I эту записку или нет, неизвестно. Но Александр II, ознакомившись с нею в марте 1856 г. и найдя интересными заключенные там предложения, написал на ней: "Можно спросить по этому мнения князя Воронцова, князя Барятинского и самого Муравьева". Записка стала своеобразным толчком к дискуссии о методах покорения региона. Барятинский в ответном письме от 27 марта 1856 г. поддержал идею Милютина, посчитав важным "воспользоваться настоящим усилением войск на Кавказе, чтобы окончить те из предположений, которые основываясь на давно и правильно начертанной системе, постепенно уже приводились в исполнение, но, при несомненной пользе их, не могли получить полного и энергического развития, собственно, по недостатку военных средств"23.
      Кроме письма, Барятинский составил еще и проект но вопросам переформирования, размещения и подчинения войск Кавказского корпуса, появившийся почти одновременно с запиской Милютина в середине 1850-х годов. В преамбуле к проекту утверждалось, что "успешный ход водворения Русского владычества на Кавказе зависит преимущественно от правильного устройства военной администрации, распределения войск в крае, сообразного с военными условиями и требованиями и приведения мер управления и военных в положительную и точную систему". В проекте указывалось на недостатки военной администрации "Азиатского края". Серьезно сказывалось и неправильное распределение войск, что, в первую очередь, касалось Черноморской береговой линии. Барятинский предложил разделить Кавказскую линию на 2 фланга, возглавленные самостоятельными начальниками.
      Кроме реорганизации военного управления, князя занимал и вопрос о методах покорения кавказских земель. Он считал, что нельзя действовать только силовыми методами, необходимо сочетать их с мирными: "Менее всего можно устрашить войною людей, которые от колыбели привыкли к ней и в битвах поставляют себе честь и славу. Но если мы вместе с тем будем действовать на них влиянием нашего нравственного превосходства, то нельзя сомневаться, чтобы влияние это оставалось бесплодным. Прочность завоеваний каждого великого народа зависит от двух главных условий: хорошей системы военных действий и искусной, мудрой политики в управлении непокоренными странами". Князь предлагал упростить систему управления, которую необходимо подстроить под привычные горцам порядки и быт, обрисовав общие черты так называемой военно-народной системы, внедренной им в начале 1850-х годов в Чечне. Умиротворению горцев должно было способствовать определение прав собственности, разумное размежевание земель и поощрение добровольного переселения горцев на подконтрольную русским войскам территорию, причем "лишь в больших размерах, например: целыми аулами". Барятинский предложил также стимулировать зависимость непокорного населения от русских товаров с помощью торговли. И в конце проекта он указывал и на значение пропаганды спокойного и мирного существования "под сенью Русского Скипетра"24.
      Муравьев подверг критике многие положения проекта Барятинского. Так, важные мысли о сочетании силы с различными административными мерами были названы "общими рассуждениями об отвлеченностях", относящихся к далекому будущему. Муравьев добавлял, что "начертать общее правило управления горских народов я нахожу невозможным, а следует заняться каждым предметом исключительно, обсудить его и действовать с постоянством, клонясь к предначертанной цели и не предаваясь мечтам"25. В развернувшейся полемике Муравьев обнаружил непонимание многих проблем на Кавказе, склоняясь по старинке либо только к военным действиям, либо к переговорам с Шамилем.
      Император поддержал более прогрессивный и разносторонний проект Барятинского, включая и его военную часть. Это свидетельствует о беспочвенности некоторых представлений о Барятинском, как о якобы "баловне судьбы", только из-за личной дружбы с императором получившем пост наместника России на Кавказе. Теплые взаимоотношения сыграли свою роль, но главными аргументами в пользу назначения князя послужили его военный опыт, полученный на Кавказе, безупречный послужной список и, наконец, предложенная им программа, которая соответствовала и точке зрения царя по данному вопросу. По этим причинам летом 1856 г. Барятинский занял место Муравьева.
      Сразу же после своего назначения Барятинский начал заниматься вопросами военного управления на Кавказе. Новый главнокомандующий образовал Главный штаб Кавказских войск и восстановил упраздненную в августе 1855 г. должность его начальника. С сентября 1856 г. ее занял лично приглашенный князем генерал-майор Д. А. Милютин, записка которого по многим позициям совпадала со взглядами Барятинского. Помощниками Милютина в Главном штабе были генерал-квартирмейстер Н. И. Карлгоф, дежурный генерал М. Я. Ольшевский и руководитель штабной канцелярии полковник В. А. Лимановский, который впоследствии стал начальником штаба Кавказской армии. "Положением об управлении Кавказской Армией", утвержденным в 1858 г., Барятинский закрепил четкую структуру управления войсками26.
      В соответствии с поддержанной царем программой, Кавказский край был подразделен на 5 военно-административных отделов. В Правое крыло Кавказской линии вошла территория между Кубанью, Черным морем и главным Кавказским хребтом, то есть бывший правый фланг, центр и Черномория. Вначале им командовал начальник 19-й пехотной дивизии и бывший начальник всей Кавказской линии генерал-лейтенант В. М. Козловский. Затем начальником Правого крыла стал генерал-лейтенант Г. И. Филипсон, служивший там с 1836 года. Левое крыло Кавказской линии, находилось между главным Кавказским и Андийским хребтами, Сулаком и Каспийским морем, с одной стороны, реками Малкой и Тереком, с другой (бывший левый фланг вместе с Владикавказским округом). Руководить им стал начальник 20-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Н. И. Евдокимов, являвшийся бывшим начальником штаба правого фланга линии и сделавший всю свою карьеру на Кавказе. Прикаспийский край располагался между Каспийским морем, Сулаком и главным Кавказским хребтом. Там находились владения шамхала Тарковского, Мехтулинское ханство, Самурский и Дербентский округа. Здесь руководил начальник 21-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Г. Д. Орбелиани, переведенный в 1858 г. на место тифлисского генерал-губернатора. Пост же начальника Прикаспийского края занял генерал-адъютант барон А. Е. Врангель, бывший кутаисский генерал-губернатор. Лезгинская кордонная линия с Джаро-Белоканским военным округом была подчинена начальнику Кавказской гренадерской дивизии генерал-лейтенанту барону И. А. Вревскому, бывшему начальнику Владикавказского округа. После его смерти при взятии аула Китури в 1858 г. командование принял генерал-лейтенант Л. И. Меликов, уже руководивший кордонной линией в начале 1850-х годов. В 1857 г. было образовано Кутаисское генерал-губернаторство, вместе с бывшим третьим отделением Черноморской береговой линии. Им командовал примерно год генерал-адъютант Врангель, переведенный в Прикаспийский край, а потом - генерал-лейтенант князь Эрнстов. Ставропольская губерния была выделена в отдельную административно-территориальную единицу со своим губернатором, действительным статским советником Брянчаниновым. Каждый командующий войсками отдела имел собственного начальника штаба, отдельную иррегулярную кавалерию, свои артиллерийские, инженерные управления и мог действовать на подконтрольной ему территории оперативно и самостоятельно, подчиняясь только главнокомандующему.
      Барятинский добился увеличения финансирования и усиления состава армии. Появившиеся для войны с турками 13-я и 18-я пехотные дивизии были оставлены в распоряжение главнокомандующего на несколько лет. Взамен одного драгунского полка - в составе 10 эскадронов - сформировали 4 полка по 4 эскадрона каждый. Следовательно, регулярная кавалерия на Кавказе была увеличена князем на 6 эскадронов. Кавказскую гренадерскую бригаду и присоединенные к ней Тифлисский и Мингрельский егерские полки преобразовали в дивизию (в 20 батальонов). Поэтому для 19-ой дивизии создали 2 новых полка - Севастопольский и Крымский (в 10 батальонов). Лейб-гвардии Эриванскому и Грузинскому полкам прибавили 5-е батальоны. Таким образом, при Барятинском Кавказская армия стала насчитывать более 250 тысяч человек при 334 орудиях, без учета иррегулярных частей. Кроме того, князь поднял вопрос об улучшении технического оснащения и вооружения подчиненных ему войск. Уже 12 августа 1856 г. состоялось высочайшее повеление о вооружении Кавказского корпуса нарезными ружьями. Решено было формировать стрелковые роты, по одной на каждый батальон, плюс к этому создать и особые стрелковые батальоны, по одному при 19-й, 20-й и 21-й дивизиях. Под давлением Барятинского в Петербурге отдали распоряжение о поставке на Кавказ такого количества нарезного оружия, которого бы хватило на перевооружение там всей пехоты и драгунских полков. Всего на 135 батальонов и 4 драгунских полка, требовалось порядка 140 тысяч ружей. Однако оказалось, что такое число ружей не удастся доставить в Кавказскую армию в ближайшие годы. В 1858 г. по личному распоряжению императора смогли отправить Барятинскому только 17 тысяч единиц нарезного оружия. Как справедливо заметил П. Бобровский, "экономические соображения в то время, как видно, брали верх над военными потребностями, для удовлетворения которых на Кавказе в то время у нас не имелось средств, и Кавказскую войну окончили до вооружения всех войск нарезным оружием"27. Действительно, после своего образования стрелковые соединения стали отборными на Кавказе, их начали регулярно использовать во всех крупных операциях. Барятинский заметно укрепил боеспособность и военное руководство Кавказской армии и улучшил ее техническое оснащение, что привело к усилению русских войск на Кавказе.
      Во время Крымской войны активных действий против горцев не велось, применялась оборонительная тактика для удержания закрепленных территорий., Став командующим, Александр Иванович решил перейти к наступательным действиям, имея в виду планомерное продвижение вглубь территории, находившейся под контролем Шамиля.
