Sign in to follow this  
Followers 0

Борисёнок Ю. А., Олейников Д. И. Михаил Александрович Бакунин

   (0 reviews)

Saygo

Борисёнок Ю. А., Олейников Д. И. Михаил Александрович Бакунин // Вопросы истории. - 1994. - № 3. - С. 55-76.

Споры вокруг личности Бакунина не утихают вот уже более полутора веков. Несмотря на то, что о нем написаны сотни монографий и статей (достаточно здесь назвать лишь таких его биографов, как М. Неттлау и Ю. М. Стеклов, В. П. Полонский и Б. И. Николаевский, Н. М. Пирумова)1, имя Бакунина до сих пор все еще крепко связано в массовом сознании с образом "анархиста" и "злейшего врага марксизма", погрязшего в "утонченной борьбе" против основоположников научного коммунизма. За рамками этой схемы десятилетиями оставалось все своеобразие личности, оставившей неповторимый след в истории Европы XIX века.

Bakunin_Nadar.jpg

"Года тысяча восемьсот четырнадцатого, майя осьмнадцатого, в Духов день, в пять часов с половиною пополудни родился наш Миша"2, - с этой записи в семейном месяцеслове начинается его биография. Семья Бакуниных была замечательным явлением общественной и культурной жизни России на протяжении всего минувшего века. Отец Михаила, Александр Михайлович, - высокообразованный человек, убежденный сторонник просветительских идей. Позднее Бакунин утверждал, что отец "с 1817 по 1825 год... состоял членом тайного "Северного общества"". Документальных подтверждений этому не найдено, но известно, что братья Александр и Михаил Муравьевы бывали в имении Бакуниных - селе Премухино Тверской губ. - и обсуждали там уставы "Союза спасения", а позднее и "Союза благоденствия"3. С того времени посаженный ими "дуб декабристов" стал достопримечательностью премухинского парка.

И в семействе своем А. М. Бакунин пытался воплотить дух Просвещения. В доме говорили на "пяти языках разных", много читали, учили детей музыке и рисованию. В год рождения Михаила отец написал памятку о воспитании детей, где подчеркнул, что он должен приобретать любовь своих детей "ласковым, дружеским и снисходительным обращением, искренностью", убеждать их в истине "советами, примерами, рассудком, а не отеческой властью"4. Даже в дни разлада с отцом Михаил признавал, что именно Александр Михайлович пробудил в детях чувство прекрасного, чувство добра, развил чувство достоинства и свободы, зажег искру любви к истине.

Из семейства Бакуниных выходят яркие личности. Трое младших братьев Михаила оставили заметный след в русской истории: активные деятели эпохи реформ 60-х годов Александр и Николай, неординарный философ Павел, чьей работой "Основы веры и знания" восхищался Л. Н. Толстой. Именно благодаря им, как писал П. М. Бицилли, Премухино "было чем-то вроде светской Оптиной пустыни, духовным центром, неумирающей идеальной величиной"5.

Петербургское артиллерийское училище, куда Михаил был зачислен 6 декабря 1829 г., считалось одним из лучших военно-учебных заведений России. Но Бакунин вспоминал: "До сих пор душа моя и воображение были чисты и девственны, они ничем не были еще замараны: в артиллерийском училище я вдруг узнал всю черную, мерзкую и грязную сторону жизни". Он пытался как-то вжиться в этот новый мир любовных приключений, постоянных долгов и искусной лжи, считавшейся среди юнкеров достоинством, но все это не вязалось с вынесенной из Премухина установкой "честно прожить и стать полезным моему отечеству и моим родным". Конфликт с реальностями города, затянутого в казенный мундир, разрастается: в развлечениях и удовольствиях большого света юноша находит ничтожность и "ужасающую пустоту".

Учился Бакунин неважно. Весной 1830 г. по успеваемости и прилежанию он был 29-м из 36, в списке "младшего офицерского класса" на основании третного экзамена 24 мая 1833 г. - 22-м из 31. Приказом начальника училища Бакунина, требующего "понуждения к наукам", следовало "от 6 до 9 часов оставлять в классах на субботу и воскресенье для лучшей аттестации". В начале 1834 г. Бакунин и еще 11 прапорщиков были отчислены из училища в армейскую артиллерию, ибо были признаны недостойными для продолжения обучения в старшем офицерском классе6.

"Брошенный в какой-то потерянной белорусской деревне с своим парком, Бакунин одичал, сделался совершенно нелюдимым, не исполнял службы и целые дни лежал в тулупе на своей постели". Эта картинка из "Былого и дум" А. И. Герцена вошла и в большинство жизнеописаний "великого бунтаря". На самом же деле 10 месяцев, проведенных им в Молодечно, Вильно и Картуз-Березе (июнь 1834 - март 1835 г.) во многом повлияли на его дальнейшую судьбу.

Примитивные развлечения армейских офицеров, замкнутые в треугольнике карты-вино- женщины, были не для Бакунина. Он принялся за самообразование - учил польский язык, увлеченно занимался историей, читал Лабрюйера, Руссо и Рылеева. В августе 1834 г. образуется небольшой кружок, где собирались молодые офицеры, увлеченные немецкой философией, и в частности шеллингианством. К изучению философии молодой прапорщик был основательно подготовлен, ибо уже в 1832 г. проштудировал работу Лагарпа "Лицей", которая содержит подробный очерк истории философии нового времени, в том числе систем Локка, Гельвеция, Кондильяка и Дидро.

Эти факты опровергают устоявшееся мнение, что до 1836 г. Бакунин ничего не читал и едва знал по-немецки, а Н. В. Станкевич якобы "понял его таланты и засадил за философию"7. "Философия есть такая наука, которой нельзя заниматься или не заниматься самовольно... принимаются за нее для того, чтобы удовлетворить главным вопросам жизни"8, - пишет Бакунин Станкевичу в 1835 г., в самом начале их знакомства.

У Бакунина складывается устойчивая неприязнь к николаевской действительности, следствием чего явился отказ в середине 30-х годов от военной, а затем и от гражданской службы. Бакунин на всю жизнь запомнил жестокие сцены насаждения православия среди белорусских крестьян-униатов: "Единоспасительное греко-православное вероисповедание, как известно, проповедовалось там с помощью картечи и массового избиения населения... я сам в качестве русского офицера был свидетелем этих кровавых обращений... - слава богу, только свидетелем"9.

В конце 1835 г. Бакунин столкнулся еще с одним проявлением борьбы за единомыслие. Его друг, будущий писатель В. А. Соллогуб, в качестве чиновника по особым поручениям разъезжал по Тверской губ. с целью сбора сведений "о духе учения раскольников, направлении их образа мыслей и в особенности... не проявляется ли в учении раскольников Прозелитизма". Бакунин совершил с ним одну поездку, но когда ему предложили место такого чиновника, он отказался. Отказался и уехал в январе 1836 г. в Москву, к друзьям. Отец "не понимал, почему его Миша, которому так тепло было дома, их так своевольно и неожиданно покинул... и послал ему в погоню шубу и пирогов на дорогу"10.

А его Миша, убедившись, что вся действительность николаевской империи - от глухих местечек Белоруссии до столичных салонов - пропитана злом и несправедливостью, пришел к выводу, что служить на благо такой России порядочному человеку невозможно. Свое будущее он видел в кругу единомышленников, а материальные средства надеялся добывать уроками математики и публикациями в журналах. (Последнее свое намерение Бакунин так и не осуществил. Отец ежегодно высылал ему до 1500 рублей.)

Со Станкевичем и его друзьями Бакунина объединяло "большей частью отрицательное" воззрение на жизнь и на мир при жажде деятельности на благо отчизны и всего человечества. Он быстро завоевал в кружке авторитет. В мае 1836 г. Станкевич рекомендовал журналу "Телескоп" "из людей образованных" в первую очередь Бакунина, как потенциального автора статьи о Гегеле. Большинство будущих гегельянцев, вышедших из кружка Станкевича, признавали своим учителем именно Бакунина. "Много, много мыслей услышал от тебя первого - ты не навязывал мне свой авторитет, его наложило на меня могущество твоей мысли, бесконечность твоего созерцания. Много я теперь понимаю глубоко и понимаю через тебя", - признавался В. Г. Белинский в своих письмах Бакунину. "Через тебя первого, - писал ему В. П. Боткин, - узнал я те идеи, от которых спала повязка с глаз моих и я вошел в свободную сферу бытия, где в первый раз свободно и легко вздохнул дух мой, утомленный... всяческими сомнениями"11.

Еще до того как окунуться в сложные философские построения Гегеля, Бакунин пережил период страстного увлечения философией И. Г. Фихте. В течение 1836 г. он изучил почти все основные труды немецкого мыслителя и перевел для журнала "Телескоп" его лекции "О назначении ученых". Сочинения Фихте привлекли Бакунина ясностью изложения и тем, что в них он нашел немало идей, к которым уже пришел самостоятельно. "Назначение человека, - считал Бакунин, - не страдать, скрестя руки, на земле, чтобы заслужить легендарный рай. Его назначение скорее заключается в том, чтобы перенести небо, бога, которого он носит в себе, на нашу землю... поднять землю до неба". Поскольку же, по Фихте, "человек назначен для общества и должен жить в обществе", Бакунин пришел к выводу, что человечество стремится к созданию общества всесторонне развитых личностей. У Фихте же Бакунин встретил идею о том, что государство преходяще и стремится к своему собственному уничтожению и что "до тех пор, пока не наступит это время, мы, в общем-то, не настоящие люди".

После публикации "Философского письма" П. Я. Чаадаева начались репрессии против редакции "Телескопа". Когда Белинскому угрожали арест и ссылка, именно Бакунин пытается организовать его выезд за границу в качестве учителя при каком-нибудь дворянском семействе. В начале 1836 г. Бакунин, как и другие члены кружка Станкевича, неоднократно посещает в Москве поляков, ссылаемых в Сибирь "за политические преступления"12.

Примечательна и дружба Бакунина с Чаадаевым, начавшаяся в 1836 г., когда оба какое-то врем", жили в доме Левашевых. "Знаменитый друг мой", - пишет Михаил братьям о Чаадаеве в 1839 г., когда, по словам Герцена, "знакомство с ним могло только компрометировать человека в глазах правительствующей полиции". В 50-е годы, когда Бакунин сидел в Петропавловской крепости, Чаадаев сказал о нем шефу жандармов А. Ф. Орлову: "Мой воспитанник". "Нечего сказать, хорош у тебя воспитанник, - отвечал Орлов, - и делу же ты его выучил"13.

После отъезда Станкевича за границу (август 1837 г.) Бакунин и Белинский оказались в центре круга единомышленников. В 1838 г. Белинскому было предложено редактировать журнал "Московский наблюдатель", вокруг которого и объединились молодые русские гегельянцы: К. С. Аксаков, М. А. Бакунин, В. П. Боткин, А. П. Ефремов, М. Н. Катков, И. П. Клюшников, А. В. Кольцов, П. Я. Петров. Бакунин активно участвовал в организации новой редакции журнала и написал программную статью, открывшую первый его номер, - "Предисловие к гимназическим речам Гегеля". Сами "Гимназические речи" в переводе Бакунина стали первым произведением великого немецкого философа, появившимся на русском языке.

Вокруг "Предисловия" в течение полутора веков не утихают споры: что кроется за выдвинутым в нем призывом оставить "пустую и бессмысленную болтовню" и "сродниться с прекрасною русскою действительностью". Тогда взгляды Бакунина значительно отличались от оправдывавших самодержавие воззрений Белинского (статьи последнего о "Бородинской годовщине" В. А. Жуковского и "Очерках Бородинского сражения" Ф. Н. Глинки). "Бакунин первый восстал против них", - свидетельствует Т. Н. Грановский, восстал, ибо по-иному понимал гегелевский термин "действительность", разделяя действительность "в истинном... смысле этого слова" и "в смысле Белинского". Как указывал сам Белинский, "учитель мой (Бакунин. - Авт. ) возмутился духом, увидев слишком скорые и слишком сочные плоды своего учения, хотел меня остановить, но поздно, я уже сорвался с цепи и побежал благим матом"14.

"Антидиссертации", которые писал Бакунин против "диссертаций о действительности" Белинского, не дошли до нас, но его позиция в спорах с "неистовым Виссарионом" ясна. "Молодую Германию" Бакунин критикует за то, что "она хотела переделать свое умное отечество по своим детским фантазиям". Для того чтобы изменить мир, считал он, нужно сначала познать его: "Время внешней деятельности для меня еще не пришло и... если бы оно и пришло, я не знал бы, что делать". Этот период Бакунин позднее определит как "время теории" или "период болезненного самопознания и самооплевывания". Пользуясь типологией И. С. Тургенева, можно сказать, что Бакунин и его друзья были в 30-е годы XIX в. поколением Гамлетов, пришедшим на смену декабристскому поколению Дон-Кихотов. Только в 1843 г. в Швейцарии Бакунин окончательно поймет: "Слава богу, время теории прошло... заря нового мира уже осеняет нас"15. К тому времени он уже решит не возвращаться в Россию.

Последний год перед отъездом Бакунина за границу (1839 - 1840 гг.) отмечен двумя важными событиями в его жизни - ожесточенными дискуссиями со славянофилами и сближением с Герценом. Споры со славянофилами прежде всего с А. С. Хомяковым, велись по двум направлениям - философскому и общественному. В философии Хомяков отстаивал приоритет веры над знанием, а идеал России видел в допетровской, не испорченной Западом Руси, когда, по его мнению, там были и культура, и грамотность, и равенство сословий, а крепостного права не было. Бакунин же говорил о необратимости движения вперед, к новой форме социальной гармонии. Герцен и А. И. Кошелев вспоминали, что жаркие споры начинались по вечерам и заканчивались "в три, четыре, даже в пятом и шестом часу ночи или утра".

"Бакунин мог... спорить без устали с утра до вечера, не теряя ни диалектической силы разговора, ни страстной силы убеждения"16. Он стал одним из лидеров московских западников, которых объединяли гегелевская философия, негативное отношение к николаевской России и вера в прогрессивное развитие страны через отмену крепостного права и восприятие лучших сторон западноевропейского общества. Пропаганда идей Гегеля в русском обществе вызвала в 1840 г. большой интерес к ним. В Москве дамы говорили об истории и философии "с цитатами", на Кавказе, под пулями горцев, декабрист В. Н. Лихарев спорил о Канте и Гегеле с ровесником Бакунина М. Ю. Лермонтовым. Сам Бакунин стал к тому времени, по оценке Герцена, "N 1 среди молодежи гегельской" и, по-видимому, его уже тогда можно считать левым гегельянцем, учитывая либерализм политических взглядов и критическое отношение к существующей монархии и консервативному гегельянству17.

Не могло пройти бесследно и знакомство Бакунина, читателя Л. Фейербаха и "Галльских ежегодников" А. Руге, с Герценом, сторонником идей социализма "на манер французских мыслителей, вроде Пьера Леру". "Мы провели вместе год, - вспоминал Герцен. - Бакунин все более побуждал меня к изучению Гегеля; я же пытался внести в его суровую науку побольше революционных элементов". Шел процесс взаимовлияния и взаимообогащения. Бакунин писал Герцену в апреле 1840 г.: "Хоть наше знакомство началось и недавно, мне нужно было немного времени для того, чтобы полюбить тебя от души,.. сознать, что в наших духовных и задушевных стремлениях много общего"18.

Еще в 1836 г. по примеру Станкевича, Грановского и других своих друзей Бакунин задумал поехать учиться в Берлин. Хлопоты его по изысканию средств и получению разрешения на выезд увенчались успехом, и в дождливый полдень 30 июня 1840 г. Герцен проводил из Кронштадта большой любекский пароход, увозивший Бакунина в Германию.

В Берлинском университете Михаил смог сравнить свои знания с уровнем лучших немецких философов. Известный логик К. Вердер "с восторгом принял" "некоторые новые мысли" Бакунина о началах философии. О лекциях же Ф. В. Шеллинга, ожидавшихся с нетерпением, Бакунин отозвался сухо: "Очень интересно, но довольно незначительно, ничего говорящего сердцу"19. Чего ждал Бакунин от философии в начале 40-х годов XIX в., видно из его высказывания в "Государственности и анархии": "В 30-х-40-х годах полагали, что когда наступит опять пора для революционного действия, то доктора школы Гегеля оставят далеко позади за собой самых смелых деятелей 90-х годов и удивят мир своим логическим, беспощадным революционаризмом. Так думали потому, что философская мысль, выработанная Гегелем и доведенная до самых крайних результатов его учениками, действительно, была полнее, всестороннее и глубже мысли Вольтера и Руссо, имевших влияние на развитие и исход Французской революции".

Руге писал в 1842 г., что "Бакунин - очень образованный человек и обладает крупным философским талантом"20. Именно в "Немецком ежегоднике" Руге и появилась в октябре 1842 г. первая политическая статья Бакунина (под псевдонимом Жюль Элизар) - "Реакция в Германии". Применив гегелевскую идею о борьбе противоположностей к политическому положению Германии, Бакунин показал две борющиеся стороны - правящую консервативную партию и пока слабую демократическую; суть деятельности демократов - отрицание сложившегося порядка вещей и стремление добиться его перемены. Статью венчала знаменитая фраза, ставшая для Бакунина девизом на многие годы: "Дайте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечносозидающий источник всяческой жизни. Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!" Русские друзья Бакунина - Белинский, Боткин, Герцен - восторженно приняли этот "громкий, открытый, торжественный возглас демократической партии, полный сил, твердый в обладании симпатий в настоящем и всего мира в будущем"21.

В статье "Коммунизм" (1843 г.) Бакунин отмежевывается от воззрений утопических коммунистов: "Мы... считаем коммунизм весьма важным и в высшей степени опасным явлением. Мы раз навсегда заявляем, что мы лично - не коммунисты, и что у нас... мало охоты... жить в обществе, устроенном по плану Вейтлинга. Это не свободное общество, не действительно живое объединение свободных людей, а невыносимое принуждение, насилием сплоченное стадо животных, преследующих исключительно материальные цели и ничего не знающих о духовной стороне жизни и о доставляемых ею высоких наслаждениях"22. Неприязнь Бакунина к метафизическим построениям будущего общества основывалась на его философских знаниях и с 40-х годов XIX в. легла в основу его критических выступлений против регламентации будущего свободного братства людей.

В сентябре 1843 г. министр иностранных дел России К. В. Нессельроде передал шефу жандармов А. Х. Бенкендорфу информацию о причастности Бакунина к деятельности революционеров в Швейцарии. Бенкендорф попытался вернуть его в Россию, пригрозив строгим наказанием. Разысканный российским посольством в Швейцарии "отставной прапорщик" расписался в том, что с требованиями правительства ознакомился, но не возвратился на родину, а в феврале 1844 г. уехал в Бельгию. Правительствующий Сенат объявил его виновным в "сношениях с обществом злонамеренных людей и в ослушании вызову правительства и высочайшей воле" и постановил: "Лишить его чина и дворянского достоинства и сослать, в случае явки в Россию, в Сибирь на каторжную работу, а принадлежащее тому имение, буде окажется, взять в секвестр". Однако за два месяца до того, как Николай I наложил на это решение резолюцию "быть по сему", Бакунин уже знал об этих санкциях и писал немецкому демократу Р. Зольгеру: "У меня дурной вкус, и я Париж предпочитаю Сибири".

Переход на положение политического эмигранта толкнул его к установлению контактов с польской революционной эмиграцией. Встреча со знаменитым историком, одним из руководителей восстания 1830 - 1831 гг. И. Лелевелем в Брюсселе летом 1844 г. стала своеобразной вехой в биографии Бакунина. Он перевел на русский язык лелевелевское "Воззвание к русским" (1832 г.) и с этого времени стал твердым приверженцем идеи русско-польского революционного союза. Правда, в 1844 - 1845 гг. его отношения с поляками не были законспирированы и не выходили за пределы искренних революционных симпатий.

Положение меняется в конце марта 1846 г., когда Бакунин направляется в Версаль для переговоров с руководством Польского демократического общества (ПДО). Политические взгляды Бакунина и руководства самой влиятельной организации польских демократов во многом совпадали, но обстановка, сложившаяся после поражения Краковского восстания 1846 г., не позволяла сразу предпринять какие-либо практические шаги. Однако Бакунин использует любую возможность для совместных действий с польскими революционерами, отдавая предпочтение деятелям левого крыла эмиграции. Как заявляет он в письме к Л. Фохт от 5 августа 1847 г.: "Я живу только с поляками и всецело бросился в польско- русское движение"23.

Среди его друзей стоит выделить такого деятеля польского общественного движения, как В. Дзвонковский. Он имел богатейшие связи среди конспираторов во всех польских землях, активно контактировал с ведущими эмигрантскими группировками. После исключения из ПДО в августе 1847 г. Дзвонковский и его товарищи М. Лемпицкий, С. Тхожевский, К. Рогавский, Ю. Чарновский, А. Фредро тесно сошлись с Бакуниным. При контактах Бакунина с руководимым Дзвонковским Национальным союзом в эмиграции четко проявилось бакунинское пристрастие ко всякого рода тайным обществам с участием особо доверенных лиц. Их объединяло многое: среди поляков Дзвонковский слыл убежденным сторонником максимального ускорения революционных приготовлений24.

Знаменитая парижская речь Бакунина 29 ноября 1847 г. на митинге в честь годовщины польского восстания 1830 г. явилась результатом его напряженных поисков революционного дела. Правительство Гизо по предложению российского посла Н. Д. Киселева уже через 10 дней выслало опасного смутьяна за пределы Франции. Страстный призыв Бакунина произвел сильное впечатление не только на поляков, но и на многих радикально настроенных французов.

Двухмесячное вынужденное пребывание в Брюсселе не остудило революционного пыла Бакунина. Революция 1848 г. во Франции захватила его. Примчавшись в Париж, он жадно впитывает "упоительную революционную атмосферу", переживая время "духовного пьянства". Но и в этот романтический период он не забывает об участии в польском движении; Сдерживало извечное эмигрантское безденежье Бакунина. Выручили демократически настроенные члены Временного правительства Франции (Ф. Флокон, Луи Блан, А. Альбер, А. О. Ледрю-Роллен), которые с санкции Централизации ПДО ссудили ему 2 тыс. франков для поездки на Познанщину, "чтоб действовать вместе с польскими патриотами". Свои действия Бакунин координировал с Дзвонковским, который в 1848 - 1850 гг. возглавлял вроцлавскую агентуру по переброске оружия и литературы в различные части разделенной Польши.

После недолгого пребывания во Франкфурте-на-Майне и Кельне Бакунин попал под опеку берлинского полицай-президента Л. Минутоли. В итоге вместо Познани русский революционер очутился во Вроцлаве, где 5 - 8 мая 1848 г. проходил съезд с участием представителей различных польских земель. Интересы Королевства Польского, более всего интересовавшего Бакунина, там представляли Дзвонковский и эмиссар варшавской "Организации 1848 г." В. Клопфлейш. В своих показаниях перед царским судом последний заявил о существовании связей между Централизацией ПДО и русской революционной организацией, посланец которой вел переговоры в Версале25. Все это очень похоже на бакунинскую мистификацию.

Романтический порыв Бакунина не дал в первые месяцы революции реальных результатов. Ставка только на поляков оказалась ошибочной. К тому же положение Бакунина усугубилось из-за обвинений в его адрес как "агента русского правительства". В своей "Исповеди" он делает акцент на последствиях такого рода слухов, исходивших, по его мнению, главным образом от польских эмигрантов. В то же время среди польских "друзей" III Отделения существовал спрос на известия о "преступных замыслах государственного преступника отставного прапорщика Бакунина". С их легкой руки, летом и осенью 1848 г. царизм был серьезно озабочен поисками якобы подосланных Бакуниным для убийства Николая I братьев Выховских. "С обеих сторон мне стало тесно: в глазах правительства я был злодеем, замышлявшим цареубийство, в глазах публики - подлым шпионом", - признается Бакунин в "Исповеди"26.

В годы первой эмиграции Бакунин выдвинул крайне радикальную политическую программу, отличавшуюся оптимизмом и всеохватностью. Многие положения выработанной им позднее анархической теории восходят к "разрушительной романтике" тех лет. Бакунин четко определяет свое место: он - революционер, и восстание в России против николаевского деспотизма является приоритетной целью его деятельности. Он твердо высказывается в защиту демократических принципов: "Я держусь того мнения, что для несчастных и угнетенных стран, как Россия и Польша, нет другого спасения, кроме демократии". Главной движущей силой надвигающейся революции Бакунин считает крестьянство - "огромную массу" тех, "которые уже не ждут воли от царя, и восстания которых, с каждым днем учащающиеся, показывают, что они устали ждать".

Существенную роль Бакунин отводил армии - тем же крестьянам, "в кандалах доставляемых в свои полки, где они обречены в течение 20 лет... на адское существование, на ежедневные истязания, на изнурительный непосильный труд и голодное существование". "Ни одна армия в мире... не может быть легче деморализована, чем русская", - пишет Бакунин в статье "Русские дела". Угнетение крестьянства явилось, по его мнению, "фундаментом рабства дворян". Бакунин выделяет при этом слой недовольной дворянской молодежи. Они жадно впитывают достижения западноевропейской свободолюбивой мысли и "всеми силами стараются приблизиться к народу, потому что они отделены от него пропастью".

В речи на митинге 29 ноября 1847 г. Бакунин назвал также "многочисленный промежуточный класс населения, состоящий из весьма разнородных элементов, класс беспокойный и буйный, готовый со всею страстью броситься в водоворот первого же революционного движения". Вероятнее всего, он имел здесь в виду разночинную интеллигенцию. Так что взгляды его конца 40-х годов XIX в. перекликаются с его более поздними работами, послужившими базой для народнического движения. Их объединяет твердое убеждение в готовности народа к революции, предполагающее легкость сокрушения самодержавных устоев.

Русский государственный организм - "грандиозная, обдуманная и научная... организация беззакония, варварства и грабежа" - хотя и искусно скомпонован, но представляет собой по мысли Бакунина, оплот "величайшей дезорганизации", анархии, делающий невозможными любые реформы. Результатом этого является "бесконечное озлобление народа" против бюрократии, которое далеко превосходит его ненависть к дворянству; чиновничество при этом становится "могучим орудием революции"27.

В 40-е годы XIX в. бакунинская программа решения национального вопроса исходит из признания права каждого народа не независимое развитие, что не исключает объединения родственных народов в рамках федеративных образований на основе принципов свободы, равенства, невмешательства во внутренние дела других членов федерации. Земли Украины, Литвы, "Белоруссии со Смоленском" после победы революции будут, по его мнению, иметь право на автономное развитие, исключающее всякий диктат со стороны России и Польши.

Бакунин предлагает славянству сбросить с себя "чуждое иго" четырех монархий (Австрийской, Прусской, Российской и Турецкой. - Авт.) и основать на руинах прежней "государственной политики" свободный союз. Власть в рамках федерации должна принадлежать Славянскому Совету, следящему за недопущением внутренних братоубийственных войн между славянами, распоряжающемуся вооруженными силами, заключающему союзы с другими народами. Федерация основывается на принципах абсолютной свободы, отмены сословий, привилегий аристократов и дворян, отсутствия каких-либо преимуществ одного славянского народа над другим или славянских народов над неславянскими. Конечной целью преобразований будет единение славянской федерации с другими народами в рамках "всеобщей федерации европейских республик".

Идея славянской федерации при этом не имеет характера отрицания государства. Напротив, Бакунин выступал тогда решительным сторонником диктаторской власти, не имеющей ничего общего с парламентаризмом, конституционными формами и "эквилибром властей". Задачей этой диктатуры являлось "возвышение и просвещение народных масс", причем она должна стремиться к тому, чтобы "сделать свое существование как можно скорее ненужным, имея в виду только свободу, возмужалость и постепенную самостоятельность народа". В этом ее отличие от монархической формы правления. Бакунинское понимание сущности диктаторской власти предполагает окружение диктатора "единомыслящими", которые должны помогать ему советами и "вольным содействием", и в то же время эта власть никем и ничем не ограничена.

В статье "Демократический панславизм" Ф. Энгельс, как известно, резко осудил национальную программу Бакунина и его первое "Воззвание к славянам"28, и эта критика повторялась во множестве работ, авторы которых обвиняли Бакунина в "национализме"29. Термин "панславизм" в 40-е годы XIX в. был широко распространен в Западной Европе, обозначая прежде всего предполагаемую опасность, исходящую от николаевской России и направленную против немцев и венгров. Но, как отметил В. К. Волков, этот термин "не соответствовал существовавшим тогда в России идейным и политическим течениям, носил ярко выраженный превентивный, спекулятивный характер и был использован для борьбы с национальным движением славянских народов"30. Так что расхожее представление о "панславизме" Бакунина и его "революционном характере" является научно несостоятельным.

Идеи Бакунина не встретили поддержки как среди участников Славянского съезда в Праге (1 - 12 июня 1848 г.), так и позднее. К тому же революции во Франции и остальной Европе развивались отнюдь не по сценарию радикальной демократии. Несмотря на значительные усилия, принять участие в масштабном революционном выступлении Бакунину так и не удалось. Пражское восстание в середине июня стало наглядным примером этого. Бакунин не играл в нем руководящей роли, "отправляя службу волонтера". Событие это оказалось для него в достаточной степени неожиданным: в "Исповеди" Бакунин пишет, что "напоследок советовал студентам и другим участвовавшим свергнуть ратушу, которая вела тайные переговоры с князем Виндишгрецом, и посадить на ее место военный комитет с диктаторской властью; моему совету хотели было последовать, но поздно: Прага капитулировала"31.

Летом 1848 г. противоречие между революционными планами Бакунина и сложившейся в Европе обстановкой продолжает нарастать. Не последнюю роль тут сыграла и новая вспышка клеветы в его адрес, тон которой задала "Новая Рейнская газета" К. Маркса. 6 июля 1848 г. там была напечатана корреспонденция Г. Эвербека из Парижа, в которой со ссылкой на Жорж Санд Бакунин был объявлен русским шпионом. Публикация этой грязной стряпни не только частично парализовала бакунинскую революционную деятельность, но (и это главное) сыграла зловещую роль в развитии его отношений с Марксом. Внешнее их примирение в конце августа 1848 г. в Берлине не смогло устранить взаимную неприязнь.

"Пригвожденный к Берлину безденежьем" (лето-1848" г.) Бакунин тяжело переживает невозможность хоть как-то практически помочь революционной волне, прокатившейся по Европе: "Я сделался зол, нелюдим, сделался фанатиком и весь как бы превратился в одну революционную мысль и страсть разрушения". Осенью того же года "русского бунтовщика" поочередно изгоняют из Берлина, Вроцлава, Дрездена, после чего он на два с половиной месяца поселяется в известном своим либеральным режимом Ангальт-Кэтене. Ю. М. Стеклов, доверившись "Исповеди", утверждал, что здесь "отставной прапорщик" охотился с друзьями на зайцев, а также часами беседовал с ними за стаканом вина в уединенном лесном домике. "Отдыхая, Бакунин понемногу занимался конспирациями, особенно с чехами, и писал свое "Воззвание к славянам"32. В действительности им была развернута интенсивная деятельность по подготовке нового восстания с участием демократически настроенных чехов, немцев, поляков и др. Центром будущего выступления должны были стать чешские земли. В конце марта 1849 г. Бакунин побывал в Праге, где убедился: "Все готовились, но мало приготовили". Но это не уменьшило его оптимизма: перспективы восстания он нашел более чем успешными. Надежды эти укрепила встреча с эмиссаром ПДО А. Кшижановским, который находился в середине марта в Дрездене. Была достигнута договоренность о совместных действиях по подготовке "чешского возмущения". После консультаций с руководством демократов Кшижановский и старый знакомый Бакунина В. Хельтман прибыли в саксонскую столицу.

3 мая здесь вспыхнуло восстание, ставшее апогеем революционной деятельности Бакунина в 40-х годах XIX века. После недолгих раздумий он примкнул к повстанцам. Вместе с поляками он составил, по выражению Стеклова, "нечто вроде Реввоенсовета" при Временном правительстве. Был составлен и напечатан регламент для сражающихся на баррикадах. В актах следствия сохранилось распоряжение одного из членов Временного правительства, С. Э. Чирнера: "Гражданин Бакунин уполномочивается Временным правительством отдавать все признаваемые им нужными распоряжения по связанным с командою вопросам".

Штаб восстания, заседавший за "жестяным экраном" в комнате Временного правительства, действовал энергично, но соотношение сил восставших и наступающих пруссаков было неравным. Проанализировав обстановку, Хельтман и Кшижановский 6 мая покинули Дрезден. Бакунин и член Временного правительства О. Л. Гейбнер стойко держались до конца: "Пытаясь восстановить порядок и спасти погибающую и видимо погубленную революцию, не спал, не ел, ни пил, даже не курил, сбился изо всех сил и не мог отлучиться ни на минуту из комнаты правительства"33. До последнего момента Бакунин надеялся на успешное восстание в Праге, намереваясь организовать отступление в Северную Чехию. Но этот замысел не удался. Дрезденское восстание, а за ним и германская революция потерпели поражение. Покинувшие Дрезден Бакунин и Гейбнер 10 мая были схвачены в Хемнице.

