Sign in to follow this  
Followers 0

Борисёнок Ю. А., Олейников Д. И. Михаил Александрович Бакунин

   (0 reviews)

Saygo

Борисёнок Ю. А., Олейников Д. И. Михаил Александрович Бакунин // Вопросы истории. - 1994. - № 3. - С. 55-76.

Споры вокруг личности Бакунина не утихают вот уже более полутора веков. Несмотря на то, что о нем написаны сотни монографий и статей (достаточно здесь назвать лишь таких его биографов, как М. Неттлау и Ю. М. Стеклов, В. П. Полонский и Б. И. Николаевский, Н. М. Пирумова)1, имя Бакунина до сих пор все еще крепко связано в массовом сознании с образом "анархиста" и "злейшего врага марксизма", погрязшего в "утонченной борьбе" против основоположников научного коммунизма. За рамками этой схемы десятилетиями оставалось все своеобразие личности, оставившей неповторимый след в истории Европы XIX века.

Bakunin_Nadar.jpg

"Года тысяча восемьсот четырнадцатого, майя осьмнадцатого, в Духов день, в пять часов с половиною пополудни родился наш Миша"2, - с этой записи в семейном месяцеслове начинается его биография. Семья Бакуниных была замечательным явлением общественной и культурной жизни России на протяжении всего минувшего века. Отец Михаила, Александр Михайлович, - высокообразованный человек, убежденный сторонник просветительских идей. Позднее Бакунин утверждал, что отец "с 1817 по 1825 год... состоял членом тайного "Северного общества"". Документальных подтверждений этому не найдено, но известно, что братья Александр и Михаил Муравьевы бывали в имении Бакуниных - селе Премухино Тверской губ. - и обсуждали там уставы "Союза спасения", а позднее и "Союза благоденствия"3. С того времени посаженный ими "дуб декабристов" стал достопримечательностью премухинского парка.

И в семействе своем А. М. Бакунин пытался воплотить дух Просвещения. В доме говорили на "пяти языках разных", много читали, учили детей музыке и рисованию. В год рождения Михаила отец написал памятку о воспитании детей, где подчеркнул, что он должен приобретать любовь своих детей "ласковым, дружеским и снисходительным обращением, искренностью", убеждать их в истине "советами, примерами, рассудком, а не отеческой властью"4. Даже в дни разлада с отцом Михаил признавал, что именно Александр Михайлович пробудил в детях чувство прекрасного, чувство добра, развил чувство достоинства и свободы, зажег искру любви к истине.

Из семейства Бакуниных выходят яркие личности. Трое младших братьев Михаила оставили заметный след в русской истории: активные деятели эпохи реформ 60-х годов Александр и Николай, неординарный философ Павел, чьей работой "Основы веры и знания" восхищался Л. Н. Толстой. Именно благодаря им, как писал П. М. Бицилли, Премухино "было чем-то вроде светской Оптиной пустыни, духовным центром, неумирающей идеальной величиной"5.

Петербургское артиллерийское училище, куда Михаил был зачислен 6 декабря 1829 г., считалось одним из лучших военно-учебных заведений России. Но Бакунин вспоминал: "До сих пор душа моя и воображение были чисты и девственны, они ничем не были еще замараны: в артиллерийском училище я вдруг узнал всю черную, мерзкую и грязную сторону жизни". Он пытался как-то вжиться в этот новый мир любовных приключений, постоянных долгов и искусной лжи, считавшейся среди юнкеров достоинством, но все это не вязалось с вынесенной из Премухина установкой "честно прожить и стать полезным моему отечеству и моим родным". Конфликт с реальностями города, затянутого в казенный мундир, разрастается: в развлечениях и удовольствиях большого света юноша находит ничтожность и "ужасающую пустоту".

Учился Бакунин неважно. Весной 1830 г. по успеваемости и прилежанию он был 29-м из 36, в списке "младшего офицерского класса" на основании третного экзамена 24 мая 1833 г. - 22-м из 31. Приказом начальника училища Бакунина, требующего "понуждения к наукам", следовало "от 6 до 9 часов оставлять в классах на субботу и воскресенье для лучшей аттестации". В начале 1834 г. Бакунин и еще 11 прапорщиков были отчислены из училища в армейскую артиллерию, ибо были признаны недостойными для продолжения обучения в старшем офицерском классе6.

"Брошенный в какой-то потерянной белорусской деревне с своим парком, Бакунин одичал, сделался совершенно нелюдимым, не исполнял службы и целые дни лежал в тулупе на своей постели". Эта картинка из "Былого и дум" А. И. Герцена вошла и в большинство жизнеописаний "великого бунтаря". На самом же деле 10 месяцев, проведенных им в Молодечно, Вильно и Картуз-Березе (июнь 1834 - март 1835 г.) во многом повлияли на его дальнейшую судьбу.

Примитивные развлечения армейских офицеров, замкнутые в треугольнике карты-вино- женщины, были не для Бакунина. Он принялся за самообразование - учил польский язык, увлеченно занимался историей, читал Лабрюйера, Руссо и Рылеева. В августе 1834 г. образуется небольшой кружок, где собирались молодые офицеры, увлеченные немецкой философией, и в частности шеллингианством. К изучению философии молодой прапорщик был основательно подготовлен, ибо уже в 1832 г. проштудировал работу Лагарпа "Лицей", которая содержит подробный очерк истории философии нового времени, в том числе систем Локка, Гельвеция, Кондильяка и Дидро.

Эти факты опровергают устоявшееся мнение, что до 1836 г. Бакунин ничего не читал и едва знал по-немецки, а Н. В. Станкевич якобы "понял его таланты и засадил за философию"7. "Философия есть такая наука, которой нельзя заниматься или не заниматься самовольно... принимаются за нее для того, чтобы удовлетворить главным вопросам жизни"8, - пишет Бакунин Станкевичу в 1835 г., в самом начале их знакомства.

У Бакунина складывается устойчивая неприязнь к николаевской действительности, следствием чего явился отказ в середине 30-х годов от военной, а затем и от гражданской службы. Бакунин на всю жизнь запомнил жестокие сцены насаждения православия среди белорусских крестьян-униатов: "Единоспасительное греко-православное вероисповедание, как известно, проповедовалось там с помощью картечи и массового избиения населения... я сам в качестве русского офицера был свидетелем этих кровавых обращений... - слава богу, только свидетелем"9.

В конце 1835 г. Бакунин столкнулся еще с одним проявлением борьбы за единомыслие. Его друг, будущий писатель В. А. Соллогуб, в качестве чиновника по особым поручениям разъезжал по Тверской губ. с целью сбора сведений "о духе учения раскольников, направлении их образа мыслей и в особенности... не проявляется ли в учении раскольников Прозелитизма". Бакунин совершил с ним одну поездку, но когда ему предложили место такого чиновника, он отказался. Отказался и уехал в январе 1836 г. в Москву, к друзьям. Отец "не понимал, почему его Миша, которому так тепло было дома, их так своевольно и неожиданно покинул... и послал ему в погоню шубу и пирогов на дорогу"10.

А его Миша, убедившись, что вся действительность николаевской империи - от глухих местечек Белоруссии до столичных салонов - пропитана злом и несправедливостью, пришел к выводу, что служить на благо такой России порядочному человеку невозможно. Свое будущее он видел в кругу единомышленников, а материальные средства надеялся добывать уроками математики и публикациями в журналах. (Последнее свое намерение Бакунин так и не осуществил. Отец ежегодно высылал ему до 1500 рублей.)

Со Станкевичем и его друзьями Бакунина объединяло "большей частью отрицательное" воззрение на жизнь и на мир при жажде деятельности на благо отчизны и всего человечества. Он быстро завоевал в кружке авторитет. В мае 1836 г. Станкевич рекомендовал журналу "Телескоп" "из людей образованных" в первую очередь Бакунина, как потенциального автора статьи о Гегеле. Большинство будущих гегельянцев, вышедших из кружка Станкевича, признавали своим учителем именно Бакунина. "Много, много мыслей услышал от тебя первого - ты не навязывал мне свой авторитет, его наложило на меня могущество твоей мысли, бесконечность твоего созерцания. Много я теперь понимаю глубоко и понимаю через тебя", - признавался В. Г. Белинский в своих письмах Бакунину. "Через тебя первого, - писал ему В. П. Боткин, - узнал я те идеи, от которых спала повязка с глаз моих и я вошел в свободную сферу бытия, где в первый раз свободно и легко вздохнул дух мой, утомленный... всяческими сомнениями"11.

Еще до того как окунуться в сложные философские построения Гегеля, Бакунин пережил период страстного увлечения философией И. Г. Фихте. В течение 1836 г. он изучил почти все основные труды немецкого мыслителя и перевел для журнала "Телескоп" его лекции "О назначении ученых". Сочинения Фихте привлекли Бакунина ясностью изложения и тем, что в них он нашел немало идей, к которым уже пришел самостоятельно. "Назначение человека, - считал Бакунин, - не страдать, скрестя руки, на земле, чтобы заслужить легендарный рай. Его назначение скорее заключается в том, чтобы перенести небо, бога, которого он носит в себе, на нашу землю... поднять землю до неба". Поскольку же, по Фихте, "человек назначен для общества и должен жить в обществе", Бакунин пришел к выводу, что человечество стремится к созданию общества всесторонне развитых личностей. У Фихте же Бакунин встретил идею о том, что государство преходяще и стремится к своему собственному уничтожению и что "до тех пор, пока не наступит это время, мы, в общем-то, не настоящие люди".

После публикации "Философского письма" П. Я. Чаадаева начались репрессии против редакции "Телескопа". Когда Белинскому угрожали арест и ссылка, именно Бакунин пытается организовать его выезд за границу в качестве учителя при каком-нибудь дворянском семействе. В начале 1836 г. Бакунин, как и другие члены кружка Станкевича, неоднократно посещает в Москве поляков, ссылаемых в Сибирь "за политические преступления"12.

Примечательна и дружба Бакунина с Чаадаевым, начавшаяся в 1836 г., когда оба какое-то врем", жили в доме Левашевых. "Знаменитый друг мой", - пишет Михаил братьям о Чаадаеве в 1839 г., когда, по словам Герцена, "знакомство с ним могло только компрометировать человека в глазах правительствующей полиции". В 50-е годы, когда Бакунин сидел в Петропавловской крепости, Чаадаев сказал о нем шефу жандармов А. Ф. Орлову: "Мой воспитанник". "Нечего сказать, хорош у тебя воспитанник, - отвечал Орлов, - и делу же ты его выучил"13.

После отъезда Станкевича за границу (август 1837 г.) Бакунин и Белинский оказались в центре круга единомышленников. В 1838 г. Белинскому было предложено редактировать журнал "Московский наблюдатель", вокруг которого и объединились молодые русские гегельянцы: К. С. Аксаков, М. А. Бакунин, В. П. Боткин, А. П. Ефремов, М. Н. Катков, И. П. Клюшников, А. В. Кольцов, П. Я. Петров. Бакунин активно участвовал в организации новой редакции журнала и написал программную статью, открывшую первый его номер, - "Предисловие к гимназическим речам Гегеля". Сами "Гимназические речи" в переводе Бакунина стали первым произведением великого немецкого философа, появившимся на русском языке.

Вокруг "Предисловия" в течение полутора веков не утихают споры: что кроется за выдвинутым в нем призывом оставить "пустую и бессмысленную болтовню" и "сродниться с прекрасною русскою действительностью". Тогда взгляды Бакунина значительно отличались от оправдывавших самодержавие воззрений Белинского (статьи последнего о "Бородинской годовщине" В. А. Жуковского и "Очерках Бородинского сражения" Ф. Н. Глинки). "Бакунин первый восстал против них", - свидетельствует Т. Н. Грановский, восстал, ибо по-иному понимал гегелевский термин "действительность", разделяя действительность "в истинном... смысле этого слова" и "в смысле Белинского". Как указывал сам Белинский, "учитель мой (Бакунин. - Авт. ) возмутился духом, увидев слишком скорые и слишком сочные плоды своего учения, хотел меня остановить, но поздно, я уже сорвался с цепи и побежал благим матом"14.

"Антидиссертации", которые писал Бакунин против "диссертаций о действительности" Белинского, не дошли до нас, но его позиция в спорах с "неистовым Виссарионом" ясна. "Молодую Германию" Бакунин критикует за то, что "она хотела переделать свое умное отечество по своим детским фантазиям". Для того чтобы изменить мир, считал он, нужно сначала познать его: "Время внешней деятельности для меня еще не пришло и... если бы оно и пришло, я не знал бы, что делать". Этот период Бакунин позднее определит как "время теории" или "период болезненного самопознания и самооплевывания". Пользуясь типологией И. С. Тургенева, можно сказать, что Бакунин и его друзья были в 30-е годы XIX в. поколением Гамлетов, пришедшим на смену декабристскому поколению Дон-Кихотов. Только в 1843 г. в Швейцарии Бакунин окончательно поймет: "Слава богу, время теории прошло... заря нового мира уже осеняет нас"15. К тому времени он уже решит не возвращаться в Россию.

Последний год перед отъездом Бакунина за границу (1839 - 1840 гг.) отмечен двумя важными событиями в его жизни - ожесточенными дискуссиями со славянофилами и сближением с Герценом. Споры со славянофилами прежде всего с А. С. Хомяковым, велись по двум направлениям - философскому и общественному. В философии Хомяков отстаивал приоритет веры над знанием, а идеал России видел в допетровской, не испорченной Западом Руси, когда, по его мнению, там были и культура, и грамотность, и равенство сословий, а крепостного права не было. Бакунин же говорил о необратимости движения вперед, к новой форме социальной гармонии. Герцен и А. И. Кошелев вспоминали, что жаркие споры начинались по вечерам и заканчивались "в три, четыре, даже в пятом и шестом часу ночи или утра".

"Бакунин мог... спорить без устали с утра до вечера, не теряя ни диалектической силы разговора, ни страстной силы убеждения"16. Он стал одним из лидеров московских западников, которых объединяли гегелевская философия, негативное отношение к николаевской России и вера в прогрессивное развитие страны через отмену крепостного права и восприятие лучших сторон западноевропейского общества. Пропаганда идей Гегеля в русском обществе вызвала в 1840 г. большой интерес к ним. В Москве дамы говорили об истории и философии "с цитатами", на Кавказе, под пулями горцев, декабрист В. Н. Лихарев спорил о Канте и Гегеле с ровесником Бакунина М. Ю. Лермонтовым. Сам Бакунин стал к тому времени, по оценке Герцена, "N 1 среди молодежи гегельской" и, по-видимому, его уже тогда можно считать левым гегельянцем, учитывая либерализм политических взглядов и критическое отношение к существующей монархии и консервативному гегельянству17.

Не могло пройти бесследно и знакомство Бакунина, читателя Л. Фейербаха и "Галльских ежегодников" А. Руге, с Герценом, сторонником идей социализма "на манер французских мыслителей, вроде Пьера Леру". "Мы провели вместе год, - вспоминал Герцен. - Бакунин все более побуждал меня к изучению Гегеля; я же пытался внести в его суровую науку побольше революционных элементов". Шел процесс взаимовлияния и взаимообогащения. Бакунин писал Герцену в апреле 1840 г.: "Хоть наше знакомство началось и недавно, мне нужно было немного времени для того, чтобы полюбить тебя от души,.. сознать, что в наших духовных и задушевных стремлениях много общего"18.

Еще в 1836 г. по примеру Станкевича, Грановского и других своих друзей Бакунин задумал поехать учиться в Берлин. Хлопоты его по изысканию средств и получению разрешения на выезд увенчались успехом, и в дождливый полдень 30 июня 1840 г. Герцен проводил из Кронштадта большой любекский пароход, увозивший Бакунина в Германию.

В Берлинском университете Михаил смог сравнить свои знания с уровнем лучших немецких философов. Известный логик К. Вердер "с восторгом принял" "некоторые новые мысли" Бакунина о началах философии. О лекциях же Ф. В. Шеллинга, ожидавшихся с нетерпением, Бакунин отозвался сухо: "Очень интересно, но довольно незначительно, ничего говорящего сердцу"19. Чего ждал Бакунин от философии в начале 40-х годов XIX в., видно из его высказывания в "Государственности и анархии": "В 30-х-40-х годах полагали, что когда наступит опять пора для революционного действия, то доктора школы Гегеля оставят далеко позади за собой самых смелых деятелей 90-х годов и удивят мир своим логическим, беспощадным революционаризмом. Так думали потому, что философская мысль, выработанная Гегелем и доведенная до самых крайних результатов его учениками, действительно, была полнее, всестороннее и глубже мысли Вольтера и Руссо, имевших влияние на развитие и исход Французской революции".