      По плану, разработанному Барятинским, операция по уничтожению войск Шамиля должна была занять 3 года28. В течение 1857 г. предполагалось выдавить их из Чечни, одновременно, сжимая кольцо вокруг имамата с занятием Салатавии, а для того, чтобы не допустить сосредоточения горских отрядов, тревожить их и со стороны Лезгинской линии.
      В начале 1857 г. Чеченский и Кумыкский отряды под командованием Евдокимова, проложив просеки в долине р. Хулхулау, открыли путь для дальнейшего продвижения по территории Большой Чечни. Та же тактика уничтожения лесов использовалась для экспедиции в Аух, лежавший на пути к Салатавии. К концу марта Чеченский отряд соединил просеками Шали с Воздвиженским и Автурами и заложил Шалинский укрепленный лагерь. Евдокимов в своем рапорте подчеркивал значение шалинского укрепления: "Этот лагерь окружился широкими полянами, на которых подвижной резерв будет действовать в продолжение лета и окончательно тем утвердит за нами пространство от Аргуня до Хулхулау". В свою очередь, Барятинский, подводя итог зимней экспедиции, доложил о достигнутых успехах военному министру и Александру II: "Вырубкой просек, произведенной ген.-лейт. Евдокимовым в последнюю зиму, плоскость Большой Чечни, можно сказать, окончательно отторгнута от владений Шамиля". Этот успех вызвал радостную реакцию императора29.
      Летом Шамиль нанес несколько контрударов по войскам генерала Орбелиани, подходившим к Буртунаю, но удержать сильно укрепленный аул ему не удалось. Орбелиани занял Дылым и соединил его просекой с Буртунаем, где основал укрепление. Непокорные аулы продолжали истреблять (как отмечалось в журнале военных действий за ноябрь, "Салатавия разорена и сожжена"). К концу 1857 г. Шамиль был полностью вытеснен из Салатавии. Положение имамата стало критическим, что зафиксировал горец Гаджи-Али: "Шамиля можно сравнить с тем, когда волк схватил овцу за шею и уже ей нет никакого спасения". В течение 1857 г. удалось покорить равнинные территории Чечни и запереть Шамиля в горах, отрезав его от богатых земель - "житницы нагорного Дагестана"30.
      В 1858 г. предполагалось подготовить главный наступательный путь. Евдокимов в начале января двинул войска на Аргунское ущелье, предварительно распространив ложную информацию о своем движении на Автуры, куда Шамиль и направился. Это позволило начальнику левого фланга почти без потерь взять аул Дачу-Барзой и укрепиться у входа в ущелье. Затем он двинулся вверх по восточному притоку р. Аргун, прорубил еще один выход в Дагестан и основал укрепления Шатой и Евдокимовское, закрепив тем самым русский контроль над Аргунским ущельем. Тем самым было прекращено всякое сообщение Шамиля с Малой Чечней и Северо-Западным Кавказом и налажена связь войск левого фланга с Лезгинской линией. К концу лета 15 чеченских обществ между Аргуном и Тереком изъявили покорность России. Александр II в письме Барятинскому от 30 августа выразил свое восхищение и просил передать личную благодарность отличившимся. Резко сократились потери русских соединений, чему способствовало широкое применение артиллерии и отличная координация совместных действий охотников и милиции, превосходно знавшей местность31.
      К началу 1859 г. имамат занимал территорию только нагорной Чечни и Дагестана. Шамиль с мюридами отошел к своей резиденции Ведено. Было решено двинуться за ним и выбить его оттуда, так как "занятие этого аула не только наносило сильный нравственный удар могуществу имама, но и открывало нам доступ в Андийскую часть Дагестана"32. В январе 1859 г. Евдокимов двинул войска в ущелье реки Бас и овладел укрепленным аулом Таузеном - всего в 14 верстах от Ведено. Далее он выступил на Ведено через аул Алистанджи, и 7 февраля остановился у Джан-Темир-Юрта в 2 верстах от Ведено. Резиденция Шамиля располагалась на правом берегу р. Хулхулау. Ее западная и восточная стороны были защищены брустверами из плетней и туров, а на высотах с южной и западной сторонах устроены 6 редутов, занятых 500 - 600 горцами в каждом. Всего в Ведено находилось 7 тысяч бойцов и 14 наибов под командованием Кази-Мухаммеда, второго сына Шамиля.
      До 17 марта русские войска готовились к осаде, улучшая дороги и подвозя провиант. Для облегчения действий Евдокимова и отвлечения части сил горцев Барятинский приказал начальнику Прикаспийского края барону Врангелю предпринять отвлекающее движение в направлении Ауха и "продолжать эти действия до тех пор, пока командующий войсками левого крыла окончательно преодолеет сопротивление неприятеля в Ведено". На 1 апреля 1859 г. был назначен общий штурм. С 6 часов утра до 6 вечера шел мощный артобстрел позиций горцев, после чего Евдокимов отдал приказ о штурме и "к десяти часам вечера в ауле не осталось ни одного человека". Операция по взятию столицы имамата привела к тому, что Шамиль ушел в нагорный Дагестан, а русские войска полностью захватили контроль над территорией Чечни. Евдокимов был награжден орденом св. Георгия 3-й степени и возведен в графское достоинство, а Барятинский получил орден св. Владимира 1-й степени. Император в письме наместнику выразил глубокую признательность всем участникам похода33.
      Теперь в руках Шамиля оставался только нагорный Дагестан. По плану летней кампании 1859 г., разработанному Барятинским и Милютиным, предполагалось двинуться внутрь Дагестана 3 отрядами - Евдокимова, Врангеля, князя Меликова. Наступавшие должны были зажать Шамиля и не дать ему вырваться из образовавшегося окружения. 14 июля началось общее наступление.
      Перед Барятинским и Евдокимовым на другой стороне реки Андийское Койсу стояли горские войска, возглавленные Кази-Мухаммедом. Лобовая атака могла привести только к огромным потерям, но не к успеху. Поэтому Врангелю было приказано взять Сагрытловскую переправу и обойти главные силы Шамиля. Мост был уничтожен, и командир авангарда генерал Ракусса решил переправиться через реку ниже по ее течению, напротив небольшого сторожевого поста горцев. К рассвету 18 июля 8 рот Дагестанского полка закрепились на другом берегу. Таким образом, позиции горцев против Чеченского отряда оказались под возможным фланговым ударом группы Врангеля. Шамиль, получив известие об этом, немедленно отошел от Андийского Койсу. Император наградил Барятинского орденом св. Георгия 2-й степени.
      Тут же стали поступать просьбы о принятии в русское подданство, в том числе и от некоторых приближенных имама (наибов Кибит-Магома, Нур-Магома и Даниель-султана). По словам профессора М. Гаммера, произошел "стремительный обвал" могущества Шамиля. В течение нескольких недель на сторону России перешли почти все его аулы. Один из сподвижников и летописцев Шамиля Гаджи-Али отмечал, что "Дагестан сделался как вдоль разрезанное брюхо, в котором показались все кишки и внутренности"34. Шамиль вынужден был с остатками преданных ему людей направиться в труднодоступный аул Гуниб.
      Этим же летом к русскому послу в Константинополе князю А. Б. Лобанову-Ростовскому явился представитель Шамиля с предложением о переговорах. Горчаков уведомил об этом Барятинского, сообщив, что он лично может вступить в Тифлисе в переговоры с агентом. В своем письме министр иностранных дел просил наместника серьезно подойти к данному вопросу, поскольку мир с Шамилем очень важен не только для внутренней политики России: "Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами. Во всех отношениях момент этот чрезвычайно важен для нас, дорогой князь. Никто не призван оказать России большую услугу, как та, которая представляется теперь вам". Вариант мирного разрешения конфликта на Кавказе поддержали, не понимая истинного положения, и военный министр, и сам император. Александр II тоже полагал, что переговоры - наиболее приемлемый способ окончания войны, компромиссное соглашение "завершит самым блестящим образом всю ту работу", которую проделал князь. Поэтому он в письме от 28 июля настоятельно рекомендовал своему другу не отвергать такой вариант35.
      Барятинский же понимал, насколько невыгоден России переговорный процесс. Переговоры дали бы Шамилю время прийти в себя и собрать новые силы. Могла бы вновь сложиться ситуация, подобная 1839 г., когда Шамиль забыл о своих обещаниях, чего и боялся Барятинский, как и утраты успехов, достигнутых в ходе военных экспедиций и в результате других проведенных им мероприятий. Оказался бы подорванным авторитет, обретенный князем в Кавказской армии. Его поддержал и начальник штаба Милютин, писавший в своих воспоминаниях о том, как плохо понимали в Петербурге сложившуюся в регионе обстановку. "Что посол в Константинополе принял серьезно нахальное заявление Шамилева посланца - это еще извинительно; но непонятно, как министры и сам государь могли подать значение примирению с имамом в то время, как он, покинутый почти всеми своими приверженцами, укрылся в последнем своем притоне, и когда вся страна, прежде подвластная ему, встречала главнокомандующего с радостными приветствиями, как избавителя". Барятинский в таком духе и ответил Горчакову. Поблагодарив за извещение о предложениях представителя имама, он написал, что, когда тот доберется до местопребывания наместника, все уже завершится.
      Гуниб представлял собой гору "наподобие приподнятого острова, из окружающей его гористой местности", которая возвышалась до 7700 футов над уровнем моря. С трех сторон он увенчивался почти отвесными скалами, а с четвертой, восточной, оконечности была узкая тропа, являвшаяся единственным доступом к самому аулу. В нем находилось до 400 мюридов при 4 орудиях. По оценке начальника штаба Кавказской армии, "сила не большая, но достаточная для обороны такого сильно защищенного природой убежища"36.