Начался труднейший период в жизни Бакунина, когда в течение более 12 лет он находился вне революционного движения. Две недели в дрезденской крепости, три месяца в кавалерийской казарме, а с 28 августа 1849 г. в крепости Кенигштайн, бывшей в период восстания прибежищем перепуганного саксонского монарха. "У меня очень теплая и уютная комната, много света, и я вижу в окно кусок неба", - писал Бакунин Матильде Рейхель. Он занимается английским, читает Шекспира, заново постигает математику. Его привлекают Лагранж и Лаплас, таблицы логарифмов Лаланда "и еще Коши и Ампер о дифференциальном и интегральном исчислении". Ему разрешались также прогулки на цепи между двумя конвоирами.

14 января 1850 г. саксонский суд приговорил Бакунина к смертной казни. Только в июне она была заменена "пожизненным заключением 2-го класса". А 13 июля 1850 г. саксонские власти выдали Бакунина Австрии. Условия заключения в Праге и Ольмюце были куда строже - австрийское правительство, по словам Стеклова, "имело на него "большой зуб"" из-за участия в Пражском восстании 1848 г. и в подготовке нового возмущения в чешских землях. В Ольмюце узник провел несколько месяцев, прикованный цепью к стене.

15 мая 1851 г. он был вторично приговорен к смертной казни. Правда, и на этот раз она была заменена пожизненным заключением. Впрочем, австрийские власти придумали наказание пострашнее: его выдали царскому правительству. Через несколько дней "отставного прапорщика" доставили в Краков, и 11 мая (ст. ст.) Бакунин к нескрываемому удовлетворению полицейско-бюрократической верхушки России и лично Николая I был препровожден в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Здесь в июле - августе 1851 г. была написана "Исповедь". Она была опубликована В. П. Полонским только в 1921 году. С тех пор не утихает полемика по поводу этого поступка Бакунина. Большинство авторов оценивает "Исповедь" с позиций революционной морали конца прошлого века. При таком подходе Бакунин предстает автором "позорящей его революционную, да и человеческую честь покаянной "Исповеди""34. "Духовный мазохизм", "горячая любовь к царю", - так аттестуется "Исповедь" в книге Ж. Дюкло. Солидарен с известным французским коммунистом и А. И. Солженицын: "Бакунин в "Исповеди" униженно самооплевывался перед Николаем I и тем избежал смертной казни. Ничтожность духа? Или революционная хитрость?"35.

Пора, однако, от бесплодного морализаторства перейти к конкретным, взвешенным оценкам "Исповеди" Бакунина. В условиях дворянской революционности сам факт такого его обращения к царю не явился чем-то особенным. М. И. Михайлов справедливо ставит в один ряд с "Исповедью" обращения А. И. Герцена к Л. В. Дубельту и П. Я. Чаадаева к А. Ф. Орлову. 26 декабря 1851 г. председатель Государственного совета А. И. Чернышев по прочтении "Исповеди" заключил: "Я нашел полное сходство между Исповедью и показаниями Пестеля печальной памяти, данными в 1825 году". Сам Бакунин резонно заметил, что "при открытом судопроизводстве я должен был выдержать свою роль до конца"36.

Создавшееся положение не оставляло ему других возможностей для продолжения революционной карьеры даже в отдаленной перспективе. Ведь III Отделению были известны как материалы саксонского и австрийского следствий, так и другие подробности его европейской деятельности. Скрывать их не имело смысла. Бакунин искусно приправил известные факты антинемецкими выпадами, исказил свои истинные убеждения в угодном царю ключе. Там же, где дело касалось его отношений с поляками и прочих неизвестных по агентурным данным сюжетов, он промолчал. Принимать на веру какие-либо положения "Исповеди" можно лишь после тщательной проверки, не поддаваясь бакунинской мистификации.

Заточение в Алексеевском равелине, а с марта 1854 г. - в Шлиссельбурге дорого обошлось Бакунину. У него выпали все зубы, еще страшнее было "влачить жизнь без цели, без надежды, без интереса". Но даже в самые тяжкие дни для него остается "один только интерес, один предмет поклонения и веры" - революционная борьба. В феврале 1854 г. при свидании с сестрой Татьяной он тайком передает ей три письма для родных, из которых следует, что его жизненные установки остаются прежними. Тюрьма "нисколько не изменила моих убеждений, напротив, она сделала их еще более пламенными, более решительными, более безусловными, чем прежде, и отныне все, что остается мне в жизни, сводится к одному слову: свобода"37.

После смерти Николая I в 1855 г. премухинское семейство стало энергично хлопотать об облегчении участи своего Мишеля: "Нелегко далось моим освобождение меня из крепости. Государь с упорством барана отбил несколько приступов". Наконец, 7 февраля 1857 г. шеф жандармов В. А. Долгоруков приказал сообщить Бакунину, что "он может писать государю императору". Александру II требовалось раскаяние узника, и он его получил. Прошение было составлено в самых верноподданнических выражениях и привело к замене заточения в крепости поселением в Сибири38.

Период 1857 - 1861 гг. был промежуточным, проходным в жизни Бакунина39. Вначале его доставляют в Томск. 5 октября 1858 г., при содействии состоявшего с ним в дальнем родстве генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева-Амурского, Бакунин женился на 18-летней дочери "белорусского дворянина" Антонии Квятковской. В марте 1859 г. при поддержке того же влиятельного лица он добился разрешения на переезд в Иркутск. Надежды на побег, достаточно серьезные в период томской ссылки, на время сменились упованиями на легальные пути освобождения. Но даже Муравьев-Амурский, после подписания Айгунского договора с Китаем пользовавшийся влиянием при дворе, не смог выпросить у царя прощения для Бакунина.

Он уже ничем не напоминал революционера, приводившего в ожесточение правительства и полицию разных стран. Постоянные конфликты со ссыльными, особенно с поляками, и М. В. Петрашевским ("свиньей с человеческой головой", по аттестации Бакунина). Наивный, провинциальный демократизм взглядов в сочетании с безысходной тоской, еще более усилившейся после отставки Муравьева в начале 1861 года. Но уже летом этого года Бакунин, убедившись в тщетности попыток вырваться из Сибири легально, осуществил дерзкий побег. К декабрю он появляется в Лондоне, проделав путь через Японию, Сан-Франциско, Панаму и Нью-Йорк.

Существуют многочисленные версии того, как Бакунину удалось осуществить это предприятие40. Успех его нельзя объяснить чистой случайностью, как это представлено в официальных документах. Четко прослеживается реальная сторона действий Бакунина - их продуманность, оправданный риск, использование человеческих слабостей окружающих людей, умение находить помощников даже во враждебной среде. Местная администрация старалась всячески запутать разбирательство дела о побеге "государственного преступника", чтобы снять с себя ответственность за проявленное разгильдяйство.

По версии А. В. Буркова, Бакунин, приехав 2 июля в Николаевск-на-Амуре, сумел привлечь к реализации своего плана чиновника В. К. Бодиско, правителя канцелярии Хитрово и делопроизводителя Филипеуса, а также некоторых местных купцов. Утром 7 июля на клипере "Стрелок" под присмотром помощника исправника Бакунин отплыл в Де-Кастри. Здесь 12 или 13 июля он тайно проникает на американское судно "Горизонт". Ссылаясь на воспоминания купца Розенберга в передаче капитана де Ливрона, Бурков полагает, что Бакунин на глазах своего соглядатая намеренно сорвался со шторм-трапа и упал в воду, после чего нырнул под киль судна и выплыл на другой его стороне, где "утонувшего" подняли на борт и спрятали в трюме41.

Как бы там ни было, но к Рождеству Бакунин оказался в Лондоне в обществе издателей "Колокола". Многолетняя оторванность от революционного движения оказала самое серьезное воздействие на Бакунина. Он в значительной степени отошел от своих воззрений периода первой эмиграции, и прежде всего в области национальной. Но главное в его политической программе осталось: русская революция, требование "хлопской Польши", право наций на самоопределение, славянская федерация. Теперь Бакунин полагал, что добьется большего успеха в славянских кругах, если попытается максимально приблизить свои взгляды к идеям, имевшим тогда широкое хождение. Этим можно объяснить и лозунг Земского собора, и предложение Александру II сделаться "земским царем".

"Революция сверху", ставка на либерализацию режима появились в бакунинской программе под впечатлением от сибирской жизни и общения с Муравьевым. Правда, подобная тактическая линия была для Бакунин всего лишь временным явлением. Его снова увлекает революционная работа. Он с головой уходит в подпольные действия поляков, чехов, опять возлагает надежды на революционный дух старообрядцев. Репутация его в революционных кругах достаточно прочна: с ним охотно устанавливают связи.

Среди поляков Бакунин по-прежнему опирается на демократический лагерь. С осени 1862 г. он активно участвует в подготовке нового польского восстания. Он настаивал на тщательности приготовлений, многократно предостерегая польских деятелей от преждевременных действий. Искренняя поддержка порабощенной Польши особенно ярко проявилась на осенних (1862 г.) переговорах Герцена, Огарева и Бакунина с представителями поляков З. Падлевским, В. Миловичем и А. Гиллером. Была проделана большая работа по налаживанию контактов между польским Центральным Национальным комитетом (ЦНК) и первой "Землей и волей".

Начавшееся в январе 1863 г. польское восстание Бакунин воспринял достаточно реалистически, с первых дней трезво оценивая шансы поляков в борьбе с самодержавием. Он добивается от польских деятелей разрешения на участие в восстании. Но диктатор его, М. Лянгевич, и его окружение считали появление Бакунина в Польше вредным и опасным42. Все попытки левых, расположенных к русскому революционеру, добиться изменения этого мнения ни к чему не привели.

Во второй половине февраля 1863 г. Бакунин перебирается из Лондона в Копенгаген, а затем переезжает в Швецию, где продолжает конспиративную работу, сочетаемую с агитацией в местных влиятельных кругах, вплоть до королевской семьи, в поддержку поляков. Вскоре он принимает предложение участвовать в подготавливаемой в помощь повстанцам экспедиции Т. Лапиньского на Балтийское побережье на пароходе "Ward Jackson". Однако время для ее осуществления было потеряно, экспедиция попала под бдительный надзор шведских властей: "Ward Jackson" был задержан на рейде Мальме, а королевское правительство не пожалело 20 тыс. талеров на оплату расходов на выезд из Швеции более чем 160 участников экспедиции.

Прямые пути революционного действия оказались для Бакунина надолго закрытыми, нужно было искать новые подходы к реализации своих "вселенских проектов". Еще в июне 1862 г. он планировал переселиться на Апеннины, "чтобы связывать итальянцев с славянами". Осенью 1863 г. Бакунин покидает Лондон и через Бельгию, Францию и Швейцарию направляется в итальянские земли, снабженный рекомендательными письмами Дж. Маццини и А. Саффи. С И января 1864 г. начинается итальянский период его революционной работы. Побывав в Турине и Генуе, на о. Капрера у Гарибальди, он до лета 1865 г. живет во Флоренции, где снова погружается в интенсивную подпольную работу.

Он устанавливает прочные контакты с рядом видных деятелей итальянского освободительного движения (Дж. Дольфи, Дж. Фанелли, С. Фриша, К. Гамбуцци). Из поляков он ближе всего сходится с В. Мрочковским, который вскоре женился на княгине З. С. Оболенской. После года, проведенного в Неаполе, летом 1866 г. Бакунин поселяется в Каламичиола на о. Иския, где обосновалась Оболенская, финансовая помощь которой была очень кстати для старого революционера. Среди его русских знакомых выделяется Л. И. Мечников, географ, врач и художник, владевший десятью языками. В 1858 г. он сбежал с должности переводчика русской дипломатической миссии к святым местам, чтобы стать гарибальдийцем.

Мечникова притягивает к Бакунину "его львиная наружность, его живой и умный разговор без рисовки и всякой ходульности". Бакунинское обаяние действовало на самых разных людей - скульптора П. П. Забелло и его зятя, художника Н. Н. Ге, Г. Н. Вырубова, в дальнейшем известного позитивиста, редактора "Искры" Н. С. Курочкина. При первой встрече "апостол анархии" вел себя "как либеральный и обходительный католический епископ в обществе свободного мыслителя", сбивая с толку своих собеседников, не отличавшихся твердостью убеждений. Революционная молодежь 60-х годов XIX в. воспринималась им неоднозначно. "Беспардонный юноша" из "вывесочных нигилистов" Н. Ножин часами спорил с Бакуниным. Все эти люди лишь слегка соприкасались с Бакуниным; даже Мечникову революционные планы Михаила Александровича были известны весьма поверхностно43.

Основную задачу Бакунин по традиции видит в создании хорошо законспирированного тайного общества. В формирующейся программе анархической революционности функции подпольных структур значительно расширены, включают в себя всесторонне организованную подготовку всеобщей европейской революции, "серьезного союза народов" для осуществления "великого революционного принципа свободы, достоинства и прав человека"44. К осени 1864 г. практически оформились теоретические основы тайного Альянса: Бакуниным были написаны программа этой организации, "Катехизис интернациональных братьев", а также работа "Международное тайное общество освобождения человечества", намечавшая основные направления деятельности "братства".

В письме Герцену и Огареву от 19 июля 1866 г. Бакунин не без гордости писал, что был "деятельнее, чем когда-нибудь": "Единым предметом моей деятельности было основание и устройство интернационального революционно-социалистического тайного общества... После 3-х годовой трудной работы я добился до положительных результатов. Есть у нас друзья в Швеции, в Норвегии, Дании; есть в Англии, в Бельгии, во Франции, в Испании и в Италии, есть поляки, есть даже и несколько русских"45. Вполне вероятно, что в орбиту бакунинских предприятий по организации "Интернационального братства" было вовлечено несколько сотен самых разных людей. Эффект же от всех этих стараний, как и прежде, был далеким от ожидаемого, несмотря на "дипломатничанье" и сильный налет мистификации. Почти все привлеченные Бакуниным деятели не горели желанием полностью отдаться революционному делу.

1864 - 1867 гг. очень многое изменили и в мировоззрении Бакунина, и в его представлениях о том, как должна быть построена революционная работа. "Революционное дело", несмотря на всевозрастающий авторитет Бакунина как "опаснейшего бунтовщика" международного масштаба, занимало со временем все меньшее место в его жизни, соотносясь с общим потоком и конкретными поворотами европейского развития. Переехав осенью 1867 г. в Швейцарию, Бакунин, одолеваемый традиционным безденежьем, пытается активизировать все направления революционной работы. Летом следующего года он пишет братьям в Премухино: "Я здесь менее уединен, чем в Италии, нашел живую русскую и интернациональную среду и потому могу по мысли и по вкусам действовать".

В 1867 - 1868 гг. определились и приоритетные направления его революционных исканий - русско-славянское и романское. Для начала Бакунин рассчитывал расширить круг "доверенных лиц", усиливая акцент на внешнюю, всем известную деятельность, и прежде всего на участие в Лиге Мира и Свободы с ее неопределенным демократизмом, лозунгом Соединенных штатов Европы, отрицанием всяческих войн. "Да, к стыду своему я участвовал в этой буржуазной лиге и в продолжение целого года имел глупость не отчаиваться обратить ее к принципам социализма"46, - сетовал позднее Бакунин.

Яркая его речь 10 сентября 1868 г. на I конгрессе Лиги, призывавшая к поражению самодержавия в любой развязанной им войне, талантливая работа "Федерализм, социализм и антитеологизм", предложенная им в качестве программного документа Лиги, не вызвали восторга у буржуазно-либерального большинства этой организации. "Безгосударственный социализм", основанный на том, что "свобода без социализма - это привилегия и несправедливость, социализм без свободы - это рабство и скотство", привлек лишь полтора десятка радикально настроенных членов Лиги. Все разрешилось на II конгресс в Берне - 25 сентября 1868 г. Бакунин и его сторонники покинули это "сборище узколобых доктринеров". Вскоре, в январе 1869 г., распалось и бакунинское "Интернациональное братство".

Бакунина окружают "пионеры новой правды" - молодые русские эмигранты- шестидесятники - Н. Жуковский, Н. Утин, А. Серно-Соловьевич и др., образовавшие маленькую русскую колонию. В сентябре 1868 г. выходит первый номер газеты "Народное дело", почти полностью подготовленный Бакуниным при участии Жуковского. Но создать с этими людьми прочное звено тайного Альянса не удалось; более того, Серно- Соловьевич и особенно Утин стали злейшими врагами Бакунина и осведомителями Маркса в его сражениях с "апостолом анархии".

Весной 1869 г. в Женеве появляется С. Г. Нечаев. Пожалуй, впервые Бакунин встретил столь яркий революционный темперамент, сравнимый с его собственным. Страстная до фанатизма преданность революционному делу, недюжинные организаторские способности - именно это поразило старого конспиратора. "Даю вам честное слово: я Бакунина не читал: читал я Герцена, Огарева, Чернышевского", - таков был теоретический багаж Нечаева до выезда за границу, который он выдавал за побег из Петропавловской крепости. Бакунин и Огарев поверили в существование "серьезной русской организации", а Нечаев в свою очередь получил мандат N 2771 от "Всемирного революционного союза" за подписью Бакунина. Одна мистификация дополняла другую.

Но результат деятельности "триумвирата" (Нечаев, Бакунин, Огарев) весной и летом 1869 г. был весьма весом: раскручена пропагандистская кампания по изданию прокламаций "крайнего толка", налажены конспиративные пути в Россию. Отрицание официальной науки, ставка на "разбойный элемент", объединение разрозненных сил в единый народный бунт составляют основу бакунинской проповеди, обращенной к русской молодежи. Нечаев перенял азы этой программы, соединив их со своими представлениями о том, что для революционной борьбы необходимы иезуитчина и террор, "яд, нож, петля" и т. п. Этими идеями пронизан "Катехизис революционера", который считался одним из проявлений бакунизма. После исследований М. Конфино и Н. М. Пирумовой вопрос о непричастности Бакунина к авторству этого "Катехизиса" можно считать решенным47.

Активность Нечаева и его организации "Народная расправа" завершилась, как известно, 21 ноября 1869 г. зверским убийством студента Иванова. Ни о чем не подозревавший Бакунин какое-то время пытался наставить бежавшего в Швейцарию Нечаева на "истинный путь". Г. Лопатин в середине мая 1870 г. раскрыл Бакунину глаза на "протухшую ложь" Нечаева. Последовал решительный разрыв Бакунина с Нечаевым и беспощадная критика его воззрений. В большом письме от 2 - 9 июля 1870 г. Бакунин признал, что, оказавшись в этой истории "круглым дураком", он "испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному делу". И все же он не сбрасывал со счетов революционную энергию Нечаева, несмотря на всю глубину причиненного им Бакунину "намеренного зла". "Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изменит"48, - это бакунинское предвидение подтвердила стойкость Нечаева, выданного русскому правительству в 1872 году.

С началом франко-прусской войны Бакунин погружается в новое революционное предприятие. Он развивает активную конспиративную работу, надеясь на революционный взрыв на юге Европы. По просьбе своих сторонников он понес "свои старые революционные кости" в охваченный брожением Лион. С 15 сентября 1870 г. он занят объединением сил восставших, проводя непрерывные совещания с членами Центрального Комитета, спасения Франции. Он высказывается за упразднение существующего строя путем вооруженного восстания и за создание федеративных структур.

28 сентября повстанцам, среди которых был и Бакунин, удалось захватить ратушу. Но прежний порядок был сразу же восстановлен, а Бакунин, в течение часа находившийся в плену у национальных гвардейцев, перебрался в Марсель, где пытался собрать силы для нового выступления. Эти усилия окончились печально: он вынужден был бежать и из этого города, сбрив бороду и надев синие очки. Лионские события поколебали убеждение старого революционера насчет личного участия в революционных акциях. Бакунин горячо приветствовал в следующем году Парижскую коммуну, считая ее "смелым, ярко выраженным отрицанием государства", но шансы коммунаров на победу оценивал с изрядной долей пессимизма.

С момента разрыва с Лигой главным для Бакунина становится его участие в I Интернационале, куда он вступил еще в июле 1868 года. Неисправимый конспиратор приложил свою руку к созданию, а затем и деятельности в рядах Интернационала Альянса социалистической демократии - "настоящего тайного общества" в противовес легальности и широте программы Международного товарищества рабочих (МТР). Противостояние Бакунина и Маркса, Генерального Совета и Альянса достигло критической точки на Гаагском конгрессе I Интернационала в 1872 г. и увенчалось расколом МТР. При объяснении причин этого события ближе всего к истине был, пожалуй, Ф. Меринг, который смотрел "на историю Интернационала не как на трагикомедию, в которой ничтожный интриган (Бакунин. - Авт.) низвергает беспорочного героя (Маркса. - Авт.), а как на великое историческое событие"49.

Бакунинские взгляды можно лучше всего выразить его же словами: "Человек стремится к свободе, отвергая любой насильственный авторитет". Понятие свободы здесь тесно переплетается с определением "высшей общественной формы" как торжества человечности, "т. е. устройства своего естественного существования при помощи науки, сознания, разумного труда и свободы".

Именно в проблему формы этого "естественного существования" и упирается спор между Бакуниным и марксистами, равно как и социальные аспекты бакунинской критики капитализма. "Мы понимаем под свободой, - писал Бакунин, - с положительной точки зрения полное развитие всех способностей, с отрицательной же точки зрения - независимость воли каждого от воли других". Но понятие свободы этим не исчерпывается; человек должен быть свободен от "естественной и подавляющей его враждебности внешнего мира, как физического, так и социального"50.

"Философ свободы" Бакунин был против того, чтобы наука детально регламентировала новый строй или его конкретные формы. "Если народ не выработает сам из себя этого идеала, - говорится в "Прибавлении А" к главному бакунинскому труду - "Государственность и анархия" (1873 г.), - то никто не будет в состоянии ему его дать". Для "чернорабочих народов" Европы, по Бакунину, таким идеалом является социализм - "вполне человеческое состояние, основанное на справедливости, т. е. на равенстве и свободе каждого из всех, кто живет своим собственным трудом". Идеал каждого народа вырабатывается "историей из глубины народного инстинкта, воспитанного, расширенного и освященного рядом... тяжелых и горьких опытов".

Следовательно, невзирая на то, что "социально-революционная задача везде одна и та же", формы решения ее каждый народ выберет свои. Бакунин был убежден, что дело социалистов - только сформулировать и с помощью научного знания наполнить мыслью программу движения к новому обществу. Подобные представления способствовали формированию отрицательного отношения Бакунина к марксовой концепции социализма как к попытке навязать народу сверху некую политическую доктрину. В ходе критики марксизма складывалось его собственное видение социализма51.

Используя знаменитую гегелевскую триаду, Бакунин так выразил линию развития социалистической мысли: "государство - тезис, анархизм - антитезис, федерализм - синтез". В понятие государства здесь включается и "государственный социализм" периода пролетарской диктатуры. Сам термин "диктатура пролетариата" представлялся Бакунину парадоксальным: если речь идет о диктатуре всего трудового народа, т. е. подавляющего большинства населения, то и само словосочетание не имеет смысла, ибо "где управляют все, там нет более управляемых, там нет государства"52. Термин наполняется смыслом, если под ним подразумевается либо диктатура городского пролетариата над крестьянством, либо диктатура пролетариата одной нации ("например, немецкого пролетариата") над остальными народами.

Провозглашение превосходства пролетариата над крестьянством приведет, по Бакунину, к тому, что высшее чиновничество пролетарского государства попытается превратить крестьян в наемных рабочих. Вот как описали Бакунин и его соратник Дж. Гильом картины будущей сельской жизни: "Государство, даже коммунистическое, о котором мечтают последователи Маркса, ставя себя на место свободных ассоциаций и заявляя притязания возвысить земледельческий труд посредством централизованной администрации, поручая своей бюрократии заведовать обработкой земли и выплачивать заработок крестьянам... привело бы к ужаснейшей безурядице, к плачевному расхищению и к гнуснейшему деспотизму".

"Ряд волшебных изменений милого лица" пролетарской диктатуры в процессе ее осуществления марксистами представлялся Бакунину как передача власти в руки "красных бюрократов", "пролетарских чиновников", народный контроль над которыми путем парламентаризма, выборности и сменяемости аппарата выродится в фикцию. Словом, диктатура пролетариата на практике окажется властью "кучки привилегированных, избранных, или даже неизбранных толпами народа, согнанными на выборы и никогда не знающими, зачем и кого они выбирают"53.

Критики бакунизма убеждены, что Бакунин "не понимал, что диктатура пролетариата будет государством переходного периода"54. На самом деле он скептически отнесся к идее такой переходности. "Марксисты, - писал он, - ...говорят, что такое государственное ярмо - диктатура есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения". Но, по его мнению, "никакая диктатура не может иметь другой цели кроме увековечения себя". Кроме того, диктатура "способна породить в народе лишь рабство, привычку подчиняться приказам центральной власти, что тоже отнюдь не будет способствовать отмиранию государственности".

Бакунин считал, что гораздо более реален вариант, когда "социалисты-государственники" в порыве навязывания пролетарской диктатуры крестьянству прибегнут к "громадной вооруженной силе... С помощью этой прочной государственной машины они добились бы вскоре и государственного машиниста-диктатора, императора"55.

В условиях диктатуры пролетариата и возникающей из нее новой эксплуататорской системы "государственного социализма" "класс государственных управляющих" складывается прежде всего из "начальников коммунистической партии", а также из "бывших работников", которые "лишь только сделаются представителями или правителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственности, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом". Государство, которое будет называться социалистическим, превратится в "акционерное общество" чиновников, "нового привилегированного научно-политического сословия", в крупнейшего совокупного капиталиста, единственного собственника, банкира, "управляющего национальным трудом и распределяющего все продукты".

Такая концентрация экономической и политической власти обернется, по Бакунину, жесткой централизацией - "соединением социализма с абсолютизмом". "Такое общество было бы обществом не людей, но скотов... Такое общество не преминуло бы вскоре опуститься на самую низкую ступень идиотизма"56. Убеждение в бесперспективности подобных путей к социализму побудило Бакунина отказаться от каких-либо элементов этатизма в своей программе.

Он был противником "всех тех, кто тем или иным путем... пытается создать себе идеал социальной организации, в которой, как новый Прокруст, хочет улучшить во что бы то ни стало жизнь будущих поколений". Он не стремился сочинять образ некоего идеального строя, направив свои усилия к поиску линий развития, по которым может реализовываться "народный идеал". Эти основные линии ясно обозначены в названии его работы - "Федерализм, социализм и антитеологизм".

Бакунинский социализм, имеющий своей основой групповую собственность трудовых коллективов на средства производства, не отрицает существования товарных отношений. В экономической схеме "апостола анархии" после 1872 г. не упоминается ни государство, ни государственная собственность. Он далек от того, чтобы, подобно Прудону, детально регламентировать экономику будущего общества. Выступая за сохранение товарного обмена, Бакунин пытался лишь наметить самые общие его формы. Авторы "Анархии по Прудону" были убеждены, что "не менее химерично требовать совершенной отмены обмена, потому что для этого потребовалось бы слияние всех жителей Земного шара в одну общину, управляемую одной центральной властью"57.

Бакунин не был сторонником уравнительно-казарменного коммунизма. "Равенство в исходной точке" означает лишь равенство для всех условий жизненного старта, возможностей для последующего безграничного развития. Отсюда вытекает и "отмена права наследования" на все, что имеет характер капитала (исключая предметы личного потребления).

Анархизм Бакунина - это вовсе не царство хаоса и всеобщей распущенности. Пропагандируемый им экономический строй отнюдь не исключает дисциплины и авторитета специалистов, управления и даже власти в процессе производства. При этом "власть" и авторитет должны быть ограничены рамками их специальности и отсутствием каких-либо привилегий. "Известная дисциплина, не автоматическая, но добровольная и продуманная, необходима и всегда будет необходима, когда многие индивиды, свободно объединившись... предпримут.., какие-либо коллективные действия".

Отвергая политический централизм, Бакунин проповедует идею федеративной организации общества "снизу вверх", не нарушающей, а, наоборот, укрепляющей экономическую централизацию. Его идеал - "организация общества снизу вверх путем свободной федерации рабочих союзов, потом федерация коммун в области, областей в нации, наций в международный братский союз". В центре бакунинского федерализма находится личность: "Человек здесь не подданный, предоставленный произволу государя или капризу закона... это производитель, свободно распоряжающийся своей личностью и продуктом своего труда, вступающий с другими людьми в договор, которым гарантирует свои права и определяет взаимные обязательства. В этом новом понятии об обществе идея власти исчезает, власти нет, закона нет; политического порядка нет. Его заменяет порядок экономический или промышленный; принцип власти заменен принципом взаимности, люди не повинуются закону, а соблюдают договоры, свободно обсужденные и свободно принятые"58.

В основе самоуправления, по Бакунину, лежит отрицание парламентаризма (в том числе и прямых выборов) и замена его принципом "революционного делегирования", когда координирующие органы, создающиеся местными структурами, не могут вмешиваться во внутренние дела создавших их групп.

По мысли Бакунина, грядущая революция образует вольную федерацию народов, каждый из которых совершенно свободен в выборе направления движения к новому обществу. В 1870 г. в письме П. Л. Лаврову Бакунин подчеркивал: "Национальность образует, по нашему разумению, естественно-исторический факт... с которым надо считаться, если хочешь действовать действительно, а не абстрактно; признавая, что социально- революционная задача везде одна и та же: очеловечивание общества, народа, людей, мы убеждены вместе с тем, что формы разрешения этой задачи в разных народных группах будут разнообразны, потому что они определяются особым положением, настроением и приготовлением этой группы"59. То, что это не было пустой декларацией, подтверждало "Прибавление А", ставшее программным документом для революционных народников, конкретно представлявшим задачи борьбы с самодержавием.

Учение Бакунина развивалось, сбрасывая последние остатки этатизма и приобретая все более зримый "созидающий" оттенок. И если в 1868 г. анархия - это разрушительное "разнуздание страстей", то в "Прибавлении А" этот термин определяется как "самостоятельная свободная организация всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольная федерация между собой, снизу вверх, не по приказу какого-нибудь начальства, даже избранного и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей".

Положительная программа Бакунина при всей своей "несвоевременности" содержала немало идей, значение которых не обесценилось и поныне. Впрочем, и разрушительный заряд бакунинских построений имеет свою внутреннюю логику. Официальная наука и образование, семья и положение женщины - словом, весь комплекс проблем, связанных с существованием государства, подвергнут Бакуниным уничтожающей критике.

Наряду с государством предметом его особой ненависти является религия, "уничтожение человека во славу божества". В основе последовательной, тщательно разработанной атеистической концепции Бакунина лежит замена божественного культа уважением к человеку. Он решительно против отвлеченной пропаганды безбожия: "Мы не должны ставить религиозный вопрос на первом плане нашей пропаганды в народе". Важнее революция и разрушение государства, "тысячью нитей" связанного с церковью - "родом небесного кабака на земле". Бакунин убежден, что "для того чтобы разрушить религию, чтобы рассеять и заставить исчезнуть все эти божественные призраки, делающие нас рабами, недостаточно одной интеллектуальной природы. Необходима социальная революция"60.

Правильное понимание бакунинской программы лишает смысла традиционное истолкование борьбы внутри I Интернационала только как раскольнической деятельности "ярого врага марксизма". Сомнителен и тезис об ущербе, якобы нанесенном бакунинскими "интригами" рабочему движению на Западе. Путь разрешения конфликта, избранный Генеральным Советом - исключение Бакунина и Гильома из МТР в Гааге - способствовал медленной гибели этого детища Маркса после переноса Генерального Совета в Америку.

15 сентября 1872 г. в Сент-Имье открылся I конгресс Анархического Интернационала (1872 - 1877 гг.), объединивший меньшинство делегатов Гаагского конгресса I Интернационала, главным образом членов Юрской федерации Швейцарии. Вскоре к ним примкнули известные деятели МТР Дж. Хейлз, И. Г. Эккариус и др. Сравнение состоявшихся в 1873 г. в Женеве конгрессов бакунинского и марксистского Интернационалов говорит явно не в пользу последнего. Но последствия раскола не менее серьезно отразились и на сторонниках анархизма, вследствие чего бакунинский Интернационал пережил МТР всего на год.

1872 - 1874 годы - время последних бакунинских революционных акций. В апреле 1872 г. он организовал русскую секцию своего Альянса, где видную роль играли М. П. Сажин и З. К. Ралли; он вновь пытался действовать среди поляков и южных славян. Революционная молодежь России откликнулась на бакунинский призыв соединить силы революционеров с крестьянством и фабричными рабочими. Народники С. Ковалик, В. Дебагорий-Мокриевич и Ф. Лермонтов после встречи с Бакуниным в 1873 г. признали роль бакунинского негласного центра. Однако его роль в практических делах русских революционеров становится все меньше, связи между ними все отрывочнее, а разрыв с Ралли и другими летом 1873 г. отнял последнюю надежду старого конспиратора на практическое участие в русском и славянском деле.

Он предпринимает еще одну попытку заняться практической революционной деятельностью: на вилле "Бароната" возле Локарно готовит новое восстание совместно с К. Кафиеро, А. Костой, Э. Малатестой и др. Но болонское восстание было подавлено в августе 1874 г. властями, не успев начаться. Бакунин, прибывший в город для руководства уличными боями, пережил страшную ночь с 7 на 8 августа, находясь "в двадцати минутах от самоубийства". Он покинул Болонью в одежде священника, держа в руках большую корзину со свежими яйцами. Отныне 60-летний "воплощенный сатана" "удалился решительно и окончательно от всякой практической деятельности, от всякой связи для практических предприятий"61.