Руге писал в 1842 г., что "Бакунин - очень образованный человек и обладает крупным философским талантом"20. Именно в "Немецком ежегоднике" Руге и появилась в октябре 1842 г. первая политическая статья Бакунина (под псевдонимом Жюль Элизар) - "Реакция в Германии". Применив гегелевскую идею о борьбе противоположностей к политическому положению Германии, Бакунин показал две борющиеся стороны - правящую консервативную партию и пока слабую демократическую; суть деятельности демократов - отрицание сложившегося порядка вещей и стремление добиться его перемены. Статью венчала знаменитая фраза, ставшая для Бакунина девизом на многие годы: "Дайте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчерпаемый и вечносозидающий источник всяческой жизни. Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!" Русские друзья Бакунина - Белинский, Боткин, Герцен - восторженно приняли этот "громкий, открытый, торжественный возглас демократической партии, полный сил, твердый в обладании симпатий в настоящем и всего мира в будущем"21.

В статье "Коммунизм" (1843 г.) Бакунин отмежевывается от воззрений утопических коммунистов: "Мы... считаем коммунизм весьма важным и в высшей степени опасным явлением. Мы раз навсегда заявляем, что мы лично - не коммунисты, и что у нас... мало охоты... жить в обществе, устроенном по плану Вейтлинга. Это не свободное общество, не действительно живое объединение свободных людей, а невыносимое принуждение, насилием сплоченное стадо животных, преследующих исключительно материальные цели и ничего не знающих о духовной стороне жизни и о доставляемых ею высоких наслаждениях"22. Неприязнь Бакунина к метафизическим построениям будущего общества основывалась на его философских знаниях и с 40-х годов XIX в. легла в основу его критических выступлений против регламентации будущего свободного братства людей.

В сентябре 1843 г. министр иностранных дел России К. В. Нессельроде передал шефу жандармов А. Х. Бенкендорфу информацию о причастности Бакунина к деятельности революционеров в Швейцарии. Бенкендорф попытался вернуть его в Россию, пригрозив строгим наказанием. Разысканный российским посольством в Швейцарии "отставной прапорщик" расписался в том, что с требованиями правительства ознакомился, но не возвратился на родину, а в феврале 1844 г. уехал в Бельгию. Правительствующий Сенат объявил его виновным в "сношениях с обществом злонамеренных людей и в ослушании вызову правительства и высочайшей воле" и постановил: "Лишить его чина и дворянского достоинства и сослать, в случае явки в Россию, в Сибирь на каторжную работу, а принадлежащее тому имение, буде окажется, взять в секвестр". Однако за два месяца до того, как Николай I наложил на это решение резолюцию "быть по сему", Бакунин уже знал об этих санкциях и писал немецкому демократу Р. Зольгеру: "У меня дурной вкус, и я Париж предпочитаю Сибири".

Переход на положение политического эмигранта толкнул его к установлению контактов с польской революционной эмиграцией. Встреча со знаменитым историком, одним из руководителей восстания 1830 - 1831 гг. И. Лелевелем в Брюсселе летом 1844 г. стала своеобразной вехой в биографии Бакунина. Он перевел на русский язык лелевелевское "Воззвание к русским" (1832 г.) и с этого времени стал твердым приверженцем идеи русско-польского революционного союза. Правда, в 1844 - 1845 гг. его отношения с поляками не были законспирированы и не выходили за пределы искренних революционных симпатий.

Положение меняется в конце марта 1846 г., когда Бакунин направляется в Версаль для переговоров с руководством Польского демократического общества (ПДО). Политические взгляды Бакунина и руководства самой влиятельной организации польских демократов во многом совпадали, но обстановка, сложившаяся после поражения Краковского восстания 1846 г., не позволяла сразу предпринять какие-либо практические шаги. Однако Бакунин использует любую возможность для совместных действий с польскими революционерами, отдавая предпочтение деятелям левого крыла эмиграции. Как заявляет он в письме к Л. Фохт от 5 августа 1847 г.: "Я живу только с поляками и всецело бросился в польско- русское движение"23.

Среди его друзей стоит выделить такого деятеля польского общественного движения, как В. Дзвонковский. Он имел богатейшие связи среди конспираторов во всех польских землях, активно контактировал с ведущими эмигрантскими группировками. После исключения из ПДО в августе 1847 г. Дзвонковский и его товарищи М. Лемпицкий, С. Тхожевский, К. Рогавский, Ю. Чарновский, А. Фредро тесно сошлись с Бакуниным. При контактах Бакунина с руководимым Дзвонковским Национальным союзом в эмиграции четко проявилось бакунинское пристрастие ко всякого рода тайным обществам с участием особо доверенных лиц. Их объединяло многое: среди поляков Дзвонковский слыл убежденным сторонником максимального ускорения революционных приготовлений24.

Знаменитая парижская речь Бакунина 29 ноября 1847 г. на митинге в честь годовщины польского восстания 1830 г. явилась результатом его напряженных поисков революционного дела. Правительство Гизо по предложению российского посла Н. Д. Киселева уже через 10 дней выслало опасного смутьяна за пределы Франции. Страстный призыв Бакунина произвел сильное впечатление не только на поляков, но и на многих радикально настроенных французов.

Двухмесячное вынужденное пребывание в Брюсселе не остудило революционного пыла Бакунина. Революция 1848 г. во Франции захватила его. Примчавшись в Париж, он жадно впитывает "упоительную революционную атмосферу", переживая время "духовного пьянства". Но и в этот романтический период он не забывает об участии в польском движении; Сдерживало извечное эмигрантское безденежье Бакунина. Выручили демократически настроенные члены Временного правительства Франции (Ф. Флокон, Луи Блан, А. Альбер, А. О. Ледрю-Роллен), которые с санкции Централизации ПДО ссудили ему 2 тыс. франков для поездки на Познанщину, "чтоб действовать вместе с польскими патриотами". Свои действия Бакунин координировал с Дзвонковским, который в 1848 - 1850 гг. возглавлял вроцлавскую агентуру по переброске оружия и литературы в различные части разделенной Польши.

После недолгого пребывания во Франкфурте-на-Майне и Кельне Бакунин попал под опеку берлинского полицай-президента Л. Минутоли. В итоге вместо Познани русский революционер очутился во Вроцлаве, где 5 - 8 мая 1848 г. проходил съезд с участием представителей различных польских земель. Интересы Королевства Польского, более всего интересовавшего Бакунина, там представляли Дзвонковский и эмиссар варшавской "Организации 1848 г." В. Клопфлейш. В своих показаниях перед царским судом последний заявил о существовании связей между Централизацией ПДО и русской революционной организацией, посланец которой вел переговоры в Версале25. Все это очень похоже на бакунинскую мистификацию.

Романтический порыв Бакунина не дал в первые месяцы революции реальных результатов. Ставка только на поляков оказалась ошибочной. К тому же положение Бакунина усугубилось из-за обвинений в его адрес как "агента русского правительства". В своей "Исповеди" он делает акцент на последствиях такого рода слухов, исходивших, по его мнению, главным образом от польских эмигрантов. В то же время среди польских "друзей" III Отделения существовал спрос на известия о "преступных замыслах государственного преступника отставного прапорщика Бакунина". С их легкой руки, летом и осенью 1848 г. царизм был серьезно озабочен поисками якобы подосланных Бакуниным для убийства Николая I братьев Выховских. "С обеих сторон мне стало тесно: в глазах правительства я был злодеем, замышлявшим цареубийство, в глазах публики - подлым шпионом", - признается Бакунин в "Исповеди"26.

В годы первой эмиграции Бакунин выдвинул крайне радикальную политическую программу, отличавшуюся оптимизмом и всеохватностью. Многие положения выработанной им позднее анархической теории восходят к "разрушительной романтике" тех лет. Бакунин четко определяет свое место: он - революционер, и восстание в России против николаевского деспотизма является приоритетной целью его деятельности. Он твердо высказывается в защиту демократических принципов: "Я держусь того мнения, что для несчастных и угнетенных стран, как Россия и Польша, нет другого спасения, кроме демократии". Главной движущей силой надвигающейся революции Бакунин считает крестьянство - "огромную массу" тех, "которые уже не ждут воли от царя, и восстания которых, с каждым днем учащающиеся, показывают, что они устали ждать".

Существенную роль Бакунин отводил армии - тем же крестьянам, "в кандалах доставляемых в свои полки, где они обречены в течение 20 лет... на адское существование, на ежедневные истязания, на изнурительный непосильный труд и голодное существование". "Ни одна армия в мире... не может быть легче деморализована, чем русская", - пишет Бакунин в статье "Русские дела". Угнетение крестьянства явилось, по его мнению, "фундаментом рабства дворян". Бакунин выделяет при этом слой недовольной дворянской молодежи. Они жадно впитывают достижения западноевропейской свободолюбивой мысли и "всеми силами стараются приблизиться к народу, потому что они отделены от него пропастью".

В речи на митинге 29 ноября 1847 г. Бакунин назвал также "многочисленный промежуточный класс населения, состоящий из весьма разнородных элементов, класс беспокойный и буйный, готовый со всею страстью броситься в водоворот первого же революционного движения". Вероятнее всего, он имел здесь в виду разночинную интеллигенцию. Так что взгляды его конца 40-х годов XIX в. перекликаются с его более поздними работами, послужившими базой для народнического движения. Их объединяет твердое убеждение в готовности народа к революции, предполагающее легкость сокрушения самодержавных устоев.

Русский государственный организм - "грандиозная, обдуманная и научная... организация беззакония, варварства и грабежа" - хотя и искусно скомпонован, но представляет собой по мысли Бакунина, оплот "величайшей дезорганизации", анархии, делающий невозможными любые реформы. Результатом этого является "бесконечное озлобление народа" против бюрократии, которое далеко превосходит его ненависть к дворянству; чиновничество при этом становится "могучим орудием революции"27.

В 40-е годы XIX в. бакунинская программа решения национального вопроса исходит из признания права каждого народа не независимое развитие, что не исключает объединения родственных народов в рамках федеративных образований на основе принципов свободы, равенства, невмешательства во внутренние дела других членов федерации. Земли Украины, Литвы, "Белоруссии со Смоленском" после победы революции будут, по его мнению, иметь право на автономное развитие, исключающее всякий диктат со стороны России и Польши.

Бакунин предлагает славянству сбросить с себя "чуждое иго" четырех монархий (Австрийской, Прусской, Российской и Турецкой. - Авт.) и основать на руинах прежней "государственной политики" свободный союз. Власть в рамках федерации должна принадлежать Славянскому Совету, следящему за недопущением внутренних братоубийственных войн между славянами, распоряжающемуся вооруженными силами, заключающему союзы с другими народами. Федерация основывается на принципах абсолютной свободы, отмены сословий, привилегий аристократов и дворян, отсутствия каких-либо преимуществ одного славянского народа над другим или славянских народов над неславянскими. Конечной целью преобразований будет единение славянской федерации с другими народами в рамках "всеобщей федерации европейских республик".

Идея славянской федерации при этом не имеет характера отрицания государства. Напротив, Бакунин выступал тогда решительным сторонником диктаторской власти, не имеющей ничего общего с парламентаризмом, конституционными формами и "эквилибром властей". Задачей этой диктатуры являлось "возвышение и просвещение народных масс", причем она должна стремиться к тому, чтобы "сделать свое существование как можно скорее ненужным, имея в виду только свободу, возмужалость и постепенную самостоятельность народа". В этом ее отличие от монархической формы правления. Бакунинское понимание сущности диктаторской власти предполагает окружение диктатора "единомыслящими", которые должны помогать ему советами и "вольным содействием", и в то же время эта власть никем и ничем не ограничена.

В статье "Демократический панславизм" Ф. Энгельс, как известно, резко осудил национальную программу Бакунина и его первое "Воззвание к славянам"28, и эта критика повторялась во множестве работ, авторы которых обвиняли Бакунина в "национализме"29. Термин "панславизм" в 40-е годы XIX в. был широко распространен в Западной Европе, обозначая прежде всего предполагаемую опасность, исходящую от николаевской России и направленную против немцев и венгров. Но, как отметил В. К. Волков, этот термин "не соответствовал существовавшим тогда в России идейным и политическим течениям, носил ярко выраженный превентивный, спекулятивный характер и был использован для борьбы с национальным движением славянских народов"30. Так что расхожее представление о "панславизме" Бакунина и его "революционном характере" является научно несостоятельным.

Идеи Бакунина не встретили поддержки как среди участников Славянского съезда в Праге (1 - 12 июня 1848 г.), так и позднее. К тому же революции во Франции и остальной Европе развивались отнюдь не по сценарию радикальной демократии. Несмотря на значительные усилия, принять участие в масштабном революционном выступлении Бакунину так и не удалось. Пражское восстание в середине июня стало наглядным примером этого. Бакунин не играл в нем руководящей роли, "отправляя службу волонтера". Событие это оказалось для него в достаточной степени неожиданным: в "Исповеди" Бакунин пишет, что "напоследок советовал студентам и другим участвовавшим свергнуть ратушу, которая вела тайные переговоры с князем Виндишгрецом, и посадить на ее место военный комитет с диктаторской властью; моему совету хотели было последовать, но поздно: Прага капитулировала"31.

Летом 1848 г. противоречие между революционными планами Бакунина и сложившейся в Европе обстановкой продолжает нарастать. Не последнюю роль тут сыграла и новая вспышка клеветы в его адрес, тон которой задала "Новая Рейнская газета" К. Маркса. 6 июля 1848 г. там была напечатана корреспонденция Г. Эвербека из Парижа, в которой со ссылкой на Жорж Санд Бакунин был объявлен русским шпионом. Публикация этой грязной стряпни не только частично парализовала бакунинскую революционную деятельность, но (и это главное) сыграла зловещую роль в развитии его отношений с Марксом. Внешнее их примирение в конце августа 1848 г. в Берлине не смогло устранить взаимную неприязнь.

"Пригвожденный к Берлину безденежьем" (лето-1848" г.) Бакунин тяжело переживает невозможность хоть как-то практически помочь революционной волне, прокатившейся по Европе: "Я сделался зол, нелюдим, сделался фанатиком и весь как бы превратился в одну революционную мысль и страсть разрушения". Осенью того же года "русского бунтовщика" поочередно изгоняют из Берлина, Вроцлава, Дрездена, после чего он на два с половиной месяца поселяется в известном своим либеральным режимом Ангальт-Кэтене. Ю. М. Стеклов, доверившись "Исповеди", утверждал, что здесь "отставной прапорщик" охотился с друзьями на зайцев, а также часами беседовал с ними за стаканом вина в уединенном лесном домике. "Отдыхая, Бакунин понемногу занимался конспирациями, особенно с чехами, и писал свое "Воззвание к славянам"32. В действительности им была развернута интенсивная деятельность по подготовке нового восстания с участием демократически настроенных чехов, немцев, поляков и др. Центром будущего выступления должны были стать чешские земли. В конце марта 1849 г. Бакунин побывал в Праге, где убедился: "Все готовились, но мало приготовили". Но это не уменьшило его оптимизма: перспективы восстания он нашел более чем успешными. Надежды эти укрепила встреча с эмиссаром ПДО А. Кшижановским, который находился в середине марта в Дрездене. Была достигнута договоренность о совместных действиях по подготовке "чешского возмущения". После консультаций с руководством демократов Кшижановский и старый знакомый Бакунина В. Хельтман прибыли в саксонскую столицу.

3 мая здесь вспыхнуло восстание, ставшее апогеем революционной деятельности Бакунина в 40-х годах XIX века. После недолгих раздумий он примкнул к повстанцам. Вместе с поляками он составил, по выражению Стеклова, "нечто вроде Реввоенсовета" при Временном правительстве. Был составлен и напечатан регламент для сражающихся на баррикадах. В актах следствия сохранилось распоряжение одного из членов Временного правительства, С. Э. Чирнера: "Гражданин Бакунин уполномочивается Временным правительством отдавать все признаваемые им нужными распоряжения по связанным с командою вопросам".

Штаб восстания, заседавший за "жестяным экраном" в комнате Временного правительства, действовал энергично, но соотношение сил восставших и наступающих пруссаков было неравным. Проанализировав обстановку, Хельтман и Кшижановский 6 мая покинули Дрезден. Бакунин и член Временного правительства О. Л. Гейбнер стойко держались до конца: "Пытаясь восстановить порядок и спасти погибающую и видимо погубленную революцию, не спал, не ел, ни пил, даже не курил, сбился изо всех сил и не мог отлучиться ни на минуту из комнаты правительства"33. До последнего момента Бакунин надеялся на успешное восстание в Праге, намереваясь организовать отступление в Северную Чехию. Но этот замысел не удался. Дрезденское восстание, а за ним и германская революция потерпели поражение. Покинувшие Дрезден Бакунин и Гейбнер 10 мая были схвачены в Хемнице.

Начался труднейший период в жизни Бакунина, когда в течение более 12 лет он находился вне революционного движения. Две недели в дрезденской крепости, три месяца в кавалерийской казарме, а с 28 августа 1849 г. в крепости Кенигштайн, бывшей в период восстания прибежищем перепуганного саксонского монарха. "У меня очень теплая и уютная комната, много света, и я вижу в окно кусок неба", - писал Бакунин Матильде Рейхель. Он занимается английским, читает Шекспира, заново постигает математику. Его привлекают Лагранж и Лаплас, таблицы логарифмов Лаланда "и еще Коши и Ампер о дифференциальном и интегральном исчислении". Ему разрешались также прогулки на цепи между двумя конвоирами.