      Милютин был противником осады аула Гуниб, полагая, что существует опасность, как бы горцы не перерезали коммуникации русских войск, оторвавшихся в ходе наступления от своих баз. Барятинский с этим не соглашался, он лучше Милютина понимал, что ситуация в горах коренным образом изменилась: имамат фактически распался, нельзя давать передышки Шамилю в условиях неокончательно еще покоренного Дагестана. И князь был прав, настаивая на осаде. "Во время осады Милютин предлагал дождаться подхода осадного снаряжения с баз русских войск, так как Гуниб был почти неприступной крепостью и при упорном сопротивлении защитников мог стоить русской армии не одну сотню жизней. В этом Милютина поддержали другие члены штаба. Но опять-таки прав оказался наместник, требовавший скорейшего штурма. В результате Гуниб был взят без особого кровопролития"37.
      Блокада Гуниба началась 10 августа. 18 августа прибыл сам Барятинский и начались переговоры о добровольной сдаче аула; наместник хотел завершить покорение Восточного Кавказа без лишней крови. Шамилю предложили сложить оружие и обещали "полное прощение всем находившимся в Гунибе, дозволение самому Шамилю с его семьей ехать в Мекку, обеспечение ему средств, как на путешествие, так и на содержание"38. Однако лидер горцев не захотел сдаваться и прислал достаточно резкий ответ: "Гуниб - гора высокая, я сижу на ней, надо мной еще выше Бог. Русские стоят внизу, пусть штурмуют. Рука готова, сабля вынута".
      Переговоры оказались бесполезными, и князь только потерял время. 22 августа Барятинский приказал приступить к плотной осаде, назначив генерал-майора Кесслера командиром блокирующего отряда и начальником инженерных работ. 23 и 24 августа прошли в ружейной и артиллерийской перестрелке. А в ночь на 25 августа 130 охотников Апшеронского полка поднялись на верхнюю южную стороны горы и выбили оттуда группу горцев. И с других сторон начался подъем на гору и атака неприятельских завалов. К середине дня сподвижников Шамиля выбили из всех укреплений на горе и они отошли к самому селению, которое тут же плотным кольцом окружили русские войска. Соединения Кавказской армии были остановлены генералом Врангелем, учитывавшим желание Барятинского взять Шамиля живым. Поэтому вновь были направлены парламентеры с предложением сдаться. После долгих раздумий третий имам Чечни и Дагестана вышел к главнокомандующему, сидевшему на камне в версте от аула. Имамат прекратил свое существование. Война на Северо-Восточном Кавказе завершилась.
      Развал и уничтожение имамата Шамиля произошли не только из-за успешных действий русских войск под командованием Барятинского, что, конечно, было одной из главных причин. В связи с операциями Кавказской армии, стала резко падать результативность набеговой системы. Доходы казны Шамиля и его наибов сократились, что, в свою очередь, отразилось и на экономическом положении имамата. По причине частых переселений горцев, осуществлявшихся Шамилем из районов, на которые наступали русские войска, нарушились поземельные и социальные отношения. Начался упадок сельского хозяйства. Стагнация в экономике и неурегулированность социальных отношений ускорили падение Шамиля.
      Таким образом, Барятинский не только осуществил успешные военные операции, но и сумел верно использовать глубокий внутренний кризис имамата. С помощью активной пропаганды, продуманной социальной политики и простого подкупа ему удалось переманить на свою сторону многих приближенных Шамиля и отдельные племена, которые переселились под защиту русских войск. Английская исследовательница Л. Бланч признает, что в русской политике взятки играли огромную роль: "Алкоголь и деньги, как подкуп, являлись мощным оружием в руках русских. Их они использовали с большим успехом". Гибкая политика наместника принесла не меньшие плоды, чем силовые акции. Милостивое отношение князя к побежденным, психологическое давление на горцев вызывали у них большое уважение: "Шамиля всегда сопровождал палач, а Барятинского - казначей"39. Главнокомандующий стал более популярным на Кавказе, чем сам Шамиль, что тоже сыграло свою роль в ускорении падения имама.
      Разгром имамата и сдача в плен Шамиля очень сильно повлияли на поведение горцев Северо-Западного Кавказа, которые еще с весны 1859 г. начали демонстрировать покорность русскому правительству. В мае 38 представителей бжедугов - по одному от селения - пришли к заместителю наказного атамана Черноморского казачьего войска генералу Кусакову и заявили о полной покорности России. Вскоре большая группа старейшин от всех бжедугов с тем же явилась в Екатеринодар к начальнику правого крыла Кавказской линии генералу Филипсону. От них потребовали безусловной покорности, поголовной присяги, выдачи в качестве гарантии аманатов, поселения к осени в определенных командованием местах40. Эти условия были приняты.
      Примеру бжедугов последовали и другие племена между реками Лабой и Белой (темиргоевцы, махошевцы, егерухаевцы, бесленеевцы, шахгирейцы и закубанские кабардинцы). Филипсон решил развить успех и двинул мощный отряд в верховья рек Фарса и Псефира, где устроил укрепление в урочище Хамкеты. Это, вкупе с письмом Шамиля к своему представителю на Западном Кавказе Мухаммеду Амину, привело к тому, что осенью того же года начались переговоры о прекращении войны между ним и русским командованием. 20 ноября 1859 г, Мухаммед Амин во главе 2 тысяч депутатов от всех сословий абадзехов присягнул на верность России, объявив перед этим, что "закон Магомета не препятствует мусульманам быть подданными христианского государя". Покорность абадзехов вместе с наибом Шамиля вызвала бурную радость в Петербурге и лично императора. "Честь и слава тебе и главному твоему помощнику на правом крыле Филипсону и его войскам"41. Александр II присвоил своему другу и наместнику чин фельдмаршала и назвал Кабардинский полк его именем.
      В январе 1860 г. Филипсону удалось привлечь к присяге более 40 тысяч натухайцев. Остальные ушли к непокоренным шапсугам, либо переселились в Турцию. Замирение натухайцев способствовало быстрому оживлению хозяйственной жизни и торговли с приморскими населенными пунктами. Филипсон предложил свой план окончательного покорения Западного Кавказа, в основу которого была положена идея постепенного подчинения горцев. По его мнению, схемы, успешно применявшиеся в Чечне и Дагестане, здесь не приведут к положительным результатам: "Горское население западной половины Кавказа совершенно отлично от населения восточной", следовательно, "вовсе не применим тот образ действий, который привел к таким успешным результатам в Чечне и Дагестане". Поэтому он выступил за мирный путь решения проблемы: занятие некоторых укрепленных пунктов, прокладка дорог, рубка просек, введение управления - "сообразно быту и нравам туземных племен, в духе гуманном, не препятствуя торговым сношениям прибрежных горцев с Турцией и т.д."42.
      Однако генерал не гарантировал скорый успех, допуская, что процесс покорения горцев может растянуться не на одно десятилетие. Это вызвало недовольство в Петербурге, в том числе и самого царя, требовавшего скорейшего завершения длительной и разорительной Кавказской войны. "Правительство, имея тридцатилетний опыт военного противостояния с горцами, сочло нецелесообразным и далее надеяться на мирный характер объединения с ними и повторять уже совершенные ошибки, чуть было не стоившие окончательной потери этой территории в ходе Крымской войны. К тому же не было никаких предпосылок рассчитывать на изменение политических приоритетов горскими народами. Они не только не проявляли готовности к переговорам о мире, но продолжали активно сотрудничать с турецкими, польскими, английскими и французскими агентами, открыто призывавшими их к войне с Россией"43. Поэтому проект Фил и пеона не был одобрен и Барятинским.
      В 1860 г. правое крыло вместе с Черноморией вошло в состав Кубанской области. Кроме того, Черноморское казачье войско и 6 бригад Кавказского линейного казачьего войска реорганизовали в единое Кубанское войско. Сосредоточив свое внимание на Северо-Восточном Кавказе, Барятинский осуществил перестановки в командовании Кавказской армии. Милютин, в течение трех лет отлично проработавший на посту начальника Главного штаба Кавказской армии, уехал в Петербург, вступив в должность товарища военного министра. На его место был назначен Филипсон. Начальником же Кубанской области и наказным атаманом стал переброшенный с левого крыла блестящий исполнитель замыслов Барятинского - граф Евдокимов. В ноябре 1860 г. он представил свой план окончательного покорения Западного Кавказа. Упор делался на заселении казачьими станицами пространства между реками Белой, Лабой и восточным берегом Черного моря и выселении горцев на равнины или в Турцию. Как писал Евдокимов, "переселение непокорных горцев в Турцию, без сомнения, составляет важную государственную меру, способную окончить войну в кратчайший срок, без большого напряжения с нашей стороны". Для утверждения русской власти и устройства новых станиц сформировали Адагумский, Шапсугский и Абадзехский отряды. Летом 1860 г. началась реализация евдокимовского плана: башильбеевцы, казильбековы, тамовцы и часть шахгиреевцев добровольно переселились в Турцию. Одни бесленеевцы хотели оказать вооруженное сопротивление, но окруженные они силою были переведены на р. Уруп, откуда желающие уехали за границу44. В 1860 и 1861 гг. русские войска рубили просеки, строили дороги и заселяли освобожденную территорию. К апрелю 1862 г. пространство между Лабой и Белой до самых гор оказалось под русским контролем и было заселено переселенцами из России.
      В декабре 1862 г. князь вынужден был уйти с постов главнокомандующего Кавказской армией и наместника, которые по его совету император передал великому князю Михаилу Николаевичу, продолжившему военные действия в прежнем духе. К маю 1864 г. Западный Кавказ был полностью покорен. Военные действия на Северо-Западном Кавказе завершились, долгая Кавказская война закончилась. По мнению многих современников и участников событий, именно деятельность Барятинского сыграла решающую роль в покорении этого региона45.