Личные его обстоятельства также складывались непросто. В 1862 г. А. К. Бакунина при помощи родственников мужа и друга семьи И. С. Тургенева выехала из России. Чем дальше, тем больше сказывалась разница в возрасте и жизненной ориентации супругов. В конце концов Бакунин, всегда признававший личную свободу не только для себя, но и для других, вынужден был примириться с долголетней связью жены с неаполитанским адвокатом К. Гамбуцци. Гамбуцци был настоящим отцом трех детей Антонии Ксаверьевны, а после смерти Бакунина женился на ней. Сложившаяся ситуация не слишком тяготила Бакунина, и он продолжал нежно и заботливо относиться к жене и ее детям. Однако имеющая широкое хождение в литературе с легкой руки М. Н. Каткова версия о Неспособности Бакунина иметь детей забавна, но неправдоподобна62. В сибирский период жизни у него родился внебрачный сын, который затем воспитывался в Премухине.

Два последних года его жизни проходят в безденежье и болезнях, тщетных попытках устроить быт и написать мемуары. В письме З. Ралли от 15 июля 1875 г. Бакунин так оценил перспективы революции в Европе: "Оглядываясь на окружающие нас события и явления момента, в который мы живем... я ничего не жду от современного поколения. Знаю только один способ, которым можно еще служить делу революции, - это срыванием масок с так называемых революционеров. Почва наша до того засорена, что много надо трудов, чтобы только очистить ее от всякой дряни, и то, что бы ни посеялось, все заглушится сорной травой и бурьяном... Произрастание бурьяна и сорных трав - вот период, в котором мы живем... Что же делать? Ждать. Ждать, что, может быть, обстоятельства европейские сложатся круче, т. е. совокупность экономических и политических условий. Индивидуальная же деятельность, организаторская, агитаторская не приблизит, не изменит ничего. Поле не за нами, а за сорной травой... Наш же час не пришел"63. В июне 1876 г. Бакунин переехал из Лугано в Берн, где и умер 1 июля того же года.

Примечания

1. NETTLAU M. Michael Bakunin. Eine Biografie. Bd. 1 - 3. Lnd. 1896 - 1898; СТЕКЛОВ Ю. М. Михаил Александрович Бакунин, его жизнь и деятельность. Т. 1 - 4. М. -Л. 1926 - 1927; ПОЛОНСКИЙ Вяч. Михаил Александрович Бакунин. Жизнь, деятельность, мышление. Т. 1. М. 1925; NIKOLAJEWSKY B. M. A. Bakunin in der Dresdener Zeitung - International Review for Social History, Vol. 1, Leiden, 1936, p. 121 - 216; ПИРУМОВА Н. М. Бакунин. М. 1970; ее же. Социальная доктрина М. А. Бакунина. М. 1990. Новейшее западное исследование: GRAWITZ M. Michel Bakounine. P. 1990.

2. Государственный архив Тверской области (ГАТО), ф. 1407, оп. 1, д. 72, л. 18а.

3. КРОПОТОВ Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьева. СПб. 1874, с. 208 - 211. Существовало семейное предание, что мать академика В. П. Безобразова привозила в Премухино для обсуждения проект конституции П. И. Пестеля (см. РИХТЕР Д. Счастливая жизнь (памяти Н. С. Бакуниной). - Русские ведомости, 22.IV.1915).

4. КОРНИЛОВ А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. М. 1915, с. 31, 37, 39.

5. БИЦИЛЛИ П. П. А. Бакунин, - Путь, 1932, N 34, с. 20.

6. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 310, оп. 1, д. 894, л. 17 об.; д. 4751, л. 78; д. 4760, л. 144 - 147, 150.

7. См., напр., ГАЛАКТИОНОВ А. А., НИКАНДРОВ П. Ф. Русская философия IX - XIX вв. Л. 1989, с. 279.

8. Записки Отдела рукописей Российской государственной библиотеки, 1983, вып. 44, с. 144 - 145.

9. БАКУНИН М. А. Собрание сочинений и писем (далее - ССП). Т. I - IV. М. 1934 - 1935, с. 45-^16.

10. ГАТО, ф. 56, оп. 1, д. 132, л. 2 - 2об.; СОЛЛОГУБ В. А. Повести. Воспоминания. Л. 1988, с. 454, 555.

11. БЕЛИНСКИЙ В. Г. Поли. собр. соч. Т. 11. М. 1956, с. 350; Ежегодник Рукописного отдела Института русской литературы и искусства. Л. 1980, с. 95 - 96.

12. Литературное наследство. Т. 56. М. 1950, с. 232 - 233; Колокол, N 241, 15.V.1867.

13. БАКУНИН М. А. ССП. Т. 1, с. 249; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. в 30 тт. Т. V. М. 1955, с. 142.

14. Т. Н. Грановский и его переписка. Т. II. М. 1897, с. 403; БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 183; БЕЛИНСКИЙ В. Г. Соч. Т. 9. М. 1982, с. 262. В кн. "Гегель. Работы разных лет" (т. I. М. 1970, с. 652) ошибочно утверждается, что речь Гегеля 29 сентября 1809 г. публикуется в нем на русском языке впервые.

15. БАКУНИН М. А. ССП. Т. I, с. 309; Т. II, с. 172, 203, 217, 220; Т. III, с. 187, 415.

16. ХОМЯКОВ А. С. Поли. собр. соч. Т. I. М. 1900, с. 362; т. 8. М. 1908, с. 120; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. VII, с. 253.

17. М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М. 1989, с. 395; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. XXII, с. 76; МАЛИНИН В. А., ШИНКАРУК В. И. Левое гегельянство. Киев. 1983, с. 26 - 29.

18. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. IX, с. 19; т. XXII, с. 53 - 54; МОИСЕЕВ П. И. Философия в эволюции воззрений М. А. Бакунина. Иркутск. 1973, с. 80.

19. БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 75, 78. Занятия отвлеченной от жизни философией закончились в 1842 г.: Михаил подарил свои конспекты брату Павлу и сблизился с левыми гегельянцами (см. также: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 825, оп. 1, д. 1557, л. 1).

20. БАКУНИН М. А. Собр. соч. Т. I. М. -Пг. 1919, с. 231.

стр. 74

21. БАКУНИН М, А. ССП. Т. III, с. 148; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. II, с. 256

22. БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 223.

23. Там же, с. 263.

24. См. DZWONKOWSKI W. Na marginesie monografii o ruchu konspiracyjnym w Krolestwie Polskim w latach 1835 - 1845. - Mysl wpolczesna, 1948, N 11 - 12, s. 109 - 110.

25. См. РГВИА, ф. 1873, оп. 1, д. 57, л. 197 - 199.

26: БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 161; ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1848 г., д. 2, ч. 7.

27. БАКУНИН М. А. ССП. Т. I, с. 33; Т. III, с. 241 - 242, 276, 400, 408, 420 - 426.

28. МАРКС К. и ЭНГЕЛЬС Ф. Соч. Т. 6, с. 289 - 306; подробнее о статье Энгельса см.: Родина, 1993, N 2, с. 107 - 109.

29. СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 289 - 319; ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч., с. 215 - 235; ГОРЕВ Б. Социально-политические взгляды Бакунина. В кн.: БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. XII - XIV; КАМЮ А. Человек бунтующий. М. 1990; CARR E. H. Michael Bakunin. N. Y. 1961, p. 188 - 192; HEPNER B. -P. Bakounine et la panslavisme revolutionnaire. P. 1950. Подобная позиция прочно укоренилась в западной литературе. Подтверждением этого служит новейшая монография А. Валицкого. Выступая против теории "революционного демократизма" (см. ВАЛИЦКИЙ А. Россия. - Вопросы философии, 1990, N 12, с. 70, 72), он в то же время широко применяет при характеристике мировоззрения Бакунина и Герцена термины "революционное славянофильство", "демократический панславизм" и т. п. (см. WALICKI A. Russia, Poland and Universal Regeneration. Notre Dame - Lnd. 1991, p. 18, 178).

30. ВОЛКОВ В. К. К вопросу о происхождении терминов "пангерманизм" и "панславизм". В кн.: Славяно-германские культурные связи. М. 1969, с. 69.

31. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 158.

32. Там же, с. 163 - 164, 194, 488 - 489; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 313 - 314.

33. БАКУНИН М. А. ССП, Т. IV, с. 203 - 204, 540.

34. ВОЛОДИН А. И. Мысль на весах истории. - Новый мир, 1988, N 11, с. 259; см. также: ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч. Т. I; ФИГНЕР В. Н. Исповедь М. А. Бакунина. - Задруга, 1921, N 12; ГОРЕВ Б. Ук. соч.; КОЗЬМИН Б. П. Исповедь М. А. Бакунина. - Вестник труда, 1921, N 9; КАНЕВ С. Н. Революция и анархизм. М. 1987; МИХАЙЛОВ М. И. Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. М. 1988.

35. См. ДЮКЛО Ж. Бакунин и Маркс. Тень и свет. М. 1975, с. 39 - 50; Новый мир, 1989, N 8.

36. МИХАЙЛОВ М. И. Ук. соч.. с. 169; БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 366, 551.

37. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 244 - 245.

38. Там же, с. 367. Это письмо, о существовании которого Бакунин не говорил даже Герцену и Огареву, после октября 1917 г. было похищено из архива и обнаружено Стекловым только при содействии Г. Е. Зиновьева (см. СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 475).

39. См. об этом: ПИРУМОВА Н. М. - Бакунин в Сибири. - Вопросы истории, 1986, N 9.

40. ПОЛОНСКИЙ Вяч. К вопросу побега Бакунина из Сибири. - Каторга и ссылка, 1926, N 4, с. 142 - 166; КАЗАРИНОВ С. А. Побег Бакунина из Сибири. - Исторический вестник, 1907, декабрь, с. 854 - 870. Версия, изложенная Казариновым, является выдумкой, убедительно разоблаченной Б. Г. Кубаловым. В докладе Н. И. Утина Гаагскому конгрессу I Интернационала (1872 г.) побег Бакунина представлен в стиле "бульварного романа" (выражение Меринга) (см. Гаагский конгресс I Интернационала, 2 - 7 сентября 1872 года. М. 1970, с. 403 - 406). Именно этим пасквилем воспользовался Дюкло.

41. БУРКОВ А. В. Точный расчет или удача? (рукопись) Л. 1989; ДЕ ЛИВРОН Б. К. Отрывочные воспоминания из прожитой мною жизни на море и на суше. - Русская старина, 1912, N 2, с. 450.

42. LESNIEWSKI A. Bakunin a sprawy polskie w okresie Wiosny Ludow a powstania styczniowego 1863 roku. Lodz. 1962, s. 101.

43. МЕЧНИКОВ Л. И. М. А. Бакунин в Италии в 1864 году. - Исторический вестник, 1897, март, с. 810 - 811, 818.

44. РУДНИЦКАЯ Е. Л., ДЬЯКОВ В. А. Рукопись М. А. Бакунина "Международное тайное общество освобождения человечества". В кн.: Революционная ситуация в России 1859 - 1861 гг. Т. VI. М. 1974, с. 322.

45. Письма М. А. Бакунина А. И. Герцену и Н. П. Огареву. СПб. 1906, с. 118.

46. Цит. по: СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. 2, с. 355, 365.

47. ПИРУМОВА Н. М. Бакунин или С. Нечаев? - Прометей, 1968, N 5, с. 178.

48. Литературное наследство. Т. 96. М. 1985, с. 546; Письма М. А. Бакунина, с. 444.

49. МЕРИНГ Ф. Карл Маркс. История его жизни. М. 1990, с. 513.

стр. 75

50. Программа общества международной революции (1871). - Анархический вестник, 1923, N 5, с. 39; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 4. М. 1921, с. 56 - 57.

51. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I. М. 1919, с. 76; т. 4, с. 11 - 12.

52. Oeuvres completes de Bakounine. Vol. IV. P. 1977, p. 164, vol. VI. P. 1979, p. 80.

53. Анархия по Прудону. Б. м. 1874, с. 101; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I, с. 190. Подробнее см.: ИСАЕВ А. К. Оценка М. А. Бакуниным теории и программы "государственного социализма". В кн.: Памяти М. А. Бакунина. М. 1990, с. 37 - 56.

54. ЗИЛЬБЕРМАН И. Б. Политическая теория анархизма М. А. Бакунина. Л. 1969, с. 37.

55. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 235; т. 2, с. 149; т. 4, с. 179; Материалы для биографии Михаила Александровича Бакунина. Т. 3. М. 1928, с. 145.

56. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 234, 237; т. 4, с. 176; т. 2, с. 140; Материалы для биографии. Т. 3, с. 145.

57. Анархия по Прудону, с. 70 - 71.

58. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 2, с. 21; т. 5, с. 197; Анархия по Прудону, с. 19.

59. Oeuvres. Vol. V, p. 136.

60. См. ibid., p. 164; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. 3, с. 61, 169 - 170.

61. Письма М. А. Бакунина, с. 431.

62. Сгоряча брошенное Катковым в его ссоре с Бакуниным словечко "скопец" было на самом деле его традиционным ругательством (см. РО ИРЛИ, ф. Р1, оп. 12, д. 30). Несостоятельны и основанные на подобных фактах фрейдистские версии биографии Бакунина (см. МАЛИНИН И. Комплекс Эдипа и судьба Михаила Бакунина. Белград. 1934).