14 января 1850 г. саксонский суд приговорил Бакунина к смертной казни. Только в июне она была заменена "пожизненным заключением 2-го класса". А 13 июля 1850 г. саксонские власти выдали Бакунина Австрии. Условия заключения в Праге и Ольмюце были куда строже - австрийское правительство, по словам Стеклова, "имело на него "большой зуб"" из-за участия в Пражском восстании 1848 г. и в подготовке нового возмущения в чешских землях. В Ольмюце узник провел несколько месяцев, прикованный цепью к стене.

15 мая 1851 г. он был вторично приговорен к смертной казни. Правда, и на этот раз она была заменена пожизненным заключением. Впрочем, австрийские власти придумали наказание пострашнее: его выдали царскому правительству. Через несколько дней "отставного прапорщика" доставили в Краков, и 11 мая (ст. ст.) Бакунин к нескрываемому удовлетворению полицейско-бюрократической верхушки России и лично Николая I был препровожден в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Здесь в июле - августе 1851 г. была написана "Исповедь". Она была опубликована В. П. Полонским только в 1921 году. С тех пор не утихает полемика по поводу этого поступка Бакунина. Большинство авторов оценивает "Исповедь" с позиций революционной морали конца прошлого века. При таком подходе Бакунин предстает автором "позорящей его революционную, да и человеческую честь покаянной "Исповеди""34. "Духовный мазохизм", "горячая любовь к царю", - так аттестуется "Исповедь" в книге Ж. Дюкло. Солидарен с известным французским коммунистом и А. И. Солженицын: "Бакунин в "Исповеди" униженно самооплевывался перед Николаем I и тем избежал смертной казни. Ничтожность духа? Или революционная хитрость?"35.

Пора, однако, от бесплодного морализаторства перейти к конкретным, взвешенным оценкам "Исповеди" Бакунина. В условиях дворянской революционности сам факт такого его обращения к царю не явился чем-то особенным. М. И. Михайлов справедливо ставит в один ряд с "Исповедью" обращения А. И. Герцена к Л. В. Дубельту и П. Я. Чаадаева к А. Ф. Орлову. 26 декабря 1851 г. председатель Государственного совета А. И. Чернышев по прочтении "Исповеди" заключил: "Я нашел полное сходство между Исповедью и показаниями Пестеля печальной памяти, данными в 1825 году". Сам Бакунин резонно заметил, что "при открытом судопроизводстве я должен был выдержать свою роль до конца"36.

Создавшееся положение не оставляло ему других возможностей для продолжения революционной карьеры даже в отдаленной перспективе. Ведь III Отделению были известны как материалы саксонского и австрийского следствий, так и другие подробности его европейской деятельности. Скрывать их не имело смысла. Бакунин искусно приправил известные факты антинемецкими выпадами, исказил свои истинные убеждения в угодном царю ключе. Там же, где дело касалось его отношений с поляками и прочих неизвестных по агентурным данным сюжетов, он промолчал. Принимать на веру какие-либо положения "Исповеди" можно лишь после тщательной проверки, не поддаваясь бакунинской мистификации.

Заточение в Алексеевском равелине, а с марта 1854 г. - в Шлиссельбурге дорого обошлось Бакунину. У него выпали все зубы, еще страшнее было "влачить жизнь без цели, без надежды, без интереса". Но даже в самые тяжкие дни для него остается "один только интерес, один предмет поклонения и веры" - революционная борьба. В феврале 1854 г. при свидании с сестрой Татьяной он тайком передает ей три письма для родных, из которых следует, что его жизненные установки остаются прежними. Тюрьма "нисколько не изменила моих убеждений, напротив, она сделала их еще более пламенными, более решительными, более безусловными, чем прежде, и отныне все, что остается мне в жизни, сводится к одному слову: свобода"37.

После смерти Николая I в 1855 г. премухинское семейство стало энергично хлопотать об облегчении участи своего Мишеля: "Нелегко далось моим освобождение меня из крепости. Государь с упорством барана отбил несколько приступов". Наконец, 7 февраля 1857 г. шеф жандармов В. А. Долгоруков приказал сообщить Бакунину, что "он может писать государю императору". Александру II требовалось раскаяние узника, и он его получил. Прошение было составлено в самых верноподданнических выражениях и привело к замене заточения в крепости поселением в Сибири38.

Период 1857 - 1861 гг. был промежуточным, проходным в жизни Бакунина39. Вначале его доставляют в Томск. 5 октября 1858 г., при содействии состоявшего с ним в дальнем родстве генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева-Амурского, Бакунин женился на 18-летней дочери "белорусского дворянина" Антонии Квятковской. В марте 1859 г. при поддержке того же влиятельного лица он добился разрешения на переезд в Иркутск. Надежды на побег, достаточно серьезные в период томской ссылки, на время сменились упованиями на легальные пути освобождения. Но даже Муравьев-Амурский, после подписания Айгунского договора с Китаем пользовавшийся влиянием при дворе, не смог выпросить у царя прощения для Бакунина.

Он уже ничем не напоминал революционера, приводившего в ожесточение правительства и полицию разных стран. Постоянные конфликты со ссыльными, особенно с поляками, и М. В. Петрашевским ("свиньей с человеческой головой", по аттестации Бакунина). Наивный, провинциальный демократизм взглядов в сочетании с безысходной тоской, еще более усилившейся после отставки Муравьева в начале 1861 года. Но уже летом этого года Бакунин, убедившись в тщетности попыток вырваться из Сибири легально, осуществил дерзкий побег. К декабрю он появляется в Лондоне, проделав путь через Японию, Сан-Франциско, Панаму и Нью-Йорк.

Существуют многочисленные версии того, как Бакунину удалось осуществить это предприятие40. Успех его нельзя объяснить чистой случайностью, как это представлено в официальных документах. Четко прослеживается реальная сторона действий Бакунина - их продуманность, оправданный риск, использование человеческих слабостей окружающих людей, умение находить помощников даже во враждебной среде. Местная администрация старалась всячески запутать разбирательство дела о побеге "государственного преступника", чтобы снять с себя ответственность за проявленное разгильдяйство.

По версии А. В. Буркова, Бакунин, приехав 2 июля в Николаевск-на-Амуре, сумел привлечь к реализации своего плана чиновника В. К. Бодиско, правителя канцелярии Хитрово и делопроизводителя Филипеуса, а также некоторых местных купцов. Утром 7 июля на клипере "Стрелок" под присмотром помощника исправника Бакунин отплыл в Де-Кастри. Здесь 12 или 13 июля он тайно проникает на американское судно "Горизонт". Ссылаясь на воспоминания купца Розенберга в передаче капитана де Ливрона, Бурков полагает, что Бакунин на глазах своего соглядатая намеренно сорвался со шторм-трапа и упал в воду, после чего нырнул под киль судна и выплыл на другой его стороне, где "утонувшего" подняли на борт и спрятали в трюме41.

Как бы там ни было, но к Рождеству Бакунин оказался в Лондоне в обществе издателей "Колокола". Многолетняя оторванность от революционного движения оказала самое серьезное воздействие на Бакунина. Он в значительной степени отошел от своих воззрений периода первой эмиграции, и прежде всего в области национальной. Но главное в его политической программе осталось: русская революция, требование "хлопской Польши", право наций на самоопределение, славянская федерация. Теперь Бакунин полагал, что добьется большего успеха в славянских кругах, если попытается максимально приблизить свои взгляды к идеям, имевшим тогда широкое хождение. Этим можно объяснить и лозунг Земского собора, и предложение Александру II сделаться "земским царем".

"Революция сверху", ставка на либерализацию режима появились в бакунинской программе под впечатлением от сибирской жизни и общения с Муравьевым. Правда, подобная тактическая линия была для Бакунин всего лишь временным явлением. Его снова увлекает революционная работа. Он с головой уходит в подпольные действия поляков, чехов, опять возлагает надежды на революционный дух старообрядцев. Репутация его в революционных кругах достаточно прочна: с ним охотно устанавливают связи.

Среди поляков Бакунин по-прежнему опирается на демократический лагерь. С осени 1862 г. он активно участвует в подготовке нового польского восстания. Он настаивал на тщательности приготовлений, многократно предостерегая польских деятелей от преждевременных действий. Искренняя поддержка порабощенной Польши особенно ярко проявилась на осенних (1862 г.) переговорах Герцена, Огарева и Бакунина с представителями поляков З. Падлевским, В. Миловичем и А. Гиллером. Была проделана большая работа по налаживанию контактов между польским Центральным Национальным комитетом (ЦНК) и первой "Землей и волей".

Начавшееся в январе 1863 г. польское восстание Бакунин воспринял достаточно реалистически, с первых дней трезво оценивая шансы поляков в борьбе с самодержавием. Он добивается от польских деятелей разрешения на участие в восстании. Но диктатор его, М. Лянгевич, и его окружение считали появление Бакунина в Польше вредным и опасным42. Все попытки левых, расположенных к русскому революционеру, добиться изменения этого мнения ни к чему не привели.

Во второй половине февраля 1863 г. Бакунин перебирается из Лондона в Копенгаген, а затем переезжает в Швецию, где продолжает конспиративную работу, сочетаемую с агитацией в местных влиятельных кругах, вплоть до королевской семьи, в поддержку поляков. Вскоре он принимает предложение участвовать в подготавливаемой в помощь повстанцам экспедиции Т. Лапиньского на Балтийское побережье на пароходе "Ward Jackson". Однако время для ее осуществления было потеряно, экспедиция попала под бдительный надзор шведских властей: "Ward Jackson" был задержан на рейде Мальме, а королевское правительство не пожалело 20 тыс. талеров на оплату расходов на выезд из Швеции более чем 160 участников экспедиции.

Прямые пути революционного действия оказались для Бакунина надолго закрытыми, нужно было искать новые подходы к реализации своих "вселенских проектов". Еще в июне 1862 г. он планировал переселиться на Апеннины, "чтобы связывать итальянцев с славянами". Осенью 1863 г. Бакунин покидает Лондон и через Бельгию, Францию и Швейцарию направляется в итальянские земли, снабженный рекомендательными письмами Дж. Маццини и А. Саффи. С И января 1864 г. начинается итальянский период его революционной работы. Побывав в Турине и Генуе, на о. Капрера у Гарибальди, он до лета 1865 г. живет во Флоренции, где снова погружается в интенсивную подпольную работу.

Он устанавливает прочные контакты с рядом видных деятелей итальянского освободительного движения (Дж. Дольфи, Дж. Фанелли, С. Фриша, К. Гамбуцци). Из поляков он ближе всего сходится с В. Мрочковским, который вскоре женился на княгине З. С. Оболенской. После года, проведенного в Неаполе, летом 1866 г. Бакунин поселяется в Каламичиола на о. Иския, где обосновалась Оболенская, финансовая помощь которой была очень кстати для старого революционера. Среди его русских знакомых выделяется Л. И. Мечников, географ, врач и художник, владевший десятью языками. В 1858 г. он сбежал с должности переводчика русской дипломатической миссии к святым местам, чтобы стать гарибальдийцем.

Мечникова притягивает к Бакунину "его львиная наружность, его живой и умный разговор без рисовки и всякой ходульности". Бакунинское обаяние действовало на самых разных людей - скульптора П. П. Забелло и его зятя, художника Н. Н. Ге, Г. Н. Вырубова, в дальнейшем известного позитивиста, редактора "Искры" Н. С. Курочкина. При первой встрече "апостол анархии" вел себя "как либеральный и обходительный католический епископ в обществе свободного мыслителя", сбивая с толку своих собеседников, не отличавшихся твердостью убеждений. Революционная молодежь 60-х годов XIX в. воспринималась им неоднозначно. "Беспардонный юноша" из "вывесочных нигилистов" Н. Ножин часами спорил с Бакуниным. Все эти люди лишь слегка соприкасались с Бакуниным; даже Мечникову революционные планы Михаила Александровича были известны весьма поверхностно43.

Основную задачу Бакунин по традиции видит в создании хорошо законспирированного тайного общества. В формирующейся программе анархической революционности функции подпольных структур значительно расширены, включают в себя всесторонне организованную подготовку всеобщей европейской революции, "серьезного союза народов" для осуществления "великого революционного принципа свободы, достоинства и прав человека"44. К осени 1864 г. практически оформились теоретические основы тайного Альянса: Бакуниным были написаны программа этой организации, "Катехизис интернациональных братьев", а также работа "Международное тайное общество освобождения человечества", намечавшая основные направления деятельности "братства".

В письме Герцену и Огареву от 19 июля 1866 г. Бакунин не без гордости писал, что был "деятельнее, чем когда-нибудь": "Единым предметом моей деятельности было основание и устройство интернационального революционно-социалистического тайного общества... После 3-х годовой трудной работы я добился до положительных результатов. Есть у нас друзья в Швеции, в Норвегии, Дании; есть в Англии, в Бельгии, во Франции, в Испании и в Италии, есть поляки, есть даже и несколько русских"45. Вполне вероятно, что в орбиту бакунинских предприятий по организации "Интернационального братства" было вовлечено несколько сотен самых разных людей. Эффект же от всех этих стараний, как и прежде, был далеким от ожидаемого, несмотря на "дипломатничанье" и сильный налет мистификации. Почти все привлеченные Бакуниным деятели не горели желанием полностью отдаться революционному делу.

1864 - 1867 гг. очень многое изменили и в мировоззрении Бакунина, и в его представлениях о том, как должна быть построена революционная работа. "Революционное дело", несмотря на всевозрастающий авторитет Бакунина как "опаснейшего бунтовщика" международного масштаба, занимало со временем все меньшее место в его жизни, соотносясь с общим потоком и конкретными поворотами европейского развития. Переехав осенью 1867 г. в Швейцарию, Бакунин, одолеваемый традиционным безденежьем, пытается активизировать все направления революционной работы. Летом следующего года он пишет братьям в Премухино: "Я здесь менее уединен, чем в Италии, нашел живую русскую и интернациональную среду и потому могу по мысли и по вкусам действовать".

В 1867 - 1868 гг. определились и приоритетные направления его революционных исканий - русско-славянское и романское. Для начала Бакунин рассчитывал расширить круг "доверенных лиц", усиливая акцент на внешнюю, всем известную деятельность, и прежде всего на участие в Лиге Мира и Свободы с ее неопределенным демократизмом, лозунгом Соединенных штатов Европы, отрицанием всяческих войн. "Да, к стыду своему я участвовал в этой буржуазной лиге и в продолжение целого года имел глупость не отчаиваться обратить ее к принципам социализма"46, - сетовал позднее Бакунин.

Яркая его речь 10 сентября 1868 г. на I конгрессе Лиги, призывавшая к поражению самодержавия в любой развязанной им войне, талантливая работа "Федерализм, социализм и антитеологизм", предложенная им в качестве программного документа Лиги, не вызвали восторга у буржуазно-либерального большинства этой организации. "Безгосударственный социализм", основанный на том, что "свобода без социализма - это привилегия и несправедливость, социализм без свободы - это рабство и скотство", привлек лишь полтора десятка радикально настроенных членов Лиги. Все разрешилось на II конгресс в Берне - 25 сентября 1868 г. Бакунин и его сторонники покинули это "сборище узколобых доктринеров". Вскоре, в январе 1869 г., распалось и бакунинское "Интернациональное братство".

Бакунина окружают "пионеры новой правды" - молодые русские эмигранты- шестидесятники - Н. Жуковский, Н. Утин, А. Серно-Соловьевич и др., образовавшие маленькую русскую колонию. В сентябре 1868 г. выходит первый номер газеты "Народное дело", почти полностью подготовленный Бакуниным при участии Жуковского. Но создать с этими людьми прочное звено тайного Альянса не удалось; более того, Серно- Соловьевич и особенно Утин стали злейшими врагами Бакунина и осведомителями Маркса в его сражениях с "апостолом анархии".

Весной 1869 г. в Женеве появляется С. Г. Нечаев. Пожалуй, впервые Бакунин встретил столь яркий революционный темперамент, сравнимый с его собственным. Страстная до фанатизма преданность революционному делу, недюжинные организаторские способности - именно это поразило старого конспиратора. "Даю вам честное слово: я Бакунина не читал: читал я Герцена, Огарева, Чернышевского", - таков был теоретический багаж Нечаева до выезда за границу, который он выдавал за побег из Петропавловской крепости. Бакунин и Огарев поверили в существование "серьезной русской организации", а Нечаев в свою очередь получил мандат N 2771 от "Всемирного революционного союза" за подписью Бакунина. Одна мистификация дополняла другую.

Но результат деятельности "триумвирата" (Нечаев, Бакунин, Огарев) весной и летом 1869 г. был весьма весом: раскручена пропагандистская кампания по изданию прокламаций "крайнего толка", налажены конспиративные пути в Россию. Отрицание официальной науки, ставка на "разбойный элемент", объединение разрозненных сил в единый народный бунт составляют основу бакунинской проповеди, обращенной к русской молодежи. Нечаев перенял азы этой программы, соединив их со своими представлениями о том, что для революционной борьбы необходимы иезуитчина и террор, "яд, нож, петля" и т. п. Этими идеями пронизан "Катехизис революционера", который считался одним из проявлений бакунизма. После исследований М. Конфино и Н. М. Пирумовой вопрос о непричастности Бакунина к авторству этого "Катехизиса" можно считать решенным47.