      От Барятинского ждали конкретных действий как от руководителя обширного края, в том числе и реорганизации системы гражданского управления Кавказом. Этим, в первую очередь, и занялся наместник: он учредил Временное отделение при своем Главном управлении, "признавая нужным подвергнуть разные административные вопросы подробному изучению" и "желая облегчить сих трех ближайших моих сотрудников (начальника Главного Штаба, директора Канцелярии и управляющего Экспедициею государственных имуществ. - В. М.) отделением из их непосредственного ведомства редакционных работ по новым предположениям, относящимся к устройству края, а также по всем общим вопросам и предметам"46.
      В конце 1858 г. появился проект "Положения о Главном управлении и Совете наместника Кавказского", утвержденного Барятинским 21 декабря 1858 года. Учреждалась должность начальника Главного управления, ближайшего помощника наместника по всем гражданским делам. Главное управление делами Кавказского и Закавказского края переименовывалось в Главное управление наместника Кавказского, "под ближайшим заведыванием начальника Главного управления" возникли 4 департамента (общих дел, судебных дел, финансовый и государственных имуществ) и Особое управление сельского хозяйства и колоний иностранных поселенцев на Кавказе и за Кавказом. У каждого из департаментов были свои функциональные обязанности. Новая организация местной администрации копировала имперскую государственную систему, в результате чего расширялись права наместника и, тем самым, ослаблялось влияние Кавказского комитета, который становился чем-то вроде передаточной инстанции между царем и наместником. Произошли перемены и в административно-территориальном устройстве края. Подчиненная Барятинскому территория была разделена на Тифлисское генерал- губернаторство и 4 губернии: Кутаисскую, Эриванскую, Бакинскую и Ставропольскую47.
      Пиком административной деятельности Барятинского на Кавказе можно считать создание военно-народной системы управления в Дагестане. Как уже отмечалось, именно он являлся одним из основателей данной системы на Кавказе. По определению современного историка Н. Ю. Силаева, "суть его (т.е. военно-народного управления. - В. М.) заключалась в сосредоточении всей полноты власти на местах в руках военных начальников с привлечением к управлению представителей местных народов с правом совещательного голоса"48. В Дагестане до 1859 г. в связи с военными действиями не существовало четкого административного деления. Феодальные владения перемежались с сельскими общинами. Большая часть нагорного Дагестана находилась под властью Шамиля. Барятинский смог приступить к постепенной унификации административного управления в Дагестане только после уничтожения имамата.
      До этого военно-народное управление вводилось на двух покорившихся частях Северного Кавказа. Так, 10 декабря 1857 г. были созданы Кабардинский, Военно-Осетинский, Чеченский, Кумыкский округа. Начальником каждого назначался русский офицер, непосредственно подчиненный начальнику Левого крыла Кавказской линии. Окружной начальник должен был создать народный суд по уже установленному образцу чеченского мехкеме и стать его председателем. Членами суда являлись кадий и несколько депутатов от горских обществ. Территория, находящаяся под военно-народным управлением, увеличивалась по мере русских военных успехов. Представители местного населения, задействованные в управлении, получали содержание от казны, то есть фактически становились официальными сотрудниками русского административного аппарата. Вскоре после ликвидации имамата Барятинский отменил старое административно-территориальное деление и ввел новое. 20 февраля 1860 г. по указу Александра II повелевалось: "I) Правое крыло Кавказской линии именовать впредь Кубанскою областью; 2) Левое крыло Кавказской линии именовать впредь Терскою областью; 3) все пространство, находящиеся к северу от Главного хребта Кавказских гор и заключающее в себе как означенные две области: Терскую и Кубанскую, так и Ставропольскую губернию, именовать впредь Северным Кавказом"49.
      В начале 1860 г. появился проект "Положения об управлении Дагестанской областью", утвержденный 5 апреля 1860 года. По нему в составе Кавказского края образовывается "особый отдел под названием Дагестанской области", куда вошли Прикаспийский край без Кубинского уезда, присоединенного к Бакинской губернии, и весь горный Дагестан. Область была разделена на 4 военных отдела: Северный Дагестан, Южный Дагестан, Средний и Верхний Дагестан. Также в нее были включены и 2 гражданских управления: Дербентское градоначальство (Дербент с землями + Улусский магал) и управление портовым городом Петровским с примыкающими к нему землями50. Военные отделы, в свою очередь, подразделялись на управления.
      Управление областью делилось на военно-народное, гражданское и ханское, и сосредоточивалось в руках у начальника Дагестанской области, по военному управлению - командующего войсками этой области (с правами командира корпуса), по гражданскому - было приравнено к генерал-губернаторам внутренних губерний Российской империи, по управлению местным населением - на основании прав, определенных особым положением. При начальнике находился штаб командующего войсками и канцелярия (в одном отделении сосредоточивались дела по гражданскому управлению краем, в другом - "по управлению туземными племенами").
      Начальник области обладал правами: употреблять силу оружия "против возмутившихся и упорствующих в неповиновении жителей"; предавать военному суду за измену, "возмущение против правительства и поставленных им властей", "явное неповиновение поставленному от правительству начальству и тяжкое оскорбление его", а также за разбой и хищение казенного имущества; высылать из области "административным порядком вредных и преступных жителей"; утверждать приговоры судов51. Начальнику области подчинялись начальники военных отделов, которые, в свою очередь, руководили округами и ханствами. Низшей административной единицей являлось наибство - участок округа. Таким образом административно- территориальное деление было весьма простым: область - отдел - округ или ханство - наибство (участок).
      Исключением был Кайтаго-Табасаранский округ, частями которого руководили не наибы, а местные правители, и Даргинский, где управляли кадии. А в остальном все округа имели одинаковую структуру. Во главе - русский офицер, при нем помощник и переводчики. Также там находились окружной суд (кади и избранные депутаты), и медицинская часть, оказывавшая населению бесплатную медицинскую помощь. В некоторых частях области власть сохранилась в руках местных феодалов, состоявших "в непосредственном ведении командующего войсками Дагестанской области", но при них были помощники из русских штаб-офицеров и словесные суды. Кроме того, они не могли казнить своих подданных и распоряжаться земельным фондом, то есть превратились в контролируемых управляющих на российской службе.
      Как указывалось в "Положении об управлении Дагестанской областью" - "для общей судебной расправы ... учреждаются два главных судебных места: 1) Дагестанский областной суд (гражданский и уголовный) и 2) Дагестанский Народный суд (туземный)". Первый - в Дербенте - рассматривал по общеросскийским законам дела населения, находящегося в гражданском управлении, а второй - в Темир-Хан-Шуре - решал дела по горскому обычному праву и шариату. Народный суд являлся органом высшей инстанции для окружных словесных судов. Там разбирали гражданские споры и тяжбы, дела о воровстве, ссорах, драках, похищениях женщин и грабежах. Решения по вышеуказанным делам принимались в соответствии с обычным правом, "по тем особым правилам, кои будут даваемы в руководство Судам командующим войсками Дагестанской области, с разрешения главнокомандующего, в отмену или дополнение местных обычаев"52. Дела же религиозные и "по несогласиям между мужем и женою, родителями и детьми" решались по шариату. Суд велся гласно и словесно, "решения произносятся по большинству голосов с перевесом голоса председателя, в случае разности мнений по одному и тому же предмету". Недовольные принятым решением, могли подавать апелляции начальнику отдела. Рассматривал апелляции и Дагестанский Народный суд. Председатель утверждался в своей должности главкомом Кавказской армии.
      Военно-народное управление, введенное Барятинским, успешно существовало и после его ухода с поста наместника. В новой системе управления регионом властные полномочия сосредоточивались в руках князя, что было необходимо в связи с военным положением на Кавказе. То есть, можно сказать, что Барятинский подвел основательный фундамент под дальнейшее административное устройство при наместничестве Михаила Николаевича. Князь создал такую инфраструктуру, с помощью которой впоследствии и провели ряд реформ в регионе. При Барятинском начался процесс интеграции Кавказа в общероссийские рамки и его постепенное умиротворение. На это была направлена его политика в социально-экономической и культурной сферах. При нем начали решать проблемы межевания и определения сословных прав населения. Было улучшено финансирование края, строительство дорог и почтовых трактов, усилился контроль за безопасностью движения, уменьшено нищенство. Барятинский активно занимался и благоустройством городов, в том числе и Тифлиса.
      При его поддержке были воздвигнуты памятники М. С. Воронцову и Долгорукому-Аргутинскому. В 1856 г. наместник поднял вопрос об учреждении Итальянской оперы в Тифлисе, и в следующем году она появилась. В Тифлисе, центре всего наместничества и крупнейшим его городе отсутствовало место для публичных гуляний. Барятинский считал, что "недостаток этот при постепенном расширении пределов города и увеличении населения, становится весьма отрицательным в гигиеническом отношении", в связи с этим он полагал, что "для удовлетворения этой общественной потребности" необходимо развести сад, "который доставляя публике удобство и способствуя к очищению и охлаждению воздуха, в особенности во время сильных летних жаров, служил бы вместе с тем и украшением для города". Было выбрано место в самом центре города. Место это, по воспоминаниям Зиссермана, являлось "одним из безобразий в центре города: по обрывам сваливался навоз, мусор, валялись дохлые собаки, кошки, и никто как будто и не замечал этого, не взирая на то, что на площади почти каждое воскресенье происходили разводы и парады". Князь предложил купить частные владения, сломать постройки и разбить сад, на что последовало разрешение Александра II 8 февраля 1858 года. Из особых сумм наместника было взято 120 тыс. рублей, которые пошли на покупку земли и, как писал Зиссерман, "теперь этот сад - одно из любимейших гуляний горожан - пышно разросся, дает обильную тень; освежаемый красивым фонтаном, он составляет одно из лучших украшений города и, подобно Военно-Грузинской дороге, служит памятником управления князя Барятинского"53.