63. Цит. по: ПИРУМОВА Н. М. Предисловие. Бакунин М. А. Коррупция. - О Макиавелли. - Развитие государственности. - Вопросы философии, 1990, N 12, с. 55.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Кодин Е.В., Родионов И.И. Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг. // Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
      By Военкомуезд
      Е.В. Кодин, И.И. Родионов
      Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1921 гг.
      Аннотация. В статье представлены основные аспекты условий пребывания польских военнопленных (польско-советская война) в лагерях Центральной России в 1919—1921 гг. Материально-бытовые условия, медицинское обслуживание, питание в концлагерях и в специально создаваемых лагерях военнопленных соответствовали международным стандартам и соглашениям. Польских военнопленных, как и пленных красноармейцев в Польше, использовали на принудительных работах. Труд польских пленных оплачивался по тем же нормам, что и для местного населения. Репатриация польских военнопленных была осуществлена в кратчайшие сроки после подписания соответствующего межгосударственного соглашения: в течение марта-октября 1921 г.
      Ключевые слова: польско-советская война, польские военнопленные, концентрационные лагеря, лагеря военнопленных, репатриация.
      Кодин Евгений Владимирович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Смоленского государственного университета; Родионов Иван Игоревич — аспирант кафедры истории России факультета истории и права Смоленского государственного университета.
      Проблема военнопленных польско-советской войны остается одним из самых дискуссионных вопросов в современной российско-польской историографии. За последнее десятилетие по данной теме издано немало работ как в Польше, так и в России [1]. Особое место /162/ занимают совместные публикации историков двух стран [2]. При этом основное внимание в указанных и других исследованиях уделяется трагическим судьбам красноармейцев в польском плену [3]. Однако не менее важным в рамках означенной проблематики является, с нашей точки зрения, и исследование положения польских военнопленных в лагерях советской России.
      Первым среди российских специалистов проблемой польских военнопленных в советском плену стал заниматься И. И. Костюшко [4]. Затем в исследовательское поле попала тема польских военнопленных в Сибири [5], а также механизмы взаимодействия различных советских ведомств по вопросам польских военнопленных [6] и деятельность отдельных концентрационных лагерей для польских военнопленных [7]. История советских концентрационных лагерей, в которых находились польские военнопленные, затрагивается в трудах некоторых российских исследователей. Так в сфере научных интересов А.Ф. Гавриленкова — история Рославльского концентрационного лагеря Смоленской области [8]. М. Д. Хейсин и Н.В. Нестеров рассматривают смоленские губернские концлагеря в рамках советской пенитенциарной системы [9]. Региональные исследователи (например: В.В. Крашенинников — Брянск; Ю.Ф. Смирнов — Тула) рассматривают тему польских военнопленных в контексте истории функционирования концентрационных лагерей в отдельных губерниях советской России [10]. Непосредственно проблематика положения польских военнопленных в лагерях Центральной России разрабатывается в рамках отдельного исследовательского проекта «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.» [11]
      Документы по теме исследования с разной степенью информативности имеются как в региональных, так и в федеральных архивах. В Государственном архиве Смоленской области материалы по теме сосредоточены в основном в фонде Р-136 «Смоленский концентрационный лагерь»; в Государственном архиве новейшей истории Смоленской области — в фонде Р-3 «Смоленский губернский комитет (Губком) ВКП(б)», а также в архивном отделе Рославльского района Смоленской области в фонде 338 «Рославльский концентрационный лагерь». Характер документов — материалы о создании и закрытии лагерей, списки польских военнопленных, приказы по лагерям, циркуляры и инструкции, книги учета, наряды на работу, переписка с головными и местными учреждениями, отчеты, документы по репатриации и другие.
      В целом в такой же структурной наполняемости представлены материалы о лагерях с польскими военнопленными в других региональных архивах: в фонде Р-2376 «Брянский губернский концентрационный лагерь» Государственного архива Брянской области по Брянскому концентрационному лагерю и Бежицкому лагерю; в фондах Р-1716 «Орловский концентрационный лагерь», Р-1162 «Отдел Управления исполкома Орловского губернского совета» и Р-1196 «Мценский лагерь военнопленных» Государственного архива Орловской области, в фондах Р-967 «Концентрационный лагерь Калужского губернского Управления местами заключения» и Р-1962 «Концлагерь принудительных работ Тулгорсовета» Государственного архива Тульской области. /163/ В Государственном архиве Российской Федерации наряду с общероссийского уровня установочными документами по функционированию лагерей с польскими военнопленными выявлены материалы по отдельным московским лагерям, особенно в фонде № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ», где содержатся материалы об организации лагерей в Москве: Ново-Песковского, Ново-Спасского, Покровского, Андроньевского, Кожуховского, Владыкинского.
      Основной объем документов центрального уровня по теме польских военнопленных хранится в двух федеральных архивах: Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 393, опись 89 «Главное управление принудительных работ» (особый интерес представляет переписка с губернскими ведомствами); фонд № 3333 «Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак)», в котором содержится переписка с другими ведомствами, статистические данные о количестве перевозимых польских военнопленных и др. и в Российском государственном архиве социально-политической истории (фонд № 63 «Польское бюро ЦК РКП(б)», в первую очередь, отчеты политинструкторов с информацией о лагерях и их место нахождении).
      В Российском государственном военном архиве в фонде 104 «Управление армий Западного фронта» в значительном объеме представлены сводки по количеству пленных польской армии в 1919—1920 гг.
      Структурно архивные материалы по всем выявленным на данном этапе работы лагерям центральных губерний России (Смоленская, Брянская, Орловская, Калужская, Тульская, Московская) в целом совпадают: это решения о создании и закрытии лагерей по завершении репатриации, движение контингента, характеристика материальной базы, обеспечение военнопленных питанием, обмундированием, постельными принадлежностями, санитарное и медицинское обслуживание, трудовое использование, агитационно-пропагандистская работа, репатриация. Даже с учетом разной степени информативной наполняемости фондов архивов это позволяет в достаточно полной мере описать положение польских военнопленных в лагерях центральной России.
      Пленение. Этапирование в лагеря. 12 декабря 1918 г. войска советской Западной армии получили приказ о занятии территорий до линии Поневеж — Вильно — Лида — Барановичи — Пинск, которые покидали немецкие войска и на которые претендовала Польша. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло столкновение польских и советских войск, что расценивается многими историками как начало польско-советской войны. Первым знаковым моментом стало занятие польскими войсками 19 апреля 1919 г. Вильно. В августе 1919 г. польская армия заняла Минск и вышла на линию Березины [12].
      Первые документы, относящиеся к попавшим в плен польским солдатам, датируются весной 1919 г., когда боевые действия между польской и Красной армиями в Белоруссии и в районе Вильно приняли постоянный характер. Сводки Западного фронта (оперативного управления штаба, полевого штаба) показывают, что в начале 1919 г. приток военнопленных был незначительный, но к ноябрю он увели-/164/-чился в десять раз, а в конце года снова пошел на спад. Всего на Западном фронте за период с февраля по декабрь 1919 г. в плен попали 1431 военнослужащих польской армии. По данным И. И. Костюшко, всего за 1919 г. было пленено около 1,5—2,0 тыс. польских солдат и офицеров [13]. С 1 января до середины октября 1920 г. на Западном фронте было захвачено в плен, по разным сведениям, от 12,4 до почти 20 тыс. чел., войсками Юго-Западного фронта «на польском фронте» еще более — 12 тыс. человек [14]. В документах также отмечалось, что число военнопленным польских легионеров увеличивалось в связи с частыми добровольными перебежками [15].
      Содержание на фронте все возраставшего количества польских пленных становилось обременительным для Красной армии. В связи с этим приказом Реввоенсовета республики и Народного комиссариата внутренних дел от 17 февраля 1920 г. № 278 при Реввоенсоветах армии для приема и направления военнопленных и перебежчиков организовывалась особая комиссия из представителей Центроэвака и отдела принудительных работ НКВД [16].
      23 июля 1920 г. на совместном совещании по польским пленным представителями военного ведомства, особого отдела ВЧК, НКВД, Главного управления принудительных работ (ГУПР), Польского бюро ЦК РКП(б) было предложено направлять польских военнопленных в лагеря Центральной России с сосредоточением их в отдельных лагерях численностью не свыше 300 чел. в каждом [17]. 7 сентября 1920 г. на заседании межведомственной комиссии (присутствовали представители Польского бюро ЦК РКП(б), ГУПР, Центроэвака, Польского отдела Политического управления Реввоенсовета (ПУР), Еврейской секции ЦК РКП(б), особого отдела ВЧК) было решено не размещать военнопленных поляков в местностях, где не было каких-либо предприятий или фабрик. Там же было поручено Польбюро ЦК РКП(б) делегировать своих представителей в Центроэвак и ГУПР для помощи в работе и наблюдения за передвижением и снабжением военнопленных поляков. Отдельно ставился вопрос о ведении учета и централизации при ГУПР статистики по движению и положении? польских пленных [18]. В докладе Политического управления Реввоенсовета (ПУР) от 11 сентября 1920 г. требовалось максимально сократить сроки пребывания пленных в прифронтовой полосе, производить регистрацию пленных особым отделом незамедлительно и сразу направлять в отведенные для них лагеря, где, в соответствии с письмом секретаря Польского бюро ЦК РКП(б) от 18 сентября 1920 г. в особый отдел Западного фронта, и должна была решаться их дальнейшая судьба [19].
      Сеть лагерей для польских военнопленных. Первые партии пленных поляков размещались в уже существовавших к тому времени концентрационных лагерях, а затем также и в специально создаваемых лагерях для военнопленных. Первые концентрационные лагеря были созданы в Москве и Петрограде на основе постановления президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) от 15 апреля 1919 г. об организации лагерей принудительных работ (концлагерей) [20]. В губерниях это будет сделано несколько позже. Для Управления лагерями при НКВД по соглашению с ВЧК в середине /165/ 1919 г. было образовано Центральное управление лагерями (ЦУЛ), которое в 1920 г. было переименовано в Главное управление принудительных работ (ГУПP). Оно ведало созданием и обеспечением работы лагерей и распределительных пунктов. В мае 1919 г. был подготовлен проект инструкции о лагерях. Центральное управление лагерей в августе 1919 г. приступило к разработке единой нормативной базы деятельности лагерей.
      В губерниях созданием концлагерей должны были заниматься губернские чрезвычайные комиссии с последующей передачей их в подчинение отделам управления губернских исполнительных комитетов. В циркулярной записке от 30 мая 1919 г. местным губчека и отделам управления предписывалось на основании постановления ВЦИК от 15 апреля 1919 г. немедленно приступить к устройству лагерей и открыть их не позже 20 мая с возможностью размещения не менее чем 300 человек. Лагеря предлагалось, по возможности, устраивать в черте города. Средства на оборудование лагерей должны были выделяться по линии Центрального управления лагерей [21].
      В реальности эти жесткие сроки нигде не выдерживались. Так, например, концентрационные лагеря в Смоленской, Калужской, Тамбовской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Тверской, Тульской губерниях создавались губернскими чрезвычайными комиссиями в период с мая по декабрь 1919 года. В Брянской и Орловской губерниях концентрационные лагеря формировались вплоть до середины 1920 года.
      Увеличение числа польских военнопленных привело к тому, что в конце 1920 г. — начале 1921 г. стали создаваться специализированные лагеря, которые предназначались только для польских военнопленных. В целом их можно условно разделить на три типа: лагеря и рабочие группы, в которых содержались исключительно военнопленные поляки; лагеря со смешанным составом, в которых были и заключенные, но преобладали польские военнопленные; лагеря, в которых военнопленные польской армии составляли меньшую часть общего контингента.
      Большинство концентрационных лагерей Центральной России в 1919 — начале 1920 г. являлись лагерями смешанного типа — одновременно и лагерем для военнопленных, и лагерем принудительных работ, и концентрационным лагерем. Лагеря же военнопленных в большинстве своем предназначались только для пленных. Так, в Смоленской губернии действовало три учреждения: два концентрационных лагеря: один — в губернском центре, второй — в уездном городе Рославле, и один лагерь военнопленных — в Смоленске. В Брянской губернии было два лагеря: Брянский концлагерь и Бежицкий лагерь военнопленных. В Орловской губернии также было два: концлагерь и лагерь военнопленных. В Калуге действовал один концлагерь, в котором и содержали пленных польской армии. В Тульской губернии действовало четыре лагеря, в двух из которых содержались польские военнопленные: в лагерях № 2 и 4. В Москве находилось девять лагерей — разных по типу и по составу контингента. Из исследованных 15 лагерей чуть более половины ведут свою историю с 1919 г., при-/166/-чем большая часть из них находилась в Москве, а 46% были открыты в 1920 году.
      Первое время (апрель-июль 1920 г.) польские военнопленные содержались при концентрационных лагерях. Затем для их размещения стали подбираться отдельные помещения, на базе которых формировались самостоятельные лагеря военнопленных. Так, например, военнопленные поляки поступили в Брянский концлагерь 21 июля 1920 г. с Западного и Юго-Западного фронтов в количестве 490 чел. (21 офицер и 469 рядовых) [22]. В докладе от 19 октября 1920 г. указывалось, что помещения Брянского концлагеря были заполнены, и подотдел принудительных работ принял меры для поиска подходящего помещения для организации отдельного лагеря. С этой целью в Брянске была организована комиссия, которая выбрала под лагерь помещения в Бежице вместимостью 350 человек [23]. Согласно приказу местного подотдела принудительных работ от 20 декабря 1920 г., Бежицкий лагерь военнопленных стал функционировать независимо от Брянского концлагеря.
      В Орловской губернии военнопленные поляки находились в двух лагерях из пяти имевшихся: в Орловском концлагере (лагерь № 1) и в лагере военнопленных (лагерь № 2). Первый был организован в феврале 1920 г. в центральном рабочем доме и управлялся самостоятельно. В нем имелось три кирпичных двухэтажных здания, из которых два использовались для содержания заключенных и пленных и одно было отведено под больницу [24].
      В Смоленске концлагерь был образован 1 августа 1919 г. и размещался в зданиях бывшего Авраамиевского мужского монастыря. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря. Смоленский лагерь военнопленных размещался в Гусаровских казармах. В 1919 г. эти здания находились в подчинении Смоленского губпленбежа [25], а отвечали за военнопленных в лагере местный военный комиссар и особый отдел Западного фронта [26]. В начале февраля 1920г. казармы перешли в ведение 16-й армии Западного фронта [27], а 19 ноября 1920 г. лагерь был передан в ведение Смоленского подотдела принудительных работ [28]:
      Калужский концентрационный лагерь начал функционировать с 24 июля 1919 года [29]. В Тульской губернии концлагерь № 1 был фактически открыт 23 сентября 1919 году. Под него было отведено 11 бараков губернской военно-инженерной дистанции [30]. 14 марта 1920 г. в помещениях Воронежских казарм был открыт новый лагерь (№ 2) на 800 человек [31]. 27 мая 1920 г. из Тулы сообщали в ЦУЛ, что в связи с прибывшими военнопленными в середине мая был открыт третий концлагерь, и шли приготовления для открытия лагеря № 4 [32], который фактически начнет функционировать с 15 июня 1920 года [33]. В отчете тульского подотдела принудительных работ за декабрь 1920 г. сообщалось о том, что польские военнопленные-солдаты содержались с русским военнопленными-офицерами в лагере № 4, а польские военнопленные-офицеры содержались с русскими пленными в лагере 2 [34].
      По состоянию на 25 июня 1919 г., в пределах Москвы действовало четыре лагеря: Ново-Песковский распределитель — на 450 чел., По-/167/-кровский — на 700, Андроньевский — на 750, Кожуховский распределительный пункт № 13 — на 2500 человек [35].
      Ново-Песковский концлагерь был организован 5 мая 1919 года [36]. Покровский концлагерь, один из самых больших московских концлагерей, начал свою деятельность 12 апреля 1919 г. [37] и снимал бывший особняк Морозовых (дома 1—3 и строение 3 по Большому Трехсвятительскому переулку). Андрониковский (Андроньевский) концлагерь располагался на территории Андроникова монастыря, он был открыт 15 июня 1919 года [38]. Владыкинский концлагерь был открыт 18—19 октября 1919 г. рядом со станцией Владыкино окружной железной дороги. Лагерь расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. Кожуховский концлагерь был открыт в июне 1919 года г. [39] Он был выстроен еще в годы Первой мировой войны для содержания военнопленных, и представлял из себя сборно-распределительный и эвакуационный пункт военнопленных, концлагерь и питательный пункт в одном учреждении.
      Помещения лагерей, в которых размещались польские пленные, не были типизированы: использовались здания бывшего земства (Рославль, Смоленская губерния), особняки (Покровский концлагерь, Москва), отдельные дома (Ордынский концлагерь, Москва), рабочие дома (Брянск, Орёл), помещения бывшего дворянского пансиона (Орёл, лагерь № 2), казармы (Смоленск, лагерь военнопленных), бараки (Тула, Кострома, Брянск), монастырские и тюремные помещения (Ярославль, Смоленск, концлагерь, Рождественский концлагерь в Москве). В целом почти треть лагерей (31%) использовали для размещения военнопленных имевшиеся в регионах гражданские помещения, 29% — здания бывших монастырей, 16% — фабричные помещения, в 8% случаев под лагеря использовали бывшие тюремные помещения, военные казармы и бараки.
      В большей части концлагерей инфраструктура представляла из себя следующее: несколько корпусов для контингентов, помещения для врача и караула, хозяйственные постройки (сараи, амбары, бани и прачечные и т.д.), в отдельных зданиях организовывались мастерские.
      Так, например, Смоленский концлагерь к весне 1920 г. занимал три двухэтажных корпуса для размещения заключенных и военнопленных, один флигель под приемный покой на 25 кроватей с квартирой для фельдшера, флигель для караульной команды и вновь прибывающих заключенных и военнопленных [40]. В источниках отмечается наличие столярной мастерской, бани и прачечной, сараев, амбаров и других хозяйственных построек, в лагере было проведено электричество и исправно работал водопровод. Польские военнопленные располагались в отдельных корпусах концлагеря [41].
      В Калуге под концлагерь вначале было занято недостроенное помещение — дом бывшего союза учителей, расположенное на окраине города, в котором имелось 11 комнат, из них три комнаты использовались под канцелярию лагеря, околодок и караульное помещение, а остальные комнаты — под камеры. Лагерь был оборудован на 120— 150 человек [42]. Однако по причине отсутствия водопровода, канали-/168/-зации, отопления, бани, хлебопекарни 7 мая 1920 г. решением губис-полкома лагерь был переведен в помещение бывшего Лаврентьевского монастыря, который располагался в двух верстах от Калуги. В нем в гораздо более обустроенных помещениях можно было разместить до 200—300 человек [43].
      Владыкинский концлагерь Москвы расположился в районе бывшей суконной фабрики Моргунова. На территории лагеря находились главный фабричный корпус и служебные постройки, среди которых электрическая станция, мельница, водопроводная станция, огород, прачечная и баня. Имелась библиотека с фондом в 1500 книг, работали театр и школа грамоты. В лагере также действовало несколько мастерских сапожная, портновская, столярная, кузнечная, слесарная, ремонтная для земледельческих машин и орудий. Покровский концлагерь занимал бывший особняк Морозовых. Рождественский концлагерь представлял из себя четыре кирпичных корпуса на территории Богородице-Рождественского монастыря.
      Лагеря военнопленных обычно также занимали несколько зданий. Так, в Смоленске лагерь военнопленных состоял из одного двухэтажного кирпичного корпуса и одного двухэтажного деревянного здания [44]. В Брянске Бежицкий лагерь представлял собой четырехугольник, который был окружен деревянным забором с колючей проволокой. Во дворе лагеря находились четыре барака, три из которых были заняты военнопленными поляками. Бараки делились на четыре казармы каждый, в которых также размещались канцелярия, клуб и кухня. В каждой казарме находилось от 20 до 40 человек [45]. В Туле подотдел принудительных работ и лагерь военнопленных были расположены на окраине города в барачном городке [46].
      Ликвидация лагерей военнопленных началась в середине 1921 г. Это было связано с процессом репатриации. Военнопленных польской армии стали концентрировать в крупных губернских концлагерях, мелкие лагеря закрывались. В Рославле лагерь закрыли 20 января 1921 г. [47] В Орловской губернии лагерь был ликвидирован 1 мая 1921 г. [48] Лагерь военнопленных в Смоленске функционировал до 5 июня 1921. [49] Бежицкий лагерь просуществовал также до лета 1921 г. [50] Смоленский концентрационный лагерь был закрыт 23 октября 1922 г. Приказом по Тульскому подотделу принудительных работ от 12 февраля 1922 г. концлагеря № 1 и 3 были слиты в один [51], затем 21 апреля 1922 г. лагеря № 1 и 2 были также слиты в один. Приказом по Тульскому концлагерю от 17 января 1923 г. лагерь был переименован в Тульское губернское место заключения № 2 [52]. Брянский концлагерь был ликвидирован в начале 1923 г. [53] В Москве большая часть концлагерей (Андрониковский (Андроньевский), Кожуховский) Функционировала до лета-осени 1922 г., остальные прекратили свою Деятельность весной 1923 г.
      Численность военнопленных польской армии. Сведения о численности польских военнопленных стали собирать с августа 1920 г. Сбором этой информации сначала занимались объездные политинструкторы Польской секции ПУР [54], затем — лагерные политические инструкторы. Учетом занималось и Главное управление принудитель-/169/-ных работ. 7 сентября 1920 г. решением уже упоминавшийся межве-домственной комиссии поручалось организовать при ГУПР статистический отдел, а также готовить еженедельные сводки по лагерям о движении пленных и об их положении [55].
      В докладе ПУР от 11 сентября 1920 г. указывалось, что в 23 лагерях находилось около 30 тыс. человек. При этом отмечалось, что точная цифра не могла быть указана, поскольку ни Центроэвак, ни Главное управление принудительных работ не могли дать полного списка лагерей и места их расположения [56]. В протоколе совещания представителей Польской секции (отдела) ПУР, ГУПР, Московского управления лагерями, управления Красных коммунаров от 1 декабря 1920 г. ГУПР поручалось циркулярно распорядиться по всем лагерям о составлении в срок до 15 декабря именных алфавитных списков военнопленных поляков. Процесс составления списков должны были контролировать политические инструкторы под руководством Польского отдела [57].
      Численность польских военнопленных в лагерях Смоленской и Брянской губерний была небольшой (100—200 человек). В Смоленскую губернию первые военнопленные прибыли 20 ноябре 1919 г. на станцию Гнездово эшелоном [58]. В списке было 29 человек, из которых 17 — польские легионеры (1 бежал). Самым крупным лагерем в губернии был Смоленский лагерь военнопленных, и именно через него осуществлялась отправка польских военнопленных с прифронтовой территории в другие губернии страны. В декабре 1919 г. в лагере было 160 польских военнопленных [59].
      Полная динамика изменения численности военнопленных по Смоленскому лагерю военнопленных за 1920—1921 гг. представлена в таблице (см. таблицу № 1). С июня 1921 г. данные о численности пленных отсутствуют по причине ликвидации лагеря.
      Таблица № 1 Численность военнопленных в Смоленском лагере военнопленных [60] 1920 Январь Февраль Март Май Июль Август Октябрь Декабрь – 424 345 654 271 489 217 29 1921 Январь Февраль Март Апрель Май Июнь Июль Август 257 286 475 177 208 – – –
      В Смоленском концентрационном лагере в 1921 г. количество пленных варьировалось в пределах 120—150 человек (см. таблицу №2).
      В Рославльском концентрационном лагере на 24 ноября 1920 г. находился 71 польский военнопленный [62].
      В Брянском концентрационном лагере на 21 июля 1920 г. находилось свыше 469 рядовых и 21 офицер польской армии [63]. С открытием Бежицкого лагеря половину польских пленных перевели туда, общее число польских военнопленных варьировалось в пределах 240—250 /170/ человек [64]. В ряде лагерей Москвы (Покровском, Ново-Песковском, Андроневском) [65] в 1919 г. пленных поляков не было совсем. Их направляли в Кожуховский лагерь. Так, на 20 ноября 1919 г. в Кожуховском лагере находились 164 польских военнопленных [66]. В остальные московские концлагеря пленные поляки стали поступать в 1920 году. К 1 января 1921 г. через Владыкинский лагерь прошло около 800 военнопленных поляков [67]. В 1920 г. в Ново-Песковском лагере содержалось 195 пленных, в Покровском — 50 [68].
      Таблица 2. Численность военнопленных в Смоленском концлагере за 1921 г. (чел.)
      29 января 23 мая 15 июня 21 июня 1-я пол. августа Сентябрь 27 октября 118 47 83 111 162 63 6
      Движение контингента в Калужских лагерях наглядно иллюстрирует «перевалочную» функцию губернских заведений для последующей отправки военнопленных в Москву. Первая партия польских военнопленных в количестве 63 чел. прибыла в Калужскую губернию 25 октября 1919 года [69]. После 16-дневного пребывания в концлагере группа польских военнопленных была отправлена 10 ноября в Кожуховский лагерь Москвы [70]. 31 октября 1919 г. особый отдел Западного фронта направил в Калужский концлагерь следующую группу польских военнопленных в количестве 86 человек [71]. Она прибыла в Калугу 5 ноября 1919 г., а 10 ноября их также отправили в Кожуховский лагерь. На 14 сентября 1920 г. в Калужском концлагере находилось 58 польских военнопленных-солдат [72]. К ноябрю 1920 г. их число увеличилось до 136 чел., но 82 из них были отправлены 26 ноября 1920 г. в Кожуховский лагерь [73]. Через Тульский концлагерь № 1 с конца 1919 по начало 1920 г. прошел 71 военнопленный, а именно: в октябре 1919 г. — 55 чел., в ноябре — 6 чел., в декабре — 10 человек [74]. На 16 сентября 1920 г. в Тульском лагере № 2 было 220 польских военнопленных (всего в нем содержалось 323 человека) [75].
      Социальный состав военнопленных. В ходе работы с архивными материалами с целью формирования общего социального портрета польских военнопленных были обработаны списки Смоленского лагеря военнопленных [76], Смоленского концентрационного лагеря [77], Рославльского [78], Брянского [79] и Калужского [80] концлагерей.
      В базе данных по указанным лагерям за 1920—1921 гг. содержался 1191 чел.: Смоленский лагерь военнопленных — 487 чел. (на 10 марта 1921 года), Рославльский концентрационный лагерь — 71 чел. (на 24 ноября 1920 года), Смоленский концентрационный лагерь — 633 чел. (вторая половина — конец 1921 года), Брянский концентрационный лагерь — 94 чел. (в списках только четыре поля: ФИО, возраст, звание, место пленения), Калужский концентрационный лагерь — 131 чел. (конец 1919 года). Максимальная информация имеется по 492 военнопленным. По всем позициям в анкетных данных имеются незаполненные поля. В целом же они дают следующую картину. /171/
      Большая часть военнопленных причисляла себя по национальному признаку: к полякам — 80%, евреям — 10%, русским — 8%. До польско-советской войны 78% военнопленных проживали в Польше, 5% — в Белоруссии, 4% — в Украине, 3% — в Литве (у 10% пленных место проживания не указано). В списках четко не обозначалось название территории, на которой до войны проживали военнопленные. Упоминались губерния, уезд, волость, деревня или город. По этим данным делалась территориальная привязка.
      В лагерях Центральной России среди польских военнопленных преобладали рядовые — 83%. Пленные офицеры составляли 12% контингента. Существенно преобладала группа военнопленных в возрасте 20—30 лет (89%). «Крайние» возрастные группы составляли меньшинство: 18—19-лет — 8%, 31—55 лет — 2%. Польские военнопленные были в основном крестьянского сословия — 77%, мещане составляли 19% общей численности, дворяне — 3%. Среди польских военнопленных семейных было лишь 4%. Количество не обремененных семейными заботами на момент пленения составляло 89%.
      Подавляющее большинство польских военнопленных не связывали себя ни с какой из политических партий. Беспартийными были 90% военнослужащих. Партийные же представляли весь спектр основных политических партий на территории Польши: коммунисты составляли 4% пленных, представители Бунда — 3%, ППС (Польская партия социалистов) — 2%, Поалей Цион — 1%. Архивные материалы свидетельствуют о достаточно высоком уровне грамотности польского населения. Даже с учетом того, что более 70% военнопленных составляли крестьяне, 60% из них были грамотными людьми, хотя почти каждый пятый получил домашнее образование. Очевидно, что прошедшие после первой всероссийской переписи населения 20 лет, и интенсивное промышленное развитие дали свои положительные результату в вопросе общего образования в землях Российской империи. В целом полученные данные по военнопленным полякам из лагерей центральной России вполне соотносятся с социальной стратификацией польского общества начала XX в.
      Трудовое использование военнопленных. Массовые мобилизации взрослого населения в ходе любой войны всегда вызывают нехватку рабочих рук, в первую очередь в сельском хозяйстве и в промышленности. Одним из способов «компенсации» такой нехватки становилось использование труда военнопленных. Польско-советская война начала XX в. не стала в этом отношении каким-либо исключением. Труд военнопленных использовался как в Польше, так и в России. В советской России польских военнопленных было в целом существенно меньше, тем не менее, для разрушенной гражданской войной и иностранной интервенцией экономики страны, а также для разных организаций, учреждений и ведомств они представляли собой значительную дополнительную рабочую силу, которую можно было использовать для решения различных хозяйственных задач.
      В соответствии с циркуляром НКВД и Главного управления принудительных работ № 46 «О нормах оплаты труда и о порядке учинения расчета с военнопленными и заключенными» [81], для польских /172/ военнопленных устанавливался 8-часовой рабочий день. Вознаграждение за труд каждого военнопленного должно было производиться по ставкам профессиональных союзов соответственных местностей. Учреждения и организации, желавшие получить военнопленных на определенный срок, должны были вносить в депозит лагеря аванс в размере 50% заработной платы требуемого количества рабочих. При направлении военнопленных на работы вне места нахождения лагеря на иждивение работодателя порядок расчета изменялся: из заработной платы вычиталась стоимость довольствия, содержания администрации лагеря и караула. Это составляло до 60% заработка, остальные 40% записывались на личный счет пленного.
      На Смоленщине первые запросы на рабочую силу из числа военнопленных стали поступать в Смоленский концлагерь в конце 1919 г. Например, Реввоенсовет 16-й армии в телеграмме от 20 ноября 1919 г. просил руководство лагеря предоставить в распоряжение отдела снабжения армии 21 рабочего из числа военнопленных [82]. Отдельно в распоряжение комиссии снабжения тыловых частей на станции Стодолище той же 16-й армии Смоленским лагерем было предоставлено 8 польских военнопленных [83]. В Брянске большинство польских военнопленных работали при Брянском заводе [84]. В Твери пленные польской армии в количестве 282 чел. были распределены на постоянные работы на огородах, в советских коммунах, на кирпичном заводе, на торфяных болотах [85]. В Туле пленные работали на электростанции, мельницах, занимались погрузкой угля и древесины, убирали улицы [86]. В Рязанской губернии военнопленные поляки работали на угольных шахтах Побединского горного района [87]. На январь 1920 г. в Москве на внешние работы польских военнопленных отправляли только из лагерей особого назначения, в остальных пленных задействовали только на внутренних работах [88].
      В Москве «рабочий ресурс» из числа польских военнопленных определялся в документах как «единственное средство» поддержания правильного снабжения расходных складов и сохранения работы Москово-Казанской железной дороги [89]. В ноябре 1920 г. управление работ по переустройству Москворецкой системы прислало в Польбюро сведения о работавших у них 360 военнопленных (платформа Перерва Московско-Курской железной дороги (в 12 верстах от Москвы) — 200 чел.; станция Томилино Московско-Казанской железной дороги (в 30 верстах) — 100 чел.; станция Фаустово Московско-Казанской железной дороги (в 10 верстах) — 60 человек [90].
      В Москве и в тех губерниях, где была высокая концентрация военнопленных польской армии, формировались и так называемые трудовые дружины. Так при Московском управлении принудительных работ на 23 февраля 1921 г. было сформировано четыре трудовые дружины [91]. Первая насчитывала 463 чел. (418 — военнопленных и 45 командного состава) и располагалась в Рождественском лагере [92]. Она занималась очисткой железнодорожных путей (в частности, Московского узла) и другими работами в городе. Вторая и третья дружины были сведены в первый отдельный трудовой батальон в составе 1717 чел. (1569 чел. — пленных, 145 чел. — командный состав) и размеща-/173/-лись на станции Владыкино (тоже занимались очисткой путей от снега на железных дорогах Московского узла). Четвертая (416 пленных и 52 комсостава) была на станции Перерва Московско-Курской железной дороги. Пленные этой трудовой дружины работали при станциях Московской, Курской, Казанской железных дорог и на Коломенском заводе [93].
      В Смоленской губернии военнопленные работали в мастерских лагеря, как вольнонаемные [94], при железнодорожных станциях [95], по специальности вне лагеря (слесари, парикмахеры токари) [96], на предприятиях губернии (государственный маслобойный завод, при губернском комитете кожевенной промышленности (Губкоже), на Ярцевской фабрике, на первом государственном овчинном заводе, при губернском комитете по торфу (губторф) [97], при советских учреждениях (штаб армии, губернский отдел по эвакуации населения, военноконтрольный пункт особого отдела Западного фронта, Смоленская губернская чрезвычайная комиссия, губернский продовольственный комитет, курсы армии Западного фронта и др.), в бане, в больницах и т.д. [98]
      Военнопленными поляками выполнялись поденные работы: разгрузка вагонов [99], погрузка муки, ржи, соли [100], распилка дров [101], строительные работы [102], прессовка и погрузка сена [103], рытье ям и установка столбов [104], очистка города [105] и другие работы. Учреждение или организация, в которой работали военнопленные поляки, составляли платежные листы и расписки, в которых отражалась информация о периоде работы, количестве отработанных дней и заработанных суммах. Например, расписка от 2 ноября 1919 г. свидетельствует о том, что 1—2 ноября на пристани на разгрузке картофеля работали 25 военнопленных Смоленского лагеря [106]. По непосредственно отработанным дням составлялись специальные табели [107]. 13 декабря 1919 г. управление коменданта Смоленского лагеря в связи с переходом всех военнопленных в распоряжение Губпленбежа потребовало от всех учреждений и организаций города немедленно расплатиться по табелю за проведенные военнопленными работы [108]. При необходимости в решение вопросов оплаты труда «вмешивалось» и Польское бюро ЦК партии. Например, 3 сентября 1921 г. Польбюро писало в Заднепровский райком г. Смоленска, что подотдел принудительных работ требовал от райкома уплатить заработанную военнопленными сумму в кассу подотдела за проделанную работу в качестве курьеров в первой половине июля 1921 года [109].
      С началом репатриации польских военнопленных стали снимать с работ. 3 марта 1921 г. Главное управление принудительных работ приказывало комендантам лагерей приступить к «группированию» всех польских военнопленных в губернских центрах, оставляя пленных временно на работах, если предприятия были размещены в непосредственной близости от лагерей. Также предписывалось немедленно произвести выплату заработка всем военнопленным. Перед репатриацией военнопленные подавали заявления в подотделы принудительных работ для выдачи им заработанных средств, которые они должны были получить в день отправления на родину. /174/
      Репатриация. Обсуждение вопросов обмена пленными велось воюющими сторонами уже в конце 1919 г. Окончательный текст соглашения о репатриации между РСФСР, УССР и Польшей будет подписано только 24 февраля 1921 года. На его основе 26 февраля того же года будут изданы два совместных приказа Реввоенсовета республики, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) и Народного комиссариата здравоохранения (Наркомздрав) за № 473—68/589 и № 473—68/590. Первый приказ утверждал «Правила о порядке обслуживания при обмене пленными и беженцами с Польшей» [110], второй определял порядок снабжения пленных на пути в Польшу [111].
      Согласование репатриационных мероприятий началось в марте 1921 года. В это время в российских лагерях уже шла активная подготовительная работа для эшелонной отправки польских военнопленных. Эшелоны из центральных губерний в основном следовали через Смоленск до Минска, оттуда — до пограничных с Польшей станций. Реконструировать процесс и механизм репатриации в достаточно полном объеме позволяют архивные материалы Смоленских, Брянских и Орловских лагерей военнопленных, эшелоны для отправки которых формировались по цепочке: Орел — Брянск — Смоленск и далее к польской границе.
      В самой западной из российских территорий, Смоленской губернии, через которую будет идти основной поток польских пленных из РСФСР, репатриация началась в марте 1921 г. Первый эшелон планировался к отправке 15 марта. Полученная в Смоленске 6 марта телеграмма от председателя Центроэвака и заместителя председателя ГУПР предписывала Наркомату путей сообщения предоставить вагоны для отправки первого эшелона военнопленных поляков: 9 марта на станции Смоленск должно было быть двадцать вагонов и одна санитарная теплушка для погрузки всех пленных солдат (в лагере военнопленных на тот момент размещалось 475 пленных поляков) и 60 офицеров; 13 марта — еще двадцать вагонов для погрузки 300 военнопленных; 15 марта — 4 вагона для 100 поляков. В вопросах отправки польских военнопленных губэвакам надлежало согласовывать свои действия с местными отделами принудительных работ [112].
      В Орле первая погрузка репатриируемых началась с утра 29 марта 1921 г., эшелон был отправлен в брянском направлении около 3 час. ночи 30 марта [113]. Эшелон из 18 вагонов-теплушек, включая комендантский и санитарный вагоны, имел свой номер — № 5. В поезд было погружено 502 человека [114]. Перед отправкой военнопленным выдали двухдневный сухой паек, предоставили горячую пищу. Военнопленным было полностью выплачено жалованье по день эвакуации из сумм, заработанных ими на принудительных работах.
      В Брянске к орловскому эшелону присоединили еще 14 теплушек с 384 «брянскими» поляками (15 — офицеров и 369 — рядовых) [115]. Брянским военнопленным также была предоставлена горячая пища, и они были обеспечены довольствием на весь период следования. Из Брянска эшелон № 5 отбыл уже в составе 34 теплушек с 887 военнопленными по направлению к станции Смоленск, куда прибыл 31 марта. В Смоленске эшелон был передан от Рига-Орловской железной до-/175/-роги в ведение Александровской железной дороги и выбыл в сторону Орши 1 апреля.
      В середине августа 1921 г. в Смоленске для отправки в Польшу была подготовлена последняя пятая партия военнопленных в количестве 210 чел., для чего был выписан наряд на 10 вагонов [116]. К этому времени Рославльский концентрационный лагерь и Смоленский лагерь военнопленных были уже закрыты. В Смоленском концлагере в основном оставались только заключенные.
      Как свидетельствуют материалы смешанной комиссии по репатриации, до 1 июня 1921 г. в Польшу было отправлено 12322 военнопленных и приблизительно еще столько же подлежало отправке. Через станцию Негорелое выбыли 10445 человек [117]. Всего пунктов, через которые передавались польские военнопленные, было три: на станциях Негорелое, Барановичи, Ровно.
      К июлю 1921 г. через станцию Негорелое прошло 14 711 чел., через Барановичи (в период с марта по июль 1921 г.) — 9 677 чел., через Ровно (в тот же промежуток) — 2 645 человек [118]. В предварительном отчете руководителя отдела военнопленных польской делегации Котвич-Добжаньского от 11 июля 1921 г. отмечалось, что репатриация польских пленных из советской России на европейской территории приближалась к окончанию [119]. На август 1921 г. оставались для отправки два эшелона из Москвы, один из Петрограда и пленные из 5-й Сибирской дивизии в общем количестве около 10 тыс. человек. Также говорилось о том, что в различных местностях советской России (в госпиталях и тюрьмах, на принудительных работах) все еще находилось несколько сотен пленных, «разбросанных по одиночке или группками по несколько человек [120]. Последние партии польских военнопленных из Москвы и Питера были отправлены в сентябре 1921 года. В большинстве губерний Центральной России репатриация польских военнопленных завершилась до ноября 1921 года. В дальнейшем в работе смешанной российско-украинско-польской комиссии по репатриации речь на заседаниях будет идти о возвращении в Польшу лишь отдельных лиц. Этот процесс завершится осенью 1922 года.
      Примечания
      Статья подготовлена при поддержке РФФИ, проект № 19—09—00091/19 «Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919—1922 гг.»
      1. СИМОНОВА Т.М. «Поле белых крестов»: русские военнопленные в польском плену. — Родина. 2001. №4, с. 53; ЕЕ ЖЕ. Русские пленные в польских лагерях. 1919—1922 гг. — Военно-исторический журнал. 2008. № 2, с. 60—63; ЕЕ ЖЕ. Советская Россия (СССР) и Польша. Военнопленные красной армии в польских лагерях (1919—1924 гг.). Монография. М. 2008; МАТВЕЕВ Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919—1920 годов. — Вопросы истории. 2001. № 9, с. 120—126; ЕГО ЖЕ. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1920 годах. — Новая и новейшая история. 2006. № 3, с. 47—56; МАТВЕЕВ Г.Ф., МАТВЕЕВА B.C. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919—1921 годах. М. 2011; ИХ ЖЕ. «Комиссаров живыми наши не брали вообще». Красноармейцы в польском плену. — Родина. 2011. № 2, с. 113—119; ТРОШИНА Т. И. Советско-польская война и судьба красноармейцев, ин-/176/-тернированных в Германии в 1920—1921 годах. — Новая и новейшая история. 2014. № 1, с. 76—91; KARPUS Z. Jericy i intemowani rosyjscy i ukrairiscy naterenie Polski w latach 1918—1924. Torun. 1997; KARPUSZ. Stosunki polsko -ukrainskic w okresie ksztaltowania sie polsko ukrainskiej granicy wschodnej w latach 1918— 1921, «Torunskie Studia Miedzynarodowe», 2009, nr; OLSZEWSKI W. Jency i intemowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915—1921. Warszawa. 2012; TUCHOLA. Oboz jencow 1 intemowanych 1914—1923. Torun. 1997.
      2. Красноармейцы в польском плену в 1919—1922 гг. Сб. документов и материалов. М.-СПб. 2004; Польские военнопленные в РСФС Р, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004; Polscy jency wojenni w niewoli sowieckiej w latach 1919—1922: Materialy archiwalne. Warszawa. 2009; Советские военнопленные в Польше 1920—1921. Сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь. 2013.
      3. КОРНИЛОВА О. В. Красноармейцы в польском плену (1919—1922): основные направления современной российской и польской историографии. — Известия Смоленского государственного университета. 2019. № 4 (48), с. 355—373.
      4. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г. — Славяноведение. 2000. № 3. с. 42—63. URL: http://inslav.ru/page/slavyanovedenie-podshivka-nomerov-1992—2012-gody; ЕГО ЖЕ. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). / Отв. ред. А.Ф. Носкова; Рос. акад. наук. Ин-т славяноведения. М. 2001.
      5. ОСТРОВСКИЙ Л. К. Польские военнопленные в Сибири (1917—1921 гг.) — Труды НГАСУ. Т. 5. № 4 (19). Новосибирск. 2002. с. 19—23; ЕГО ЖЕ. Дивизия 5-я Сибирская польских стрелков. Энциклопедия Новосибирск. 2003, с. 265—266; ЕГО ЖЕ. Советская власть и польское население Западной Сибири (первая половина 1920-х гг.) — Гуманитарные науки в Сибири. 2011. №4, с. 56—59. Http://www.sibran.ru; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Пленные 5-й польской стрелковой дивизии в Минусинском уезде в начале 1920-х гг. — Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 3, с. 18—21; ЕЕ ЖЕ. Положение польских военнопленных в Сибири в начале 1920-х гг. — Вестник Томского государственного университета. 2014, с. 116—119. URL: https:// cyberleninka.ru; ЕЕ ЖЕ. Пленные польские легионеры — участники гражданской войны — в Хакасско-минусинском крае в начале 1920-х гг. В сборнике: Полонийные чтения. 2013: история, современность, перспективы развития полонийного движения. Международная научная конференция, посвященная 150-летию польского восстания 1863—1864 гг. и 20-летию МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея». 20 сентября 2013 г. Министерство иностранных дел Республики Польша, МОО «Национально-культурная автономия поляков г. Улан-Удэ «Наджея», ФГБОУ ВПО «Восточно-Сибирская государственная академия культуры и искусств». 2013, с. 82—90;
      6. КОСТЮШКО И. И. Польское бюро ЦК РКП(б). 1920—1921 гг. / Отв. ред. А. Л. Шемякин. М. 2005; ОПЛАКАНСКАЯ Р. В. Деятельность представительства Смешанной комиссии в Сибири по репатриации польских военнопленных в 1921 году. — Томский журнал ЛИНГ и АНТР. Tomsk Journal LING & ANTHRO. 2015. № 3 (9), с. 120— 127. URL: http://ling.tspu.edu.ru.
      7. БЕЛОВА И. Б. Концентрационные лагеря принудительных работ в Советской России: 1919—1923 гг. 2013. URL: www.gramota.net/materials/3/2013/12—1/5. html; ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в период военного коммунизма. 2013. URL: https://cyberleninka.ru; ГРИГОРОВ А.А., ГРИГОРОВ А. И. Заключенные Рязанского губернского концлагеря РСФСР 1919—1923 гг. URL: http://genrogge. ru/riazanskiy_konclager_1919—1923/riazanskiy_ konclager_1919—1923_predislovie.htm; КАМАРДИН И. И. Лагеря принудительных работ в Поволжье в годы военного коммунизма. — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов. 2013. № 7 (33). Ч. I, с. 95—98; ЛЫШКОВСКАЯ И. Смоленский концентрационный лагерь. — Край Смоленский. 2006. № 8, с. 48—53. ГАВРИЛЕНКОВ А.Ф. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Край Смоленский. 2000. № 5—6, с. 64—69; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921). — Вопро-/177/-сы истории, 2001. №8, с. 170—172; ЕГО ЖЕ. Страницы истории Рославля первых лет Советской власти. 1918-1922 гг. Смоленск. 2005; ЕГО ЖЕ. Рославльский концентрационный лагерь принудительных работ (1920—1921 гг.): история создания И структура. Край Смоленский, 2015. Mi 10, с. 46—50; ЕГО ЖЕ. Система концентрационных лагерей в Смоленской губернии в период советско-польской войны 1920-1921 гг. В кн.: Studia intcrnationalia: Материалы IV международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях. X—XX вв.» (1-3 июля 2015 г.). Брянск. 2015, с. 191 — 195.
      9. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Привкус горечи: смоленские тюрьмы (1917—1929). Смоленск, 2016, с. 274—295.
      10. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Брянский концентрационный лагерь в 1920—1922 гг. В кн.: Страницы истории города Брянска: материалы историко-краеведческой конференции. Брянск. 1997. с. 113—120; СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Тульские концентрационные лагеря принудительных работ в 1919—1923 гг.: организация, эффективность, повседневность: монография. Калуга. 2013.
      11. Данный научный проект реализуется при поддержке РФФИ (М 19—09—00091/19) исследовательским коллективом Смоленского государственного университета под руководством профессора Е.В. Кодина (канд. ист. наук О. В. Корнилова, аспирант И.И. Родионов).
      12. Белые пятна — черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание. / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А.В. Мальгин, М.М. Наринский. М. 2017, с. 31, 33.
      13. Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР (1919—1922 годы): Документы и материалы. М. 2004, с. 4.
      14. Там же.
      15. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 63, on. 1, д. 107, л. 44.
      16. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 393, оп. 10, д. 32, л. 71; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 4, оп. 3, д. 58, л. 149; Польские военнопленные, с. 22.
      17. Польские военнопленные, JSfe 24, с. 35—36.
      18. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18—18об.
      19. Польские военнопленные, № 63, с. 74.
      20. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 27—27об.
      21. Там же, л. 4.
      22. Государственный архив Брянской области (ГА БО), ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      23. ГА БО, ф. Р-2376, on. 1, д. 66, л. 9—9об.
      24. Государственный архив Орловской области (ГА ОО), ф. Р-1716, оп. 1, д. 35, л. 51.
      25. Государственный архив Смоленской области (ГА СО), ф. Р-183, оп. 1, д. 47.
      26. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 71, л. 3.
      27. Польские военнопленные, с. 15.
      28. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об.
      29. Государственный архив Калужской области (ГА КО), ф. Р-967, оп. 2, д. 173, л. 40.
      30. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 24; Государственный архив Тульской области (ГА ТО), ф. Р-1962, оп. 3, д. 7, л. 1.
      31. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 29; ГА ТО, ф.Р-717, оп. 2, д. 170, л. 39.
      32. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 33.
      33. ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, д. 87, л. 4.
      34. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 97; ГА ТО, ф. Р-95, оп. 1, л. 87, л. 4.
      35. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 156, л. 8—9.
      36. Там же, л. 20—20об.
      37. Там же, л. 19—19об.
      38. Там же, л. 21—21 об.
      39. Там же, л. 24—24об.
      40. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101об
      41. ХЕЙСИН М.Д., НЕСТЕРОВ Н.В. Ук. соч. с 278
      42. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 3, л. 20. /178/
      43. Там же, оп. 2, д. 173, л. 439.
      44. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 59, л. 100—101 об.
      45. ГАБО, ф. Р-2376, оп. 1,д.2, л. 1 — 1 об.
      46. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 59, л. 6.
      47. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, Д. 1. Приказы по лагерю. Приказ № 3 от 20 января 1921 г.
      48. ГА ОО, ф. Р-1716, оп. 1, д. 13, л. 21.
      49. Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИ СО), ф. Р-3, оп. 1, д. 1167, л. 5.
      50. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      51. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 45; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 335, л. 106.
      52. СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 46.
      53. КРАШЕНИННИКОВ В. В. Ук. соч., с. 115.
      54. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 200, л. 23—27, 28—32.
      55. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 7, л. 18об.
      56. Польские военнопленные, № 66, с. 77.
      57. Там же, № 123, с. 163.
      58. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 59.
      59. Там же, ф. Р-183, оп. 1, д. 47, Л. 14—15об.
      60. ГА СО, ф. Р-183, оп. 1, д.658, л. 1, 6, 12; д.659, л. 3, 10; д. 117, л. 43—43об., 109, 197—197об., 363—363об., 402.
      61. Там же, ф. Р-136, oh. 1, д. 112, л. 183—184; д.336, л. 51—52, 66, 70—71, 72, 77— 78об., 137—138об.; д. 326, л. 158—158об.; д. 319, л. 454—455.
      62. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2. Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      63. КРАШЕНИННИКОВ В.В. Ук. соч., с. 116.
      64. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 62—63.
      65. ГА РФ, ф, 393, оп. 89, д. 156, л. 19—19об., 20—20об.
      66. Там же, д. 16, л. 25.
      67. Там же, ф. Р-4042, оп. 1а, д. 26, л. 183.
      68. Там же, ф. 393, оп. 89, д. 13, л. 42.
      69. ГА КО, ф. Р-967, оп. 2, д. 7, л. 1.
      70. Там же, д. 7.
      71. Там же, д. 8, л. 1.
      72. Там же, д. 172, л. 133-133об.
      73. Там же, д. 173, л. 585—585об.
      74.СМИРНОВ Ю.Ф., ВОЛОДИН С.Ф. Ук. соч., с. 25; ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д.7, л. 85.
      75. ГА ТО, ф. Р-1962, оп. 3, д. 36, л. 53.
      76. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 112, л. 249—264об.; ф. Р-183, оп: 1, д. 656, л. 1—62.
      77. Там же, ф. Р-136, оп. 1, д. 111, 135, 169,319, 337.
      78. Архивный отдел «Рославльского района», ф. 2873/388, оп. 1, д. 2, Список военнопленных польской армии (приложение к отношению № 302 от 24/XI-20).
      79. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 27.
      80. ГА КО, ф. Р-967, оп. 1, д. 1, л. 24об.р-30об.; оп. 2, д. 7, л; 3—60; д. 8, л. 6—37.
      81. Документ был создан во второй половине 1919 г., поступил в Смоленский концлагерь 15 ноября 1920 г., имеется в деле «Декреты, постановления, циркуляры, инструкции ЦИК, В ЦИК и НКВД РСФСР о лагерях принудительных работ» за 1919—1920 гг.; ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 83, л. 80—80об.
      82. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 1, л. 48.
      83. Там же, л. 55.
      84. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 8, л. 28.
      85. Польские военнопленные, № 244, с. 322.
      86. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 47.
      87. Польские военнопленные, № 72, с. 89.
      88. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 16, л. 31 об.
      89. Там же, д. 156, л. 1. /43/
      90. РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 187, л. 31.
      91. Польские военнопленные, № 211, с. 282.
      92. КОСТЮШКО И.И. К вопросу о польских пленных 1920 г., с. 53.
      93. Польские военнопленные, № 211, с. 283.
      94. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 19, л. 1.
      95. Там же, д. 1, л. 56.
      96. Там же, д. 1, л. 37; д. 30, л. 39, 42.
      97. Там же, д. 30, л. 55, 93, 128; д. 319, л. 91—91об.
      98. Там же, л. 31, 89, 111, 142, 144; д.319, л. 104, 136—136об., 149, 223.
      99. Там же, д. 1, л. 64; д. 16, л. 41; д. 30, л. 101.
      100. Там же, д. 1,л. 101, 103, 144, 148; д. 30, л. 76об.
      101. Там же, д. 1, л. 72, 78.
      102. Там же, л. 110.
      103.Там же, л. 119.
      104. Там же, д. 30, л. 38.
      105.Там же, л. 239.
      106. Там же, д. 16, л. 1, 41.
      107. Там же, л. 153—154.
      108. Там же, д. 45, 46, 54.
      109.ГАНИ СО, ф. Р-3, д. 1172, л. 55.
      110. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д. 169, л. 22—23.
      111. Там же, д. 103, л. 208об.-209об.
      112. Там же, д. 59, л. 53.
      113. Польские военнопленные, с. 311.
      114. ГА ОО, ф. Р-1716. оп. 1, д. 20, л. 15.
      115. ГА БО, ф. Р-2376, оп. 1, д. 109, л. 89.
      116. ГА СО, ф. Р-136, оп. 1, д, 135, л. 58.
      117. ГА РФ, ф. 3333, оп. 2, д. 223, л. 22; РГАСПИ, ф. 63, оп. 1, д. 199, л. 9.
      118. ГА РФ, ф. 393, оп. 89, д. 151, л. 206; ф. Р-3333, оп. 4, д. 85, л. 107.
      119. Польские военнопленные, с. 342—344.
      120. Там же, с. 342. /44/
      Вопросы истории. №12 (4). 2022. С. 162-180.
    • Хмуркин Г. Статистика жертв среди православного духовенства южнороссийских регионов в 1918-1919 гг. (по материалам «церковных» дел Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков) // Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
      By Военкомуезд
      Георгий Хмуркин
      СТАТИСТИКА ЖЕРТВ СРЕДИ ПРАВОСЛАВНОГО ДУХОВЕНСТВА ЮЖНОРОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ В 1918–1919 гг. (ПО МАТЕРИАЛАМ «ЦЕРКОВНЫХ» ДЕЛ ОСОБОЙ КОМИССИИ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ)
      Из фонда Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоявшей при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России, который хранится в Государственном архиве Российской Федерации, автором статьи были отобраны дела, посвященные положению религии и церкви в регионах, где некоторое время в 1917–1919 гг. до прихода белогвардейцев держалась советская власть. Эти дела были изучены на предмет наличия информации об убийствах представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих, послушников и послушниц. Показано, что, согласно документам Комиссии, насильственной смертью в названных регионах погиб относительно небольшой процент духовных лиц, что не позволяет говорить ни о массовости красного террора в отношении церковных деятелей, ни тем более о «церковном геноциде».
      Ключевые слова: Православная Российская Церковь; духовенство; репрессии; красный террор; статистика; гражданская война в России; Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков /62/
      Введение