Активность Нечаева и его организации "Народная расправа" завершилась, как известно, 21 ноября 1869 г. зверским убийством студента Иванова. Ни о чем не подозревавший Бакунин какое-то время пытался наставить бежавшего в Швейцарию Нечаева на "истинный путь". Г. Лопатин в середине мая 1870 г. раскрыл Бакунину глаза на "протухшую ложь" Нечаева. Последовал решительный разрыв Бакунина с Нечаевым и беспощадная критика его воззрений. В большом письме от 2 - 9 июля 1870 г. Бакунин признал, что, оказавшись в этой истории "круглым дураком", он "испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному делу". И все же он не сбрасывал со счетов революционную энергию Нечаева, несмотря на всю глубину причиненного им Бакунину "намеренного зла". "Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изменит"48, - это бакунинское предвидение подтвердила стойкость Нечаева, выданного русскому правительству в 1872 году.

С началом франко-прусской войны Бакунин погружается в новое революционное предприятие. Он развивает активную конспиративную работу, надеясь на революционный взрыв на юге Европы. По просьбе своих сторонников он понес "свои старые революционные кости" в охваченный брожением Лион. С 15 сентября 1870 г. он занят объединением сил восставших, проводя непрерывные совещания с членами Центрального Комитета, спасения Франции. Он высказывается за упразднение существующего строя путем вооруженного восстания и за создание федеративных структур.

28 сентября повстанцам, среди которых был и Бакунин, удалось захватить ратушу. Но прежний порядок был сразу же восстановлен, а Бакунин, в течение часа находившийся в плену у национальных гвардейцев, перебрался в Марсель, где пытался собрать силы для нового выступления. Эти усилия окончились печально: он вынужден был бежать и из этого города, сбрив бороду и надев синие очки. Лионские события поколебали убеждение старого революционера насчет личного участия в революционных акциях. Бакунин горячо приветствовал в следующем году Парижскую коммуну, считая ее "смелым, ярко выраженным отрицанием государства", но шансы коммунаров на победу оценивал с изрядной долей пессимизма.

С момента разрыва с Лигой главным для Бакунина становится его участие в I Интернационале, куда он вступил еще в июле 1868 года. Неисправимый конспиратор приложил свою руку к созданию, а затем и деятельности в рядах Интернационала Альянса социалистической демократии - "настоящего тайного общества" в противовес легальности и широте программы Международного товарищества рабочих (МТР). Противостояние Бакунина и Маркса, Генерального Совета и Альянса достигло критической точки на Гаагском конгрессе I Интернационала в 1872 г. и увенчалось расколом МТР. При объяснении причин этого события ближе всего к истине был, пожалуй, Ф. Меринг, который смотрел "на историю Интернационала не как на трагикомедию, в которой ничтожный интриган (Бакунин. - Авт.) низвергает беспорочного героя (Маркса. - Авт.), а как на великое историческое событие"49.

Бакунинские взгляды можно лучше всего выразить его же словами: "Человек стремится к свободе, отвергая любой насильственный авторитет". Понятие свободы здесь тесно переплетается с определением "высшей общественной формы" как торжества человечности, "т. е. устройства своего естественного существования при помощи науки, сознания, разумного труда и свободы".

Именно в проблему формы этого "естественного существования" и упирается спор между Бакуниным и марксистами, равно как и социальные аспекты бакунинской критики капитализма. "Мы понимаем под свободой, - писал Бакунин, - с положительной точки зрения полное развитие всех способностей, с отрицательной же точки зрения - независимость воли каждого от воли других". Но понятие свободы этим не исчерпывается; человек должен быть свободен от "естественной и подавляющей его враждебности внешнего мира, как физического, так и социального"50.

"Философ свободы" Бакунин был против того, чтобы наука детально регламентировала новый строй или его конкретные формы. "Если народ не выработает сам из себя этого идеала, - говорится в "Прибавлении А" к главному бакунинскому труду - "Государственность и анархия" (1873 г.), - то никто не будет в состоянии ему его дать". Для "чернорабочих народов" Европы, по Бакунину, таким идеалом является социализм - "вполне человеческое состояние, основанное на справедливости, т. е. на равенстве и свободе каждого из всех, кто живет своим собственным трудом". Идеал каждого народа вырабатывается "историей из глубины народного инстинкта, воспитанного, расширенного и освященного рядом... тяжелых и горьких опытов".

Следовательно, невзирая на то, что "социально-революционная задача везде одна и та же", формы решения ее каждый народ выберет свои. Бакунин был убежден, что дело социалистов - только сформулировать и с помощью научного знания наполнить мыслью программу движения к новому обществу. Подобные представления способствовали формированию отрицательного отношения Бакунина к марксовой концепции социализма как к попытке навязать народу сверху некую политическую доктрину. В ходе критики марксизма складывалось его собственное видение социализма51.

Используя знаменитую гегелевскую триаду, Бакунин так выразил линию развития социалистической мысли: "государство - тезис, анархизм - антитезис, федерализм - синтез". В понятие государства здесь включается и "государственный социализм" периода пролетарской диктатуры. Сам термин "диктатура пролетариата" представлялся Бакунину парадоксальным: если речь идет о диктатуре всего трудового народа, т. е. подавляющего большинства населения, то и само словосочетание не имеет смысла, ибо "где управляют все, там нет более управляемых, там нет государства"52. Термин наполняется смыслом, если под ним подразумевается либо диктатура городского пролетариата над крестьянством, либо диктатура пролетариата одной нации ("например, немецкого пролетариата") над остальными народами.

Провозглашение превосходства пролетариата над крестьянством приведет, по Бакунину, к тому, что высшее чиновничество пролетарского государства попытается превратить крестьян в наемных рабочих. Вот как описали Бакунин и его соратник Дж. Гильом картины будущей сельской жизни: "Государство, даже коммунистическое, о котором мечтают последователи Маркса, ставя себя на место свободных ассоциаций и заявляя притязания возвысить земледельческий труд посредством централизованной администрации, поручая своей бюрократии заведовать обработкой земли и выплачивать заработок крестьянам... привело бы к ужаснейшей безурядице, к плачевному расхищению и к гнуснейшему деспотизму".

"Ряд волшебных изменений милого лица" пролетарской диктатуры в процессе ее осуществления марксистами представлялся Бакунину как передача власти в руки "красных бюрократов", "пролетарских чиновников", народный контроль над которыми путем парламентаризма, выборности и сменяемости аппарата выродится в фикцию. Словом, диктатура пролетариата на практике окажется властью "кучки привилегированных, избранных, или даже неизбранных толпами народа, согнанными на выборы и никогда не знающими, зачем и кого они выбирают"53.

Критики бакунизма убеждены, что Бакунин "не понимал, что диктатура пролетариата будет государством переходного периода"54. На самом деле он скептически отнесся к идее такой переходности. "Марксисты, - писал он, - ...говорят, что такое государственное ярмо - диктатура есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения". Но, по его мнению, "никакая диктатура не может иметь другой цели кроме увековечения себя". Кроме того, диктатура "способна породить в народе лишь рабство, привычку подчиняться приказам центральной власти, что тоже отнюдь не будет способствовать отмиранию государственности".

Бакунин считал, что гораздо более реален вариант, когда "социалисты-государственники" в порыве навязывания пролетарской диктатуры крестьянству прибегнут к "громадной вооруженной силе... С помощью этой прочной государственной машины они добились бы вскоре и государственного машиниста-диктатора, императора"55.

В условиях диктатуры пролетариата и возникающей из нее новой эксплуататорской системы "государственного социализма" "класс государственных управляющих" складывается прежде всего из "начальников коммунистической партии", а также из "бывших работников", которые "лишь только сделаются представителями или правителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственности, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом". Государство, которое будет называться социалистическим, превратится в "акционерное общество" чиновников, "нового привилегированного научно-политического сословия", в крупнейшего совокупного капиталиста, единственного собственника, банкира, "управляющего национальным трудом и распределяющего все продукты".

Такая концентрация экономической и политической власти обернется, по Бакунину, жесткой централизацией - "соединением социализма с абсолютизмом". "Такое общество было бы обществом не людей, но скотов... Такое общество не преминуло бы вскоре опуститься на самую низкую ступень идиотизма"56. Убеждение в бесперспективности подобных путей к социализму побудило Бакунина отказаться от каких-либо элементов этатизма в своей программе.

Он был противником "всех тех, кто тем или иным путем... пытается создать себе идеал социальной организации, в которой, как новый Прокруст, хочет улучшить во что бы то ни стало жизнь будущих поколений". Он не стремился сочинять образ некоего идеального строя, направив свои усилия к поиску линий развития, по которым может реализовываться "народный идеал". Эти основные линии ясно обозначены в названии его работы - "Федерализм, социализм и антитеологизм".

Бакунинский социализм, имеющий своей основой групповую собственность трудовых коллективов на средства производства, не отрицает существования товарных отношений. В экономической схеме "апостола анархии" после 1872 г. не упоминается ни государство, ни государственная собственность. Он далек от того, чтобы, подобно Прудону, детально регламентировать экономику будущего общества. Выступая за сохранение товарного обмена, Бакунин пытался лишь наметить самые общие его формы. Авторы "Анархии по Прудону" были убеждены, что "не менее химерично требовать совершенной отмены обмена, потому что для этого потребовалось бы слияние всех жителей Земного шара в одну общину, управляемую одной центральной властью"57.

Бакунин не был сторонником уравнительно-казарменного коммунизма. "Равенство в исходной точке" означает лишь равенство для всех условий жизненного старта, возможностей для последующего безграничного развития. Отсюда вытекает и "отмена права наследования" на все, что имеет характер капитала (исключая предметы личного потребления).

Анархизм Бакунина - это вовсе не царство хаоса и всеобщей распущенности. Пропагандируемый им экономический строй отнюдь не исключает дисциплины и авторитета специалистов, управления и даже власти в процессе производства. При этом "власть" и авторитет должны быть ограничены рамками их специальности и отсутствием каких-либо привилегий. "Известная дисциплина, не автоматическая, но добровольная и продуманная, необходима и всегда будет необходима, когда многие индивиды, свободно объединившись... предпримут.., какие-либо коллективные действия".

Отвергая политический централизм, Бакунин проповедует идею федеративной организации общества "снизу вверх", не нарушающей, а, наоборот, укрепляющей экономическую централизацию. Его идеал - "организация общества снизу вверх путем свободной федерации рабочих союзов, потом федерация коммун в области, областей в нации, наций в международный братский союз". В центре бакунинского федерализма находится личность: "Человек здесь не подданный, предоставленный произволу государя или капризу закона... это производитель, свободно распоряжающийся своей личностью и продуктом своего труда, вступающий с другими людьми в договор, которым гарантирует свои права и определяет взаимные обязательства. В этом новом понятии об обществе идея власти исчезает, власти нет, закона нет; политического порядка нет. Его заменяет порядок экономический или промышленный; принцип власти заменен принципом взаимности, люди не повинуются закону, а соблюдают договоры, свободно обсужденные и свободно принятые"58.

В основе самоуправления, по Бакунину, лежит отрицание парламентаризма (в том числе и прямых выборов) и замена его принципом "революционного делегирования", когда координирующие органы, создающиеся местными структурами, не могут вмешиваться во внутренние дела создавших их групп.

По мысли Бакунина, грядущая революция образует вольную федерацию народов, каждый из которых совершенно свободен в выборе направления движения к новому обществу. В 1870 г. в письме П. Л. Лаврову Бакунин подчеркивал: "Национальность образует, по нашему разумению, естественно-исторический факт... с которым надо считаться, если хочешь действовать действительно, а не абстрактно; признавая, что социально- революционная задача везде одна и та же: очеловечивание общества, народа, людей, мы убеждены вместе с тем, что формы разрешения этой задачи в разных народных группах будут разнообразны, потому что они определяются особым положением, настроением и приготовлением этой группы"59. То, что это не было пустой декларацией, подтверждало "Прибавление А", ставшее программным документом для революционных народников, конкретно представлявшим задачи борьбы с самодержавием.

Учение Бакунина развивалось, сбрасывая последние остатки этатизма и приобретая все более зримый "созидающий" оттенок. И если в 1868 г. анархия - это разрушительное "разнуздание страстей", то в "Прибавлении А" этот термин определяется как "самостоятельная свободная организация всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольная федерация между собой, снизу вверх, не по приказу какого-нибудь начальства, даже избранного и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей".

Положительная программа Бакунина при всей своей "несвоевременности" содержала немало идей, значение которых не обесценилось и поныне. Впрочем, и разрушительный заряд бакунинских построений имеет свою внутреннюю логику. Официальная наука и образование, семья и положение женщины - словом, весь комплекс проблем, связанных с существованием государства, подвергнут Бакуниным уничтожающей критике.

Наряду с государством предметом его особой ненависти является религия, "уничтожение человека во славу божества". В основе последовательной, тщательно разработанной атеистической концепции Бакунина лежит замена божественного культа уважением к человеку. Он решительно против отвлеченной пропаганды безбожия: "Мы не должны ставить религиозный вопрос на первом плане нашей пропаганды в народе". Важнее революция и разрушение государства, "тысячью нитей" связанного с церковью - "родом небесного кабака на земле". Бакунин убежден, что "для того чтобы разрушить религию, чтобы рассеять и заставить исчезнуть все эти божественные призраки, делающие нас рабами, недостаточно одной интеллектуальной природы. Необходима социальная революция"60.

Правильное понимание бакунинской программы лишает смысла традиционное истолкование борьбы внутри I Интернационала только как раскольнической деятельности "ярого врага марксизма". Сомнителен и тезис об ущербе, якобы нанесенном бакунинскими "интригами" рабочему движению на Западе. Путь разрешения конфликта, избранный Генеральным Советом - исключение Бакунина и Гильома из МТР в Гааге - способствовал медленной гибели этого детища Маркса после переноса Генерального Совета в Америку.

15 сентября 1872 г. в Сент-Имье открылся I конгресс Анархического Интернационала (1872 - 1877 гг.), объединивший меньшинство делегатов Гаагского конгресса I Интернационала, главным образом членов Юрской федерации Швейцарии. Вскоре к ним примкнули известные деятели МТР Дж. Хейлз, И. Г. Эккариус и др. Сравнение состоявшихся в 1873 г. в Женеве конгрессов бакунинского и марксистского Интернационалов говорит явно не в пользу последнего. Но последствия раскола не менее серьезно отразились и на сторонниках анархизма, вследствие чего бакунинский Интернационал пережил МТР всего на год.

1872 - 1874 годы - время последних бакунинских революционных акций. В апреле 1872 г. он организовал русскую секцию своего Альянса, где видную роль играли М. П. Сажин и З. К. Ралли; он вновь пытался действовать среди поляков и южных славян. Революционная молодежь России откликнулась на бакунинский призыв соединить силы революционеров с крестьянством и фабричными рабочими. Народники С. Ковалик, В. Дебагорий-Мокриевич и Ф. Лермонтов после встречи с Бакуниным в 1873 г. признали роль бакунинского негласного центра. Однако его роль в практических делах русских революционеров становится все меньше, связи между ними все отрывочнее, а разрыв с Ралли и другими летом 1873 г. отнял последнюю надежду старого конспиратора на практическое участие в русском и славянском деле.

Он предпринимает еще одну попытку заняться практической революционной деятельностью: на вилле "Бароната" возле Локарно готовит новое восстание совместно с К. Кафиеро, А. Костой, Э. Малатестой и др. Но болонское восстание было подавлено в августе 1874 г. властями, не успев начаться. Бакунин, прибывший в город для руководства уличными боями, пережил страшную ночь с 7 на 8 августа, находясь "в двадцати минутах от самоубийства". Он покинул Болонью в одежде священника, держа в руках большую корзину со свежими яйцами. Отныне 60-летний "воплощенный сатана" "удалился решительно и окончательно от всякой практической деятельности, от всякой связи для практических предприятий"61.

Личные его обстоятельства также складывались непросто. В 1862 г. А. К. Бакунина при помощи родственников мужа и друга семьи И. С. Тургенева выехала из России. Чем дальше, тем больше сказывалась разница в возрасте и жизненной ориентации супругов. В конце концов Бакунин, всегда признававший личную свободу не только для себя, но и для других, вынужден был примириться с долголетней связью жены с неаполитанским адвокатом К. Гамбуцци. Гамбуцци был настоящим отцом трех детей Антонии Ксаверьевны, а после смерти Бакунина женился на ней. Сложившаяся ситуация не слишком тяготила Бакунина, и он продолжал нежно и заботливо относиться к жене и ее детям. Однако имеющая широкое хождение в литературе с легкой руки М. Н. Каткова версия о Неспособности Бакунина иметь детей забавна, но неправдоподобна62. В сибирский период жизни у него родился внебрачный сын, который затем воспитывался в Премухине.