      Открылись горские школы, началось изучение местных языков и природных богатств края. Проекты уставов этих школ были утверждены уже 20 октября 1859 г., буквально через два месяца после завершения войны на Северо-Восточном Кавказе. Основная цель - распространение гражданственности и образования между покорившимися мирными горцами54. Появились окружные (Владикавказ, Нальчик и Темир-Хан-Шура) и начальные школы (Усть-Лаба и Грозная), содержавшиеся за счет казны, хотя плата за обучение также взималась. А суммы на их содержание вносились в смету военного министерства.
      Окружные школы состояли из 4-х классов (один приготовительный) и находились под управлением смотрителей, назначаемых главнокомандующим Кавказской армией по представлению попечителя учебного округа. В штат входили законоучители православного вероисповедания и ислама, три учителя различных и один - приготовительного класса. Принимались лица свободных сословий без различия вероисповедания. Им преподавали русский язык и грамматику, всеобщую и русскую историю и географию, арифметику, геометрию, чистописание, закон божий или мусульманский. Учащимся давались сведения и об административном устройстве Российской империи. Плата за обучение в окружных школах составляла пять рублей, но бедные семьи могли быть освобождены от платы по разрешению местного военного начальника. Лица, закончившие данное учебное заведение, имели право поступить в 4-й класс любой Закавказской или Ставропольской гимназии.
      В начальные школы принимали детей всех сословий, платить за обучение нужно было всего три рубля, а выпускники после трех лет обучения могли попасть только во вторые классы уездных гимназий и училищ. Эти школы должны были заниматься воспитанием гражданского самосознания учеников, делать их российскими верноподданными, проводниками русской политики в регионе. В связи с возрастающей потребностью в образованных специалистах по инициативе наместника основываются училища садоводства и виноделия.
      При Барятинском уладились взаимоотношения с армяно-григорианской церковью. Была даже предпринята попытка вытеснения ислама и арабской культуры с помощью распространения христианства, правда, как выяснилось, неудачная. Князь сумел добиться создания "Общества восстановления Православия на Кавказе", которое способствовало распространению грамотности среди местного населения и поощряло русских ученых, чиновников и военных изучать местные языки. Впрочем главная задача - активное распространение христианской религии решена не была, а соответствующие усилия привели скорее к негативным результатам из-за тех методов, которыми хотели ее достичь. "Многие были свидетелями, - писал С. С. Эсадзе, - как приводили солдат и артиллерию для сгона желающих креститься в луже"55. И вскоре после отъезда фельдмаршала с Кавказа там отказались от подобной политики распространения и перешли на более мягкое поддержание христианства. Политика христианизации, за которую ратовал победитель Шамиля, могла только озлобить горцев, а вовсе не привлечь их к России. Во всяком случае, в наместничество Михаила Николаевича от такого метода распространения христианства отказались.
      Барятинскому не удалось самому закончить военные действия на Кавказе. С начала 1861 г. у него начались сильнейшие приступы подагры, причем, по словам Милютина, "на этот раз болезнь развивалась до такой степени, какой никогда еще не достигала": "больной должен был лежать в постели почти неподвижно, в страшных страданиях". Барятинскому пришлось передать свои обязанности во временное исполнение князю Орбелиани - тифлисскому генерал-губернатору. Болезнь не отступала, к "к началу марта... приняла угрожающий характер; левая нога совсем онемела и начала сохнуть; подагра бросилась на мочевой пузырь; совершенная бессонница чрезвычайно ослабила больного; он страшно исхудал". Фельдмаршал крайне пренебрежительно относился к медицине и врачам. Сильные боли и ухудшение состояния здоровья заставили Барятинского решиться отправиться за границу, чтобы "советоваться с тогдашним авторитетом в лечении подагры доктором Вальтером в Дрездене". 21 февраля он в письме Александру II испросил разрешение на отпуск. Император потребовал, чтобы князь во всем слушался врачей. Вскоре боли усилились, и Александр Иванович вынужден был отказаться от предполагаемого ранее пути в Европу через северную столицу и выбрал кратчайший путь - "морем из Поти прямо в Триест и оттуда по железным дорогам в Дрезден". Состояние князя не улучшилось и в Дрездене. Но лечащий врач верил в успех.
      Милютин полагал, что отъезд наместника произошел не только из-за болезни; серьезную причину следовало искать и в "шерше ля фам". Барятинский был очень неравнодушен к красивым женщинам, постоянно окружавшим его на светских приемах и балах. Начальник штаба с завистью писал, что князь умел "смело и легко занимать своим разговором целый дамский "салон"".
      Во всяком случае Милютин склонен объяснять отъезд фельдмаршала за границу скандалом, связанным с его очередным амурным похождением. Князь Александр Иванович считал грузинок эталоном женской красоты на Кавказе, и у него были весьма шумные романы, например, с княгинями Александрой Меликовой и Анной Мирской. Сейчас же "дело заключалось в романтических отношениях князя Барятинского с женою одного из состоявших при нем штаб-офицеров - подполковника Давыдова. Эта молодая и, по мнению Милютина, вовсе некрасивая женщина была дочерью известной всему Тифлису Марии Ивановны Орбелиани. ... Муж, человек весьма ограниченный и пустой, был в милости у фельдмаршала и надеялся, как ходили слухи, получить место генерал-интенданта. Временно ему даже поручалось "исправление" этой должности по случаю командировки генерала Колосовского в Петербург; но он оказался неспособен к занятию подобного места. Когда он убедился в несбыточности своих надеж, произошел гласный скандал между мужем и женой, которая бежала от него и скрылась неизвестно куда. Раздраженный муж сделался посмешищем всего города, выходил из себя, грозил ехать в Петербург, чтобы искать правосудия, и кончил тем, что вышел в отставку и уехал за границу, где в то время уже находились и жена его, и сам фельдмаршал".
      В конце июня Барятинский начинает постепенно оживать и занимается делами наместничества. В Россию он приехал во второй половине июля и в течение 2 недель жил в Петергофе, ежедневно общался с императором, после чего вернулся в Германию.
      Осенью 1861 г. Барятинский сообщил Милютину, что вместо поездки в Египет он по рекомендации Вальтера отправится на остров Тенериф, так как продолжительное морское путешествие считается лучшим средством от бессонницы. Затем фельдмаршал прервал общение со многими своими корреспондентами, и "в течение всей зимы 1861 - 1862 гг. не было даже известно его местопребывание". Только в феврале 1862 г. Милютин, уже утвержденный в должности военного министра, получил от него весточку из города Малаги, "где он находился с половины ноября, в полном incognito". Далее князь с сожалением написал, что "положение его здоровья не позволит ему ехать на Кавказ в апреле, как предполагалось, и что он намерен еще одно лето полечиться у Вальтера". На самом деле причина жизни победителя Шамиля в "полном incogniro" была весьма банальна: вскоре оказалось, "что князь Барятинский уехал из Дрездена с Елизаветой Дмитриевной Давыдовой и что вернется в Тифлис женатым", а ее мать, княгиня Орбелиани, вместе с мужем уехала из Тифлиса, "чтобы венчать свою дочь с князем ...Только гораздо позже сделалась известна развязка романтических похождений нашего фельдмаршала: его странная, почти комическая дуэль с бывшим его адъютантом Давыдовым, развод последнего с женой и женитьба князя Барятинского"56.
      Таким образом, одной из возможных причин его отставки с поста наместника была эта скандальная история. Для того, чтобы замять ее, ему и пришлось уехать с Кавказа. Репутация его была подмочена, и он подал в отставку. Впрочем, это только одна из версий. Официальная же - плохое состояние его здоровья, непозволившее Барятинскому продолжать выполнять свои обширные обязанности.
      Проводивший лето на курорте в Вильдбаде Александр Иванович надеялся осенью приехать в Россию и после посещения Петербурга отправиться на Кавказ. В октябре он решился ехать. Тут же с князя Орбелиани было снято временное исполнение обязанностей наместника и главнокомандующего, а в Царском Селе приготовили отдельное помещение для приема настоящего наместника. Но в конце того же месяца стало известно, что у Барятинского случился в пути очередной приступ подагры, из-за которого он не смог выехать из г. Режицы и продолжить путь в столицу. Его перевезли в Вильну, где он и остался лечиться. Через некоторое время князь Александр Иванович сообщил императору о своем желании уйти в отставку в связи с невозможностью исполнять свои обязанности по состоянию здоровья и рекомендовал на свое место брата царя, который и стал новым наместником.
      Впрочем, письма великого князя Михаила Николаевича к Барятинскому оставляют впечатление, что не князь захотел себе такого преемника, а сам великий князь после поездки на Кавказ загорелся идеей стать руководителем понравившегося ему региона и получить, тем самым, часть лавров себе, поэтому и намекал об этом в своих письмах фельдмаршалу57. Барятинский, не желая портить отношений с братом царя, решил вовремя и тихо покинуть этот пост. Таким образом, еще одной причиной ухода победителя Шамиля явилось сильное желание великого князя руководить Кавказским наместничеством.
      Болезненное состояние князя, скандал и намерения Михаила Николаевича и подвели Барятинского к мысли о необходимости отставки. Ему пришлось уехать из Тифлиса. Возвращаться же обратно с бывшей женой своего адъютанта ему явно не хотелось. Болезнь оказалась тем самым веским поводом, которым можно было убедить и царя, и общество.