      Ни одна работа, посвященная истории Православной Российской Церкви (далее – Церковь) в годы гражданской войны 1918–1921 гг., не обходит тему террора в отношении духовенства. Природа этого явления, его реальные масштабы и последствия еще не стали предметом серьезного, всестороннего исследования. В научных и публицистических работах, а также в исследованиях околоцерковных авторов все еще преобладают упрощенные модели. Советская историография, почти не занимавшаяся этой проблематикой и тем более не интересовавшаяся статистикой жертв, видела в Церкви один из главных «оплотов контрреволюции», вследствие чего гибель духовенства не могла рассматриваться иначе, нежели явление сугубо политического свойства [1]. Другой, более распространенный в настоящее время взгляд состоит в том, что чуть ли не с первых минут после взятия власти большевиками на Церковь и ее служителей повсеместно обрушились жестокие «гонения»; в итоге за короткий срок будто бы многие тысячи духовных лиц стали жертвами кровавых расправ, причинами которых были исключительно религиозные убеждения погибших («за веру») и/или сам факт их принадлежности к Церкви («за то, что поп»). На наш взгляд, обе позиции представляют собою некие «идеальные крайности», далекие от действительного положения вещей – сложного переплетения социально-психологических, военно-политических и экономических процессов, которое еще предстоит аккуратно «распутать» исследователям.
      Описываемые в литературе многочисленные случаи казней духовных лиц, главным образом относящиеся к середине 1918 г. – концу 1919 г., на неподготовленного читателя могут произвести впечатление «массовости» террора против духовенства, его чуть ли не поголовного характера; отдельные авторы даже говорят о «церковном геноциде» [10]. Тем временем, реальное число погибших представителей Церкви до сих пор не установлено. Называемые в литературе цифры слишком разнятся между собой [2], чтобы отдать предпочтение какой-либо одной. К тому же по-прежнему абсолютно неясным остается происхождение (источнико-
      1. См., напр., [12; 22; 31–33].
      2. Это видно уже на примере статистики жертв по наиболее пострадавшей группе духовенства – священнослужителям. Одни авторы говорят о сотнях погибших за период с июня 1918 г. по март 1921 г. (см., напр., [34, c.324]); другие – о сотнях тысяч погибших только за 1918–1919 гг. (см., напр., [18, c.20]). /63/
      вая база, методика подсчета и т. д.) подавляющего большинства таких цифр [3].
      Время для широких и убедительных обобщений в данном вопросе еще не пришло. Не все архивные документы доступны, не по всем регионам проведены соответствующие исследования. В этих условиях одной из важных задач становится тщательная проверка «расхожих» цифр, традиционно связываемых с конкретными историческими эпизодами. Такая проверка порою существенно корректирует сложившиеся представления о размахе террора в отношении духовенства в те или иные периоды, на тех или иных территориях [4].
      В центре внимания настоящей публикации – документы так называемой Особой Комиссии [5] по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР) (далее – Комиссия). Собранные ею материалы, помимо прочего, рассказывают о гибели ряда представителей православного духовенства в южнороссийских регионах в 1918–1919 гг. По утверждению некоторых авторов, эти сведения послужили основанием для обобщающих статистических выкладок.
      Так, с одной стороны, утверждается, что, согласно подсчетам Комиссии, в первые послереволюционные годы жертвами красного террора стали 28 епископов и 1215 (в ряде источников – 1219) священников [6]. Названная статистика циркулирует в печатных источниках, как минимум с конца 1921 г. [7]
      С другой стороны, встречается и другая оценка: якобы в годы гражданской войны были убиты в общей сложности 320000 православных священнослужителей, т. е. архиереев, а также носителей священнического и диаконского санов [16, c.402; 17, c.188; 21; 23, c.308; 40, c.175; 41, c.163; 45, c.22]. С результатами работы Комиссии озвученную статисти-
      3. Обзор существующих цифр см.: [24].
      4. См., напр., [43].
      5. В некоторых публикациях встречается название «Особая следственная комиссия...» (см., напр., [20; 44]). Однако ни в каких документах Комиссии слово «следственная» не зафиксировано.
      6. Об этом сообщают издания самого разного характера – от чисто академических до художественно-публицистических. См., напр., [4, c.89; 5, c.85; 13, c.84; 19, c.192; 27, c.194; 39, c.21; 41, c.163].
      7. Наиболее ранняя из известных нам публикаций с озвученной статисткой была напечатана в ежедневной русскоязычной газете «Общее дело», издававшейся в Париже В. Л. Бурцевым: [3, c.1] /64/
      ку впервые связал исследователь церковно-государственных отношений М. Ю. Крапивин в работе 1993 г. [18, c.20, 75].
      Как в первом, так и во втором случае авторы не уточняют территориальные рамки статистики и не описывают методику подсчета. Однако именно эти, обычно опускаемые, «детали» имеют принципиальное значение для оценки достоверности декларируемых цифр. Тем более, что последние, как видно из двух приведенных выше примеров, могут отличаться между собою в сотни раз.
      Соответствует ли содержание документов Комиссии озвучиваемым в литературе цифрам? Каким образом могли производиться подобные подсчеты? Были ли убийства представителей православного духовенства на юге России повсеместными и массовыми? Что говорят документы Комиссии о реальных масштабах этого насилия? Таковы общие вопросы, побудившие нас заняться данной темой.
      Историческая справка
      В течение нескольких месяцев после Октябрьского восстания в Петрограде на значительной части территории бывшей Российской империи установилась советская власть. Вскоре в ряде регионов она была свергнута и местами, после многочисленных переходов из рук в руки, на более или менее продолжительное время закрепилась за антибольшевистскими правительствами.
      Значительная часть южных регионов страны, освобожденных от красных, в 1919 г. оказалась под контролем ВСЮР, во главе которых стоял генерал-лейтенант А. И. Деникин. Здесь укрепление белого режима сопровождалось активной пропагандистской работой. Во многом именно с этими целями, «по просьбе англичан» [2, д.1, л. 7], была учреждена упоминавшаяся выше Комиссия. В ее задачи входил сбор сведений о деятельности большевистской власти, которые, по задумке создателей Комиссии, должны были выявить «перед лицом всего культурного мира разрушительную деятельность организованного большевизма» [2, д.1, л. 1] и тем самым обосновать необходимость продолжения «белой» борьбы.
      Члены Комиссии производили эксгумацию казненных большевиками людей с последующим медицинским освидетельствованием; допрашивали местное население – свидетелей расправ, арестов, пыток, обысков, конфискаций и др.; собирали и описывали документы организаций, развернувших свою деятельность с приходом красных властей в регион; /65/ осматривали помещения, в которых располагались советские учреждения, партийные органы и красноармейские части и т.п.
      Работа Комиссии охватила обширные территории, включавшие – с различной степенью полноты – Воронежскую, Екатеринославскую, Киевскую, Курскую, Полтавскую, Саратовскую, Ставропольскую, Таврическую (куда входил Крымский полуостров), Харьковскую, Херсонскую (в том числе г. Одесса) и Черноморскую губ.; а также Донскую, Кубанскую и Терскую обл. [8]. Кроме того, в материалах Комиссии можно встретить отрывочные сведения, проникавшие с неподконтрольных ей территорий – Урала, Петрограда, Московской губернии и др.
      Информация, фиксировавшаяся в документах Комиссии, должна была в дальнейшем послужить основой для печатных изданий, которые предполагалось распространять как внутри страны, так и за ее пределами. Частично эти планы были реализованы в период гражданской войны [9]. Однако доля опубликованного тогда и в последующие годы (вплоть до настоящего времени) материала вряд ли превышает и несколько процентов от всего сохранившегося массива документов Комиссии [10]. Об их систематической публикации речи никто не ведет.
      Образованная в конце 1918 г. Комиссия фактически работала до осени 1919 г. – момента, когда Красная Армия стала теснить ВСЮР. За это время членам Комиссии удалось собрать обширный материал, который в марте 1920 г. был вывезен за границу [6, c.56]. Детали эвакуации, последующего перемещения материалов за границей и их передачи в СССР остаются малоизученными [11]. Сегодня российские исследователи имеют возможность работать со всеми известными документами Комиссии в ГАРФ, фонд Р‑470 «Особая Комиссия при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России по расследованию действий большевиков. Кисловодск. [1918–1920]».
      8. Список составлен по: [2, д.1, л. 11–26; 2, д.229, л. 314–321].
      9. В «Памятной записке» Комиссии, датированной 14 (27) января 1920 г. говорилось, что «всего по этим материалам было опубликовано до 40 расследований» [2, д.1, л. 4].
      10. Наиболее значительной является серия публикаций Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского в журналах «Вопросы истории» за 2001 г., № № 7–10, под общим заголовком «Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии». Эта серия составила основу неоднократно издававшегося в России и за рубежом одноименного сборника.
      11. Скупые сведения об этом см., напр., [37, c.141–142; 44] /66/
      Религия и Церковь в материалах Комиссии
      Одним из важных направлений работы Комиссии было изучение деятельности большевиков в области религии и Церкви, вопросу «широкого освещения» этой темы придавалось «исключительное значение» [2, д.6а, л. 1]. Из 12-ти пунктов «Программы деятельности Особой Комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» 4-й пункт был полностью посвящен следующим сюжетам: «Провозглашение принципа свободы совести и наряду с этим гонение против церкви и ее служителей (Поругание храмов, глумление над мощами, иконами, священными предметами, разгон и расстрел крестных ходов, массовое уничтожение духовенства и пр.)» [1, д.6, л. 1; 2, д.1, л. 2].
      Не следует однако думать, что отношение нарождающейся власти к Церкви и ее служителям было повсеместно враждебным. В документах Комиссии, в целом ориентированной на сбор именно такого рода сведений, зафиксировано множество эпизодов вполне благожелательного отношения красноармейцев, советских и партийных служащих к церковной жизни; их непосредственного участия в православных обрядах и таинствах: крещении, венчании, исповеди и причащении; торжественного отпевания большевиков с последующим захоронением их в пределах церковной ограды и т.п. Можно встретить и упоминания о духовных лицах, сочувствующих идеям социалистического строительства, сотрудничающих с большевиками, устраивающих молебны по случаю революционных праздников и т.п.
      Но все же главным содержанием документов были примеры обратного свойства: описание обысков в квартирах священнослужителей, актов глумления над святынями, стихийных грабежей храмов и т.п. – всего того комплекса акций, который был характерен для периода максимального накала гражданского противостояния в России (середина 1918 – конец 1919 гг.)
      Среди прочего, материалы Комиссии рассказывают об убийствах представителей православного духовенства. В условиях гражданской войны и в послевоенный период никакие советские органы, не говоря уже о научно-исследовательских учреждениях, не вели систематического учета человеческих потерь среди православных священно-церковнослужителей и монашествующих. Часть архивов региональных ЧК, в документах которых откладывались сведения о казненном в 1918–1919 гг. духовенстве, была утрачена. По этой причине материалы Комиссии обретают совершенно особый статус. Многочисленные свидетельства самых разных очевидцев /67/ о недавних событиях гражданской войны, участие профессиональных экспертов (медиков, юристов и т.д.) в документообразовании [6], высокая степень сохранности материалов, подчеркнуто антибольшевистская (а значит, не испытавшая влияния по крайней мере советских пропагандистских штампов) направленность основного массива свидетельств – вот что привлекает исследователя церковно-государственных отношений к этой, вероятно, не имеющей аналогов архивной коллекции.
      Научное изучение насильственной смертности среди духовных лиц с использованием материалов Комиссии началось сравнительно недавно. Немногочисленные исследователи, работающие в этом направлении, обычно пересказывают и уточняют конкретные трагические эпизоды, рассуждают о причинах убийств, называют суммарное число жертв в отдельных регионах (порою без уточнения сана, даты смерти и т.п.) [12]. При этом не указывается общая численность духовенства в рассматриваемых регионах, которая позволила бы читателю оценить долю пострадавших, не ставится вопрос о степени «затронутости» террором различных категорий духовенства, не анализируются количественно важные свидетельства (к примеру, обширные комплекты анкет, в которых члены сотен южнороссийских причтов рассказывают о своей недавней жизни при советской власти). Соответственно, ни к каким обобщающим статистическим выкладкам, основанным на комплексном изучении крупных партий документов Комиссии, авторы не прибегают и циркулирующие в различных печатных источниках гипотетические цифры жертв, связываемые с ее работой, не комментируют. В частности, никто из исследователей, опирающихся в своих работах на обсуждаемые архивные материалы, не высказывал в публикациях своего отношения к тезисам о якобы убитых 28 епископах и 1215 священниках, а также о предполагаемой гибели 320000 священнослужителей.
      Таким образом, вопрос о масштабах насильственной смертности православного духовенства, которые могут быть выведены из документов Комиссии, по сей день остается открытым.
      Постановка задачи и план исследования
      Наше внимание было приковано к упоминавшемуся выше фонду ГАРФ за номером Р‑470. Он состоит из двух описей: в описи № 1 собрано 11 дел, в описи № 2 собрано 271 дело [13]. Общий объем этих 282
      12. См., напр., [8; 15; 25; 29].
      13. В ряде публикаций ошибочно указывается число 269. См., напр., [6, c.58; 37, c.143]. /68/
      дел – около 25 тыс. л. Ввиду обширности фонда нами были отобраны и изучены только те дела, в названии которых присутствует церковная тематика, для краткости мы будем называть их «церковными». Таковых оказалось 19 дел; все они относятся к описи 2. Дабы не загромождать текст, мы не приводим названия этих «церковных» дел, однако укажем, к каким регионам они относятся: Донская обл. (д.6, 6а, 45, 75), Екатеринославская губ. (д.5, 114а), Кубанская обл. (д.10, 25, 26), г. Киев (д.202), г. Курск (д. 170), г. Одесса (д. 158), Ставропольская губ. (д. 25), Троице-Сергиева лавра (д.7), Харьковская губ. (д.118, 120, 127, 136), без указания территории (д. 4, 248). Таким образом, «церковные» дела, хранящиеся в ГАРФ, собраны примерно по половине регионов, где разворачивала свою работу Комиссия; нет специальных дел о положении религии и духовенства в Воронежской, Полтавской, Саратовской, Таврической и Черноморской губерниях, а также Терской области. Отчасти это можно объяснить кратковременностью пребывания деникинских войск в некоторых из перечисленных регионов.
      Можно ли надеяться, что выделенные нами «церковные» дела повествуют обо всех случаях расправ над служителями Церкви в соответствующих регионах? Разумеется, нет. Расстроенные почтовое и телеграфное сообщения, нарушения в работе транспорта, оторванность части территорий внутри одного региона линией фронта от «информационного центра» Комиссии и другие обстоятельства военного времени приводили к тому, что до ее членов могла не доходить часть сведений о трагических инцидентах.
      Тем не менее мы уверены, что изучение выделенных «церковных» дел позволит в первом приближении установить объем сведений, которые стали достоянием Комиссии в 1919–1920 гг. (вне зависимости от того, насколько они были полны и достоверны) по соответствующимрегионам.
      В результате сквозного чтения всех 19-ти «церковных» дел (суммарный объем 1763 листа) нами была составлена картотека всех упоминавшихся в материалах погибших представителей православного духовенства: священнослужителей, церковнослужителей, монашествующих и послушников. В настоящей статье систематизирована и обобщена вся информация из «церковных» дел, касающаяся статистики убийств. Эти сведения позволили установить: а) насколько адекватно циркулирующие в литературе оценки числа жертв, связываемые с результатами деятельности Комиссии, отражают реальное содержание ее материалов; б) насколько массовыми были убийства представителей Церкви в регионах, /69/ где работала Комиссия; в) в какой степени красный террор затронул различные слои православного духовенства, т. е. был ли он с разной «силой» направлен на различные группы духовенства.
      Подчеркнем: статья посвящена выяснению количественных характеристик террора и не касается его «содержательной» стороны – причин казней, их социально-психологических предпосылок и т.п. Кроме того, мы сознательно дистанцируемся от вопроса достоверности сведений, содержащихся в материалах Комиссии, нас интересуют цифры, как они есть в документах, а также вопрос их формального соответствия встречающимся в литературе оценкам.
      Итак, приступим.
      Списки погибшего духовенства по епархиям
      Жертвы революционного насилия среди представителей православного духовенства имели место еще при Временном правительстве. «То и дело слышим об ограблениях церквей, монастырей, землевладельцев, а нередко об убийствах служителей Божиих...» – говорилось на заседаниях Поместного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. еще до большевистского восстания в Петрограде [11, c.412].
      После Октябрьских событий в столице, с появлением целого ряда декретов, касающихся положения Церкви в нарождающемся советском государстве, число жертв стало расти. И уже спустя полгода, 5 (18) апреля 1918 г. Поместный Собор выпустил Определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь», согласно которому надлежало «установить возношение в храмах за Богослужением особых прошений о гонимых ныне за Православную Веру и Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках» [38, c.55]. Оно же предписывало «установить во всей России ежегодное молитвенное поминовение <...> всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников» [38, c.55].
      Во исполнение этого Определения в годы гражданской войны по епархиям велся систематический – насколько позволяло военное время – сбор информации о погибших местных священно-церковнослужителях и монашествующих. Этим можно объяснить наличие в «церковных» делах Комиссии списков погибших представителей православного духовенства Донской, Кубанской, Курской, Ставропольской и Херсонской епархий. Оставляя за скобками биографические данные мучеников, приведем здесь только «сухую» статистику. /70/
      Донская епархия. Выявлен 1 список [2, д.6а, л. 370], в котором числятся убитыми: 1 архиепископ, 1 епископ, 1 протоиерей, 24 священника, 1 диакон, 1 псаломщик, 1 монах и 1 духовное лицо неизвестного сана [14]. Дата составления списка – не ранее 5 мая 1919 г.
      Кубанская епархия. Выявлен 1 список [2, д.10, л. 226], в котором числятся убитыми: 14 священников и 2 диакона. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Курская епархия. Выявлено 2 списка.
      В первом из них [2, д. 170, л. 21–21 об.] числятся убитыми: 4 протоиерея, 4 священника, 1 псаломщик, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – 4 (17) октября 1919 г.
      Во втором [2, д. 170, л. 113–113 об.] числятся убитыми: 1 епископ, 6 протоиереев, 8 священников, 3 псаломщика, 1 иеромонах, 2 иеродиакона и 1 монах. Дата составления списка – между февралем и октябрем 1919 г. Заметим, что первый список целиком входит во второй.
      Ставропольская епархия. Выявлен 1 список [2, д.25, л. 8–10], в котором числятся убитыми: 30 священников, 4 диакона, 1 диакон-псаломщик, 3 псаломщика и 1 ктитор. Дата составления списка – между апрелем и июнем 1919 г.
      Отметим, что в список по Ставропольской епархии включены все лица, перечисленные в списке по Кубанской епархии. Указанное обстоятельство объясняется тем, что на момент составления списка по Ставропольской епархии (апрель–июнь 1919 г.) в нее в качестве викариатства входила Кубанская область, которая в июне–августе 1919 г. официально и фактически выделилась в отдельную епархию [7, c.81; 14, c.452].
      Херсонская епархия. Выявлен 1 список [2, д.158, л. 2–2 об.], в котором числятся убитыми: 16 священников, 1 диакон-псаломщик и 3 псаломщика [15]. Дата составления списка – 12 сентября 1919 г.
      Разумеется, все выявленные списки нуждаются в тщательной проверке и, местами, в сокращении. Причин этому несколько.
      Во-первых, в список мог попасть живой человек. Так, например, в списке по Донской епархии указан «Преосвященный Гермоген», под этим именем, очевидно, подразумевался епископ Аксайский, викарий Донской и Новочеркасской епархии Ермоген (Максимов), доживший
      14. Из 31 фигуранта списка только у 5-ти указан сан / вид церковного служения. У остальных, за исключением одного – некоего И. И. Кудряшова, их положение в духовенстве удалось восстановить по другим материалам «церковных» дел.
      15. В число этих 3 псаломщиков мы включаем Алексия Рудченко, обозначенного в списке как «исп[олняющий] об[язанности] псаломщика» [2, д. 158, л. 2]. Увы, отобранные нами «церковные» дела больше нигде не упоминают этого человека /71/
      до 1945 г. [35, c.660–663]. В том же списке фигурирует «Архиепископ Митрофан» – очевидно, архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан (Симашкевич), доживший до 1934 г. [36, c.486–487]. Заметим, что речь идет об архиереях – влиятельных публичных фигурах, от которых зависела жизнь целых епархий, деятельность сотен приходов. Если даже в случае с ними могли допускаться подобные неточности, то о надежности сведений, касающихся рядового духовенства, говорить не приходится.
      Во-вторых, в список мог попасть «дубль», т. е. один и тот же человек под разными именами. Так, в списке погибшего духовенства Донской епархии под № 15 числится священник Андрей Казищев, а под № 30 – священник Андрей Казинцев. В действительности это одно и то же лицо, в чем нетрудно убедиться, познакомившись с подробными описаниями
      убийства этих, на первый взгляд, разных людей [16].
      Такого рода фактические неточности были естественным следствием общего социального и военно-политического кризиса 1918–1919 гг. с сопутствующим ему разрушением привычных путей передачи информации, обилием всевозможных слухов и т.п.
      Мы отметили лишь некоторые, бросающиеся в глаза неточности. Выяснение реальной судьбы всех лиц, перечисленных в списках, не входило в наши задачи. В приведенных выше количественных сводках все фигуранты списков, независимо от их подлинной биографии, учтены как «погибшие».
      Опросные листы
      Списки, аналогичные описанным выше, в годы гражданской войны составлялись во многих епархиях. Однако только лишь на их основе получить более или менее точную статистику жертв среди православного духовенства в масштабах всей страны невозможно: исследователям хорошо известно как о недостоверности, так и о неполноте мартирологов военного времени.
      В этой ситуации значительно более ценными оказываются опросные листы (анкеты), которые рассылались Комиссией по сотням причтов освобожденных от большевиков территорий. В них запрашивались сведения о положении религии и жизни духовенства в период советской власти в конкретном приходе, причем первым вопросом в анкетах был
      16. Историю, в которой фигурирует «А.Казищев», см.: [2, д.6а, л. 380]. Историю, в которой фигурирует «А.Казинцев (Казинцов)», см.: [2, д.6, л. 4–4 об., 5 об.] /72/
      вопрос о том, кто из причта пострадал лично, т. е., в частности, касался темы убийства членов приходского духовенства. Заполненные, эти листы возвращались в Комиссию и затем по ним составлялись сводки об отношении большевиков к служителям Церкви, законодательных нововведениях советской власти, касающихся религии, и т.п.
      Не абсолютизируя достоверность сведений из этих опросных листов, тем не менее, следует учитывать, что представленная в них информация записывалась по горячим следам, а ее источником почти всегда выступали участники и очевидцы событий. Кроме того, ответы на вопросы анкеты составлялись в свободной форме, добровольно, без нажима со стороны властей. Думается, анкетируемые в большинстве случаев стремились изложить события максимально достоверно. Это, в частности, видно по тому, что многие анкеты не стесняются в описаниях обысков, арестов, конфискаций, детально перечисляют пострадавшее имущество, рисуют обстоятельства гибели духовных лиц, называют фамилии и т.п.
      В «церковных» делах Комиссии отложились коллекции заполненных опросных листов, рассылавшихся по причтам трех регионов – Донской области [2, д.6а, л. 1–342], Екатеринославской губернии [2, д.114а, л. 1–375] и Кубанской епархии [2, д. 10, л. 147–218 об.]. Вот как выглядят
      количественные итоги опроса о погибших.
      Донская область. Информацию предоставили 243 причта. Только в 14-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного диакона, однако достоверной информацией об этом причт не располагал17. Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства, а именно: 1 протоиерей, 11 священников, не более 1 диакона, 1 диакон-псаломщик и 2 псаломщика.
      Екатеринославская губерния. Информацию предоставили 246 причтов. Только в 15-ти из них (6%) имели место трагические инциденты; еще в одном причте допустили вероятность убийства местного священника, однако достоверной информацией об этом причт не располагал [18].
      Согласно опросным листам, всего в этих причтах было убито 15 или 16 человек приходского духовенства: 1 протоиерей, 11 или 12 священников, 1 диакон и 1 псаломщик, а кроме того, в отношении еще 1 убитого неясно, кем он был, – священником или протоиереем.
      17. Речь идет о диаконе (диаконе-псаломщике?) А. Н. Антоньеве (Антонове?). В анкете было написано: «по слухам он убит» [2, д.6а, л. 349 об.].
      18. Речь идет о священнике Ф. Галкине. В анкете было написано: «по слухам убит и брошен в колодец» [2, д.114а, л. 265]. /73/
      Кубанская епархия. Информацию предоставили 192 причта, причем в присланных ими опросных листах есть сведения о трагических инцидентах еще в 4 причтах, от которых анкет не поступало. Только в 11-ти (6%) из этих 196 причтов имели место убийства представителей духовенства; еще в одном причте ходил слух о расстреле 1 священника, однако, судя по всему, в итоге он остался жив [19]. Согласно изученным опросным листам, всего в этих 196 причтах было убито 12 или 13 человек приходского духовенства, а именно: 9 или 10 священников, 2 диакона и 1 псаломщик.
      Оценки числа жертв по стране
      Аналитики Комиссии, готовя к печати пропагандистские материалы, естественно, не могли ограничиться воспроизведением известных им отдельных случаев расправ над православным духовенством или указанием числа служителей Церкви, погибших по отдельным епархиям. Острый дефицит точной информации о событиях в других регионах, желание произвести впечатление на читателя подталкивали к умозрительным обобщениям – попыткам хотя бы приблизительно оценить общее число жертв среди духовных лиц по всей стране. Такие же мысли рождались и у допрашиваемых.
      Оставляя за рамками повествования эмоционально-образные высказывания (вроде того, что «число жертв из среды духовенства безгранично велико» [2, д.4, л. 4]), приведем только те места, в которых дается конкретная количественная оценка. Таковых в «церковных» делах насчитывается лишь несколько.
      Во-первых, говорится о том, что погибших необходимо считать тысячами. Так, в одном из «церковных» дел отложился оттиск доклада М. Кальнева под названием «На Всеукраинском Церковном Соборе», отпечатанный предположительно весной–летом 1919 г. В нем автор утверждал, что «расстрелянных из клира считают уже не сотнями, а тысячами» [2, д.25, л. 30 об.]. Кроме того, в марте 1919 г. протопресвитер Георгий Шавельский в показаниях Комиссии выражал уверенность, что «число замученных Священников не поддается в настоящее время учету, – их надо считать тысячами» [2, д. 4, л. 6]. Это высказывание практически
      19. Речь идет о священнике В. Богданове из с. Горькобалков[...] (окончание неразборчиво). Несмотря на упоминание в опросном листе некоего «рассказа о его расстреле» [2, д.10, л. 212 об.], в самом опросном листе имеется приписка, косвенно свидетельствующая о том, что В. Богданов остался жив, что, между прочим, подтверждается другими источниками [2, д.4, л. 17] /74/
      без изменений вошло в машинописную сводку [2, д. 4, л. 1 об.] и подготовленную на ее основе брошюру 1919 г., не имеющую определенного названия [2, д.4, л. 19]. Заметим, что в приведенных цитатах говорится о двух разных группах – о клире вообще и о священниках. На каком основании получены данные оценки, в соответствующих «церковных» делах не сообщается.
      Во-вторых, несколько высказываний посвящено жертвам среди носителей епископского сана. Отец Г. И. Шавельский в тех же показаниях сообщал: «По имеющимся у меня сведениям, до настоящего времени (22 марта 1919 г. – Г.Х.) убито всего до четырнадцати архиереев...» [2, д. 4, л. 6]. В машинописной сводке источник информации был опущен и сказано более категорично: «Убиты четырнадцать высших представителей духовенства...» [2, д.4, л. 1 об.]. Именно в такой урезанной формулировке слова протопресвитера вошли в упомянутую брошюру 1919 г. [2, д.4, л. 19]
      Нигде в «церковных» делах не приводится полного списка этих 14-ти архиереев; имеются лишь разрозненные сообщения об убийстве 13-ти конкретных архиереев по всей стране, причем, как уже говорилось, минимум два из них ошибочные, а достоверность еще одного – об убийстве епископа Евлампия – ставится под сомнение в самом документе [20]. Сам о. Г. И. Шавельский смог назвать имена лишь 9-ти архиереев-мучеников: «Митрополит Киевский Владимир, Архиепископ Пермский Андроник и бывший Черниговский Василий, епископ Тобольский Гермоген, Макарий, Ефрем, Варсанофий, викарий Новгородский, Амвросий и Исидор – викарии Вятские» [2, д.4, л. 6]. Остальные имена Георгий Иванович при даче показаний вспомнить не сумел.
      Наконец, в делах встречаются оценки для иереев и архиереев, идущие вместе. Все в той же брошюре 1919 г. говорилось: «14 епископов, сотни священников, в особенности из выдававшихся твердостью защиты веры и проповедническим даром, расстреляны, повешены, утоплены, сожжены...» [2, д.4, л. 16]. Дословно это утверждение повторяется в машинописном «Обращении Церкви Екатеринодарской к христианским церквам всего мира», датированном 5 апреля 1919 г. и заверенном Председателем Кубанского Епархиального Совета священником Г. П. Ломако [2, д.25, л. 50]. По-видимому, оно и послужило подготовительным материалом для брошюры.
      20. «По слухам большевики запороли до смерти нагайками преосвященного Евлампия...» [2, д.5, л. 15 об.] /75/
      Никаких других обобщенных оценок в изученных «церковных» делах Комиссии нет.
      Статистика погибших, упоминаемых в «церковных» делах
      Главной задачей исследования было выявление всех упоминаний о случаях насильственной смертности среди православного духовенства безотносительно их соответствия/несоответствия действительности. Сведения о таких случаях заносились в специально созданную картотеку, причем ввиду неоднородности такого рода информации (различной степени полноты, порою неконкретности, противоречивости и т.п.) были сформулированы следующие принципы отбора и фиксирования данных:
      1. В картотеку заносились православные священнослужители (диаконы, протодиаконы, священники, они же иереи, протоиереи, викарные и правящие епископы, архиепископы, митрополиты, патриарх), церковнослужители (псаломщики, диаконы-псаломщики, церковные старосты, ктиторы), монашествующие (иеродиаконы, иеромонахи, архимандриты и др.), послушники и послушницы, погибшие насильственной смертью, т. е. казненные по приговору суда, расстрелянные как заложники, павшие жертвою бессудных расправ, мобилизованные и убитые в боях, погибшие при обстрелах.
      2. Имена, отчества и фамилии фиксировались без изменений. Никаких уточнений мы не производили. Неуверенно читающиеся фамилии помечались звездочкой «*». Неразборчивые фрагменты имен, фамилий, отчеств, названий населенных пунктов и т.п. отмечались знаком “[...]”.
      3. Сан и вид церковного служения в картотеке обозначался так же, как в документе. Никаких уточнений мы не производили.
      4. В некоторых случаях сведения о положении убитого в духовной иерархии противоречивы или неконкретны, а именно:
      а) Один и тот же человек мог быть назван в одном месте священником, а в другом – протоиереем. Для таких случаев в картотеке был заведен раздел «Священники или протоиереи» (хотя очевидно, что, если не во всех, то в большинстве подобных случаев убитый имел чин протоиерея).
      б) Если перед именем человека стоит «о.» («отец») и не сказано, есть ли это священник или протоиерей, то в картотеке он также попадал в раздел «Священники или протоиереи».
      в) В документе может быть сказано об убийстве духовного лица, но не указан ни его сан, ни вид церковного служения. Для таких слу-/76/-чаев в картотеке был заведен раздел «Лица, положение которых в духовенстве не установлено».
      5. В некоторых случаях лица с похожими именами были убиты при одних и тех же обстоятельствах, причем сообщаемые детали не оставляют сомнений в том, что речь идет об одном и том же лице. Каждой группе таких случаев-дублей в картотеке соответствует единственная карточка, в которой приведены различные варианты написания имени убитого. Если же при наличии похожих (или даже совпадающих) имен обстоятельства убийства заставляли усомниться в том, что это один человек, то в картотеке для каждого из таких «похожих» случаев заводилась отдельная карточка.
      6. Особо отметим, что в картотеку вносились случаи, когда:
      а) говорится о том, что духовное лицо умерло от нанесенных ему ран либо сразу, либо по прошествии некоторого времени после их нанесения;
      б) говорится об убийстве духовного лица, которое не названо по имени, но сообщены некоторые подробности (например, сан погибшего, место убийства, обстоятельства убийства и т.п.); такие случаи вносились в картотеку с пометой “[Без имени]”;
      в) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что, несмотря на определенные усилия родственников и др., установить факт насильственной смерти духовного лица не удалось.
      7. В картотеке следующие категории вносились в раздел «Лица, относительно которых неясно, погибли ли они»:
      а) допрашиваемый высказывает неуверенность в точности своих сведений о смерти духовного лица (например, «по слухам он убит»);
      б) в одном месте уверенно говорится об убийстве духовного лица, а в другом – что представитель духовенства выжил;
      в) в одном месте говорится о том, что духовному лицу были нанесены увечья, от которых оно скончалось, а в другом месте имеются показания самого увечного, т. е. несмотря на увечья человек выжил.
      8. В картотеку не вносились случаи, когда:
      а) говорится о драматических событиях в жизни духовного лица, которые могли привести к трагической развязке («пропал без вести», «увезен неизвестно куда», «семье говорили, что по дороге убьют», «был приговорен к расстрелу» и т.п.), однако не проясняется его дальнейшая судьба;
      б) говорится, что духовное лицо, названное по имени, «пострадало лично», но не сказано, как именно пострадало; /77/
      в) смерть духовного лица отмечена в периодическом церковном издании (они тоже откладывались в делах Комиссии) в списке скончавшихся за тот или иной период (обычная практика и в дореволюционное время), но ничего не сказано о насильственном характере смерти;
      г) говорится о том, что духовное лицо умерло не в результате непосредственного насильственного воздействия (применения оружия, избиения и т.п.), а спустя некоторое время под воздействием пережитого (оскорблений, угроз и т.п.);
      д) говорится об убийстве некоего человека, но ничего не сказано о его принадлежности к духовенству.
      (Заметим, что случаи, соответствующие пп. 8 а–д, единичны и не внесли бы существенную поправку в итоговые цифры.)
      9. Содержание одного-единственного листа из выделенных нами «церковных» дел – [2, д. 6, л. 52 об.] – при составлении картотеки не учитывалось. Этот лист удалось прочитать лишь частично, ввиду неразборчивого почерка. Маловероятно, но все же не исключено, что на этом листе тоже имеются сведения об одном–двух убитых духовных лицах.
      В соответствии с изложенными принципами отбора была составлена картотека всех (быть может, за считанными исключениями) представителей православного духовенства, об убийствах которых сообщают «церковные» дела. Публикация этой картотеки, ввиду ограничения на объем статьи, невозможна, но мы приведем здесь ее количественные итоги:
      182 священнослужителя (11 диаконов, 139 священников, 7 священников или протоиереев, 13 протоиереев, 8 епископов, 3 архиепископа, 1 митрополит), 24 церковнослужителя (17 псаломщиков, 3 диаконапсаломщика и 4 церковных старосты или ктитора), 18 монашествующих (7 монахов, 3 иеродиакона, 6 иеромонахов, 2 архимандрита) и 2 послушника. Относительно еще 1 погибшего духовного лица неясно, какое положение оно занимало в духовенстве, и, кроме того, относительно 2 погибших не вполне ясно, принадлежали ли они к духовенству. Также в «церковных» делах упомянуты 8 чел. из православного духовенства, про которых неясно, погибли они или все-таки выжили (1 епископ, 5 священников, 1 диакон или диакон-псаломщик, 1 послушник или монах). /78/
      Заключение
      Итак, Особая Комиссия по расследованию злодеяний большевиков, состоящая при Главнокомандующем ВСЮР, в 1918–1919 гг. развивавшая деятельность в 14 южнороссийских регионах, специальное внимание уделяла фиксации фактов убийства представителей Православной Российской Церкви. Из 282 дел Комиссии [1; 2], в которые укомплектованы материалы Комиссии, церковной тематике посвящены 19 дел, в них собраны сведения примерно по половине регионов, охваченных работой Комиссии.
      Детальное изучение этих 19 дел привело к следующим выводам:
      1. В «церковные» дела Комиссии попадала не только информация по регионам, к которым они имели прямое отношение, но также всевозможные сведения, проникавшие с территорий, неподконтрольных ВСЮР и недоступных для непосредственного обследования Комиссии. В общей сложности «церковные» дела упоминают о гибели 182 священнослужителей, 24 церковнослужителей, 18 монашествующих, 2 послушников и 1 лица неустановленного духовного статуса. Итого – 227 человек. Кроме того, относительно 10 человек информация подана так, что неясно, был ли человек убит / принадлежал ли убитый к духовенству.
      Если не учитывать последних 10-ти человек, сведения о которых неконкретны, получается следующая статистика:
      • Среди духовных лиц, об убийстве которых говорят «церковные» дела, основную массу составляют носители пресвитерского сана – священники и протоиереи. Таковых насчитывается 159 чел., это 87% от числа погибших священнослужителей и 70 % от общего числа погибших духовных лиц.
      • О гибели псаломщиков (если не брать в расчет тех, кто состоял в сане диаконов, т. е. диаконов-псаломщиков) говорится в 9 раз реже, чем о священниках и протоиереях, и в 11 раз реже, чем о священнослужителях вообще. Погибших псаломщиков в «церковных» делах насчитывается 17 чел., это 7,5% от общего числа погибших представителей духовенства.
      • Примерно столько же свидетельств о насильственной смерти монашествующих и послушников – 20 случаев, т. е. в 9 раз меньше, чем священнослужителей, или 9% от общего числа погибших духовных лиц. В каждой группе монашествующих и послушников (иеродиаконы, иеромонахи и т.д.) погибших – единицы, от 2 до 7 чел. /79/
      • Упоминаний об убийствах диаконов (без учета диаконов-псаломщиков) и того меньше: на все «церковные» дела – это 11 чел., которые составляют 6% от числа погибших священнослужителей и 5% от общего числа погибших духовных лиц.
      2. Представленные цифры неточно отражают число предполагаемых жертв, о которых рассказывают «церковные» дела. Небольшая погрешность – возможно, плюс-минус несколько человек – вызвана тем, что один из листов [2, д.6, л. 52 об.], выделенных нами «церковных» дел, оказался слабочитаемым.
      3. Сколько случаев гибели епископов зафиксировано в «церковных» делах Комиссии? Ответ на этот вопрос может быть разным в зависимости от того, что понимать под словом «епископ». Дело в том, что данное наименование как в прошлом, так и в настоящее время используется в двух разных смыслах. В узком смысле – это архиерей первой ступени, т. е. не архиепископ, не митрополит и не патриарх. В широком смысле – это синоним архиерея, т. е. епископ, архиепископ, митрополит или даже патриарх (последний воспринимается как «первый среди епископов»).
      Так вот, если подходить строго, т. е. 1) говорить о епископах в узком смысле слова, и 2) не включать в число убитых епископа Евлампия, о гибели которого документы Комиссии высказываются неуверенно, то получается – 8 погибших епископов. Если же снять оба ограничения, то – 13 погибших епископов. Примечательно, что в документах Комиссии несколько раз называется число – 14 погибших архиереев, однако ни в одном из этих мест не приводится полного перечня имен. Итого получается: от 8 до 13 погибших епископов.
      Таким образом, информация об убийстве 28 епископов не нашла своего подтверждения в «церковных» делах Комиссии.
      4. Примерно так же дело обстоит с числом погибших священников. Этот термин имеет два различных значения: либо это все носители священнического сана, т. е. священники (они же иереи) и протоиереи; либо это только иереи.
      Если подходить строго, т. е. не учитывать: 1) протоиереев, 2) тех носителей священнического сана, о которых неясно, являются ли они иереями или протоиереями, 3) лиц, насильственный характер смерти которых не вырисовывается однозначно из материалов Комиссии, а также 4) лиц, которые лишь гипотетически были священниками, то выходит – 139 священников. Если же снять перечисленные ограничения, то – 165 священников. Итого получается: 152±13 погибших священников. /80/
      Поскольку «церковные» дела касались лишь половины областей, охваченных работой Комиссии, то, будь подобные документы собраны по оставшейся половине регионов, убийств священников было бы зафиксировано больше и, полагаем, составило бы от силы несколько сотен случаев на все южные области, обследовавшиеся Комиссией.
      Таким образом, из исследованных нами материалов Комиссии невозможно почерпнуть информацию о 1215 конкретных случаях убийства священников. Откуда же взялась эта цифра? Позволим себе высказать два предположения.
      Во-первых, она могла стать результатом вычислений, которые каким-то образом учитывали степень неполноты собранных данных, а именно, исходили из предположения, что реальное число убийств священников на юге России было в несколько раз больше, нежели конкретных случаев, ставших известными Комиссии.
      Во-вторых, цифра 1215 священников могла быть результатом пропорциональной экстраполяции данных Комиссии на всю страну, а возможно, также и на более широкий, чем 1918–1919 гг., хронологический отрезок. Ведь гражданская война и убийства духовенства продолжались и позже, после сворачивания деятельности Комиссии во второй половине 1919 г.
      Вторая версия представляется нам вполне правдоподобной. Более того, нетрудно реконструировать конкретные выкладки аналитиков Комиссии, приведшие к таким выводам.
      1-я реконструкция: пусть в ~7 епархиях, оказавшихся хорошо изученными Комиссией, зафиксировано ~135 случаев гибели священников; поскольку ~7 епархий составляют ~1/9 от общего числа православных епархий [21], то по всей стране погибло примерно 135×9, т. е. как раз 1215 священников.
      2-я реконструкция: пусть в ~13 епархиях, оказавшихся в зоне досягаемости Комиссии, зафиксированы ~243 конкретных случая гибели священников; поскольку эти ~13 епархий составляют ~1/5 от общего числа епархий, то по всей стране погибло примерно 243×5, т. е., опять же, в точности 1215 священников.
      Подчеркнем, что это всего лишь наши догадки. Каких-либо прямых или косвенных указаний на подобные вычисления мы не встретили.
      21. Напомним, накануне революции, в 1915 г., в Церкви насчитывалось 63 епархии, плюс одна административно-территориальная единица особого статуса – Грузинский экзархат [30, c.24–25] /81/
      Авторы, связывающие сообщения о гибели 28 епископов и 1215 священников с работой Комиссии, часто помещают эти цифры в длинный числовой ряд предполагаемых жертв красного террора (28 епископов, 1215 священников, 6000 профессоров, 9000 докторов и т.д.), общий итог которого составляет 1,7–1,8 млн чел.22 Несмотря на то, что указанный ряд воспроизводился в бесчисленном множестве печатных изданий уже с начала 1920-х гг. (и, заметим, лишь изредка связывался с работой Комиссии), его первоисточник до сих пор остается загадкой. В частности, нет никаких прямых подтверждений, что это действительно результат анализа материалов Комиссии. Не исключено, что такие подтверждения вскоре будут найдены. Надежду на это дает известная книга С. П. Мельгунова «"Красный террор" в России», в которой сказано: «Деникинская комиссия по расследованию деяний (так в тексте. – Г.Х.) большевиков в период 1918–[19]19 г[г]. <...> в обобщающем очерке о "красном терроре" насчитала 1.700.000 жертв» [26, c.79]. В подстрочном примечании С. П. Мельгунов отметил, что упомянутый очерк «не был напечатан и составлен был в частном порядке» [26, c.79]. Не исключено, что он отложился где-то в материалах Комиссии, хранящихся в ГАРФ. Возможно, именно в этом пока еще не выявленном исследователями «обобщающем очерке» приведены не только итоговые цифры жертв, но и методика вычислений. Впрочем, не все историки Церкви разделяют наш оптимизм, полагая, что числа 28 епископов и 1215 священников подсчитаны «явно не по материалам Комиссии и не за период Гражданской войны» [23].
      5. Тезис о том, что, опираясь на документы Комиссии, можно насчитать 320000 погибших священнослужителей, не нашел подтверждений. Историк М. Ю. Крапивин, вводя указанную цифру в научный оборот, сослался на «д. 25–26, 170 и др.» того же фонда и той же описи (увы, не указав номера листов) [18, c.75, прим.53]. В процессе исследования все три указанные им дела были квалифицированы нами как «церковные» и тщательно изучены. Данных, прямо или хотя бы косвенно свидетельствующих о гибели сотен тысяч священнослужителей на какой бы то ни было территории, в них нет. С сожалением приходится констатировать факт легкомысленной апелляции к малоизученным архивным фондам, а также некритического отношения к цифрам, циркулировавшим в печати в конце 1980-х – начале 1990-х гг.
      22. От автора к автору отдельные слагаемые слегка варьируются (что обусловлено округлением или элементарными опечатками), отсюда и «разброс» в общей сумме.
      23. Письмо Ю. А. Бирюковой – Г. Г. Хмуркину о 4 января 2019 г. // Эл. архив автора статьи. /82/
      6. Среди материалов Комиссии были обнаружены опросные листы, представляющие собою бланки с вопросами о положении Церкви и духовенства при большевиках до прихода ВСЮР. Они рассылались по причтам Донской обл., Екатеринославской губ. и Кубанской епархии после их освобождения от красных. Ввиду независимости ответов, обширности статистики и хорошей сохранности анкет они представляют ценное свидетельство, дающее представление о реальных масштабах красного террора в отношении представителей Церкви на перечисленных территориях в соответствующих хронологических границах.
      В анкетах присутствует информация по 685 причтам. Только в 40–43 из них (6%) имели место убийства представителей приходского духовенства. Общее число погибших – 42–45 чел., среди них: 2 протоиерея, 31–33 священника, 1 священник или протоиерей, 3–4 диакона, 1 диакон-псаломщик и 4 псаломщика.
      Используя церковную статистику за 1915 г. [30, c.24–25], нетрудно восстановить общую численность приходского духовенства, трудившегося в этих 685 причтах накануне гражданской войны: около 35 протоиереев, 650 священников, 210 диаконов и 685 псаломщиков. Всего – около 1600 чел.
      Таким образом, доля убитых в охваченных анкетированием причтах составляет: среди протоиереев – 6%, среди священников – 5%, среди диаконов – 1,5–2 %, среди псаломщиков – 0,7 %. Как видим, убийства духовных лиц в данных регионах в соответствующие периоды, невозможно назвать ни массовыми, ни тем более поголовными. Очевидно, их нельзя квалифицировать и как «геноцид духовенства». Подавляющее большинство (более 97%) представителей приходского духовенства в опрошенных причтах выжило.
      Можно ли выведенные «проценты» распространить на всю Россию? Едва ли. Исследователи, прибегающие к такому методу, упускают из виду, что продолжительность и ожесточенность гражданского противостояния в разных частях страны была очень разной. Если южные области (прежде всего Дон, Кубань, Украина), а также Поволжье, Урал и Сибирь стали ареной затяжных боевых действий и череды стихийных локальных восстаний, местами многократного прохождения фронта туда-обратно через одну территорию, то в ряде центральных губерний (Владимирская, Калужская, Нижегородская, Рязанская, Тверская и др.) политическая ситуация с конца 1917 – начала 1918 г. в целом была относительно стабильной. Даже в самые тяжелые для большевиков времена под их контролем находились территории, на которых проживало свыше /83/ 60 млн чел. [9, c.597] – это 40% населения страны [24]. В этих относительно спокойных регионах (и, полагаем, в среднем по стране) процент погибших служителей Церкви должен быть меньше, чем в районах активных боевых действий – таких как Донская область, Екатеринославская губерния и Кубанская епархия [25]. Однако для уверенных выводов нужны дополнительные исследования.
      7. В «церковных» делах были выявлены 6 мартирологов по 5 регионам. Они представляют ограниченный интерес ввиду обычной неполноты и недостоверности подобных списков. И все же обращает на себя внимание то обстоятельство, что в этих мартирологах среди погибших представителей приходского духовенства наблюдается явное преобладание священников и протоиереев (около 84%), за ними с большим отрывом идут псаломщики (около 9%) и диаконы (около 7%).
      Казалось бы, такой «перекос» можно объяснить различным общественным весом жертв: чем выше положение погибшего в церковной иерархии и чем плотнее он взаимодействует с прихожанами, тем больше производимый его убийством психологический и церковноадминистративный «эффект», а значит, выше вероятность попасть в тот или иной список мучеников. Однако исследование опросных листов показало, что распределение включенных в мартирологи жертв по санам и видам церковного служения довольно точно отражает реальную «избирательность» террора: в опросных листах погибшие священники и протоиереи составляют 83–86 %, псаломщики – 9–10 %, диаконы – 7–10 %.
      Подводя общий итог, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что представленное исследование ставило перед собою конкретную и весьма ограниченную задачу: выяснить, соответствуют ли встречающиеся в литературе цифры той информации, которая содержится в «церковных» делах Комиссии? Изученные данные позволяют дать отрицательный ответ на поставленный вопрос. Вместе с тем вне пределов нашего внимания пока осталась значительная часть материалов, а именно – «нецерковные» дела Комиссии, в которых, вероятно, также могут содержаться сведения о пострадавших от красного террора представителях духовенства. Изучение этого массива документов еще впереди.
      24. По подсчетам демографов, осенью 1917 г. в границах СССР образца 1926 г. проживало 147644,3 тыс. чел. См.: [28, c.94].
      25. Этот вывод подтверждается в исследовании «интенсивности» антицерковного террора в период гражданской войны (1918–1921 гг.) в зависимости от географической зоны [42] /84/
      Библиографический список
      1. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 1.
      2. ГАРФ. Ф.Р‑470. Оп. 2.
      3. [Без автора]. Кровавая статистика // Общее дело (Париж). 1921. 28 ноября (№ 498). С. 1.
      4. Алиев И. И. Этнические репрессии. М.: РадиСофт, 2008. 471 с.
      5. Бардилева Ю. П. Государственно-церковные отношения на Кольском Севере в первой трети XX века. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Мурманск, 2000. 198 с.
      6. Бирюкова Ю. А. Документы Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России как источник по истории Русской Православной Церкви // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2017. Вып.79. С. 55–67.
      7. Бирюкова Ю. А., Кияшко Н. В. Административно-территориальная реформа южных епархий России в период Гражданской войны // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2018. Вып.85. С. 73–88.
      8. Бирюкова Ю. А. Православное духовенство в условиях «красного террора» на Юге России в период Гражданской войны 1918–1919 гг. // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2019. Вып.87. С. 40–50.
      9. Большая российская энциклопедия. Т. 7. М.: Научное издательство «Большая российская энциклопедия», 2007. 767 с.
      10. Георгий (Митрофанов), свящ. Церковный геноцид в большевистской России: его истоки и их христианское осмысление // Богословие после Освенцима и ГУЛага и отношение к евреям и иудаизму в Православной Церкви большевистской России. Материалы международной научной конференции 26–29 января 1997 г. СПб.: Высшая религиознофилософская школа, 1997. С. 114–126.
      11. Документы Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов. Т. 5: Деяния Собора с 1-го по 36-е. Отв. ред. священник А. Колчерин, А. И. Мраморнов. М.: Изд-во Новоспасского монастыря, 2016. 938 с.
      12. Кандидов Б. Религиозная контрреволюция 1918–20 гг. и интервенция. [Очерки и материалы]. М.: Безбожник, 1930. 148 с.
      13. Квакин А. В. Идейно-политическая дифференциация российской интеллигенции в условиях новой экономической политики (1921–1927 годы). Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. Волгоград, 1991. 493 с.
      14. Кияшко Н. В. Епархиальная власть на Кубани и Черноморье в условиях Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Юг России и сопредельные страны в войнах и вооруженных конфликтах. Материалы всероссийской научной конференции с международным участием. Ростов-на-Дону, 22–25 июня 2016 г. Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2016. С. 448–455. /85/
      15. Кияшко Н. В. Красный террор в годы Гражданской войны на Кубани: новые документы и материалы // Наследие веков. 2018. № 2 (14). С. 28–35.
      16. Конституционное право: университетский курс: учебник. Под ред. А. И. Казанника, А. Н. Костюкова. Т. 1. М.: Проспект, 2015. 432 с.
      17. Королев С. И. Мужество познавать правду. Беседу вел И. Дьяков // Молодая гвардия (Москва). 1989. № 6. С. 176–194.
      18. Крапивин М. Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941 гг.). Волгоград: Перемена, 1993. 100 с.
      19. Красная патриархия. Волки в овечьей шкуре. М.: Богородичный центр, 1993. 272 с.
      20. Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии. Вводная статья, публикация документов и комментарии Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского // Вопросы истории. 2001. № 7. С. 3–34.
      21. Крестный путь Церкви в России. 1917–1987. Frankfurt am Main: Посев, 1988. 28 с.
      22. Крывелев И. А. Русская Православная Церковь в первой четверти ХХ века. М.: Знание, 1982. 64 с.
      23. Лапицкий М. И. Очерк VII. Христианство в ХХ веке (социальный аспект) // Век ХХ – анфас и в профиль: размышления о столетии, ставшем историей. М.: Новый Век, 2001. С. 306–348.
      24. Леонов С. В. Антицерковный террор в период Октябрьской революции сквозь призму историографии // Вестник ПСТГУ. Серия II. 2014. Вып.2(57). С. 38–55.
      25. Леонов С. В. Начало антицерковного террора в период Октябрьской революции // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2016. Вып.6 (73). С. 69–90.
      26. Мельгунов С. П. «Красный террор» в России. 1918–1923. Берлин: Ватага, 1924. 208 с.
      27. Милюков П. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. Париж: [Б.и.], 1927. 402 с.
      28. Население России в ХХ веке. Исторические очерки. Т. 1 (1900–1939). М.: РОССПЭН, 2000. 459 с.
      29. Небавский А. А., иерей. Репрессии против духовенства в годы Гражданской войны // «Гром победы, раздавайся!». Материалы XI Международных дворянских чтений. Краснодар, 2015. С. 213–224.
      30. Обзор деятельности ведомства православного исповедания за 1915 год. Пг.: Синодальная Типография, 1917. Приложения: Ведомости за 1915 год.145 с.
      31. Олещук Ф. Борьба церкви против народа. [М.:] Госполитиздат, 1939. 140 с.
      32. Персиц М. М. Отделение Церкви от государства и школы от Церкви в СССР (1917–1919 гг.). М.: Изд-во АН СССР, 1958. 200 с.
      33. Плаксин Р. Ю. Крах церковной контрреволюции 1917–1923 гг. М.: Изд-во АН СССР, 1968. 192 с. /86/
      34. Поспеловский Д. Тоталитаризм и вероисповедание. М.: Библейско-богословский институт Св. апостола Андрея, 2003. 655 с.
      35. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XVIII. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2008. 752 с.
      36. Православная энциклопедия. Под ред. Патриарха Московского и вcея Руси Кирилла. Т. XLV. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2017. 752 с.
      37. Путеводитель. Том 4. Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории белого движения и эмиграции. М.: РОССПЭН, 2004. 798 с.
      38. Собрание определений и постановлений. Вып.3. Приложение к «Деяниям [Священного Собора Православной Российской Церкви]» второе. М.: Издание Соборного Совета, 1918. 72 с.
      39. Соколов Б. Наркомы террора. Они творили историю кровью. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005. 510 с.
      40. Солоухин В. Почему я не подписался под тем письмом // Вече (независимый русский альманах). 1988. Вып.32. Munchen: Российское Национальное Объединение в ФРГ. С. 165–175.
      41. Тюрин Ю. П. Копье и крест. М.: Патриот, 1992. 206 с.
      42. Хмуркин Г. Г. К вопросу о числе репрессированных «за веру»: анализ концепции Н. Е. Емельянова // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2020. № 6. С. 27–39.
      43. Хмуркин Г. Г. Реальное число жертв изъятия церковных ценностей в 1922–1923 гг. // Вопросы истории. 2018. № 10. С. 40–51.
      44. Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков // Белое Дело. 2-й съезд представителей печатных и электронных изданий. Резолюция и материалы научной конференции «Белое дело в гражданской войне в России, 1917–1922 гг.» Отв. ред. и сост. В. Ж. Цветков. М.: [Посев], 2005. С. 143–146.
      45. Шипунов Ф. Я. Истина Великой России. М., 1992. 352 с. /87/
      Россия XXI. №4. 2022. С. 60-87.
    • Смолин А.В., Демичева Т.М. Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918) // Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
      By Военкомуезд
      А. В. Смолин, Т. М. Демичева