Два последних года его жизни проходят в безденежье и болезнях, тщетных попытках устроить быт и написать мемуары. В письме З. Ралли от 15 июля 1875 г. Бакунин так оценил перспективы революции в Европе: "Оглядываясь на окружающие нас события и явления момента, в который мы живем... я ничего не жду от современного поколения. Знаю только один способ, которым можно еще служить делу революции, - это срыванием масок с так называемых революционеров. Почва наша до того засорена, что много надо трудов, чтобы только очистить ее от всякой дряни, и то, что бы ни посеялось, все заглушится сорной травой и бурьяном... Произрастание бурьяна и сорных трав - вот период, в котором мы живем... Что же делать? Ждать. Ждать, что, может быть, обстоятельства европейские сложатся круче, т. е. совокупность экономических и политических условий. Индивидуальная же деятельность, организаторская, агитаторская не приблизит, не изменит ничего. Поле не за нами, а за сорной травой... Наш же час не пришел"63. В июне 1876 г. Бакунин переехал из Лугано в Берн, где и умер 1 июля того же года.

Примечания

1. NETTLAU M. Michael Bakunin. Eine Biografie. Bd. 1 - 3. Lnd. 1896 - 1898; СТЕКЛОВ Ю. М. Михаил Александрович Бакунин, его жизнь и деятельность. Т. 1 - 4. М. -Л. 1926 - 1927; ПОЛОНСКИЙ Вяч. Михаил Александрович Бакунин. Жизнь, деятельность, мышление. Т. 1. М. 1925; NIKOLAJEWSKY B. M. A. Bakunin in der Dresdener Zeitung - International Review for Social History, Vol. 1, Leiden, 1936, p. 121 - 216; ПИРУМОВА Н. М. Бакунин. М. 1970; ее же. Социальная доктрина М. А. Бакунина. М. 1990. Новейшее западное исследование: GRAWITZ M. Michel Bakounine. P. 1990.

2. Государственный архив Тверской области (ГАТО), ф. 1407, оп. 1, д. 72, л. 18а.

3. КРОПОТОВ Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьева. СПб. 1874, с. 208 - 211. Существовало семейное предание, что мать академика В. П. Безобразова привозила в Премухино для обсуждения проект конституции П. И. Пестеля (см. РИХТЕР Д. Счастливая жизнь (памяти Н. С. Бакуниной). - Русские ведомости, 22.IV.1915).

4. КОРНИЛОВ А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. М. 1915, с. 31, 37, 39.

5. БИЦИЛЛИ П. П. А. Бакунин, - Путь, 1932, N 34, с. 20.

6. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 310, оп. 1, д. 894, л. 17 об.; д. 4751, л. 78; д. 4760, л. 144 - 147, 150.

7. См., напр., ГАЛАКТИОНОВ А. А., НИКАНДРОВ П. Ф. Русская философия IX - XIX вв. Л. 1989, с. 279.

8. Записки Отдела рукописей Российской государственной библиотеки, 1983, вып. 44, с. 144 - 145.

9. БАКУНИН М. А. Собрание сочинений и писем (далее - ССП). Т. I - IV. М. 1934 - 1935, с. 45-^16.

10. ГАТО, ф. 56, оп. 1, д. 132, л. 2 - 2об.; СОЛЛОГУБ В. А. Повести. Воспоминания. Л. 1988, с. 454, 555.

11. БЕЛИНСКИЙ В. Г. Поли. собр. соч. Т. 11. М. 1956, с. 350; Ежегодник Рукописного отдела Института русской литературы и искусства. Л. 1980, с. 95 - 96.

12. Литературное наследство. Т. 56. М. 1950, с. 232 - 233; Колокол, N 241, 15.V.1867.

13. БАКУНИН М. А. ССП. Т. 1, с. 249; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. в 30 тт. Т. V. М. 1955, с. 142.

14. Т. Н. Грановский и его переписка. Т. II. М. 1897, с. 403; БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 183; БЕЛИНСКИЙ В. Г. Соч. Т. 9. М. 1982, с. 262. В кн. "Гегель. Работы разных лет" (т. I. М. 1970, с. 652) ошибочно утверждается, что речь Гегеля 29 сентября 1809 г. публикуется в нем на русском языке впервые.

15. БАКУНИН М. А. ССП. Т. I, с. 309; Т. II, с. 172, 203, 217, 220; Т. III, с. 187, 415.

16. ХОМЯКОВ А. С. Поли. собр. соч. Т. I. М. 1900, с. 362; т. 8. М. 1908, с. 120; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. VII, с. 253.

17. М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М. 1989, с. 395; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. XXII, с. 76; МАЛИНИН В. А., ШИНКАРУК В. И. Левое гегельянство. Киев. 1983, с. 26 - 29.

18. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. IX, с. 19; т. XXII, с. 53 - 54; МОИСЕЕВ П. И. Философия в эволюции воззрений М. А. Бакунина. Иркутск. 1973, с. 80.

19. БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 75, 78. Занятия отвлеченной от жизни философией закончились в 1842 г.: Михаил подарил свои конспекты брату Павлу и сблизился с левыми гегельянцами (см. также: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 825, оп. 1, д. 1557, л. 1).

20. БАКУНИН М. А. Собр. соч. Т. I. М. -Пг. 1919, с. 231.

стр. 74

21. БАКУНИН М, А. ССП. Т. III, с. 148; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. II, с. 256

22. БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 223.

23. Там же, с. 263.

24. См. DZWONKOWSKI W. Na marginesie monografii o ruchu konspiracyjnym w Krolestwie Polskim w latach 1835 - 1845. - Mysl wpolczesna, 1948, N 11 - 12, s. 109 - 110.

25. См. РГВИА, ф. 1873, оп. 1, д. 57, л. 197 - 199.

26: БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 161; ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1848 г., д. 2, ч. 7.

27. БАКУНИН М. А. ССП. Т. I, с. 33; Т. III, с. 241 - 242, 276, 400, 408, 420 - 426.

28. МАРКС К. и ЭНГЕЛЬС Ф. Соч. Т. 6, с. 289 - 306; подробнее о статье Энгельса см.: Родина, 1993, N 2, с. 107 - 109.

29. СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 289 - 319; ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч., с. 215 - 235; ГОРЕВ Б. Социально-политические взгляды Бакунина. В кн.: БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. XII - XIV; КАМЮ А. Человек бунтующий. М. 1990; CARR E. H. Michael Bakunin. N. Y. 1961, p. 188 - 192; HEPNER B. -P. Bakounine et la panslavisme revolutionnaire. P. 1950. Подобная позиция прочно укоренилась в западной литературе. Подтверждением этого служит новейшая монография А. Валицкого. Выступая против теории "революционного демократизма" (см. ВАЛИЦКИЙ А. Россия. - Вопросы философии, 1990, N 12, с. 70, 72), он в то же время широко применяет при характеристике мировоззрения Бакунина и Герцена термины "революционное славянофильство", "демократический панславизм" и т. п. (см. WALICKI A. Russia, Poland and Universal Regeneration. Notre Dame - Lnd. 1991, p. 18, 178).

30. ВОЛКОВ В. К. К вопросу о происхождении терминов "пангерманизм" и "панславизм". В кн.: Славяно-германские культурные связи. М. 1969, с. 69.

31. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 158.

32. Там же, с. 163 - 164, 194, 488 - 489; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 313 - 314.

33. БАКУНИН М. А. ССП, Т. IV, с. 203 - 204, 540.

34. ВОЛОДИН А. И. Мысль на весах истории. - Новый мир, 1988, N 11, с. 259; см. также: ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч. Т. I; ФИГНЕР В. Н. Исповедь М. А. Бакунина. - Задруга, 1921, N 12; ГОРЕВ Б. Ук. соч.; КОЗЬМИН Б. П. Исповедь М. А. Бакунина. - Вестник труда, 1921, N 9; КАНЕВ С. Н. Революция и анархизм. М. 1987; МИХАЙЛОВ М. И. Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. М. 1988.

35. См. ДЮКЛО Ж. Бакунин и Маркс. Тень и свет. М. 1975, с. 39 - 50; Новый мир, 1989, N 8.

36. МИХАЙЛОВ М. И. Ук. соч.. с. 169; БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 366, 551.

37. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 244 - 245.

38. Там же, с. 367. Это письмо, о существовании которого Бакунин не говорил даже Герцену и Огареву, после октября 1917 г. было похищено из архива и обнаружено Стекловым только при содействии Г. Е. Зиновьева (см. СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 475).

39. См. об этом: ПИРУМОВА Н. М. - Бакунин в Сибири. - Вопросы истории, 1986, N 9.

40. ПОЛОНСКИЙ Вяч. К вопросу побега Бакунина из Сибири. - Каторга и ссылка, 1926, N 4, с. 142 - 166; КАЗАРИНОВ С. А. Побег Бакунина из Сибири. - Исторический вестник, 1907, декабрь, с. 854 - 870. Версия, изложенная Казариновым, является выдумкой, убедительно разоблаченной Б. Г. Кубаловым. В докладе Н. И. Утина Гаагскому конгрессу I Интернационала (1872 г.) побег Бакунина представлен в стиле "бульварного романа" (выражение Меринга) (см. Гаагский конгресс I Интернационала, 2 - 7 сентября 1872 года. М. 1970, с. 403 - 406). Именно этим пасквилем воспользовался Дюкло.

41. БУРКОВ А. В. Точный расчет или удача? (рукопись) Л. 1989; ДЕ ЛИВРОН Б. К. Отрывочные воспоминания из прожитой мною жизни на море и на суше. - Русская старина, 1912, N 2, с. 450.

42. LESNIEWSKI A. Bakunin a sprawy polskie w okresie Wiosny Ludow a powstania styczniowego 1863 roku. Lodz. 1962, s. 101.

43. МЕЧНИКОВ Л. И. М. А. Бакунин в Италии в 1864 году. - Исторический вестник, 1897, март, с. 810 - 811, 818.

44. РУДНИЦКАЯ Е. Л., ДЬЯКОВ В. А. Рукопись М. А. Бакунина "Международное тайное общество освобождения человечества". В кн.: Революционная ситуация в России 1859 - 1861 гг. Т. VI. М. 1974, с. 322.

45. Письма М. А. Бакунина А. И. Герцену и Н. П. Огареву. СПб. 1906, с. 118.

46. Цит. по: СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. 2, с. 355, 365.

47. ПИРУМОВА Н. М. Бакунин или С. Нечаев? - Прометей, 1968, N 5, с. 178.

48. Литературное наследство. Т. 96. М. 1985, с. 546; Письма М. А. Бакунина, с. 444.

49. МЕРИНГ Ф. Карл Маркс. История его жизни. М. 1990, с. 513.

стр. 75

50. Программа общества международной революции (1871). - Анархический вестник, 1923, N 5, с. 39; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 4. М. 1921, с. 56 - 57.

51. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I. М. 1919, с. 76; т. 4, с. 11 - 12.

52. Oeuvres completes de Bakounine. Vol. IV. P. 1977, p. 164, vol. VI. P. 1979, p. 80.

53. Анархия по Прудону. Б. м. 1874, с. 101; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I, с. 190. Подробнее см.: ИСАЕВ А. К. Оценка М. А. Бакуниным теории и программы "государственного социализма". В кн.: Памяти М. А. Бакунина. М. 1990, с. 37 - 56.

54. ЗИЛЬБЕРМАН И. Б. Политическая теория анархизма М. А. Бакунина. Л. 1969, с. 37.

55. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 235; т. 2, с. 149; т. 4, с. 179; Материалы для биографии Михаила Александровича Бакунина. Т. 3. М. 1928, с. 145.

56. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 234, 237; т. 4, с. 176; т. 2, с. 140; Материалы для биографии. Т. 3, с. 145.

57. Анархия по Прудону, с. 70 - 71.

58. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 2, с. 21; т. 5, с. 197; Анархия по Прудону, с. 19.

59. Oeuvres. Vol. V, p. 136.

60. См. ibid., p. 164; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. 3, с. 61, 169 - 170.

61. Письма М. А. Бакунина, с. 431.

62. Сгоряча брошенное Катковым в его ссоре с Бакуниным словечко "скопец" было на самом деле его традиционным ругательством (см. РО ИРЛИ, ф. Р1, оп. 12, д. 30). Несостоятельны и основанные на подобных фактах фрейдистские версии биографии Бакунина (см. МАЛИНИН И. Комплекс Эдипа и судьба Михаила Бакунина. Белград. 1934).

63. Цит. по: ПИРУМОВА Н. М. Предисловие. Бакунин М. А. Коррупция. - О Макиавелли. - Развитие государственности. - Вопросы философии, 1990, N 12, с. 55.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      "Тобол" - факты и вымыслы
      Просмотреть файл Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.01.2022 Категория Сибирь
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
    • Алпеев О.Е. Деятельность организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в годы Гражданской войны (1917-1922 гг.) // Гражданская война в России (1918–1922 гг.). СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
      By Военкомуезд
      О. Е. АЛПЕЕВ

      ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИОННО-МОБИЛИЗАЦИОННЫХ ОРГАНОВ СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПО СОЗДАНИЮ РККА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (1917–1922 гг.)

      Аннотация. Статья посвящена деятельности организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в 1917–1922 гг. Рассматривается структура этих органов, показываются основные направления их работы, раскрывается их значение для победы большевиков в Гражданской войне.

      Ключевые слова: Красная армия, военное строительство, мобилизация, Гражданская война. /273/

      Одними из главных причин победы большевиков в Гражданской войне являлись их успехи в военном строительстве, позволившие создать массовую регулярную армию, превосходящую вооруженные силы противников. Значительную роль в этом сыграли организационно-мобилизационные подразделения центральных органов военного управления – Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба, ВГШ) и Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР). Задача строительства новой армии была исключительно сложной и трудной. Ее приходилось решать в обстановке хозяйственной разрухи в стране, в условиях начавшейся Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Первые мероприятия большевистского правительства, направленные на создание новых вооруженных сил, осуществлялись организационно-мобилизационными структурами старой армии – прежде всего отделом по устройству и службе войск и мобилизационным отделом Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Его начальником с ноября 1917 г. и вплоть до ликвидации в мае 1918 г. являлся генерал-лейтенант Н. М. Потапов.

      В вопросах военного строительства изначально большевики опирались на программные положения К. Маркса и Ф. Энгельса о сломе буржуазной государственной машины и о замене постоянной армии «вооруженным народом», пролетарской милицией. Основываясь на марксистско-ленинских взглядах, к 21 декабря1917 г. (3 января 1918 г.) в ГУГШ разработали проект ближайших практических мер по реорганизации армии и усилению флота. Он предусматривал оставление на фронте 100 пехотных дивизий, пополненных до штатов военного времени; вывод в глубокий тыл ненужных для борьбы в ближайшее время частей и тыловых учреждений; подготовку базы в Московском или Казанском военном округе, где предполагалось сосредоточить интендантские, артиллерийские, инженерные, санитарные и прочие склады, мастерские и заведения. Что касается создания новой армии, то в ГУГШ предложили организовать 36 дивизий милиционного типа из солдат-добровольцев по 10 тыс. человек [1]. Но этот проект не был реализован: тревожная обстановка на фронте вынудила советское правительство изменить свои планы и отказаться от милиционного строительства /274/

      1. Кляцкин С. М. На защите Октября: организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской Республике. 1917–1920. М., 1965. С. 79.

      в пользу создания новой постоянной армии, организованной на началах добровольчества.

      Создание регулярной армии Советского государства было объявлено Советом народных комиссаров (СНК) в Декрете об организации Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) от 15 (28) января 1918 г.

      Новая армия формировалась на добровольческой основе, причем указывалось, что «в Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма» [1].

      Необходимость организации принципиально новых вооруженных сил потребовала от военно-политического руководства страны встать на путь реорганизации организационно-мобилизационных структур. Формирование социалистической армии было возложено на Всероссийскую коллегию по организации и управлению РККА при Народном комиссариате по военным делам, декрет о создании которой был принят также 15 (28) января 1918 г. [2] Коллегия стала прообразом первого организационно-мобилизационного органа Советского государства, отвечавшим за формирование массовой регулярной армии. На нее возлагались следующие задачи: «исправление и согласование деятельности местных областных и правовых организаций по формированию, учет вновь формируемых боевых единиц, руководство формированием и обучением, обеспечение новой армии вооружением и снабжением, санитарно-медицинская помощь, финансовое заведывание, выработка новых уставов инструкций и т. д.» [3]. Во главе коллегии находились видные военные работники большевистской партии – члены коллегии Наркомвоена Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин, Н. И. Подвойский, В. А. Трифонов и И. Ю. Юренев. В составе коллегии предполагалось сформировать восемь отделов: организационно-агитационный, формирования и обучения, мобилизационный, вооружения, снабжения, транспортный, санитарный и финансовый [4]. /275/

      1. Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 189.
      2. Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 2. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.
      3. Там же.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 101.