      В 1863 г. Барятинский смог жениться на Е. Д. Давыдовой, урожденной княжне Орбелиани. Сразу после венчания 8 ноября 1863 г. в Брюсселе он известил об этом своего царственного друга и прибавил, что уезжает в Великобританию, где будет жить с женой в деревенском доме. В письме он не мог не затронуть близких ему кавказских дел и "по поводу известия об изъявлении абадзехами безусловной покорности, выразил уверенность, что, в следующем году, если по каким-нибудь непредвиденным обстоятельствам не отменятся предположенные движения генералов гр. Евдокимова и кн. Мирского, оружие наше окончательно восторжествует". В 1864 г. кровопролитная и разорительная война завершилась, и прогноз искушенного и опытного кавказского руководителя полностью оправдался. Князь напомнил императору о необходимости постройки железной дороги и ирригационных работ. По случаю завершения Кавказской войны Барятинский получил от императора рескрипт и золотую саблю с изумрудами и бриллиантами, с надписью "В память покорения Кавказа"58.
      В своей переписке с Александром II, фельдмаршал развивает различные идеи и проекты, некоторые из них весьма нереалистичные. Так, во время польского восстания он предложил восстановить независимость Польши и вовлечь ее в общеславянское движение, во главе которого должна была встать Россия в качестве объединителя. Для развития славянской консолидации и оживления государственной деятельности он порекомендовал перенести столицу империи в Киев. Конечно, эти трудноисполняемые предложения никак не вписывались в планы правительства, хотя некоторые деятели, (например, бывший адъютант Р. Фадеев) с большим интересом отнеслись к его взглядам.
      В период ослабления болезни, в 1866 г., Барятинский вместе с женой приехал в Петербург на празднование серебряной свадьбы своего царственного друга. Свое появление в России он решил использовать для выдвижения новой идеи - участия в союзе с Пруссией в войне против Австрийской империи ради присоединения славянских земель на Балканах к России59. Император после Крымской войны панически боялся внешнеполитических авантюр. В ходе совещания с Милютиным и Горчаковым он отклонил предложение импульсивного фельдмаршала. Даже верный апологет Барятинского Зиссерман вынужден был признать, что произошедшее в этот период "охлаждение или, скорее, ослабление доверия к авторитетности князя" связано именно с его настойчивыми попытками "провести свои идеи"60. Барятинский уезжает в Париж. Русское общество не забывает о нем: в марте 1868 г. Московский университет принял его в свои почетные члены. Тогда же, князь, почувствовав себя лучше, решил вместе с женой вернуться в Россию.
      Выдвинутый по инициативе Барятинского на пост военного министра Д. Милютин развил кипучую деятельность: сократил срок военной службы до 15 лет, причем с правом обязательного отпуска для солдат после 7 - 8 лет службы, отменил телесные наказания. Была проведена реорганизация системы военного управления. В 1864 г. на территории всей страны были введены военные округа. Как признавался потом сам Милютин, "Мысль эта постепенно развивалась в продолжение моих работ по устройству военного управления на Кавказе, окончательно же выработалась в конце 1861-го и в последующие годы"61. Как уже отмечалось, предложенная Барятинским структура военного управления краем с помощью создания военно-административных отделов, представляли собой не что иное, как миниатюрные военные округа. Милютин не оставил без внимания такой положительный опыт и применил его на всей территории Российской империи. По мнению П. А. Зайончковского, "военный округ сосредоточивал в своих руках все нити как командного, так и военно-административного управления, представляя собой как бы "своеобразное военное министерство" в миниатюре"62.
      Вернувшись в Россию и ознакомившись с милютинским Положением о полевом укреплении войск в военное время, Барятинский высказал ряд серьезных замечаний. Однако конструктивную работу бывшим соратникам так и не удалось наладить. Барятинский был серьезно обижен, что его мнение проигнорировали, и даже не пригласили на обсуждение важного документа. Милютин ничего не сделал для улучшения отношений с фельдмаршалом, продемонстрировав свою малую заинтересованность в советах человека, так много сделавшего для его личной карьеры, того самого, что вознес его на высокий пост военного министра. Бывший главнокомандующий Кавказской армией фактически получил мощную пощечину от своего же бывшего начальника штаба!
      Фельдмаршала довольно быстро вовлекли в так называемую "антимилютинскую" группировку, объединявшую консервативно настроенные круги. Сколотил же ее шеф жандармов П. А. Шувалов, считавший военного министра "злым гением второго периода царствования Александра II". Одним из лидеров этой "партии" и стал возмущенный Барятинский, которого с радостью приняли в ее ряды. Туда вступил и бывший адъютант князя Р. Фадеев, известный публицист и журналист, отдавший свое перо борьбе с милютинскими идеями. В 1868 г. Фадеев выпустил книгу "Вооруженные силы России", в которой подверг острой критике многие положения проведенных реформ. В частности, негативную оценку получила военно-окружная реформа. Он прямо говорил о рискованности ее проведения, так как "ни одно европейское государство не решилось еще принять французскую систему"63.
      Барятинский "счел своим долгом доложить государю свое мнение, особенно по поводу некоторых параграфов, касающихся прав и положения и главнокомандующего армиею и главного полевого штаба во время войны"64. Александр II, серьезно относившийся к военным вопросам, предложил фельдмаршалу составить записку со всеми замечаниями и представить ему в следующем году.
      В начале своей работы Александр Иванович указал, что его имя ошибочно поставлено в перечень лиц, коим проект передавался на обсуждение; лично он ничего не получал. В связи с этим он высказал обиду, что с ним, фельдмаршалом русской армии, не посоветовались. Разбор же "Положения" он начал с вопроса о возникшем там противоречии в тексте: "При чтении "Положения" я тотчас был поражен особенностями, противоречащими преданиям, до сих пор свято хранившимся в нашей славной армии. Прежде всего остановился я на вопросе: зачем учреждения военного времени истекают из учреждений мирных? Так как армия существует для войны, и вывод должен быть обратный". Следующие замечания касались положения главнокомандующего и его прав. Во-первых, нельзя допускать создания нескольких армий, которыми бы руководили наделенные одинаковой властью главкомы. Во-вторых, Барятинский возмущался умалением власти и прав главкома и повышением роли начальника штаба. Он с грустью констатировал то, что главнокомандующий переставал быть полным хозяином в подчиненной ему армии, а раньше представлял собой единственное доверенное лицо императора и поэтому его приказания обладали силою именных высочайших повелений. Таким образом, по словам фельдмаршала, "начальник штаба, по правам ему предоставленным, станет в армии вторым главнокомандующим; их и без того уже будет много".
      Важный момент в замечаниях касался взаимоотношений главкома и военного министра. Барятинского здесь волновало, что главком был фактически поставлен в зависимость от министра, влияние которого и без того резко возрастало. Несостыковка произошла и в отношениях между главкомом и окружным управлением, подчинявшимся военному министерству, что приводило к опасному разделению властных полномочий в военное время. "Новое Положение оставляет за главнокомандующим только распорядительную власть, исполнительная же власть, т. е. снабжение армии всеми средствами жизни изъята из под его власти и остается в окружных управлениях". Барятинский обвинил составителей Положения в том, что они уменьшили роль императора как верховного руководителя и вождя русской армии. По его словам, впервые с 1716 г., то есть с принятия воинского устава Петра I, государь почти не упоминается.
      Все это, по мысли Александра Ивановича, приводит к тому, что "боевой дух армии необходимо исчезает, если административное начало, только содействующее, начинает преобладать над началом составляющим честь и славу военной службы. В избежание сего, в некоторых первоклассных державах, где армия проникнута превосходным боевым духом, военный министр избирается из гражданских чинов, чтобы не допустить его до возможности играть роль в командовании. От военного министра не требуется военных качеств; он должен быть хороший администратор. Оттого у нас он чаще назначается из людей неизвестных армии, в военном деле мало или вовсе опыта неимеющих, а иногда не только в военное, но и в мирное время, совсем солдатами не командовавших. Впрочем неудобства от этого быть не может, если военный министр строго ограничен установленным для него кругом действий. Вождь армии избирается по другому началу. Он должен быть известен войску и отечеству своими доблестями и опытом, чтобы в военное время достойно и надежно исполнять должность начальника Главного штаба при своем Государе или в данном случае заменять Высочайшее присутствие"65. Своей запиской Барятинский хотел привлечь внимание к увеличению власти военного министра и уменьшению роли главнокомандующего, как представителя и доверенного лица императора в армии.
      Фельдмаршал справедливо констатировал возрастание влияния министра. Однако, как отмечает современный исследователь О. В. Кузнецов, "Барятинского волновали вопросы боевой мощи русской армии, но он имел также и личный интерес. В новых условиях, созданных "Положением 17 апреля 1868 г.", в армии не оставалось должности, соответствующей его положению, во всяком случае, как он себе представлял. Данное обстоятельство имело далеко не последнее значение и наложило отпечаток на многолетнее противостояние Барятинского (и его сотрудников, к числу которых принадлежал и Фадеев) и Военного Министерства. Фельдмаршал считал себя обойденным, если не обманутым, и не кем-нибудь, а человеком, который стал министром благодаря его протекции"66. Впрочем, записка Барятинского не повлияла на позицию императора. Он, конечно, внимательно прочел замечания своего ближайшего друга и соратника, но это не подвигло его поменять свою точку зрения и отказать в доверии команде Милютина. Александр II встал на сторону своего министра.
      Кампания, направленная против Милютина и возглавляемого им Военного министерства не только не остановилась, а наоборот, стала набирать обороты. Этому, во многом, поспособствовали активные действия Барятинского и Фадеева. По словам же генерала Н. Г. Залесова, "душою интриги был шеф (жандармов, граф П. А. Шувалов - В. М.); не ограничиваясь Барятинским, Шуваловы находились тогда в самых дружеских отношениях и к германскому посланнику гр. Рейссу, как известно, имевшему значительное влияние на государя и действовавшего именем императора Вильгельма"67. К группе Шувалова примкнул граф И. И. Воронцов-Дашков, личный друг наследника престола великого князя Александра Александровича (будущего Александра III).