      Советская власть и ликвидация русской военно-морской разведки (1917—1918)

      Смолин Анатолий Васильевич — доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет. Демичева Таисия Максимовна — кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры истории Нового и новейшего времени, Санкт-Петербургский государственный университет.

      Аннотация. Данное исследование преследует цель изучить необоснованность скоропалительных решений советской власти при ликвидации русской военно-морской разведки в 1917—1918 гт. В статье подчеркиваются факты, обосновывавшие ненужность данного ведомства. Одновременно проанализированы причины, согласно которым стоило оставить прежние кадры военно-морской разведки. Показано, что одной из главных задач для Морского Генерального штаба (МГШ) было сохранение разведки в качестве структурной единицы флота. Авторами были проанализированы условия, при которых произошла передача военно-морской агентуры Англии, а также последствия данного решения.

      Ключевые слова: военно-морская разведка, Морской Генеральный штаб, признание СССР, дипломатия, агенмор, история флота, история разведки.

      За победой Октябрьской революции 1917 г. последовала ломка государственного аппарата, затронувшая и морское министерство. Ему на смену пришла Высшая морская коллегия, которая стала реформировать различные флотские институты. Одной из первых стала военно-морская разведка, подчинявшаяся Морскому Генеральному штабу (МГШ). /150/ В качестве источников данного исследования были использованы фонды Российского Государственного архива Военно-морского флота (РГА ВМФ): ф. Р-5 «Управление делами народного комиссариата по морским делам г. Москва (1918—1924)», ф. 249 «Приказы по флоту и морскому ведомству (1827—1917 гг.)», ф. Р.-342. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1917—1921)», ф. 418. «Морской генеральный штаб г. Петроград (1906—1918)», ф. Р-418. «Сибирская военная флотилия г. Иркутск (1919—1921)».

      В исторической литературе эта тема практически не изучалась. Среди работ, затрагивавших данную тематику, следует отметить статьи О. В. Владимирова [1], Ю.Х. Тотрова [2] и монографию К. Б. Назаренко [3], в которой даются сведения о военно-морской разведке, однако вопросы ее ликвидации освещены далеко не в полной мере. Данная работа выполнена в рамках продолжения исследования процессов и явлений, происходивших в советском и европейском обществах в переломные моменты 1917—1918 годов [4].

      Победа Октябрьской революции в России привела к изменению политического и социального строя в стране. Во флоте место морского министерства заняла Высшая морская коллегия (ВМК). В нее входили матрос линкора «Император Павел I» П.Е. Дыбенко (народный комиссар по морским делам), а также прапорщик по морской части С.Е. Сакс, мичман Ф. Ф. Раскольников, машинный унтер-офицер с подводной лодки И. И. Вахрамеев [5]. Это были волевые, энергичные, обладавшие завидным упорством люди, выдвинутые революцией. Однако административного опыта и военно-морских знаний им не хватало. Управляющим морским министерством стал капитан 1-го ранга М.В. Иванов, осознававший, что без специалистов матросам руководить флотом будет не просто. Морской Генеральный штаб (МГШ), которому подчинялась морская разведка, с 16 ноября возглавил первый выборный начальник — капитан 1-го ранга Е.А. Беренс.

      Русские дипломаты за границей не признали советскую власть. В связи с этим их отстранили от должностей по приказу наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 года. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами [6]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, то, чтобы продолжать свою деятельность, им требовались средства, и здесь сразу встал вопрос их выделения. Не признало советскую власть и большинство военных агентов за границей. К тому же русская колония в Лондоне выступила противницей подобного признания [7].

      Следует отметить, что некоторые военно-морские агенты (атташе) заявили о непризнании советской власти еще в декабре 1917г.—до демобилизации флота. Так, например, агент в Дании Б. С. Безкровный за отказ подчиниться советской власти был уволен со службы 12 декабря [8], агент в Христиании (Норвегии) П.П. фон Веймарн — 24 января 1918 года [9].

      Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е.А. Бернс описывал так: «Вскоре после Октябрьской Революции, по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова, и по постановлению Морской коллегии, была упразднена вся вед-/151/-шаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своих задач.

      Что же касается контрразведки, то этот орган Ген мора после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько его личный состав сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке» [10].

      Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

      В связи с негативным отношением ВМК к военно-морской разведке одной из задач, стоявших перед начальником МГШ в это время, стало ее сохранение в качестве структурной единицы флота. Русская военно-морская разведка была создана в 1910 г., ее основателем стал капитан 2-го ранга М. И. Дунин-Барковский. Под его руководством начиналась и деятельность Беренса на военно-дипломатической службе — вначале в Германии в 1911—1914 гг., а затем в Италии в 1915—1917 гг. в качестве военно-морского агента (атташе). Он осознавал на личном опыте, каких сил и средств стоило подготовить высококлассного специалиста в этой области. Об этом в частности говорит «Памятка разведчика», составленная в МГШ в 1912-1913 году [11], возможно с его участием. В 1917 г., находясь на должностях начальника статистического, а затем иностранного отделов и заместителя начальника МГШ, он подготовил «Инструкцию Статистического отделения Иностранного отдела Морского Генерального штаба». Е.А. Беренс значительно переработал содержательную часть инструкции. Если ранее главным являлся сбор военно-морских сведений, то в новом варианте акцент делался на общественно-политическом аспекте, и на это бесспорно повлияла его работа в качестве военно-морского агента в Германии и Италии. В инструкции указывалось на необходимость сбора политической информации, для чего следовало использовать прессу различных направлений. Беренс предлагал также следить за настроениями в правящих кругах, отношением к целям войны и условиям будущего мира, а также общественным мнением.

      Агентам рекомендовалось знакомиться с ведущими политиками, иметь представления о влиятельных политических партиях, анализировать экономическое и финансовое состояние страны пребывания, статистику международной торговли, проекты программ судостроения, дебаты по ним в парламенте и отношения к ним политических партий. Причем во всех случаях требовалось указывать политическое направление партий и газет. Понимая громадный объем работы, который ложился на агента, Беренс рекомендовал присылать в МГШ и необработанный материал прессы [12]. При этом военно-морскими агентами становились морские офицеры, свободно владевшие несколькими иностранными языками и по своим качествам подходившие к этой службе. Поиск, привлечение и воспитание таких офицеров являлось делом не простым. К тому же за время службы за границей военно-морские агенты создавали свою сеть /152/ информаторов, потерять которую являлось крайне неразумным. Поэтому начальник МГШ с таким упорством отстаивал нужность существования военно-морской разведки.

      27 января 1918 г. Е.А. Беренс подал доклад в Верховную морскую коллегию о работе военно-морских агентов за границей в связи с международным положением Советской Республики и о задачах иностранного отдела Генмора. 31 января документ поступил в Коллегию. Уже из его названия видно, что начальник МГШ рассматривал военно-морскую разведку в качестве инструмента в руках советской власти для общения с другими государствами в условиях, пока эта власть не станет общепризнанной. В докладе начальник МГШ показал необходимость существования морских агентов, их связь с дипломатическим корпусом России за границей. Он также высказался против замены старых сотрудников разведки новыми, поскольку последние не смогут быстро войти в курс дела. В связи с этим он писал: «... заменять теперь наших агентов за границей нельзя и не выгодно и надо всячески стараться сохранить их там, пока есть хоть какая-нибудь возможность» [13].