      Параллельно с Всероссийской коллегией продолжали функционировать организационно-мобилизационные структуры ГУГШ, которые в основном были задействованы для решения задач по демобилизации армии, сохранению ее материальной базы, и в некоторых случаях его отдельные специалисты использовались для проработки вопросов строительства новой, социалистической армии рабоче-крестьянского государства [1].

      Всеросколлегия и организационно-мобилизационные подразделения ГУГШ стали в начальный период создания РККА проводниками взглядов военно-политического руководства страны на строительство вооруженных сил. В марте 1918 г. Высший военный совет (ВВС) – центральный орган оперативного управления войсками подготовил общий план реорганизации вооруженных сил Советской Республики. Основы этого плана были изложены военным руководителем ВВС, генерал-лейтенантом старой армии М. Д. Бонч-Бруевичем в докладной записке на имя председателя СНК В. И. Ленина, представленной 15 марта 1918 г. [2] Вырабатывая этот план, ВВС придерживался принятого советским правительством курса на организацию постоянной Красной армии и одновременное развертывание милиционного строительства. ВВС предложил сформировать армию общей численностью не менее 1,5 млн человек. В целях подготовки пополнения для армии предлагалось обучение населения военному делу (Всевобуч). Армия должна была состоять из трех частей: действующей армии, гарнизонных войск и учебных частей (для Всевобуча). Этот план получил одобрение советского правительства и был положен в основу военного строительства.

      В соответствии с планом ВВС к середине апреля сотрудники соответствующих отделов Всероссийской коллегии по организации и формированию РККА и специалисты ГУГШ разработали штаты пехотной дивизии, и 20 апреля 1918 г. они были объявлены приказом Наркомвоена № 294 [3]. В мае последовали некоторые дополнения к штатам [4]. 26 апреля приказом Наркомвоена № 308 были утверждены штаты кавалерийских, артиллерийских, авиационных и инженерных соединений, /276/

      1. Морозов Г. А. История создания и развития Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (ГОМУ ГШ ВС РФ). Рукопись. С. 5–6.
      2. РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 461. Л. 7–10.
      3. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 71–80 об.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 179–180.

      частей и подразделений, военно-медицинских и военно-ветеринарных учреждений – всего 25 штатов [1].

      Согласно принятым штатам, пехотная дивизия должна была создаваться как общевойсковое соединение, включавшее в свой состав все рода войск: пехоту, кавалерию, артиллерию, войска связи, инженерные войска, авиацию и тыловые части. Пехотная дивизия должна была иметь три стрелковые бригады (в каждой по два стрелковых полка по 2866 человек), артиллерийскую бригаду в составе пяти артиллерийских дивизионов (трех легких, мортирного и полевого тяжелого артиллерийского дивизиона) и позиционной батареи для стрельбы по воздушным целям – всего 1732 человека, кавалерийский полк – 872 человека, батальон связи – 967 человек, инженерный батальон – 1366 человек, воздухоплавательный отряд – 269 человек, авиационную группу – 139 человек и тыловые учреждения. Всего в дивизии должны были состоять 26 972 человека; предусматривалось иметь боевого элемента 14 220 человек (8802 штыка и 480 шашек). Дивизия вооружалась 288 пулеметами и 68 орудиями. Лошадей в пехотной дивизии должно было быть 10 048 [2].

      Также сотрудники организационно-мобилизационных структур разработали новую систему органов местного военного управления. 31 марта ВВС издал приказ № 23 о введении взамен ранее существовавшей и временно сохраненной после установления советской власти военно-окружной системы новой и об учреждении в европейской части России шести военных округов с подчинением их непосредственно наркому по военным делам. Декретом СНК от 8 апреля в военных округах, губерниях, уездах и волостях были учреждены соответствующие комиссариаты по военным делам (военкоматы), и принято Положение о них. Декрет СНК от 4 мая 1918 г. увеличил число военных округов до 113. Также работники организационно-мобилизационных подразделений разработали штаты окружных, губернских, уездных и волостных комиссариатов по военным делам, объявленные приказами Наркомвоена от 20 апреля за № 2954 и 2965. /277/

      1. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 93–130.
      2. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 180.
      3. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 141.
      4. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 81–88 об.
      5. Там же. Л. 89–92 об.

      Первые советские апрельско-майские штаты пехотной дивизии были рассчитаны на добровольческий принцип комплектования армии, когда нельзя было обеспечить регулярное пополнение войск. Именно исходя из этих штатов ВВС при участии Всеросколлегии подготовил план формирования и развертывания Красной армии. 19 апреля 1918 г. этот план был утвержден коллегией Наркомвоена, а 21 апреля 1918 г. представлен СНК. В отличие от мартовского проекта ВВС, предполагалось создать постоянную армию меньшей численности – 1 млн человек. Считалось возможным сформировать 38–40 пехотных дивизий первой очереди, а также начать формирование второочередных дивизий, которые должны были составить стратегический резерв. Этот план был одобрен В. И. Лениным, и в мае было уточнено количество формируемых дивизий. В течение 1918 г. намечалось создать 88 пехотных дивизий, 28 из них должны были развернуться в западной пограничной полосе и ближайшем ее тыле. Кроме того, намечалось формирование трех кавалерийских дивизий. Из-за нехватки личного состава дивизии предполагалось формировать на половину штатного состава – в пехотных ротах вместо 144 штыков должны были состоять 72.

      После утверждения плана ВВС Всеросколлегия приступила к его реализации. В течение весны 1918 г. ее сотрудники осуществляли прием и отправку в формируемые войсковые части ответственных организаторов и инструкторов. Так, например, по состоянию на 9 апреля в распоряжении Коллегии находились 53 инструктора, три записались в этот день, из них 22 были отправлены тогда же в войска [1]. Также сотрудники Всеросколлегии проводили регистрацию создающихся боевых единиц, проводили разъяснительную работу с делегациями от войск, издавали ежедневные сводки о ходе работ по формированию, организовывали снабжение вооружением, военной техникой и боеприпасами войск Восточного фронта, где после начала мятежа Чехословацкого корпуса сложилась сложная обстановка [2]. Благодаря организационной работе Всеросколлегии к 20 апреля во всех шести военных округах РСФСР насчитывались 157 947 бойцов и командиров Красной армии [3]. /278/

      1. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
      2. Там же. Л. 25 об., 38–39 об.
      3. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 58. Л. 74.

      Еще 55 950 человек находились на Кавказе, в Сибири, Туркестане и южных губерниях бывшей Российской империи [1].

      Развернувшаяся в широких масштабах Гражданская война и военная интервенция изменили планы военного строительства, принятые в апреле 1918 г. Учитывая возросшую военную опасность и немногочисленность Красной армии, а также необходимость срочного создания мощных вооруженных сил, способных противостоять многочисленным врагам, советское правительство было вынуждено отказаться от дальнейшего строительства Красной армии на основе добровольческого принципа и ввести всеобщую воинскую обязанность. 29 мая 1918 г. ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию» рабочих и беднейших крестьян [2]. Этот принцип комплектования был закреплен в Конституции (Основном законе) РСФСР, провозгласившей защиту социалистического отечества первейшей обязанностью граждан и предоставившей право защищать революцию с оружием в руках только трудящимся [3]. 12 июня 1918 г. правительство объявило первый призыв рабочих и трудящихся крестьян пяти возрастов (1897–1893 гг.) в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, где начались военные действия против войск Чехословацкого корпуса [4]. В октябре 1918 г. план ВВС по созданию миллионной армии был пересмотрен большевистским руководством, которое потребовало от военного ведомства Республики приступить к развертыванию сухопутных войск численностью в 3 млн человек [5].

      В сложившихся условиях результаты работы Всероссийской коллегии по организации и управлению РККА, направленной главным образом на агитацию и вербовку добровольцев, уже не удовлетворяли возросшие потребности армии [6]. Переориентация военного строительства на развертывание многочисленных вооруженных сил привела к тому, что 8 мая 1918 г. приказом Наркомвоена № 339 на основе ликви-/279/

      1. Там же. Л. 62.
      2. Декреты Советской власти. Т. II. М., 1957. С. 334−335.
      3. Там же. С. 553−554.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 195.
      5. Там же. С. 225.
      6. Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии 1917–1921 гг. М., 2010. С. 67.

      дируемых Всеросколлегии, ГУГШ, Главного штаба, Главного комиссариата учебных заведений и управления по реформированию армии был создан Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб, ВГШ) [1]. Утвержденным 24 мая 1918 г. штатом ВГШ предусматривалось создание в нем управления по организации армии и мобилизационного отдела в его составе [2]. По «Положению об управлении по организации армии ВГШ» на него возлагались следующие задачи:

      «а) разработка плана вербовки добровольцев и их запаса;

      б) устройство быта войск и семейств военнослужащих;

      в) удовлетворение культурно-просветительских потребностей армии;

      г) осведомление местных учреждений о проектируемых и проводимых в нем мероприятиях общеорганизационного характера по воссозданию вооруженной силы;

      д) вопросы по организации войск как в главных подразделениях по роду оружия и службы, так и в каждой из основных частей;

      е) составление дислокации армии;

      ж) вопросы по службе, занятиям и образованию войск;

      з) общие распоряжения по укомплектованию в мирное время всех частей армии как военно-обязанными, так и добровольцами и по призывам в учебные сборы;

      и) все вопросы по подготовке армии к мобилизации, по производству самой мобилизации и по переходу армии в состав мирного времени;

      к) вопросы по снабжению армии лошадьми и по выполнению населением военно-конской повинности» [3].

      Управление по организации армии по штату состояло из трех отделов: общеорганизационного (35 человек), по устройству и боевой подготовке войск (66 человек) и мобилизационного (46 человек). Входивший вначале в состав управления отдел укомплектования конским составом вскоре был выведен из состава управления и передан в Центральное управление снабжения. Возглавил управление по организации /280/

      1. Сборник приказов Народного комиссариата по военным делам за 1918 г. № 229–429. Б. м., 1918. Без пагинации.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Д. 75–77.
      3. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 124.

      армии опытный генштабист, бывший генерал-майор А. М. Мочульский. В 1917–1918 гг. он был начальником отдела по устройству и службе войск ГУГШ.

      Мочульский был назначен на новый пост, имея задание от «Национального центра» – подпольной антибольшевистской организации саботировать военное строительство в Советской России, но он стал верой и правдой служить новой власти. Тем не менее в 1920 г. он был исключен со службы и арестован, а в апреле 1921 г. расстрелян. После ареста Мочульского управление возглавил бывший подполковник А. А. Душкевич.

      Комиссаром управления стал Е. В. Мочалов, молодой человек 24 лет, по профессии – слесарь. Отношения между ним и Мочульским с самого начала совместной работы установились крайне непростые, что объяснялось подозрительностью большевика ко всем военным специалистам [1].

      Основными должностями в управлении являлись должности начальников отделов, их помощников, начальников отделений, старших и младших делопроизводителей. Их замещали бывшие офицеры, многие из которых служили в ГУГШ. Во главе мобилизационного отдела встал выдающийся генштабист, будущий начальник Штаба РККА, генерал-майор старой армии П. П. Лебедев [2]. Временно исправляющим должность начальника отдела по устройству и боевой подготовке войск был назначен бывший генерал-майор А. О. Зундблад. Опытом и высоким профессионализмом отличались прочие сотрудники управления – Е. О. де Монфор, А. М. Маврин, В. А. Косяков, К. К. Черный, У. И. фон Самсон-Гиммельшерна, Вик. И. Моторный и др. [3]

      Отличительной чертой раннего этапа строительства советских вооруженных сил являлось создание параллельных органов военного управления, что затрудняло их слаженную работу. 20 июня 1918 г. параллельно с ВГШ был сформирован штаб ВВС, в состав которого также вошло организационное управление с функциями совершенствования /281/

      1. Взгляд сквозь время: 100-летию Организационного управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации посвящается. М., 2018. С. 85.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 243.
      3. Взгляд сквозь время. С. 77–78.

      структуры вооруженных сил, их развития, укомплектования. С 6 сентября 1918 г. этот штаб был преобразован в штаб РВСР, а 2 октября 1918 г. его переименовали в Полевой штаб РВСР, в составе которого существовало организационное управление, с 1 ноября 1918 г. получившее наименование административно-учетного управления [1]. Оно занималось разработкой общих вопросов по организации, формированию и укомплектованию вооруженных сил, вело сбор и обобщение сведений о численности и степени обеспеченности армии и флота. Его возглавил генштабист старой русской армии, бывший полковник В. В. Далер (Даллер).

      Негативное влияние параллелизма на работу по организационному строительству новой армии и необходимость ее сосредоточения в одном органе хорошо осознавались военно-политическим руководством страны [2]. С целью ликвидации параллелизма в функциях ряда структур ВГШ и Полевого штаба в конце октября 1918 г. была проведена реорганизация ВГШ, в частности в нем из организационного управления были исключены общеорганизационный отдел и учетный подотдел, а на их базе и мобилизационного отдела создано мобилизационное управление (приказ РВС № 142 от 24 октября 1918 г.) [3]. Необходимость со здания нового управления вызывалась необходимостью централизации руководства призывом в условиях перехода к комплектованию РККА на основании всеобщей воинской обязанности. Главной задачей этого структурного подразделения, согласно «Положению о мобилизационном управлении ВГШ», стало проведение работ «по мобилизации армии и пополнению ее личным составом в военное время, а также по разработке принципиальных вопросов обязательной военной службы (устав военной службы) и по организации местных учреждений по военной повинности» [4]. Руководство им по преемственности осуществлял П. П. Лебедев.

      Управление по организации армии ВГШ с 13 ноября 1918 г. было переведено на новый штат (приказ РВСР № 217/33), и на него (в связи с передачей оперативного управления в Полевой штаб) возложен ряд /282/

      1. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 1081. Л. 36.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 8.
      3. РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 3. Л. 187.
      4. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Л. 55.

      дополнительных задач: учет лиц, окончивших Академию Генерального штаба; устройство тыла и инженерная оборона страны; сбор и обобщение сведений о вооруженных силах зарубежных стран; организация боевой подготовки ро дов войск; обеспечение руководства шифросвязью и разработка шифров; сбор и хранение архивных документов, то есть, по существу, оно стало заниматься больше вопросами, выходящими за рамки организационно-штатной работы [1]. Весь комплекс мобилизационных проблем и комплектования армии решался в мобилизационном управлении, состоявшем из двух отделов – мобилизационного и обязательной военной службы. В управлении несли службу 76 сотрудников [2].

      В последующем организационно-мобилизационные органы с учетом возраставших задач по строительству новой армии постоянно совершенствовали свою структуру, уточняли функции и деление функций между ВГШ, Полевым штабом и другими центральными органами управления РККА. Так, например, в 1920 г. из оргуправления был исключен отчетно-организационный отдел, вместо него был создан отчетный отдел, также были упразднены военно-исторический отдел и отделение по службе Генерального штаба, а мобилизационное управление было передано в Полевой штаб.

      На заключительном этапе Гражданской войны, когда широкомасштабные военные действия прекратились, состоялась централизация управления вооруженными силами путем объединения ВГШ и Полевого штаба РВСР в единый Штаб РККА (приказ РВСР от 10 февраля 1921 г. № 336/41) [3]. В нем сосредоточилась вся деятельность по руководству организационно-мобилизационной работой в РККА – организация вооруженных сил, подготовка и проведение мобилизации, комплектование армии. За эту работу отвечал 2-й помощник начальника Штаба, в ведении которого находились организационное и мобилизационное управления. Эту должность занимал бывший Генерального штаба полковник В. Е. Гарф [4].

      Несмотря на дублирование друг другом своих функций, организационно-мобилизационные подразделения ВГШ и Полевого штаба /287/

      1. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 27. Л. 111 об. – 116.
      2. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 133. Л. 3–4.
      3. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1674. Л. 46–46 об.
      4. Взгляд сквозь время. С. 87.

      РВСР успешно справлялись с задачами по созданию массовой современной армии. Их руководителям приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с организацией деятельности вверенных им органов, а также осуществлять координацию работы местных мобилизационно-организационных структур. Важной задачей, вставшей перед ними, являлось создание приемлемых бытовых условий для работы подчиненных, что вызывалось сосредоточением всех центральных органов военного управления РСФСР в Москве и Московской губернии. Так, руководству управления по организации армии приходилось заниматься поиском жилья для сотрудников в шаговой доступности от его местоположения по адресу Штатный переулок, дом 26 (в районе Пречистенки) [1], снабжением писчебумажными принадлежностями [2], печатными машинками [3] и верхней одеждой, в которой нуждался даже военком управления Е. В. Мочалов [4]. В борьбе за «обустройство быта» управления и подчинявшихся ему организационно-мобилизационных структурных подразделений территориальных военкоматов порой доходило до абсурда: 24 октября Мочалов докладывал во Всероссийское бюро военных комиссаров: «Направляю Вам настоящую анкету, в которой военком [5] указывает, что у них ощущается потребность в юмористических журналах». Комиссару не оставалось ничего другого, как с глубочайшим сарказмом отметить: «В других изданиях, по-видимому, не ощущают. Следует их немного развеселить» [6]. Отсутствие нормальных рабочих и бытовых условий усугублялось перегруженностью работников организационно-мобилизационных органов. Об этом свидетельствовал сам Мочалов, который 28 сентября 1918 г. докладывал комиссару ВГШ: «Работая ежедневно 12–16 часов в сутки, а весьма часто и более, я все-таки не в состоянии физически успевать в полной мере выполнять всей работы, лежащей на мне» [7]. /284/

      1. См.: РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 298, 301–301 об., 306–307.
      2. Там же. Л. 147.
      3. Там же. Л. 313.
      4. Там же. Л. 305.
      5. Видимо, имелся в виду военный комиссар одного из территориальных военкоматов.
      6. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 273.
      7. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 49. Л. 43.