      Рупором же этой группы оставался упомянутый Ростислав Фадеев. В 1869 г. он стал работать над новым своим сочинением "Мнение о восточном вопросе". В письме А. В. Орлову-Давыдову он признавался, что ""Мнение о восточном вопросе" по своему источнику, если не по редакции, принадлежит столько же нашему фельдмаршалу, как и мне". Фадеев попытался доказать, что освобождение славян неосуществимо без нормальной организации вооруженных сил Российской империи. Б. В. Ананьич и Р. Ш. Ганелин рассматривали данное произведение, как завуалированную критику концепции Милютина и его сторонников68.
      Более открытая и резкая критика деятельности Военного министерства содержится в других статьях публициста, появившихся в русской печати в начале 1870-х годов. Особенно выделяются "Переустройство русских сил" и "Сомнения насчет нынешнего военного устройства"69. Фадеев утверждал: Россия должна готовиться к войне наступательной, а не оборонительной; ей будет противостоять коалиция государств; численность русской армии уступает силам противника; необходимо готовить резерв и ополчение; нельзя забывать о нравственной склейке войск и т. д. Фадеев впервые открыто высказался за отказ от военно-окружной системы управления армией, которая, по его мнению, была, главной причиной поражения Франции во франко-прусской войне.
      Критика деятельности Милютина была продолжена на страницах газеты "Русский мир", которая была специально учреждена в 1871 г. отставным полковником В. В. Комаровым и генералом М. Г. Черняевым для публичных выступлений группы Шувалова. В своих статьях в этой газете Фадеев разбирал недостатки военно-окружной системы французского образца, принятой в России, и сравнивал ее с прусской корпусной.
      В 1873 г., на Особом совещании по военным вопросам фельдмаршал вновь столкнулся с Милютиным и Барятинский опять проиграл. По мнению В. Г. Чернухи, это произошло "в немалой степени потому, что император уже давно признал профессиональные преимущества такого типа деятеля, как Д. А. Милютин, по сравнению с непрерывно предлагавшим крупномасштабные, но рискованные преобразования Барятинским"70.
      Однако в поддержку Барятинского и его взглядов выступил в своем труде "История русской армии" известный военный историк первой волны русской эмиграции А. А. Керсновский. "Положительные результаты милютинских реформ были видны немедленно (и создали ему ореол "благодетельного гения" русской армии). Отрицательные же результаты выявились лишь постепенно, десятилетия спустя, и с полной отчетливостью сказались уже по уходе Милютина. Военно-окружная система внесла разнобой в подготовку войск (каждый командующий учил войска по-своему). Положение 1868 года вносило в полевое управление войск хаос импровизации, узаконило "отрядную систему". Однако все эти недочеты бледнеют перед главным и основным пороком деятельности Милютина - угашением воинского духа... Это катастрофическое снижение духа, моральное оскуднение бюрократизированной армии не успело сказаться в ощутительной степени в 1877 - 1878 годах, но приняло грозные размеры в 1904 - 1905 годах, катастрофические - в 1914-1917 годах. Но уже в ту эпоху ломки старых традиций, канцелярской нивелировки и просвещенного рационализма номерных полков раздался предостерегающий голос. Из рядов армии, из первого его ряда, выступил защитник попранных духовных ценностей. Это был первый кавалер георгиевской звезды нового царствования, сокрушитель Шамиля, фельдмаршал князь Барятинский ... К несчастью, вера в научный авторитет Милютина взяла верх у государя над привязанностью к другу детства, медаль академии наук перевесила георгиевскую звезду. И милютинское Положение 1868 года было оставлено, пока не захлебнулось в крови Третьей Плевны ... Румянцевская школа дала нам в административном отношении Потемкина, в полководческом - Суворова. Милютинская школа смогла дать лишь Сухомлинова и Куропаткина"71. Нападки князя Милютин никогда не простил и даже в своих воспоминаниях, написанных после смерти Барятинского, назвал его "балованным вельможей", не пригодным к какой-либо государственной деятельности.
      Очень символично, что Барятинский был знаком и находился в дружеских отношениях с другим знаменитым полководцем той эпохи М. Д. Скобелевым. Барятинский, олицетворявший собой военачальника эпохи Николая I и первых лет царствования Александра II, открыто симпатизировал молодому и тогда еще не известному Скобелеву, чей полководческий талант раскрылся в полной мере уже во второй половине 1870-х годов в Средней Азии и Турции.
      Можно добавить, что Скобелев, покровительствуемый Победителем Шамиля, тут же привлек к себе пристальное внимание военного министра, негативно относившегося ко всем креатурам князя. Свидетельством тому служит крайне неприятное положение, в котором очутился Скобелев в начале русско-турецкой войны 1877 - 78 гг., когда к нему, боевому генералу, приехавшему из Средней Азии, отнеслись в Петербурге очень пренебрежительно и предвзято, и он долго не мог получить соответствующую своему чину и способностям должность. К этим мытарствам "белого генерала", как представляется, приложил руку и Милютин, не прощавший дружбы со своим бывшим начальником.
      В 1873 г. Барятинский после очередного фиаско в борьбе с военным министром покинул столицу и уехал в пожалованное ему императором имение Скерневицы под Варшавой, где и жил несколько лет.
      Точно и метко, но в то же время и очень жестко, определил жизнь Барятинского после отставки П. А. Валуев, встречавшийся с ним в Петербурге в 1876 г.: "После блистательного и счастливого военного поприща кн. Барятинский обратился, приняв фельдмаршальский жезл, в баловня фортуны и дворцовых ласк. В государстве он - нуль. Во дворце он - нечто вроде наезжего друга. Но во дворце он бывает нечасто и ненадолго, проживая постоянно в Скерневицах, которые уже давно предоставлены в его распоряжение. Там он ведет жизнь в сущности совершенно пустую и бесцветную. Нельзя угасать с более изысканною непосредственностью. Даже здесь, в близости ко двору, его роль - скорее роль милой приживалки, чем бывшего вождя, наместника и не снявшего эполет фельдмаршала. Он рассказывает анекдоты, шутит и любезничает надеваемыми им разными мундирами"72.
      Барятинский попытался изменить свое положение в 1878 г., когда после окончания русско-турецкой войны обострились отношения России с западными державами. Александр Иванович пребывал в большом шоке после получения известия о подписания Сан-Стефанского мира и отказе от захвата Константинополя: "Узнав об этом, князь Барятинский, по словам очевидца, в буквальном смысле слова, заплакал". Он тут же написал императору письмо, в котором попросил привлечь его для планировки предполагаемой войны с Австрией и Англией: "Государь, когда командование Императорскими войсками было вверено Вашим Августейшим Братьям, было бы смешно претендовать на это. Но теперь, когда на это почетное поприще вступили частные лица, позвольте повергнуть к стопам Вашего Величества опыт моего усердия. На которое я чувствую себя способным для славы Вашей и моего отечества. Быть может, мое здоровье кажется не вполне удовлетворительным; но для устранения этого ошибочного мнения я и позволил себе адресовать Вам, Государь, эти строки". Царь не замедлил с ответом: "Содержание вашего письма от 18 апреля принял с большим удовольствием. Если здоровье ваше позволяет, желал бы, чтобы вы прибыли сюда"73.
      С. Ю. Витте вспоминал впоследствии: "Александр II обратился к князю Барятинскому только после последней турецкой, так называемой Восточной, войны конца 70-х годов прошлого столетия. Когда война эта кончилась Сан-Стефанским договором, то европейские державы, и в особенности Австрия, были этим крайне недовольны. Ожидалась война с Австрией. В это время император Александр II и обратился к Барятинскому, прося его быть главнокомандующим армией в случае войны с Австрией. В те времена Барятинский уже очень болел; вообще последнее время он более подагрой, которая началась у него еще на Кавказе, но, несмотря на свою болезнь, он согласился принять это назначение. Начальником штаба Барятинского был предположен генерал Обручев, бывший начальник штаба военного министерства; начальником тыла армии предположен генерал Анненков; тогда же предложили мне, на случай войны, занять место начальника железнодорожных сообщений, на что я согласился. В то время я был еще чрезвычайно молодым человеком ... В дело вмешался (как честный маклер) князь Бисмарк, который и устроил Берлинский конгресс. На этом Берлинском конгрессе был уничтожен Сан-Стефанский договор и вместо него явился Берлинский трактат ... Поэтому после Берлинского трактата все предположения о возможной войне с Австрией были откинуты, и назначение Барятинского главнокомандующим явилось чисто номинальным, не имевшим никаких последствии"74.
      Именно тогда Барятинский в полной мере ощутил свою бесполезность и беспомощность. Это окончательно сломило его, и он не смог больше сопротивляться своим недугам. Он уехал в Швейцарию, откуда уже не вернулся. Трагический конец наступил в конце февраля 1879 года. 25 числа Александра Ивановича Барятинского не стало. На родине на его смерть отозвалось всего несколько газет. Прах его был перевезен на родину и захоронен в родовом имении Барятинских - Ивановском (Марьино) Курской губернии.
      Примечания
      1. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 315. ИНСАРСКИЙ В. А. Записки. Т. 6. 1867. Очерк истории рода князей Барятинских, л. 184.
      2. La Grande Encyclopedic. Т. V, p. 420.
      3. ПЕТРОВ П. Н. История родов русского дворянства. В 2-х кн. Кн. 1. М. 1991, с. 57.
      4. Знаменитые россияне XVIII - XIX веков: Портреты и биографии. По изданию великого князя Николая Михайловича "Русские портреты XVIII и XIX столетий". СПб. 1996, с. 724.