      Е. А. Беренс также предупреждал и о негативных последствиях ликвидации военно-морских агентов: «Мы лишаемся последней связи с заграницей и нашими союзниками, последствиями чего будут затруднения в сношениях, ущерб материальный и, вероятно, полная невозможность рассчитывать на какую бы то ни было поддержку с их стороны, что, конечно, для нас крайне невыгодно» [14]. Как видно из этого рассуждения, несмотря на мирные переговоры с Германией, у него еще сохранялись определенные надежды на сохранение связей с союзниками. По мнению Е.А. Беренса, политические убеждения агентов не должны были отражаться на их работе. В связи с этим он писал: «Политические убеждения служащих Генмора не мешают им продолжать работу для общенародной и общегосударственной цели, так же и политические убеждения агентов для большинства не помешают им работать, несогласные могут об этом заявить, что некоторые уже и сделали» [15].

      Возможно, что в этом рассуждении имелось некоторое преувеличение. Если в МГШ вместе с Беренсом остались работать его ближайшие сотрудники в области морской разведки М. И. Дунин-Барковский и Б. И. Доливо-Добровольский, то это не означало, что военно-морские агенты за границей последуют их примеру. В этом отрывке следует обратить внимание на слова «об общенародной и государственной цели». Именно ей и служил Беренс.

      Ввиду наметившихся разногласий между Е.А. Беренсом и комиссаром МГШ Ф.Ф. Раскольниковым с НКИД, в этот же день (27 января), он пишет дополнение к своему докладу, заявляя, что «ввиду разногласий, происходящих у меня на этот счет (о военно-морских агентах за границей. — А. С, Т.Д.) с комиссаром Генмора, а также теперь и с комиссариатом по иностранным делам, который взял на себя совершенно не присвоенную ему роль разбираться, кто из наших служащих в агентствах подходит или не подходит к должности, я, как технически ответственный за правильность службы Морского Генерального Штаба, не имею больше возможности продолжать нести ответственность в отношении заграничной части службы Штаба, о чем и докладываю» [16] (на полях дополнения /153/ карандашом надпись: «Пока не доложено, прошу хранить»; скорее всего она принадлежит Ф.Ф. Раскольникову).

      Раздражение начальника Генмора вызвало обращение НКИД, требовавшее прекратить всякие сношения с военно-морскими агентами из-за непризнания ими Советской России. По-видимому, это происходило по аналогии с русскими дипломатами, отказавшимися служить новой власти и уволенными за эго со службы. Так, военно-морского агента в Англии контр-адмирала Н.А. Волкова НКИД считал гражданином, «известным своей реакционной деятельностью» [17].

      Отрицательное отношение ВМК к военно-морской разведке отразилось и на ее финансировании. По-видимому, отпуск средств прекратился в первой половине ноября 1917 г. Более точно, сказать сложно, поскольку на сегодняшний день у нас нет документов, запрещавших финансирование военно-морской разведки. Вместе с тем, перед самым приходом большевиков к власти, 23 октября 1917 г., начальник разведочного отдела МГШ М. И. Дунин-Барковский подал прошение в отдел Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, в котором просил перевести военно-морским агентам: контр-адмиралу Н.А. Волкову в Лондон 10000 руб., капитану 1-го ранга В.А. Сташевскому в Стокгольм — 60000, капитану 2-го ранга Б. С. Безкровному — 60000, помощнику военно-морского агента в Христиании П.П. фон Веймарну — 60000 руб. «без упоминания, что эти деньги переведены Морским Генеральным штабом» [18].

      Таким образом, военно-морским агентом переводилось 190 тыс. рублей. С приходом новой власти еще некоторое время финансирование продолжалось. Так, 14 ноября 1917 г. разведывательный отдел МГШ просил валютный отдел Главного управления по заграничному снабжению разрешить перевод по телеграфу военно-морскому агенту в Гааге лейтенанту А. А. Спешневу 50000 руб. и военно-морскому агенту генерал-майору Головань — 22 500 рублей. Здесь также содержалась приписка, о том, чтобы не упоминать о факте перевода денег от МГШ [19].

      Судя по всему, положение с финансированием военно-морских агентов стало обостряться. В связи с этим уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента, контр-адмирала Н.А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности [20]. После 18 декабря 1917 г. Волков и Окерлунд телеграфировали в МГШ, что аванс в 15 тыс. фунтов можно получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом, но этих денег по их расчетам могло хватить только на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь, пользу из ситуации с попавшим в затруднительную ситуацию союзником, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить» в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов [21]. /154/

      21 декабря Р. А. Окерлунд сообщал в МГШ о переводе денег «Барону» (Коскулю) 5 тыс. и «Гого» (А. И. Гойер?) 10 тыс. фунтов. Следовательно, аванс от англичан в счет переданной информации он получил. Здесь же он писал, что финансирование больше получить невозможно, и требовал срочно прислать деньги, предупреждая в противном случае о крахе всей работы. Англичане на простую передачу информации не соглашались, а требовали всю агентурную сеть.

      Таким образом, можно сказать, что до этого времени руководство МГШ не давало санкции на получение средств от англичан. Здесь же Окерлунд информировал, что хочет работать с союзниками, и тут же жаловался на неполучение переведенных денег от МГШ [22]. Все телеграммы из Лондона в декабре 1917 — феврале 1918г. содержат требование денег. При этом пока не ясно, сколько денег МГШ выслал своим агентам за границей, так как у нас нет документов, подтверждающих эти переводы.

      Отвечая на телеграммы из Лондона, М. И. Дунин-Барковский и Е.А. Беренс просили продолжать работу, чтобы сохранить организации для России. В то же время они сообщали о том, что Особое Делопроизводство (ОД) продолжает работу без контроля со стороны комиссара. Вместе с тем, они информировали о своих усилиях по переводу денег. По-видимому, хлопоты увенчались некоторым успехом, поскольку в телеграмме Окерлунда от 1/14 февраля говорилось о том, что деньги, полученные в конце декабря, заканчиваются [23].

      27 декабря в МГШ получили очередную телеграмму от военно-морского агента в Англии, в которой сообщалось о нежелательности перемен в личном составе агентуры. Эта фраза наводит на мысль о том, что в ВМК имелось предложение о замене личного состава военно-морских агентов на преданных новой власти людей. В телеграмме также содержалась жалоба и на недостаточную осведомленность о положении и намерениях Генмора: «... все это вызывает нервность и растерянность. Желательно осведомлять ответственных лиц, проживающих долгое время вне России и из-за этого не имеющих достаточных данных разобраться в положении». Авторы также осведомлялись о возможности пользоваться дипломатической цочтой и посылать осведомительные телеграммы [24].

      2 января 1818 г М. И. Дунин-Барковский отправил Р. А. Окерлунду телеграмму с пометкой «лично», которая не столько разряжала обстановку, сколько ее запутывала. Начальник ОД сообщал, что агенморов (военно-морских агентов) невозможно информировать о положении дел, так как «шифровалки контролируются комиссаром». Не рекомендовалось также посылать материалы ОД вализой (дипломатическая почта), которая осматривалась комиссаром. Вместе с тем сообщалось, что ОД работает почти без контроля благодаря отдельным шифрам [25].

      Понимая, какое значение для новой власти имела лояльность старых служащих, 31 января Е.А. Беренс посылает циркулярную телеграмму военно-морским агентам. В ней он обращает внимание на то, что от них перестали поступать осведомительные телеграммы и донесения. В свою очередь, это привело к тому, что ВМК стала обвинять военно-морских агентов в бездействии и требовать экономии средств. Поэтому отстоять их необходимость, по мнению Беренса, представлялось возможным толь-/155/-ко в том случае, если от них начнут поступать донесения. Неполучение информации он объяснял тем, что многие государства отказы вались при. знавать новую власть в Петрограде. В связи с этим донесения задерживались, как в США, или же, как в Италии, где был наложен запрет на посылку шифрованных телеграмм [26].

      Вполне вероятно, что военные агенты считали, что их сведения попадут в руки немцев, поскольку Советское правительство вело переговоры с Германией, и поэтому воздерживались от посылки информации. В связи с этим Е.А. Беренс писал: «Все военные секреты в полной безопасности, и бояться нечего».

      Понимая полезность их работы, начальник МГШ просил не доводить дело до краха и сохранить агентства [27]. В этот же день, 31 января, он направил телеграмму военно-морскому агенту в Швеции и Норвегии капитану 1-го ранга В. А. Сташевскому. В ней он сообщал, что союзные агенты приходят в МГШ и поддерживают «тесные и откровенные отношения». Вместе с тем Беренс просил посылать донесения хотя бы с иностранными курьерами. В то же время он не рекомендовал доставлять с русскими курьерами частных писем, поскольку они проходят цензуру и «могут быть подозрительными в политическом отношении». Начальник МГШ также просил проявлять максимум выдержки и избегать конфликтов при контактах с представителями советской власти. В заключении он писал: «Могу отстоять лишь тех агенморов, которые продолжат хотя бы чисто техническую агентскую работу, избегая резких политических выступлений» [28].

      1/14 и 10/23 февраля Р. А. Окерлунд снова послал телеграммы в МГШ с просьбой о высылке денег, в противном случае он предупреждал о прекращении разведывательной работы. Чтобы не допустить такого развития событий, он предлагал взять кредит у английского Адмиралтейства и временно работать на англичан. Такую поддержку союзника, по его мнению, было возможно получить только при помощи адмирала Н.А. Волкова, который пользовался доверием у последних. В связи с этим он просил задержать его увольнение. Если судить по этой телеграмме, МГШ не дал согласия на получение кредита от англичан на их условиях. Окерлунда также интересовала возможность мира с Германией и влияния этого события на разведывательную работу [29].

      Однако вскоре проблема финансирования военно-морских агентов отпала. 8/21 февраля вышло , постановление Народного комиссариата по морским делам, в котором говорилось: «Представительство Морского Комиссариата за границей упраздняется. Военно-морские агентства расформировываются. Имущества и архивы военно-морских агентов должны быть приготовлены для отправки в Россию. Окончательная ликвидация агентств поручается комиссии под представительством Модеста Иванова» [30]. Однако поездка комиссии так и не состоялась.

      В связи с этим Е.А. Беренс получил приказание ликвидировать все заграничные организации морской разведки. Сообщая об этом Окерлунду, 15/28 февраля 1918 г. он писал; «По создавшейся обстановке никакие сведения использованы быть нами не могут, а потому и продолжение агентурной работы для России является бесцельным. Вследствие этого приказываю Вам: /156/

      11 По Вашему усмотрению и по соглашению с Адмиралтейством передать им в полное распоряжение все наши организации со всем личным составом.

      2. Собрать и сообщить мне сведения о сумме в фунтах, необходимой для приличной ликвидации, которые не будут взяты адмиралтейством и для уплаты остальным организациям по 1 марта нов[ого] ст[иля].

      3. Сообщить о происшедшей перемене Сташевскому Безкровному Спешневу Яковлеву и Макалинскому и предложить желающим работу на новых условиях, а я их извещаю, что они получат дальнейшие указания от Вас.

      4. Собрать денежные отчеты по 1 марта или по день ликвидации от всех организаций и отчеты сохранить в Лондоне впредь до распоряжения.

      5. Лично Вы свободны поступать по вашему усмотрению, вследствие перевода флота на вольнонаемные начала, увольнение от службы производится беспрепятственно.

      6. Приказ о Волкове постараюсь задержать насколько возможно.

      7. Кредит на ликвидацию обещали дать по выяснению суммы» [31].

      На следующий день М. И. Дунин-Барковский уведомил военно-морских агентов о том, что в дальнейшем указания по разведке они будут получать от Р. А. Окерлунда из Лондона [32].

      Поскольку русская военно-морская разведка работала против Германии и ее союзников, то после заключения Брестского мира деятельность этой структуры теряла смысл. В условиях еще продолжавшейся войны русские разведданные о противнике и агентура могли пригодиться бывшему союзнику. Следовательно, передача военно-морской агентуры Англии произошла не в связи с проанглийской ориентацией Е.А. Беренса или его недоверием к советской власти, а потому; что эта структура ликвидировалась новой властью [33].

      Из телеграммы также явствует, что входить в финансовую зависимость от Англии начальник МГШ не собирался, а деньги на ликвидацию организаций военно-морской разведки собирался получить от советского правительства. Несмотря на всю сложность ситуации, он потребовал собрать все денежные отчеты по 1 марта 1918 г. или по день ликвидации организации и хранить их в Лондоне, что говорит о его бережном отношении к государственным средствам. Самому Р. А. Окерлунду предоставлялась возможность поступать по собственному усмотрению, поскольку флот переводился на вольнонаемные начала [34]. Уволен со службы он был 18 марта 1918 г. приказом по МГШ позже всех военно-морских агентов [35]. Окерлунд выбрал службу Англии, возглавив секретную организацию «ОК», которая начала работать против советской власти.

      Хотя решение о ликвидации военно-морской разведки было принято в феврале 1918 г., процесс этот растянулся по времени. Так, 13 марта Е.А. Беренс издал приказ об уничтожении документов морской разведки. Подобная мера объяснялась им следующим образом: «Вследствие приказа по флоту и морскому Ведомству от И марта 1918 г. № 101 об эвакуации Комиссариата по Морским Делам, сокращению штата Морского Генерального Штаба, ввиду невозможности эвакуировать в цельном составе Разведывательное отделение Морского Генерального Штаба, а так-/157/-же принимая во внимание резолюцию Коллегии морского комиссариата от 13/26 февраля 1918 г. о производстве ликвидации всех организаций морской разведки. Приказываю: в случае действительной невозможности обеспечить сохранение без риска попадания в руки противника всех секретных документов и материалов разведывательного отделения, касающихся морской разведки, все таковые документы и материалы, в том числе подлинные расписки секретных агентов о получении денежных сумм за работу по морской разведке, сжечь в присутствии комиссии в со. ставе: председателя б[ывшего] начальника Разведывательного отделения Дунина-Барковского и моряков военного флота Поггентюля, Шестакова и Чабовского» [36].

      Исполняя приказ начальника МГШ, 15 марта специальная комиссия сожгла следующие документы Разведывательного отделения:

      «1. Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки.

      2. Полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписку по организации морской разведки и с предложениями услуг.

      3. Все те документы, материалы и переписку, которые содержали сведения о местоположении агентов морской разведки, об источниках получения ими сведений и о способах передачи этих сведений по назначению, а равно об условиях агентурной работы.

      4. Все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии таких агентов.

      5. Все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки.

      6. Все имевшиеся в разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных [с] помощью Морской разведки, а равно и от союзников» [37].

      После ликвидации морской разведки ее бывший начальник М. И. Дунин-Барковский возглавил Иностранный одел МГШ. Хотя документы и были уничтожены, но ценность таких людей, как Беренс и Дунин-Барковский, состояла в том, что вся агентурная сеть находилась у них в головах.

      Несмотря на официальную ликвидацию военно-морской разведки, ее деятельность в той или иной степени продолжалась, о чем свидетельствуют телеграммы в МГШ от 22 и 23 марта от военно-морского агента в Швеции В. А. Сташевского. Хотя официально он был уволен со службы 25 февраля 1918 г. приказом по флоту и морскому ведомству, но свою деятельность продолжал [38]. Кстати, Сташевский предупреждал МГШ об опасности передачи организации Барона (Коскуль) англичанам, поскольку их разведкой заведовал «человек неумный и крайне болтливый (возможно, здесь речь шла об английском военно-морском атташе в Христиании капитане 1-го ранга М.В. Консетт. — А.С., Т.Д.). Сейчас англичане сильно расширяют свою организацию, но делают это так неумело, что я уверен в их полном провале в ближайшем будущем».

      Сташевский предлагал «сохранить в неприкосновенности нашу организацию даже при условии ее временной бездеятельности». Он писал: «Ежемесячный расход с агентами 20000 крон, без них — 11000 крон. За /158/ невозможностью перевести деньги прошу прислать русские бумажки старого типа, которые здесь можно довольно хорошо разменять» [39]. В свою очередь, барон докладывал в МГШ о том, что англичане нашли 20000 в месяц, но Сташевский на это не соглашался без распоряжения МГШ [40].

      14 мая 1918 г. на запрос начальника статистического отдела М. М. До-мершик°ва о возможности получения телеграмм из Парижа и Лондона М. И. Дунин-Барковский отвечал, что шифрованных телеграмм из этих городов не получали и не отправляли. Вместе с тем, он писал, что есть возможность посылать шифрованные телеграммы через Стокгольм, и тут же сообщал, что 13 мая получил шифрованную телеграмму от В. А. Сташевского по радио через Царскосельскую радиостанцию и ответил тем же путем [41].

      Добытые сведения Сташевский продолжал посылать в МГШ. Об этом свидетельствует Журнал телеграфных сообщений военно-морского агента в Стокгольме Сташевского 4 июня — 28 октября 1918 года [42]. В них он сообщал о попытках урегулировать финансовые дела со шведскими фирмами по русским военно-морским заказам, но все вопросы упирались в оплату [43]. Он также передавал сведения из шведских военных кругов о подготовке финнов к походу в русскую Карелию [44]. Во время судебного процесса по делу «Генмора» в апреле 1919 г. выяснилось, что после увольнения со службы в феврале 1918 г. В. А. Сташевский не был причислен к врагам советской власти и сношения с ним продолжались с ведома Верховной морской коллегии и начальника МГШ Е.А. Беренса [45].

      Сохранилась также телеграмма В. А. Сташевскому за подписями Е.А Беренса, М. И. Дунина-Барковского и комиссара МГШ С. П. Лукашевича от 27 сентября о выдаче всем служащим разведки полуторамесячного оклада содержания и сумму, достаточную для возвращения в Россию. Давалось обещание при первой возможности перевести деньги на ликвидацию. В этой же телеграмме предлагалось по-прежнему выплачивать денежное содержание Барону.

      По-видимому, его деятельность была настолько важна, что никакие официальные запреты на него не распространялись. Сташевскому следовало также объявить агентам, что на службе теперь они не состоят и с ней ничем не связаны. В то же время МГШ не имеет перед ними никаких обязательств. Желающие могли ехать на Мурман и обратиться там в английское консульство к Васильеву (под этим псевдонимом работал военно-морской агент Б. С. Бескровный) [46] о содействии от имени Рагнара (Р. А. Окерлунд) [47].

      С 1933 г. В. А. Сташевский работал на советскую разведку. В декабре 1944 г. его арестовала шведская контрразведка. На суде он вины не признал, никого не выдал. Своих связей с советской разведкой не раскрыл. Суд приговорил его к 2 годам 10 месяцам тюремного заключения. После освобождения жил в Стокгольме [48]. Хотя как мы видели, с отдельными агентами сношения продолжались. Таким образом, военно-морской флот Советской России остался без агентов и их аппарата, которым в скором времени стала пользоваться английская разведка для борьбы с советской властью [49].

      Однако уже в апреле 1918г. военно-политическое руководство Советской России осознало ошибочность решения об упразднении /159/ военно-морских агентов в странах, с которыми были установлены дипломатические отношения. 8 апреля Е.А. Беренс получил распоряжение председателя РВСР Л.Д. Троцкого, через своего заместителя В. М. Альтфатера, назвать кандидатуру военно-морского агента в Германию. Вое пользовавшись ситуацией, он просил Альтфатера поднять перед Троцкцм вопрос о военно-морских агентах и морской разведке и Иностранном от. деле МГШ, ранее ликвидированных, и разъяснить ему суть службы агенморов.

      По-видимому, аргументы В. М. Альтфатера имели силу. 9 апреля Л.Д. Троцкий отдал распоряжение МГШ предоставить коллегии Народного комиссариата по морским делам (НКМД) доклад об организации агентской службы. В ранее существовавшее положение рекомендовалось внести поправки в связи с изменившимся политическим положением Так, военно-морские агенты могли назначаться в те страны, где были приняты посланники советской власти, и где это вызывалось военно-морской необходимостью. Троцкий снова потребовал как можно скорее назвать кандидатуру для Берлина [50].

      Насколько важна для флота в этот момент была подходящая кандидатура морского агента в Берлине, свидетельствует телеграмма Е.А. Беренса командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву. В ней он писал: «Вполне понимаю, насколько тяжелы, трудны и часто обидны для самолюбия будут условия работы, но тем необходимее проявить гражданское мужество и взять ее на себя, дабы по возможности суметь с достоинством, с тактом и выдержкой себя держать. От такой деятельности теперь может зависеть многое в деле спасения того немногого, что у нас еще остается во флоте. Прошу Вас, если подыщете кандидата, убедить его от имени флота не отказываться, а командировать его ко мне для подробных переговоров» [51].

      Уже 12 апреля появилось «Положение о военно-морских агентах за границей», а 17 апреля доклад МГШ «Об основах организации службы военно-морских агентов за границей» поступил в Комиссариат по морским делам [52]. 19 апреля их утвердил заместитель наркома по морским делам Ф.Ф. Раскольников [53]. 20 апреля коллегия Морского комиссариата заслушала доклад Генмора об организации службы военно-морских агентов за границей с проектом положения и постановила их утвердить. Генмору предлагалось срочно представить проект приказа с положением [54]. Скорость, с которой появился этот документ, объясняется тем, что в его основу было положено дореволюционное Положение, отредактированное для настоящего момента. 30 апреля коллегия НКМД установила и денежное довольствие для военно-морского агента в Германии [55].

      Официально о ликвидации разведки МГШ согласно решению Морской коллегии сообщалось в телеграмме М. И. Дунина-Барковского командующему всеми морскими силами Республики В. М. Альтфатеру от 28 июня 1918 года [56]. Однако несмотря на это решение, в МГШ в конце июля или начале августа проходило совещании по разграничению функций разведки, уже упраздненной, и контрразведки (регистрационной службы). Такой оборот дела вызвал некоторое недоумение у Дунина-Барковского, который направил только представителя регистрационной службы. В ответ на это начальник МГШ послал Дунину-Барковском те-/160/-леграмму, в которой разъяснил, что «Необходим представитель разведки, ибо вопрос идет о принципиальном разграничении, а не о положении 0 текущий момент. Прошу прибыть представителя от разведки» [57]. Как видно из сказанного, начальник МПII исходил не из настоящего, а смотрел в будущее, когда обе структуры будут функционировать самостоятельно и в других условиях.

      Подводя итоги сказанному, на основании взаимоотношений в 1917-1918 гг. ВМК (советской власти) с МГШ и его подразделением военно-морской разведкой — следует сказать, что на этом временном отрезке возобладал классовый подход, не учитывавший того, что победившие рабочие и крестьяне (солдаты и матросы) не обладают знаниями и опытом по руководству государством. Все усилия начальника МГШ по сохранению службы военно-морской разведки результатов не дали, и она была ликвидирована. Только несколько позже, с установлением дипломатических отношений с Германией, в результате заключения Брест-Литовского мира, пришло осознание необходимости создания службы военно-морских агентов (атташе), и началось ее постепенное возрождение.

      Примечания

      1. ВЛАДИМИРОВ О. В. Следить за настроениями правящих кругов: советская военно-морская разведка в 1918 году. — Родина. 2011. № 10, с. 15—17.
      2. ТОТРОВ Ю.Х. Из истории английской разведки в России «Дело Генмора». — Кортик. 2015. № 15, с. 20—36.
      3. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905— 1921. М. 2019.
      4. СМОЛИН А.В. 1917 год: Торнео — дорога в Россию. — Новейшая история России. 2015, №2 (13), с. 19—53; USHAKOV V.A., SOKHOR Т.Е., IL’IN E.V., GONCHAROVA T.N., PETROVA A. A. Russians in Captivity: the Art of Surviving and Winning. — Былые годы. Российский исторический журнал. 2017, № 45 (3), с. 861—870.
      5. НАЗАРЕНКО К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 207— 215.
      6. Чему свидетели мы были... Кн. 2: 1938—1940. М. 1998, с. 389—390.
      7. АЛЕКСЕЕВ М. А., КОЛПАКИДИ А. И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 17—18.
      8. Российский государственный архив Военно-Морского флота (РГА ВМФ), ф. 249, оп. 1, д. 108, л. 417.
      9. Там же, ф. Р.-5, оп. 1, д. 169, л. 90.
      10. Там же, ф. Р-342, оп. 3, д.2, л. 11—11 об.; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921, с. 251—253.
      11. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 22, л. 3—50.
      12. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 650. В деле имеется документ, озаглавленный «Доклад начальника Иностранного отдела Морского Генерального Штаба капитана 1-го ранга Евг. Беренс», подпись-автограф на обоих экземплярах, без даты. Он представляет собой машинописный текст в двух экземплярах (1-й экз.: л. 4—6; 2-й экз.: л. 7—9). Он повторяет инструкцию. Без достаточных на то оснований О. Владимиров в статье «Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г.» (Родина. 2011. № 10, с. 15) относит этот документ к первым месяцам советской власти и выдает его содержание за новые направления ее деятельности. Причем в этом докладе Беренс, обращаясь к военно-морским агентам, требует, чтобы они в своей работе руководствовались «Инструкцией агентам» и «Инструкцией Иностранному отделу Штаба», а эти документы принимались еще при царской власти.
      13. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 650, л. 2. /161/
      14. Там же, л. 2об.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3.
      17. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      18. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2—1, д. 98, л. 125.
      19. Там же, л. 128.
      20. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 24—25.
      21. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 2,3; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25.
      22. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 25; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 4. Ю.Х. Тотров в своей статье «Из истории английской разведки в России» на с. 79 пишет, что Гойер являлся агентом российской военно-морской разведки, а на с. 92 — что он работал в морской контрразведке. Что, конечно, не одно и то же.
      23. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 12.
      24. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26; РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 6.
      25. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 8.
      26. ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 15.
      27. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 10.
      28. Там же, л. 11.
      29. Там же, л. 12—13; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 26—27.
      30. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 111.
      31. РГА ВМФ, ф. 418, оп. 2, д. 102, л. 14—16; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27.
      32. Там же, л. 17.
      33. ЗДАНОВИЧ А.А. Организация и становление спецслужб Российского флота. В кн.: Исторические чтения на Лубянке 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.-Великий Новгород. 1999, с. 15; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот, революция и власть в России: 1917—1921. М. 2011, с. 250, 298.
      34. ЗДАНОВИЧ А. А. Ук. соч., с. 15; ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 27—28.
      35. РГА ВМФ, ф. Р-342, on. 1, д. 901, л. 42. .
      36. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 53, л. 5.
      37. Там же, л. 4; НАЗАРЕНКО К.Б. Флот и власть в России от Цусимы до Гражданской войны. 1905—1921, с. 212.
      38. РГА ВМФ, ф. Р.-5, оп. 1, д. 171, л. 103.
      39. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 112, л. 19.
      40. Там же, л. 20.
      41. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 658, л. 23.
      42. Там же, д.655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      43. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1. 655, л. 1—4; ВЛАДИМИРОВ О.В. Ук. соч., с. 16—17.
      44. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 655, л. 1—2.
      45. Дело морского генерального штаба. Верховный трибунал. — Известия ВЦИК. 1919. 10, 11 апреля.
      46. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с. 31.
      47. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1.655, л. 2—4.
      48. АЛЕКСЕЕВ М.А., КОЛПАКИДИ А.И., КОЧИК В.Я. Советская военная разведка, 1917—1934 гг. М. 2019, с. 114; ВЛАДИМИРОВ О.В., МОГИЛЬНИКОВ В.А. «Я — русский, Я — военный, Я — патриот». Деятельность отечественной военной разведки на примере службы российского морского агента в Швеции, Норвегии и Дании капитана 1 ранга В. А. Сташевского. — Военно-исторический журнал. 2004. № 4, с. 35—36.
      49. ТОТРОВ Ю.Х. Ук. соч., с, 27.
      50. РГА ВМФ, ф. Р-342, оп. 1, д. 651, л. 3—4.
      51. Там же, д. 653, л. 7.
      52. Там же, л. 7—8; 5—6.
      53. Там же, д.652, л. 1—2,3—4.
      54. Там же, ф. Р-418, оп. 2—1, д. 101, л. 5.
      55. Там же, ф. Р-342, оп. 1, д. 652, л. 5.
      56. Там же, ф. 418, оп. 2, д. 101, л. 40.
      57. Там же, д. 54, л. 4, 46, 47.

      Вопросы истории. №11 (1) 2021. С. 150-162.
    • Лосев К.В., Михайлов В.В. Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами // Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.
      By Военкомуезд
      К. В. Лосев, В. В. Михайлов

      Английская политика в Закавказье и в Азербайджане в 1918г.: между большевиками и пантуранистами

      Лосев Константин Викторович — доктор экономических наук, декан гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения; Михайлов Вадим Викторович — доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения (ГУАП).

      Аннотация. Статья посвящена истории Первой мировой войны и революции в Закавказье. Авторы обратились к материалам английского Военного кабинета и заседаний Палаты общин британского парламента, посвященным ситуации в Закавказье, прежде всего в Баку — мировом центре нефтедобычи и стратегически важном портовом городе на берегу Каспийского моря. Изучение материалов английских архивов и публикаций стенограмм заседаний парламента позволяет ответить на ряд вопросов, которые прежде оставались за рамками советской и английской историографии.

      Ключевые слова: Октябрьский переворот в России, Брестский мир, распад Кавказского фронта Первой мировой войны, Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании, Палата общин парламента Великобритании, Азербайджанская демократическая республика, Бакинская коммуна, генерал Л. Денстервилль, турецкая интервенция в Закавказье.

      События, происходившие в Закавказье в 1918 г., представляют особый интерес для исторической науки, поскольку в них пересекаются /239/ практически все линии противоречий мировых держав, вызванные Первой мировой войной и русской революцией. Военные и политические перемены, связанные с образованием на обломках царской России самопровозглашенных государств, и политику признания и непризнания этих государств Советской Россией и европейскими державами важно анализировать еще и потому, что они могут рассматриваться во взаимосвязи с недавним распадом СССР и соответствующими геополитическими проблемами. Особенно любопытны в этой связи официальные документы английских военных и политических институтов, определявших в 1918 г. общую политику государства, споры и противоречия влиятельных военных и политиков, их компетентность в вынесении оценок и принятии решений, имевших важное стратегическое значения для страны и влияющих на ситуацию в регионах и мире в целом.

      Отпадение Закавказья от России и политика в отношении признания независимости Азербайджана, крупнейшего мирового центра нефтедобычи, на который жадно смотрели и страны Антанты, и страны Центрального блока, и, несомненно, лидеры Советской России, представляет собой любопытнейший вопрос истории, до сих пор не потерявший актуальности. Поскольку отечественная научная общественность до сих пор слабо знакома с документами английских архивов и публикациями парламентских заседаний Палаты общин и Палаты лордов Великобритании, можно сказать, что этот аспект исследован недостаточно, в основном по опубликованным международным договорам, подоплека заключения которых во многом до сих пор остается за рамками имеющихся исследований проблемы политики Великобритании относительно Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР) и Азербайджанской демократической республики.

      Британский военный кабинет, Имперский военный совет Великобритании и английский парламент в 1917—1918 гг. неоднократно рассматривали события в России и их влияние на военные действия против Османской империи. Первое оптимистичное впечатление от демократизации политической жизни России в результате падения царского режима, которое демонстрировало заседание Имперского военного совета 22 марта 1917 г., быстро рассеялось. Общие выводы, сделанные к лету 1917 г., были неутешительными. Миссия Артура Хендерсона указала на политическую слабость Временного правительства и влияние на военные решения стихийно образованных солдатских советов как на «главную опасность для политического и военного положения России», а также на все более усиливающиеся в обществе требования заключить сепаратный мир [1]. Неспособность России противостоять Турции беспокоила английское командование и политиков, особенно после провала Галлиполийской операции в конце 1915 г. и катастрофической сдачи в плен корпуса генерала Ч. Таунсенда в Кут-эль-Амаре летом 1916 г. [2] «Неудачи английской политики на Востоке продолжило падение проантантовского кабинета в Персии 27 мая 1917 г., который 6 июня заменил кабинет персидских националистов, выступивший с предложением к британскому и российскому Временному правительству вывести из страны свои войска» [3]. Намеченная на лето 1917 г. совместная российско-английская Мосульская операция против турецких сил в Месопотамии провали-/240/-лась [4]. На заседании Иосиного кабинета 10 августа 1917 г., посвяшеи-ного носиной политике в отношении совместных действий с Россией ш турецком направлении, говорилось: «Одними из наиболее разочаровывающих последствий русской рсволюнии стали события на турецком театре. Несмотря на блестящие операции в Месопотамии генерала сэра Стенли Мода, достигшего значительных результатов, неудача русского наступления позволила туркам сдержать нас на границах Сирии и Палестины... Общие выводы комитета, исходя из ситуации в России можно суммировать как следующие:

      a) будет правильным основывать наши планы, исходя из того, что русские не смогут усилить свою военную эффективность в этом году;

      b) нельзя отвергать возможность того, что Россия откажется продолжать войну предстоящей зимой, либо вследствие того, что правительство пойдет на сепаратный мир, либо поскольку солдаты откажутся оставаться в окопах» [5]. Британские военные опасались, что революционные события в России приведут к восстанию мусульман в российской армии на Кавказе, которое может охватить и индийские войска Британии в Месопотамии. Поэтому в октябре 1917 г. генерал Бартер даже просил российское Верховное командование «перевести магометанские части с Кавказского на какой-либо другой фронт» [6].