      Важнейшей задачей, которую решали организационно-мобилизационные структуры РККА в 1918–1920 гг., стало развертывание многочисленных сухопутных войск. Приказом ВВС № 37 от 5 мая 1918 г. предписывалось начать переформирование войск завесы – созданных в марте полурегулярных частей прикрытия западных границ Советской Республики от возможного вторжения австро-германских войск, в полноценные пехотные дивизии [1]. 31 мая в соответствии с мартовским планом развития РККА этот приказ был уточнен ВВС, который постановил развернуть 28 внеочередных пехотных дивизий, из которых 21 формировали войска завесы, а еще семь – военные округа [2]. Летом 1918 г. предложенная схема развертывания РККА была уточнена управлением по организации армии ВГШ, который с одобрения ВВС приступил к формированию 58 пехотных и трех кавалерийских дивизий [3].

      С целью искоренения всех недостатков в организационной работе к 11 сентября 1918 г. мобилизационный отдел управления по организации армии подготовил подробные «Указания по формированию войск», подписанные П. П. Лебедевым. Они строго регламентировали деятельность местных военных комиссариатов в этой области и устанавливали порядок предоставления отчетности о ходе работ по формированию во Всероглавштаб [4].

      Благодаря деятельности сотрудников управления по организации армии количество соединений Красной армии в годы Гражданской войны неуклонно возрастало: если в октябре 1918 г. красные могли выставить 30 боеготовых стрелковых дивизий [5], то в сентябре 1919 г. – уже 62. В начале 1919 г. имелись только три кавалерийские дивизии, а в конце 1920 г. – уже 22 [6]. Рост числа соединений позволил перейти к формированию оперативных и оперативно-стратегических объединений – армий и фронтов. Всего в ходе Гражданской войны было образовано /285/

      1. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Л. 44. Л. 49–50.
      2. Там же. Л. 154–154 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 333. Л. 3–4 об.
      4. Там же. Л. 11–14.
      5. 11 октября 1918 г. пехотные части и соединения была переименованы в стрелковые.
      6. Ганин А. В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 406.

      12 фронтов, 22 общевойсковые и две конные армии, из них на различных фронтах одновременно действовали от 9–10 до 15–18 армий.

      Переход к массовой армии, комплектующейся на основании всеобщей воинской обязанности, потребовал от организационно-мобилизационных структур РККА пересмотра штатов частей и соединений. Преследуя цель создания сильных стрелковых бригад, способных вести самостоятельные боевые действия, сотрудники управления по организации армии ВГШ осенью 1918 г. разработали новые штаты стрелковой дивизии, призванные заменить апрельско-майские штаты. В бригаде намечалось иметь вместо двух три стрелковых полка, саперную роту, роту связи, перевязочный пункт, военно-санитарный транспорт, продовольственный транспорт и полевой продовольственный склад. Увеличивалось и управление бригады, которое вместо 13 человек должно было состоять из 153. На время боя из дивизии бригаде придавались артиллерия, кавалерия, инженерные войска, средства связи и тыловые учреждения. Таким образом, бригада превращалась в общевойсковое соединение, включающее все рода войск. Одна стрелковая дивизия должна была состоять из трех бригад. По проекту ВГШ дивизия насчитывала 57 659 человек, из них 17 503 штыка и шашки (кавалерия сводилась в дивизион), 470 пулеметов, 116 орудий, сведенных в девять артиллерийских дивизионов и одну отдельную конно-артиллерийскую батарею, и 21 642 лошади. В дивизию входили также инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения обслуживания. По численности и огневой мощи она должна была превзойти армейский корпус дореволюционной армии. Новые штаты стрелковой дивизии были введены приказом РВСР № 220/34 от 13 ноября 1918 г. [1]

      Стрелковая дивизия по новым штатам оказалась чрезвычайно громоздкой и тяжеловесной. Основным недостатком новой организации стало резкое увеличение небоевого состава в дивизии –соотношение бойцов и нестроевых по штату № 220/34 составляло 1 : 2,29. Она не отвечала экономическим возможностям страны и маневренному характеру Гражданской войны. Поэтому хотя формирование дивизий и проходило по штату № 220/34, фактически ни в 1918 г., ни в последую-/286/

      1. См. подробнее: Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 338–342.

      щие годы ни одна из дивизий Красной армии не имела установленной приказом численности личного состава и вооружения. Так, например, на Западном и Юго-Западном фронтах в апреле 1919 г. численность стрелковых дивизий колебалась от 7–8 тыс., как исключение, до 25–30 тыс. человек [1].

      С целью повышения маневренности, ударной и огневой мощи стрелковой дивизии ее штатная численность к 1920 г. была сокращена до 36 263 человек, а 22 июня 1919 г. приказом РВСР в состав дивизии введен кавполк. В 1921 г. были введены оперативно-тактические соединения – стрелковые корпуса, а годом позже ликвидировано бригадное звено в дивизиях [2].

      Вслед за штатами стрелковой дивизии управление по организации армии ВГШ разработало штаты управления кавалерийской дивизии (две кавбригады, конно-артиллерийские дивизион и батарея) и кавалерийского полка (четыре эскадрона), которые был утверждены приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г. Общая численность кавдивизии по штату, введенному приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г., составляла 9451 человек (4125 шашек), 21 пулемет и 12 орудий. 10 марта 1919 г. приказом РВСР введен новый штат кавдивизии, которая стала включать две бригады двухполкового состава, четырехбатарейный конно-артиллерийский дивизион, а вместо отдельной батареи – эскадрон связи, конно-саперный эскадрон и др. [3] В среднем в кавдивизии насчитывалось по 3500–4500 шашек, 200 пулеметов, 12 орудий и 3000–6000 лошадей.

      Другим важным направлением деятельности организационно-мобилизационных органов Красной армии стала подготовка и проведение мобилизаций населения и комплектование войск.

      Уже после объявления первой мобилизации в РККА рабочих и крестьян 51 уезда РСФСР, 14 июня 1918 г. Наркомвоен ввел в действие «Наставление о порядке приема на военную службу рабочих и крестьян некоторых уездов Приволжского, Приуральского и Западно-Сибирского военных округов, подлежащих призыву на основании декрета СНК от 12 июня 1918 г.», ставшее основным документом об обязательной /287/

      1. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 295.
      2. Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924–1925 гг.). М., 1958. С. 183.
      3. Советские Вооруженные Силы. История строительства. М., 1978. С. 97.

      военной службе в годы Гражданской войны [1]. Это наставление являлось плодом кропотливой работы сотрудников мобилизационного отдела управления по организации армии. С учетом опыта первой мобилизации председатель РВСР Л. Д. Троцкий подписал 30 сентября 1918 г. «Соображения о призыве 20-летних в РККА», развивавшее основные положения «Наставления…» и также составленное П. П. Лебедевым и его сотрудниками [2].

      В условиях перехода к призыву мобилизационный отдел, а впоследствии мобилизационное управление, видел своей основной задачей контроль и координацию деятельности территориальных военкоматов. В циркулярном письме от 22 июля 1918 г. П. П. Лебедев потребовал от них, чтобы «все губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам были обеспечены достаточным кадром соответственных работников, которые в свою очередь должны быть вполне ознакомлены с лежащими на них обязанностями по выполнению предстоящего призыва; без соблюдения этих условий не может быть с успехом выполнена мобилизация. Кроме того, необходимо заранее озаботиться оборудованием сборных пунктов и обеспечением продовольствием призываемых. Неисполнение этого может вызвать сильное неудовольствие среди призываемых и повести к нежелательны осложнениям всего хода мобилизации.

      Сверх того, подлежащим военно-окружным комиссариатам и военным руководителям участков со своей стороны надлежит, в предвидении предстоящего призыва, озаботиться принятием всех необходимых мер по формированию кадров указанных выше дивизий (шесть пехотных дивизий. – Прим. авт.), дабы принимаемые на службу рабочие без промедления были распределены между частями войск и в последних сразу попали в условия достаточно организованной части» [3]. Контроль за ходом мобилизации в губернских и уездных военкоматах осуществлялся при помощи командируемых туда сотрудников [4]. Деятельность Лебедева и его работников привела к тому, что уже к 1 декабря 1918 г. в шести европейских военных округах удалось мобилизовать 123 367 бывших унтер-офицеров, 450 140 рабочих и крестьян, 9250 моряков [5]. /288/

      1. См.: РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 20. Л. 1–12 об.
      2. Там же. Л. 31–31 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 379. Л. 4 об.
      4. Там же. Л. 5.
      5. Там же. Л. 350.

      Благодаря хорошо отлаженной сотрудниками управления мобилизационной работе РККА в годы Гражданской войны не испытывала недостатка в укомплектованиях. Согласно «Отчету о деятельности мобилизационного управления ВГШ с 25 октября 1917 г. по 5 августа 1920 г.» в наиболее напряженный период военных действий – с 15 мая по 1 октября 1919 г. в действующую армию было направлено 585 тыс. пополнений, или в среднем около 130 тыс. человек в месяц [1]. Подготовка пополнений осуществлялась в запасных частях, за формирование которых также отвечало мобилизационное управление – к августу 1920 г. в ведении ВГШ находились шесть запасных полков и 149 запасных батальонов, насчитывавших около 250 тыс. человек [2]. Еще 53 батальона числились во фронтовом подчинении (данные на 6 августа 1919 г.) [3]. Всего за полтора года, с 11 сентября 1918 по 26 июня 1920 г., были осуществлены 27 обязательных призывов, в ходе которых в армию были мобилизованы 3 866 009 граждан [4].

      Кроме комплектования армии рядовыми бойцами, мобилизационный отдел (управление) осуществлял подготовку и руководство призывом командного состава – бывших генералов, офицеров и военных чиновников старой русской армии, получивших название «военные специалисты». 29 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет СНК о первом призыве в Красную армию военных специалистов, родившихся в 1892–1897 гг. Этот призыв не носил общереспубликанского характера и проводился лишь в Москве, Петрограде, семи губерниях и 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов [5]. 14 ноября 1918 г. было издано постановление РВСР (объявлено в приказе РВСР № 228 от 14 ноября 1918 г.) о призыве на действительную военную службу всех бывших офицеров, не достигших к 1 января 1918 г. 40-летнего возраста, а 23 ноября был издан приказ РВСР № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря на военную службу всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до /289/

      1. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 35. Л. 5. об.
      2. Там же. Л. 9, 11.
      3. Там же. Л. 8 об.
      4. РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 440. Л. 188, 216.
      5. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 107.

      60 лет [1]. Всего через ряды РККА в годы Гражданской войны прошли, по различным данным, от 75 000 до 100 000 бывших генералов, офицеров и военных чиновников [2].

      Важной стороной деятельности организационно-мобилизационных органов РККА стало комплектование войск конским составом. До февраля 1919 г. лошади приобретались военными округами у населения самостоятельно – всего было закуплено 233 тыс. лошадей. После февраля 1919 г. было решено перейти к централизованной мобилизации конского состава, сочетая ее с добровольной покупкой. Это дало армии еще 277,5 тыс. лошадей (по состоянию на август 1920 г.) [3].

      Наконец, в самом завершении Гражданской войны и в связи с началом демобилизации армии Штаб РККА приступил к разработке первого мобилизационного плана на случай новой войны. Начало этому было положено в сентябре 1922 г. [4] Тяжелое социально-экономическое состояние страны неизбежно влияло на советское мобилизационное планирование, поэтому первые мобпланы СССР не были обеспечены людскими и материальными ресурсами. По разработанному мобилизационному расписанию предполагалось развернуть в случае войны 58 стрелковых дивизий в дополнение к 49 существовавшим в мирное время [5]. Численность армии военного времени достигала 3626 тыс. человек [6].

      В силу невыполнимости первого мобилизационного плана, после завершения его разработки в августе 1923 г., было решено подготовить сокращенные варианты перевода вооруженных сил на военное положение, по которым ряд частей и соединений выступали в поход со значительным некомплектом личного состава7. Они получили наименования «Вариант Б» (численность отмобилизованной армии – 2000 тыс. человек), «Вариант Б1» (2095 тыс. человек) и «Вариант Б2» (2517 тыс. человек). Полному развертыванию присвоили наименование

      1. Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 61–62.
      2. Там же. С. 70–71.
      3. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 5. Л. 25–27.
      4. Там же. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1238. Л. 2.
      5. Там же. Д. 1273. Л. 337.
      6. Там же. Д. 1292. Л. 217.
      7. Там же. Л. 1.

      «Вариант А» [1]. Но и эти паллиативные варианты мобилизационного расписания тоже оказались невыполнимыми на практике. Необеспеченность советских мобилизационных планов людскими и материальными ресурсами и стремление разрабатывать их «на перспективу», в отличие от часто оперировавших устаревшими данными мобрасписаний царской России, не удалось преодолеть вплоть до Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

      Несмотря на огромные трудности, новизну встававших задач, необходимость их выполнения в кратчайшие сроки, организационно-мобилизационными органами в 1918–1920 гг. были в основном успешно решены такие крупные проблемы, как разработка структур и штатов центральных и местных органов военного управления; разработка типовых штатов штабов, соединений, воинских частей и военных учреждений; осуществление непрерывного пополнения армии личным составом и создание массовой армии [2]. Во многом благодаря деятельности организационно-мобилизационных структур РККА к концу Гражданской войны вооруженные силы Советской Республики представляли собой могучую регулярную военную организацию. В своем составе РККА имела все рода войск: пехоту, конницу, артиллерию, технические войска. К 1 января 1921 г. пехота Красной армии состояла из 85 стрелковых дивизий и 39 отдельных стрелковых бригад. В кавалерии насчитывалось 27 кавалерийских дивизий и семь отдельных кавалерийских бригад. Артиллерия состояла из 464 артиллерийских дивизионов. Всего по переписи РККА, состоявшейся 28 августа 1920 г., в ней числилось 2 892 066 человек [3].

      Поставленная на должную высоту организационно-мобилизационная работа в Красной армии стала залогом победы Советской Республики в Гражданской войне 1917–1922 гг. Противники большевиков из Белого лагеря не смогли создать сопоставимую с советской систему организационно-мобилизационных органов и наладить их функционирование.

      1. Там же. Л. 217.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 9.
      3. Асташов А. Б. Социальный состав Красной армии и Флота по переписи 1920 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки»: Историография, источниковедение, методы исторического исследования. 2010. № 7 (50)/10. С. 111.

      В годы Гражданской войны были заложены основы организационно-мобилизационного аппарата вооруженных сил Советского государства, которому предстояло подготовить Красную армию к еще более тяжелым испытаниям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Немаловажно, что строительство этих органов осуществлялось на прочной базе, доставшейся в наследство Советской России от старой армии. Также в этом периоде впервые проявились и негативные черты организационно-мобилизационной работы в РККА – существование параллельных управленческих структур и подготовка заведомо необеспеченной ресурсами мобилизации. /292/

      Гражданская война в России (1918–1922 гг.) / отв. ред. Л. С. Белоусов, С. В. Девятов. – СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
    • Грищенко А.Н. «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
      By Военкомуезд
      «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году

      А. Н. Грищенко (Новочеркасск Ростовской области)

      В мае 2020 года исполнилось 100 лет со дня расстрела Бориса Мокеевича Думенко - одного из организаторов краснопартизанских отрядов на Дону, создателя и руководителя кавалерийских частей и соединений Красной армии в 1918 - 1920 годах. Личность красного командира не является центральной темой изучения современными специалистами по истории гражданской войны, во всяком случае, о нем написано и опубликовано меньше, нежели о руководителях и участниках «белого» движения. В связи с этим автор попытался проследить траекторию жизненного пути Б. М. Думенко, изучить обстоятельства суда над ним и его соратниками, поводом для ареста которых послужило убийство комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе.