      5. ФЕДОРОВ С. И. "Марьино" князей Барятинских. История усадьбы и ее владельцев. Курск. 1994, с. 23.
      6. ЗИССЕРМАН А. Л. Фельдмаршал князь А. И. Барятинский. В 3-х т. Т. 1. М. 1888. с. 4, 6, 9, 11.
      7. КОЛОМИЕЦ Л. Александр Барятинский. - Родина, 1994, N 3 - 4, с. 46.
      8. КУХАРУК А. Барятинский. - Родина, 2000, N 1 - 2, с. 116.
      9. ЩЕРБИНА Ф. А. История Кубанского казачьего войска. В 2-х т. Екатеринодар. 1910 - 1913. Т. 2, с. 298, 299, 306; Акты Кавказской Археографической комиссии (АКАК). В 12-ти т. Тифлис. 1868 - 1904. Т. 8, с. 750; Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 400, оп. 12, д. 6313, л. 26; л. 20об., 21.
      10. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. В 3-х т. Т. 1 (1849 - 1894). Таллинн. 1994, с. 34.
      11. АКАК, т. 9, с. 346.
      12. РОМАНОВСКИЙ Д. И. Генерал-фельдмаршал А. И. Барятинский и Кавказская война. - Русская старина, 1881, N 2, с. 268.
      13. РГВИА, ф. 400, оп. 12, д. 6313, л. 21об.
      14. АКАК, т. 10, с. 515.
      15. ПОКРОВСКИЙ Н. И. Кавказские войны и имамат Шамиля. М. 2000, с. 438.
      16. АКАК, т. 7, с. 537; т. 10, с. 546.
      17. БЛИЕВ М. М., ДЕГОЕВ В. В. Кавказская война. М. 1994, с. 532.
      18. Русский биографический словарь. Т. 2. Л. 1990, с. 232.
      19. Полное собрание законов Российской империи. 2-е издание (ПСЗ-2), т. 27, N 26740.
      20. РОМАНОВСКИЙ Д. И. ук. соч., с. 275.
      21. РГВИА, ф. 400, оп. 12, д. 6313, л. 22об.
      22. Отдел письменных источников Государственного исторического музея (ОПИ ГИМ), ф. 254, д, 274, л. 75 - 76.
      23. РГВИА. ВУА, д. 6661, ч. 1, л.1 - 6об; л. 39 - 46об; ОПИ ГИМ, ф. 254, д. 265, л. 65 - 67об.
      24. ОПИ ГИМ, ф. 254, д. 264, л. 4 - 47.
      25. ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч. Т. 2. с. 26 - 27.
      26. РГВИА, ф. 1268, оп. 9. 1858, д. 135; АКАК, т. XII, N 556, см. также ОЛЬШЕВСКИЙ М. Я. Кавказ и покорение Восточной его части, 1856 - 1861 гг. - Русская старина, 1880, N 2, с. 293 - 297.
      27. БОБРОВСКИЙ П. Император Александр (I и его первые шаги к покорению Кавказа. - Военный сборник, 1897, N 4, с. 211 - 214.
      28. ШИШКЕВИЧ М. И. Покорение Кавказа. Персидские и Кавказские войны. - История русской армии и флота. Т. 6, М. 1911, с. 99.
      29. ОР РНБ, ф. 608, Помяловский И. В. On. I, д. 2928, л. 107 - 109; АКАК, т. 12, с. 1035, 1039; The Politics of Autocracy. Letters of Alexander 11 to Bariatinskii 1857 - 1864. P. 1966, p. 105 (далее - Letters ...).
      30. АКАК, т. 12, с. 1063; ГАДЖИ-АЛИ. Сказание очевидца о Шамиле. Махачкала, 1995, с. 54.
      31. ЭСАДЗЕ С. С. Штурм Гуниба и пленение Шамиля. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Чечне и Дагестане. Тифлис. 1909, с. 186; Letters..., p. 121; РОМАНОВСКИЙ Д. И. ук. соч., с. 440.
      32. ШИШКЕВИЧ М. И. ук. соч., с. 101.
      33. ОР РНБ, ф. 161. Архив А. Е. Врангеля, д, 10,. л. 1. Копия; ЧИЧАГОВА М. Н. Шамиль на Кавказе и в России. М. 1990, с. 85; Letters ..., р. 129.
      34. ГАММЕР М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М. 1998, с. 385; ГАДЖИ-АЛИ. ук. соч., с. 58.
      35. Документальная история образования государства Российского. Т. 1. М. 1998, с. 611; Letters .... р. 130.
      36. МИЛЮТИН Д. Гуниб. Пленение Шамиля (9 - 28 августа 1859). - Родина, 2000, N 1 - 2, с. 125.
      37. САРАПУУ Я. Т. Кавказский вопрос во взглядах и деятельности Д. А. Милютина. - Вестник Московского университета. Серия "История", 1998, N 3, с. 86.
      38. МИЛЮТИН Д. А. ук. соч., с. 126.
      39. BLANCH L. The Sabres of Paradise. Lnd. 1960, p. 396 (Блаич Л. Сабли рая. Махачкала. 1991, с. 82).
      40. ЭСАДЗЕ С. С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Майкоп. 1993, с. 70.
      41. Letters .... р. 134.
      42. ЭСАДЗЕ С. С. Покорение Западного Кавказа, с. 70 - 71.
      43. ШАТОХИНА Л. В. Политика России на Северо-Западном Кавказе в 20 - 60-е гг. XIX в. Автореф. кандид. дис. М. 2000, с. 26.
      44. РГИА, ф. 1268, оп. 10. 1860, д. 40, л. 3 - 4; АКАК, т. 12, с. 58, 1009; ЭСАДЗЕ С. С. ук. соч., с. 76.
      45. ДРОЗДОВ И. Последняя война с горцами на Западном Кавказе. - Кавказский сборник. 1877. Т. 2, с. 388, 396, 415; ОПИ ГИМ, ф. 342, д. 7, л. 10 - 10об.
      46. АКАК, т. 12, с. 8.
      47. ИВАНЕНКО В. Н. Гражданское управление Закавказьем от присоединения Грузии до наместничества Великого Князя Михаила Николаевича. Тифлис, 1901, с. 436; АКАК, т. 12, с. 23 - 24; Национальные окраины Российской империи: становление и развитие системы управления. М. 1998, с. 303.
      48. Избранные документы Кавказского Комитета. Политика России на Северном Кавказе в 1860 - 70-е годы. Сборник Русского исторического общества. Т. 2(150). М. 2000, с. 175.
      49. ПСЗ-2, т. 32, N 32541; т. 33, N 33847; РГИА, ф. 1268, оп. 10, 1860, д. 40, л. 3 - 4; АКАК, т. 12, с. 58.
      50. АКАК, т. 12, с. 434 - 440; ПСЗ-2, т. 38, N 39345.
      51. АКАК, т. 12, с. 436 - 437.
      52. Там же, с. 434, 436.
      53. ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч. Т. 3, с. 52, 53.
      54. РГИА, ф. 1268, оп. 9. 1857, д. 413, л. 1; оп. 10. 1859, д. 168, л. 29 - 34; ПСЗ-2, т. 34, N 34982.
      555. ЭСАДЗЕ С. С. Историческая записка об управлении Кавказом. В 2-х т. Тифлис. 1907. Т. 1, с. 211.
      56. МИЛЮТИН Д. А. Воспоминания. 1860 - 1862. М. 1999, с. 121, 122, 123, 124, 136, 205, 408, 424; Letters ..., р. 143 - 144.
      57. ОПИ ГИМ, ф. 342, д. 7, л. 1 - 10об.
      58. ДУРОВ В. А. "Птица" вместо "джигита". Индивидуальные георгиевские награды. - Родина, 2000, N 1 - 2, с. 103.
      59. КОКОРЕВ В. А. Экономические провалы. По воспоминаниям с 1837 года. - Русский архив, 1887, N 4, с. 510 - 511.
      60. ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч., с. 226.
      61. МИЛЮТИН Д. А. Воспоминания, с. 266.
      62. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. Военные реформы 1860 - 1870 годов в России. М. 1952, с. 95, 118 - 119.
      63. ФАДЕЕВ Р. Вооруженные силы России. М. 1868, с. 244.
      64. ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч., с. 207.
      65. Пункты записки фельдмаршала и объяснения Военного Министерства (1869). - ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч. Т. 3, с. 209, 220, 216.
      66. КУЗНЕЦОВ О. В. Р. А. Фадеев: генерал и публицист. Волгоград. 1998, с. 37.
      67. ЗАЛЕСОВ Н. Г. Записки. - Русская старина. 1905, N 6, с. 517.
      68. Цит по: КУЗНЕЦОВ О. В. ук. соч., с. 39; АНАНЬИЧ Б. В., ГАНЕЛИН Р. Ш. Комментарий к "Воспоминаниям" С. Ю. Витте. - Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М. 1960, с. 515.
      69. Биржевые ведомости, 1871, N 1, 2, 5, 9, 12, 14; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 677, оп., д. 349, л. 1 - 89об.
      70. ЧЕРНУХА В. Г. Император Александр II и фельдмаршал князь Барятинский. - Россия в XIX - XX вв. Сборник статей к 70-летию со дня рождения Р. Ш. Ганелина. СПб. 1998, с. 116.
      71. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии. В 4-х т. М. 1993. Т. 2. с. 193 - 194, 195.
      72. ВАЛУЕВ П. А. Дневник. Т. 2. М. 1961, с. 321.
      73. ЗИССЕРМАН А. Л. ук. соч., с. 272.
      74. ВИТТЕ С. Ю. ук. соч., с. 37, 41.