      Большевистский переворот в Петрограде еще более усугубил негативную для Антанты ситуацию на Кавказском фронте, а публикация Декрета о мире и заявление В. И. Ленина о том, что Советская Россия «не будет признавать договоров, заключенных Россией царской, и опубликует все документы европейской тайной дипломатии» [7], вдохновило турецких политиков и воодушевило турецкое общество на продолжение борьбы с англичанами. Характерно, что начавшаяся летом 1917 г. подготовка к заключению сепаратного мира между Великобританией и Османской империей была прервана военным министром Турции Энвером-пашой в феврале 1918 г. [8] Перемирие, заключенное между командующим Третьей турецкой армией Вехиб-пашой и командиром Кавказской армии генералом М. Пржевальским 5 декабря 1917 г. [9], хотя и не было признано большевистским правительством Советской России, фактически прекращало действия русских вооруженных сил в войне с Турцией. Заключенный большевиками с Центральным блоком Брест-Литовский договор (3 марта 1918 г.) прекращение войны на Кавказском фронте подтвердил и узаконил [10].

      Подписание Брестского мира изменило отношение правительства Великобритании к союзным обязательствам перед Россией, которые были даны царскому правительству. Если 6 февраля 1918 г. в «Кратком отчете о союзных обязательствах Британии перед союзниками» авторы секретного документа признавали российские права на турецкие территории по российско-английским соглашениям о Константинополе (март 1915 г.) и договору Сайкса-Пико (1916 г.), хотя отдельно упоминалось, что российское правительство не ратифицировало решения Парижской экономической конференции 1916 г., что ставило под вопрос участие России в судьбе турецкого государственного долга [11], то уже в начале марта, когда был заключен брестский мир, позиция английских военных и политических лидеров резко изменилась и «все /241/ договоры, заключенные Великобританией с царским правительством, перестали считаться обязательными в отношении правительства большевиков» [12].

      Брестский мир изменил и политическую ситуацию на Кавказе, поскольку возвращение Турции территорий до границ 1914 г. не устраивало народы Армении и Грузни. Созданный в ноябре 1917 г. Закавказский комиссариат, предполагавший, что судьбу Закавказья должно решать Всероссийское учредительное собрание, после разгона последнего большевиками [13] составил в феврале 1918 г. из бывших депутатов Учредительною собрания от трех национальных советов (армянского, грузинского и мусульманского) Закавказский сейм, принявший на себя законодательную власть в регионе до прояснения ситуации в России [14]. Сейм отказался признать Брестский мир, а турецкая интервенция в Закавказье с февраля 1918 г., имевшая целью силой занять территории, отходящие к Турции по условиям Брестского мира, привела к тому, что 22 апреля 1918 г. Закавказье объявило о своем отделении от России и образовании Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР), признавшей, по настоянию Турции, условия Брестского мира [15]. Таким образом, провозглашение независимости не помогло грузинским и армянским политикам сохранить территории [16], более того, Турция ультимативно потребовала от лидеров ЗДФР отвести свои войска за бывшую российско-турецкую границу 1877 г., передав Турции Карс и Батуми [17]. Споры о принятии ультиматума раскололи федерацию [18]. Грузия обратилась к Германии с просьбой взять ее под протекторат, чтобы помешать Турции отторгнуть от нее значительную территорию и важный морской порт, и 27 мая 1918 г. сейм констатировал распад ЗДФР [19]. 28 мая Национальный совет закавказских мусульман объявил об образовании независимой Азербайджанской демократической республики (АДР) [20].

      С первых дней после большевистского переворота и начала распада империи перед британскими политиками встала сложная задача: признавать ли фактическое отторжение Закавказья от России и образование на его территории независимого мусульманского государства или не признавать, поддерживая единство России, как призывали антибольшевистские силы в России, заявлявшие о сохранении союзных отношений с Антантой и непризнании Бреста.

      В меморандуме лорда Р. Сесиля, переданном в Военный кабинет 23 февраля 1918 г., говорилось, что 3 декабря 1917 г., согласно принятому правительством решению, антибольшевистские и проантантовские силы в России получили значительные суммы, однако никаких эффективных результатов это не дало. В результате в конце декабря было принято решение «продолжить неофициальные контакты с большевистским правительством в Петрограде, одновременно делая все возможное для поддержки антибольшевистских движений на Юге и Юго-востоке России и везде, где они еще возникнут». Причем, как писал Сесиль, если по этому поводу возникнут трения с большевиками, следует оставлять их протесты без внимания. Такую позицию Сесиль считал оправданной, и в феврале, например, он полагал, что отторжение Сибири, Кавказа и черноморских портов создаст большевикам «серьезные военные и экономические проблемы» [21]. /242/

      С другой стороны, в те же дни Военный кабинет получил сведения, что на Кавказе активно действуют турецкие агенты. Бюро разведки 27 февраля 1918 г. сообщало, что «тюркистская» пропаганда среди российских мусульман, особенно в Азербайджане, ведется агрессивно, а ее целью является отторжение Закавказья от России и присоединение к Османской империи. Разведка предлагала кабинету обратить внимание на сохраняющее политический вес общероссийское мусульманское движение, лидер которого, осетин Л. Цаликов, продолжает призывать мусульман Поволжья и Кавказа к сохранению «консолидированного Российского государства» [22].

      Таким образом, перед политиками и военными Великобритании на Кавказе ясно вставали образы двух врагов — российских большевиков и турецких «тюркистов» или «пантюрков». После заключения Брестского мира тон британских политиков изменился. Уже 11 марта 1918 г. Военный кабинет рассматривал возможность направления военных сил для оккупации важного черноморского порта Закавказье — Батуми, а также угрозу оккупации турецкими или германскими войсками Баку и возможность и даже необходимость «помощи русским против немцев в Баку» [23]. Еще в январе командование британских сил в Месопотамии наметило сформировать компактные силы, которые предполагалось направить в Северную Персию для предотвращения турецкой оккупации региона. Теперь эта цель была дополнена новой — походом на Баку. Командовать формирующимся отрядом было поручено генералу Л. Денстервиллю, отчего вся экспедиция получила название «Денстерфорс» [24]. 17 февраля 1918 г. Денстервилль прибыл в Энзели, где обнаружил Революционный комитет, объявивший, что Закавказское правительство является его врагом [25].

      В апреле и мае, когда в Закавказье происходили знаменательные события, связанные с самоопределением федерации и отдельных независимых государств, британский Военный кабинет был озабочен «панисламизмом» азербайджанских татар, которые, по сообщению «двух авторитетов, пользующихся доверием» армянской национальности, более фанатичны, нежели даже турки, и собираются «из центра заговора — Баку — организовать масштабные акции против армянского населения Закавказья» [26]. Можно отметить, что в это время в Баку власть находилась в руках большевиков, которых полностью поддерживал Армянский национальный совет как в Баку, так и в Тифлисе, где он составлял фракцию Закавказского сейма, и в конце марта — начале апреля 1918 г. именно армянско-большевистские вооруженные отряды устроили кровавый погром в мусульманских кварталах Баку с десятками тысяч жертв. 25 мая в Военный кабинет был представлен меморандум «О настоящих настроениях в Турции», в котором Департамент разведки утверждал, что турецкие лидеры после заключения Брестского мира полны надежд на расширение территории в Закавказье и уверены в силе Германии противостоять Антанте в Европе и защитить интересы своего союзника. Именно эти ожидания реаннексии территорий, отвоеванных Россией у Османской империи в 1877—78 и 1914—1917 гг., как говорилось в меморандуме, препятствуют попыткам турецкой оппозиции начать переговоры с Антантой [27]. Политическая ситуация в Закавказье английской разведке была /243/ известна до такой степени плохо, что Военный совет в апреле сделал заключение о необходимости налаживания телеграфной связи с Тифлисом и Тебризом в целях получения достоверной и своевременной информации о событиях в Закавказье и Северной Персии [28]. Показательно, что на переданное через Константинополь в столицы европейских держав сообщение о провозглашении Азербайджанским советом независимого государства, как и на переданное через Германию аналогичное грузинское заявление, английское иностранное ведомство не отреагировало.

      Так или иначе, ситуация в Закавказье была столь сложная, а интересы сторон так переплетены, что говорить о единой политике английского правительства в отношении различных закавказских властей не приходится. После распада ЗДФР и объявления о независимости Азербайджана ситуация в регионе еще больше усложнилась. 4 июня 1918г. правительство АДР заключило с Османской империей Договор о дружбе, который по сути поставил АДР в положение подданного Турции образования. Турецкое командование настояло на смене азербайджанского кабинета и роспуске Национального собрания, по условиям договора турецкие военные получили контроль над всеми азербайджанскими железными дорогами и портами [29]. В Гяндже, куда из Тифлиса переехало правительство АДР, начала формироваться Кавказская армия ислама, в которую вошли регулярные турецкие силы в количестве двух дивизий и азербайджанские соединения, формировавшиеся под контролем турецких инструкторов и укомплектованные турецким офицерским составом. Целью операции, ради которой создавалась армия, было отвоевать у большевиков Баку и создать единое Азербайджанское государство.

      6 июня Военный кабинет получил из Генерального штаба документ о возможном экономическом и военном значении Кавказа для стран германской коалиции. В нем указывалось, что кавказские ресурсы как в производстве зерна и мяса, гак и в добыче таких важных стратегических материалов, как грузинский марганец и бакинская нефть, могут заметно усилить экономику противника, а также что контроль над Кавказом «станет очередным шагом в реализации плана германских восточных амбиций. Их Багдадскую схему мы сумели нейтрализовать, но на Кавказе они могут найти альтернативу, а вместе с дунайским регионом владение кавказскими портами обеспечит им контроль над всем Черным морем. Следующим шагом после Кавказа станет выход через Каспий в Среднюю Азию» [30]. Важно отметить, что в самой Британии остро ощущалась нехватка бензина, так что в начале июля был издан специальный билль о нефтепродуктах и создан «Нефтяной фонд», ответственный за пополнение запасов этого стратегического военного сырья [31]. 17 июня было проведено совещание по среднеазиатским проблемам, на котором британские политики и военные приняли решение срочно принять меры к тому, чтобы прервать сообщение по Транс-Кавказской железнодорожной системе (Батум-Александрополь-Джульфа и Тифлис-Гянджа-Баку), находившейся к тому времени под полным контролем Германии и Турции [32].

      Угроза Индии, которая явно прослеживается в выводах и решениях экспертов, несомненно, ускорила решение начать военную операцию по защите Баку от турецкого наступления. Особенность ситуации с предотвращением занятия Баку турками или немцами была в том, что власть /244/ в Баку удерживал Бакинский совет, председатель которого С.Г. Шаумян признал Баку неделимой частью Советской России, следовательно, вести борьбу с врагами по мировой войне англичанам пришлось бы в союзничестве с большевиками. Можно утверждать, что сторонники признания власти большевиков среди английских политиков были. Причем не только среди военных, которых порой не смущали политические противоречия, если просматривалась военная выгода, но и в парламенте. Так, когда 24 июня 1918 г. в Палате общин обсуждался «русский вопрос», любопытное предложение об отношении к большевистскому правительству России высказал полковник Веджвуд, который в обстоятельном докладе сообщил, что президент США В. Вильсон склонен признать большевиков, и это ставит аналогичный вопрос перед британским правительством. «Это жизненно важный вопрос сегодня, поскольку Германия и в особенности Турция распространяют свое влияние через Россию, через Кавказ, через Туркестан до самых границ нашей Индийской империи. Сегодня усиливается их влияние в Персии и восточных провинциях Китая». Веджвуд предложил создать правительственную комиссию, целью которой должны стать мероприятия по улучшению отношений с Россией. Он высказал мнение, что необходимо убедить посланника М. Литвинова в том, что Россия должна обратиться к президенту Вильсону за помощью в борьбе с германской интервенцией, а любую попытку союзной интервенции в Сибири, на Севере или Юге России назвал бесплодной и вредной всему союзному делу. Кавказ в рассуждениях Веджвуда играл главную роль. Он утверждал, что принятие его предложения «особенно важно сегодня, когда англичане вынуждены перебрасывать свои силы с Месопотамского и Палестинского фронтов в Европу, чтобы удержать от германского наступления Западный фронт» [33]. Премьер Д. Ллойд-Джордж не стал комментировать предложение Веджвуда, но высказался по поводу российской проблемы, указав на хаотическую ситуацию с властью в границах бывшей империи [34]. В целом Палата общин оставила «российский вопрос» без каких-либо предложений правительству в отношении Кавказа.

      Военные в это время активно готовились к тому, чтобы не допустить турок и немцев в Баку. Переговоры с большевистскими лидерами Бакинской коммуны было поручено начать командиру английских сил в Персии казачьему атаману Л. Бичерахову, который после развала Кавказского фронта и мира с Турцией перешел на службу к англичанам. История этого «противоестественного» военно-политического союза отечественными исследователями достаточно хорошо изучена, однако что касается ее отражения в документах английских архивов, можно обнаружить, что материалов о решении Военного кабинета об отправке Л. Бичерахова в Баку нет. Оно полностью остается на совести командующего «Денстерфорс» генерала Л. Денстервилля. Денстервилль в своих мемуарах пишет: «Мы пришли к полному соглашению относительно планов наших совместных действий, на которые я возлагал большие надежды и о которых я здесь умолчу. Он (Бичерахов. — В. М.) вызвал большое изумление и ужас среди местных русских, присоединившись к большевикам, но я уверен, что он поступил совершенно правильно: это был единственный путь на Кавказ, а раз он только там утвердился, то и дело будет в шляпе» [35]. Знаменательное «умолчание» английского генерала оставляет историкам большой /245/ простор для фантазии. Примечательно и то, что председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян очень настойчиво убеждал большевистское руководство и самого В. И. Ленина н том, что Бичерахов симпатизирует большевизму и готов защищать Баку от турок [36], несмотря на то, что он являлся к этому времени кадровым английским генералом и получал для своего отряда продовольствие, амуницию, боеприпасы и деньги, что было хорошо известно С. Шаумяну [37].

      Л. Бичерахов был назначен командующим всеми войсками, которые смог мобилизовать совнарком для обороны Баку, хотя после прибытия из Астрахани большевистского отряда Г. Петрова последний был прикомандирован к Бичерахову в качестве комиссара. Этому странному военному тандему не удалось остановить турецко-азербайджанские силы Кавказской армии ислама, а 31 июля 1918 г. в Баку произошла смена власти. Бакинский совнарком был вынужден подчиниться решению Бакинского совета, передавшего власть новоизбранному органу, который первым делом принял решение о приглашении англичан для защиты Баку от турок, для чего в Энзели в тот же день была направлена делегация к генералу Л. Денстервиллю.

      Не случись в Баку политического переворота, в результате которого власть Бакинского совнаркома была свергнута и передана довольно странному учреждению, получившему наименование Диктатура «Центрокаспия», лидерами которого были бывшие члены Бакинской городской думы и главы совета моряков Каспийской военной флотилии, никакой английской экспедиции по спасению Баку проведено бы не было. Поэтому можно предположить, что целью Л. Бичерахова была не только военная помощь коммунарам в отражении турецкого наступления, но и подготовка смены власти в Баку.

      Это подтверждается той активной ролью, которую английский консул в Баку Р. Мак-Донелл играл в неудачной попытке свержения большевиков, разоблаченной 12 июня 1918 г. Существование планов Бичерахова и Денстервилля относительно смены власти в Баку могут доказать, скорее всего, лишь секретные документы британского разведывательного ведомства, пока нам недоступные. Секретность экспедиции Денстервилля подтверждает и то, что Военный кабинет практически ни разу не выносил на открытое обсуждение ее планы и цели, да и результаты неудачной операции по спасению Баку от германо-турок открыто не обсуждались. 15 октября 1918 г. на заседании Палаты общин разбирались вопросы присутствия английских войск в России, но когда либеральный депутат Кинг попросил дать «какую-нибудь информацию относительно сил, которые были направлены в Баку», спикер палаты ответил, что этот вопрос находится вне компетенции собрания [38]. Единственное, что позволили узнать депутатам, это то, что «все войска, бывшие в Баку, несмотря на значительные потери, были успешно выведены после героического сопротивления значительно превосходящим силам противника» [39]. Депутат Кинг 23 октября пытался узнать, была ли экспедиция в Баку санкционирована Генеральным штабом и одобрена советом Антанты. Па это депутат Макферсон заявил: «Ответ на первую часть вопроса утвердительный. Верховный совет Антанты определяет только общую политику, поэтому вторая часть вопроса некорректна» [40]. /246/

      Английская общественность была на удивление слабо знакома с событиями в Закавказье летом-осенью 1918 г., когда в Баку сражались силы «Денстерфорс», и даже депутаты парламента часто были вынуждены черпать информацию в прессе или из неподтвержденных источников. Так, 24 октября депутат Дж. Пиль спрашивал, какую позицию, дружественную или нет, занимали перед падением Баку и эвакуацией Денстерфорс местные армянские вооруженные силы. Р. Сесил ответил, что «в общественном мнении существует некоторое недопонимание относительно переговоров, которые вели с противником армянские лидеры в Баку. Правительство Его Величества было информировано, что эти переговоры были предложены генералом Денстервиллем, когда он увидел неизбежность падения города». На вопрос, почему из Баку пришло сообщение о предательстве армян, Сесиль не ответил, пообещав уточнить информацию [41].

      Можно быть уверенным, что если бы в Англии узнали, что Денстервилль сотрудничает с большевистским совнаркомом в Баку, это привело бы к скандалу и в правительстве, и в парламенте, поэтому падение Коммуны и взятие власти Диктатурой «Центрокаспия» в первую очередь было выгодно англичанам. Но в этой истории есть подоплека, на которую намекает тот факт, что Сесиль явно пытается оправдать действия армянских лидеров в Баку. Хорошо известно, что после распада ЗДФР Грузия приняла протекторат Германии, а Азербайджан практически стал политическим придатком Турции. В этих условиях Армения также пыталась найти для себя сильного иностранного защитника. Известно, что в июне армянская делегация была направлена в Вену с просьбой к австро-венгерскому правительству «взять под свою сильную защиту Армению» [42]. Однако в то же время армянские политики испытывали сильную тягу к Англии, среди лидеров Армении находилось немало англофилов. Поэтому не исключено, что и председатель Бакинского совнаркома С. Г. Шаумян, который находился в тесном контакте с лидерами Национального армянского совета в Закавказском сейме, а позже с правительством Армянской республики, вполне мог сочувствовать идее приглашения английских вооруженных сил для защиты Баку от турок. Одно письмо С. Шаумяна В.И. Ленину показывает, что председатель Бакинского совнаркома даже путает свои большевистские вооруженные силы с вооруженными силами дашнакской Армении. 23 мая 1918 г. он пишет: «Наши войска, застигнутые врасплох, не могут остановить наступление и 16-го сдают Александрополь. 17-го турки потребовали обеспечить им свободный пропуск войск в Джульфу, обещав не трогать население... Мы принуждены были согласиться на требования турок» [43]. Однако Карс и Александрополь в эти дни защищали вовсе не красные отряды коммуны, а национальные вооруженные силы дашнакского Армянского совета, входящие в состав армии «предательской» и «контрреволюционной» ЗДФР. С другой стороны, в Баку многие свидетели и участники событий называют войска коммуны просто армянскими.

      Хотя после падения коммуны С. Шаумян и печатал воззвания с проклятиями «дашнакам» и «контрреволюционерам», предавшим советскую власть английским империалистам, указанные выше факты, а также странное поведение совнаркома, добровольно сложившего с себя власт-/247/-ные полномочия 30—31 июля, позволяют предположить неискренность Шаумяна. В воззвании «Турецкие войска под городом», опубликованном в газете «Бакинский рабочий» 20 сентября, Шаумян обвиняет в падении коммуны и дашнаков, и командиров армянских вооруженных отрядов, и армянскую буржуазию, и шведского консула, и наемников английского империализма, проникших во флот, и «спасителя» Бичерахова. В этом же воззвании Шаумян, последовательно выступавший за развязывание гражданской войны, даже ценой жертв из «мусульманской бедноты» и угрозы перерастания гражданской войны в национальную резню, неожиданно заявляет, что Совет Народных Комиссаров «предпочел не открывать гражданской войны, а прибегнуть к парламентскому приему отказа от власти» [44]. Это очень непохоже на прежние его заявления, например в 1908 г.: «Мы отвергаем единичный террор во имя массового революционного террора. Лозунг «Долой всякое насилие!» — это отказ от лучших традиций международной социал-демократии» [45]. Не случайно И. В. Сталин, лучше других советских лидеров разбиравшийся в кавказских делах и непосредственно общавшийся с Шаумяном в дни Бакинской коммуны и ее падения, говорил в интервью газете «Правда»: «Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва... Они бросили власть, сдали ее врагу без боя... Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками» [46].

      В свою очередь, английские военные очень критично отозвались о действиях генерала Л. Денстервилля в Азербайджане. Главнокомандующий колониальными южно-африканскими войсками генерал-лейтенант Я. Сматс уже 16 сентября 1918 г., то есть на следующий день после падения Баку, представил в Военный кабинет секретный меморандум «Военное командование на Среднем Востоке», в котором написал: «Я оцениваю военную ситуацию на Среднем Востоке как очень неудовлетворительную... Если противник достигнет Центральной Персии или Афганистана к следующему лету, ситуация станет угрожать индийским границам... С этой точки зрения контроль над железной дорогой Багдад-Хамадан-Энзели и недопущение противника к Каспийскому морю является делом чрезвычайной важности. Баку уже наверняка потерян, но это не означает потерю Каспия... Ошибки наших командующих в этом регионе проистекают либо из некомпетентности, либо из неумения оценить ситуацию. Денстервилля послали в Баку для получения контроля над Каспием, но его усилия были потрачены, в основном, на другие предприятия» [47].

      После вывода английских войск из Баку и падения города под ударами сил Кавказской армии ислама британское правительство и общественность снова обеспокоилась темой «пантуранизма», угрожающего азиатским планам Англии в Закавказье и Средней Азии и, конечно же, алмазу в британской короне — Индии. Летом 1918 г. скорого крушения Турции и ее выхода из войны английские военные и политики не предполагали. Напротив, в августе Военный кабинет рассматривал планы мировой войны на 1919 год, причем некоторые эксперты утверждали, что следует иметь в виду и следующий, 1920 год. На заседании Имперского военного совета 1 августа 1918 г. Ллойд Джордж принял решение о разработке возможности вывода из войны Болгарии и Турции «дипломатическими /248/ мерами» [48]. О том же Я. Сматс говорил на заседании Имперского военного совета 16 августа. Он сказал, что не ожидает ничего хорошего от того, что война продлится в 1919 г., поскольку враг, даже медленно отступая на Западе, сможет сконцентрировать значительные усилия на Востоке, и он боится, что кампания 1919 г. тоже ничего не решит, и это подвергнет позиции Англии на Востоке еще большей опасности. И уж совсем безрадостно Я. Сматс смотрел на перспективы кампании 1920 г.: «Безусловно, Германия потерпит поражение, если война продлится достаточно долго, но не станет ли от этого нам еще хуже? Наша армия будет слабеть, и сами мы можем обнаружить, еще до окончания войны, что оказались в положении второсортной державы, сравнимой с Америкой или Японией». Сматс предлагал «сконцентрироваться на тех театрах, где военные и дипломатические усилия могут быть наиболее эффективны, т.е. против слабейших врагов: Австрии, Болгарии и Турции» [49].

      При этом английские военные и политики рассчитывали на то, что бакинский вопрос расстроит союзные отношения Турции и Германии. Для этого были основания, особенно после заключения 27 августа 1918 г. Германией дополнительного к Брестскому договора с Советской Россией, в котором Германия признавала Баку за Советами в обмен на поставку ей четвертой части бакинской нефти 50. Однако туркам германский МИД также предложил «сладкую пилюлю», пообещав в случае заключения Болгарией сепаратного мира с Антантой восстановить османское господство над этой страной. Об этом в Военный совет 4 октября сообщал политико-разведывательный отдел «Форин-офис» в меморандуме «Германо-турецкие отношения на Кавказе» II Таким образом, рассчитывать на распад германо-турецкого союза англичанам не приходилось, а соглашение немцев с большевиками можно было списать на тактическую дипломатическую уловку.

      Чтобы более компетентно воспрепятствовать протурецкой пропаганде на Востоке, разведывательному ведомству была дана задача подготовить подробное пособие по ознакомлению военных с «туранизмом» и «пантуранизмом», дабы показать все опасности этого движения для английской политики на Востоке. Довольно скоро было отпечатано объемное руководство, в котором были отражены история становления пантуранистской идеологии в Османской империи, обозначены все туранские народы, включая финно-угорские народности, тюркские народы Поволжья, Сибири, Китая, Средней Азии, Кавказа, Крыма [52]. Любопытно, что в число современных, по мнению авторов руководства, туранских народов попали русские летописные мещера и черемисы, а также совершенно былинные тептеры [53].

      Впрочем, новых «антипантуранистских» усилий англичанам прикладывать не пришлось. 30 октября 1918 г. на борту английского линкора «Агамемнон» было заключено перемирие между Османской империей и Великобританией [54], и Турция вышла из Первой мировой войны. Руководство по пантуранизму, напечатанное в ноябре, сразу же оказалось устаревшим. Политика Великобритании на Кавказе теперь имела перед собой другие цели: определиться в своих отношениях с белыми и красными вооруженными силами на Северном Кавказе и с признанием или непризнанием независимости Азербайджана, Грузии и Армении, которые /249/ объявили себя после поражения стран Центрального блока союзниками победившей Антанты. Эти задачи определяли споры и разногласия в Военном кабинете и парламенте Великобритании по «русскому вопросу» на Кавказе в 1919 году.

      Примечания

      1. National (British) Archives. War Cabinet (NA WC). CAB24/4. British Mission to Russia, June and July, 1917. Report by the Rt. Hon. Arthur Henderson, M.R P. 1—15, p. 6,12.
      2. МИХАЙЛОВ В. В. Противостояние России и Британии с Османской империей на Ближнем Востоке в годы Первой мировой войны. СПб. 2005, с. 123, 163.
      3. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов). — Клио. 2017, № 4 (124), с. 166—173.
      4. ЕГО ЖЕ. Российско-британское военное сотрудничество на севере Месопотамии в 1916—1917 гг.: планы и их провал. — Военно-исторический журнал. 2017, № 12, с. 68—73.
      5. NA WC. САВ24/4. Report of Cabinet Committee on War Policy. Part II. The New Factors. Russia, p. 107—108.
      6. ИГНАТЬЕВ А. В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль-октябрь 1917 г.). М. 1966, с. 371.
      7. МИХАИЛОВ В.В. Развал русского Кавказского фронта и начало турецкой интервенции в Закавказье в конце 1917 — начале 1918 гг. — Клио. 2017, № 2 (122), с. 143—152.
      8. ЕГО ЖЕ. Русская революция и переговоры английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа о сепаратном мире с Османской империей в 1917—1918 гг. (по материалам английских архивов), с. 171.
      9. ИГНАТЬЕВ А.В. Ук. соч., с. 13.
      10. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1. 7 ноября 1917 г. — 31 декабря 1918 г. М. 1959, с. 121.
      11. National (British) Archives. India Office Record (NA IOR). L/PS/18/D228. Synopsis of our Obligations to our Allies and Others. 6 Feb 1918.
      12. МИХАЙЛОВ B.B. 1918 год в Азербайджане: из предыстории британской оккупации Баку. — Клио. 2011, № 1 (52), с. 27.
      13. Декреты советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М. 1957, с. 335— 336.
      14. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии. Тифлис. 1919, с. 6—7.
      15. Там же, с. 221.
      16. МИХАЙЛОВ В.В. Османская интервенция первой половины 1918 года и отделение Закавказья от России. В кн.: 1918 год в судьбах России и мира: развертывание широкомасштабной Гражданской войны и международной интервенции. Сборник материалов научной конференции. — Тематический сборник международной конференции 28— 29 октября 2008 г. Архангельск. 2008, с. 186.
      17. Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии, с. 310.
      18. Протоколы заседаний мусульманских фракций Закавказского сейма и Азербайджанского национального совета. 1918 г. Баку. 2006, с. 78—93.
      19. Документы и материалы по внешней политике..., с. 336—338.
      20. МИХАЙЛОВ В. В. Особенности политической и национальной ситуации в Закавказье после октября 1917 года и позиция мусульманских фракций закавказских правительств (предыстория создания первой независимой Азербайджанской Республики). — Клио. 2009, № 3 (46), с. 62—63.
      21. NA WC. САВ24/43/3725. Memorandum on Russia, by Lord R. Cecil. 18/E/128.
      22. NA WC. САВ24/43/ 3755. Turkey and other Moslem Countries. Weekly report by Department of Information. I8/OC/I6. /250/
      23. NA WC. CAB24/44/3882. British Intervention to Prevent Surrender of Batoum under Russo-GermanPeace Terms. 20/H/l.
      24. МИХАЙЛОВ В. В. Российские и британские вооруженные соединения в сражениях против турок при обороне Баку в 1918 г. — Клио. 2006, № 1 (32), с. 197—198.
      25. NA WC. САВ24/43/3721. Caucasus Situation. Telegram 52925 from D.M.I. to Caucasus Military Agent. 20/H/l.
      26. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Russia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      27. NA WC. CAB24/53/4701. Turkey. Memo by Political Intelligence Department “The Present State of mind in Turkey”. 18/0J/1.
      28. NA WC. CAB24/48/4251. Political Situation in the Caucasus and Siberia as affected by German penetration, with some practical Suggestions. Memo (10.4.1918. Ruissia/005) by Political Intelligence Department, F.O. 18/E/155.
      29. МИХАЙЛОВ В.В. К вопросу о политической ситуации в Закавказье на заключительном этапе Первой мировой войны. — Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2. Исторические науки. 2006. Вып. 4, с. 132.
      30. NA WC. САВ24/54/4883. Caucasus and its value to Germany. Note by General Staff. 18/E/98.
      31. NA WC. CAB24/56/5049. Draft of a Bill for obtaining Petroleum in the United Kingdom. 29/D/6.
      32. NA WC. CAB24/55/4940. Decision of conference on Middle Eastern Affairs held 17.6.18. at 10, Downing Street. 18/J/38.
      33. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 104. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 8 George V. House of Commons. Fifth Volume of Session 1918. Comprising Period from Monday, 17th June, to Thursday, 4th July, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—1984, col. 754—757.
      34. Ibid., col. 782.
      35. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Британский империализм в Баку и Персии. 1917—1918). Воспоминания. Тифлис. 1925, с. 164.
      36. ШАУМЯН С.Г. Избранные произведения в 2-х тт. Т. 2. М. 1978, с. 323—324.
      37. Там же, с. 343.
      38. Parliamentary Debates. Fifth series. Volume 110. Eighth Session of the Thirtieth Parliament of the United Kingdom of Great Britain & Ireland. 9 George V. House of Commons. Eighth Volume of Session 1918. Comprising Period from Tuesday, 15th October, to Thursday, 21st November, 1918. London: H.M. Stationery Office. Published by His Majesty’s Stationery Office. 1918, col. 1—3475, col. 13.
      39. Ibid., col. 279.
      40. Ibid., col. 765.
      41. Ibid., col. 889.
      42. «Мы обращаемся с покорной просьбой соизволить принять под свою мощную защиту нуждающуюся в этом Армению». Послание уполномоченного Армянской Республики А. Оганджаняна министру иностранных дел Австро-Венгрии И.Б. фон Райежу. 1918 г. (подг. текста, предисловие и примечания В.В. Михайлова). — Исторический архив. 2018, №5, с. 182—188.
      43. ШАУМЯН С. Г. Ук. соч., с. 279.
      44. Там же, с. 402—407.
      45. Там же, с. 259.
      46. ПУЧЕНКОВ А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). М. 2016, с. 153.
      47. NAWC. САВ24/63/5700/. Military Command in the Middle East. Memo by Lt.-Gen Smuts. 16 September, 1918.18/J/38.
      48. National (British) Archives. Imperial War Cabinet (NA IWC). CAB 23/44a. Committee of Prime Minister. Notes of Meetings. June 21 — Aug. 16. Minutes of a Meeting held at 10 Downing Street, S.W. on Thursday, August 1,1918 at 11 a.m.
      49. NAIWC. CAB23/145. Minutes of Meetings Aug. 13 — Dec. 311918. Minutes of a Meeting at 10, Downing St. on Wednesday, 14th August. 1918. /251/
      50. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1, с. 444.
      51. NAWC. САВ24/66/5908. Turco-German Relations over the Caucasus. Memorandum by Political Intelligence Department (4.10.1918. Turkey /006).18/OJ/14.
      52. NA IOR. L/MIL/17/16/25. A Manual on the Turanians and Pan-Turanianism. Nov. 1918. P. 1—258+maps.
      53. Ibid., p. 193—194.
      54. Международная политика в договорах, нотах и декларациях. Часть II. От империалистической войны до снятия блокады с Советской России. М. 1926, с. 188—190.

      Вопросы истории. №4 (1). 2021. С. 239-252.