      В посвященном личности красного комкора сборнике воспоминаний и документов сообщается, что «Борис Мокеевич Думенко родился 15 августа 1888 г. в степном хуторе Казачий Хомутец Веселовского района Ростовской области, в семье безземельного крестьянина-иногороднего» [1]. Однако в изученной автором «Метрической книге Успенской церкви хутора Веселый станицы Багаевская о рождении, бракосочетании и смерти за 1888 год» под номером 115 имеется запись о крещении младенца по имени Борис, рожденного 23 июля (ст. ст.) и крещенного 24 июля 1888 г. О родителях младенца сообщается: «Харьковской губернии Ахтырского уезда (название волости не читается, похоже на «Кожеровской», но такой волости в Ахтырском уезде не было - авт.) /204/ волости крестьянин Мокий Анисимович Дума и законная жена его Татьяна Павлова, оба православные». Восприемниками крещаемого были: «Кузнецовской волости крестьянин Кирилл Павлов Опаренко и дочь крестьянина девица Екатерина Анисимова Дума» [2]. Фамилия Дума со временем стала Думенко, видимо, как производное - «думенки, т. е. дети Думы». Но речь идет именно о родителях Б. М. Думенко. Семья иногороднего крестьянина Мокия Думы была многодетной: сын Борис и дочь Ирина (Арина), двойняшки Илларион и Полина. Жена Мокия умерла в результате тяжелых родов, дети росли с мачехой. Младший брат Илларион впоследствии служил в красноармейском полку под началом брата. Борис Думенко с малых лет пас скот, работал у коннозаводчика Королькова в Сальском округе. Окончил приходское училище.

      Борис Думенко рано женился, его жена казачка Марфа Петровна Думенко (7-1918) была арестована вместе с дочерью Марией, отцом и мачехой Б.М. Думенко летом 1918 г. и заключена в тюрьму в станице Каменской. Дома Думенко и его отца в хуторе Казачий Хомутец были сожжены. От Марфы Петровны требовали написать письмо мужу с просьбой обменять семью на плененных его отрядом офицеров. Ничего не добившись, красновские казаки зарубили беременную жену Думенко, после чего он прибавил в название руководимого им полка слово «карательный». Вторая жена Анастасия Александровна Думенко надолго пережила супруга.

      В 1908 г. Б. М. Думенко начал действительную службу, в 1911 - 1912 гг. служил в Одессе, где закончил унтер-офицерскую команду. В 1912 - 1914 гг. служил в составе 9-й конной артиллерийской батареи. Участник Первой мировой войны, имел звание вахмистра, был награжден Георгиевскими наградами.

      В декабре 1917 г. Б. М. Думенко демобилизовался и вернулся домой. Он пользовался авторитетом среди односельчан и поддержал большевиков. Весной 1918 г. в хуторе Веселый создал и возглавил партизанский отряд из крестьян и казаков, выступавших против войскового атамана П. Н. Краснова. Отряд получил название 1-й Донской отряд по борьбе с контрреволюцией. Сподвижниками Думенко в 1918 - 1920 гг. были его подчиненные и сослуживцы С. М. Буденный, Г. С. Маслаков, братья И. П. и Н. П. Колесовы, К. Ф. Булаткин, Г. К. Шевкоплясов, Д.П. Жлоба, О. И. Городовиков.

      Любопытную характеристику личности Думенко представил в июле 1919 года в ростовском журнале «Донская волна» бежавший из «красного» Царицына белогвардейский агент полковник А. Л. Носович [3]. Публиковавшийся под псевдонимом А. Черноморцев в рубрике «Вожди красных» Носович привел яркие оценки тех лиц, с которыми ему /205/ довелось работать в Царицыне: Егорова, Думенко, Жлобы и Гая. Назвав Думенко бывшим вахмистром кавалерийского эскадрона, автор отметил: «резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости, и, зачастую, привычные для Думенко - старого вахмистра основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав».

      Носовичу довелось слушать выступления Думенко на митингах и различных совещаниях, и он отметил отсутствие ораторских способностей и крайне невыразительную речь красного командира, но при этом научившийся не только командовать, но и подчиняться Думенко готов был выполнить поставленный перед ним приказ вышестоящего командования, что и являлось залогом его военных успехов. Носович констатировал, что «Думенко в среде большевистских вождей - далеко незаурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению» [4].

      В июле 1920 года в Турции увидела свет брошюра под названием «Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне». Ее автором был выпускник Николаевской академии Генерального штаба, начальник штаба 4-го Донского корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова во время конного рейда по тылам Южного фронта красных в августе - сентябре 1919 года, в феврале 1919 - марте 1920 года начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А. К. Кельчевский. В условиях войны Советской России с Польшей автор брошюры счел нужным поделиться с «военной читающей публикой» сведениями о том, в чем заключался секрет военных успехов 1-й Конной армии. Обобщая стратегию и тактику ведения войны с красной конницей, А. К. Кельчевский признал, что «вахмистр Думенко и его ученик рядовой Буденный два крупных самородка. Они не только поняли сущность и психологию конного боя, но они внесли некоторые и притом существенные поправки в приемы и способы ведения этого боя» [5]. Безусловное признание военного таланта со стороны бывшего противника свидетельствовало о вкладе руководимых Б. М. Думенко и С. М. Буденным кавалерийских соединений в разгром Донской армии.

      В рядах Красной армии Думенко стремительно прошел путь от командира партизанского отряда до командира кавалерийского корпуса. /206/ В конце мая 1918 г. действовавший в Сальском округе отряд Думенко численностью в 700 штыков при 2 орудиях и 5 пулеметах вошел в состав Южной колонны советских войск. В приказе №1 Революционных войск Южной колонны от 4 июня 1918 г. сообщалось о формировании 3-го Сводного крестьянского социалистического полка и о назначении Думенко командиром 2-го батальона. И июня 1918 г. на основании приказа №15 командира 3-го сводного полка Г. К. Шевкоплясова Думенко начал формировать из партизанских отрядов 1 кавалерийский эскадрон. По приказу №2 начальника 1-й сводной дивизии революционных войск 3-й колонны Северного Кавказа И.И. Болоцкого от 25 июня 1918 г. Думенко сформировал и возглавил кавалерийский дивизион в составе 3-го крестьянско-казачьего социалистического полка. 10 июля 1918 г. Думенко сформировал 1-й Донской крестьянский социалистический карательный кавалерийский полк [6]. В августе 1918 г. полк Думенко участвовал в обороне Царицына от Донской армии П. Н. Краснова.

      24 сентября 1918 г. по приказу Военного совета СКВО №97 1-й крестьянский социалистический карательный полк был преобразован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду Южного фронта и награжден Почетным Красным Знаменем ВЦИК. Помощником комбрига Думенко был назначен С. М. Буденный. 10 ноября 1918 г. кавалерийская бригада Думенко прорвала оборону белых войск и наголову разгромила 46-й и 2-й Волжский пехотные полки противника под станицей Гнилоаксайской и станцией Аксай в районе Абганерово. В Царицын были отправлены несколько вагонов пленных, трофеи бригады: 2 орудия, 11 пулеметов, 2 тысячи винтовок, свыше 100 повозок с 300 тысячами патронов и свыше 1500 снарядов. Более 300 человек белых погибло, свыше 700 попало в плен. За этот бой командование 10-й армии Южного фронта 27 ноября 1918 г. ходатайствовало перед РВСР о награждении Думенко и Буденного орденом Красного Знамени. Думенко был награжден Почетным революционным оружием - шашкой Златоустовской стали с гравировкой: «Храброму командиру Думенко за Гнилоаксайскую». 28 ноября 1918 г. по приказу №62 по 10-й армии Южного фронта путем объединения кавалерии 1-й Стальной дивизии Д. П. Жлобы и 1-й кавалерийской бригады Думенко была сформирована Сводная кавалерийская дивизия 10-й армии во главе с Думенко. За время войны Думенко дважды был награжден золотыми часами [7].

      2 марта 1919 г. за боевые заслуги начальник особой кавалерийской дивизии 10-й армии Южного фронта Думенко вместе с командирами бригад Буденным и Булаткиным, командиром кавалерийского полка Маслаковым был награжден орденом Красного Знамени (приказ РВСР №26) [8]. В приказе отмечалась выдающаяся роль дивизии Думенко в обороне Царицына: был совершен 400-верстный рейд по тылам белых, /207/ в результате которого разбиты 23 полка противника, из них 4 пеших полностью взяты в плен, захвачены 48 орудий, более 100 пулеметов и другое военное имущество. В итоге 10-я армия перешла в наступление и очистила от белых территорию до реки Дон и Владикавказской железной дороги. Вероятно, именно с момента награждения Б. М. Думенко орденом Красного Знамени начала формироваться его слава «первой шашки Республики». По одним данным, так его назвал в момент награждения наркомвоенмор и председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, но чаще эти слова приписывают будущему маршалу, а в первой половине 1919 года командующему 10-й армией Южного фронта А. И. Егорову. Но как бы то ни было, в этих словах содержалось признание несомненных военных заслуг Б. М. Думенко и возглавляемой им дивизии.

      24 марта 1919 г. начдив Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части. По предложению Думенко 4-я и новосозданная 6-я Ставропольская кавалерийская дивизия были сведены в отдельный конный корпус [9].

      В апреле - мае 1919 г. корпус Думенко воевал с белогвардейскими частями на Маныче, реке Сал в районе станицы Великокняжеской. Успехи возглавляемой Думенко дивизии в боях с Донской армией были замечены и оценены руководством страны. 4 апреля 1919 года председатель Совнаркома В. И. Ленин направил в Царицын командующему 10-й армией А. И. Егорову и в копии в Великокняжескую начальнику дивизии Думенко телеграмму: «Передайте мой привет герою 10 армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских контрреволюционеров будет доведено до конца» [10].

      25 мая 1919 г. в районе хутора Плетнева Думенко был тяжело ранен и надолго выбыл из строя. В командование корпусом вступил С. М. Буденный. В июне - июле 1919 г. Думенко находился на излечении в Саратовской госпитальной хирургической клинике, где его оперировал известный хирург профессор С. И. Спасокукоцкий. У Думенко было удалено правое легкое и три ребра, плохо действовала рука. Согласно медицинскому заключению, для восстановления полной трудоспособности ему требовалось не менее двух лет.

      В начале сентября 1919 г. Думенко вернулся к месту службы. 14 сентября 1919 г. по приказу командующего 10-й армией Л. Л. Клюева Думенко было поручено сформировать Конно-Сводный корпус 10-й армии Южного фронта на базе кавбригады Жлобы и кавбригад 37-й и 38-й дивизий. 19 декабря 1919 г. Думенко вступил в РКП(б), партийный билет №1119.

      Осенью - зимой 1919 г. корпус, с 13 декабря 1919 г. по 22 февраля 1920 г. находившийся в оперативном подчинении 9-й армии Юго-/208/-Восточного (с 16 января 1920 г. - Кавказского) фронта, громил белогвардейские Донские корпуса, вышел в район Павловска - Богучара, продвинулся на юг и захватил Миллерово, Лихую, Александровск-Грушевск (Шахты). Наконец, 7 января 1920 г. корпус взял столицу белого казачества Новочеркасск. В январе - феврале 1920 года конный корпус Думенко вел тяжелые бои с частями Донской армии в районе реки Маныч. По причине несогласованности действий между командованием Конно-Сводного корпуса 9-й армии и 1-й Конной армии, понесенных потерь и гибели артиллерии, красной кавалерий не удалось с ходу форсировать Маныч и довершить разгром противника.

      Гибель Б. М. Думенко и его соратников связана с убийством комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе. Составить представление о царивших в конном корпусе Думенко настроениях и обстоятельствах гибели комиссара можно из очерка члена РВС Юго-Восточного (с января 1920 года - Кавказского) фронта И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко». Впервые этот очерк был опубликован в 1923 году в брошюре И. Т. Смилги «Военные очерки». Автор отдает должное Думенко как кавалерийскому военачальнику, признает его неоспоримые военные заслуги: «Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной Армии. В первый период его деятельности, в 18-м и начале 19-го года, у него имеются несомненные крупные заслуги в борьбе Красной Армии против Деникина. Несмотря на полное отсутствие военного образования (он был не то рядовым, не то вахмистром), Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций был удачным и победоносным. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. Думенко был на месте во главе небольших конных групп, примерно дивизии. Попытка поставить его во главе конного корпуса кончилась неудачей. Корпусное соединение оказалось для его способностей чрезмерным. Его последний поход от Хопра до Новочеркасска ничего интересного в смысле ведения операций большими кавалерийскими массами не представляет». По мнению Смилги, по своей «идеологии» Думенко относился к «плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных». Назвав Григорьева «разбойником чистой воды», Смилга полагал, что Думенко выказал все данные стать таким же разбойником, а из четырех названным лиц «Думенко был, бесспорно, самым глупым и неразвитым». По свидетельству И. Т. Смилги, штаб Юго-Восточного фронта «имел массу неприятностей» со стороны конного корпуса Б. М. Думенко из-за его ложных донесений, прямого неисполнения приказов, отсутствия необходимой отчетности и должного порядка в ведении корпусного хозяйства. В штабе фронта имелись сведения, что растущая слава Буденного как военачальника дей-/209/-ствовала на Думенко «разлагающе». Автор очерка отметил, что поступавшие в штаб 9-й армии, которому непосредственно подчинялся конный корпус Думенко, донесения свидетельствовали о «полном разложении штаба корпуса, о пьянстве, антисемитизме, насилиях над женщинами, убийствах и т. д. и т. п.». Мероприятия Кавказского фронта и 9-й армии по внедрению строгого порядка и дисциплины в корпусе были негативно восприняты комкором, который, по мнению Смилги, чувствовал, что партизанским нравам и привычкам наступает конец [11].

      Примеры «партизанщины» в конном корпусе Думенко приводил хорошо знавший Думенко С. М. Буденный, в 1918 - 1919 годах бывший его заместителем в различных кавалерийских частях и соединениях. В своих мемуарах он описал случай, имевший место в первых числах февраля 1920 года. Бойцы сторожевого охранения 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии ночью обнаружили раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося к хутору Федулову. Раненого доставили в полевой штаб Конармии и доложили об этом С. М. Буденному и К. Е. Ворошилову. Им оказался коммунист Кравцов, служивший в Конармии и недавно назначенный начальником связи в конный корпус Думенко.

      По рассказу Кравцова, в корпусе Думенко тайно действовала какая-то банда: «хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче». Кравцов, едва прибыв в корпус и не успев войти в курс дела, ночью был схвачен и вместе с другими коммунистами уведен на Маныч. Убийцы долго водили жертв по льду Маныча, разыскивая прорубь, но по причине снегопада прорубь занесло, и найти ее не удалось. Тогда убийцы раздели коммунистов до нижнего белья, дали по ним залп и, сочтя всех убитыми, ушли. Кравцов получил три пулевых ранения и случайно остался жив. «Среди погибших от рук бандитов - комиссар корпуса Миколадзе», - сообщил Кравцов. Он также добавил, что штаб корпуса Думенко укомплектован бывшими офицерами, - либо бывшими пленными, либо присланными из главного штаба Красной армии, «и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждет для этого подходящего момента». Буденный сообщает, что было принято решение о немедленном аресте Думенко, и утром следующего дня с отрядом в 50 конармейцев с двумя пулеметными тачанками он отправился в хутор Верхне-Соленый для ареста штаба конного корпуса. Но штаб корпуса переехал в станицу Константиновскую 1-го Донского округа, и арестовать Думенко и его соратников Буденный не смог. По возвращении обратно штабом Конармии была послано донесение Реввоенсовету Кавказского фронта о предательстве в корпусе Думенко. «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле», - заключает рассказ о Думенко Буденный [12]. /210/

      После реабилитации Ф. К. Миронова в 1960 году и Б. М. Думенко в 1964 году увидели свет статьи, очерки и художественные произведения историков и литераторов об их участии в гражданской войне [13], авторы которых, по мнению С. М. Буденного, «стремятся представить их советской общественности только в розовом свете, как безупречных борцов за Советскую власть», пытаются во чтобы то ни стало «обелить и возвеличить Миронова и Думенко» [14]. Признавая, что «Думенко нельзя было отказать ни в личной храбрости, ни в знании военного дела» и отмечая его несомненные военные заслуги, С. М. Буденный вместе с тем констатировал, что Думенко, как и Миронов, многими своими действиями «выражал политические колебания и неустойчивость средних слоев крестьянства. Из-за своей политической незрелости он нередко допускал серьезные политические ошибки». Это выражалось в частом игнорировании Думенко приказов вышестоящего командования, открытом выступлении с подстрекательскими заявлениями против коммунистической партии, незаконных реквизициях, попустительстве и поощрении антисемитизма, грабежей, пьянства и насилия. По свидетельству С. М. Буденного, Б. М. Думенко не терпел присутствия в войсках комиссаров, всячески препятствовал проведению с красноармейцами партийно-политической работы, восстанавливал против военных комиссаров «политически отсталую часть бойцов».

      Автор статьи в подтверждение своих заявлений привел почерпнутые из архива Советской армии и архива Октябрьской революции выдержки из донесений армейских политработников с описаниями настроений и порядков в руководимых Б. М. Думенко кавалерийских частях. Так, исполнявший обязанности политкомиссара Сводной кавалерийской дивизии С. Питашко 29 декабря 1918 года сообщал политотделу 10-й армии, что разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были учинить расправу с политкомиссарами, но насилие было предотвращено. Политический комиссар 1-й Сводной кавалерийской дивизии В. Новицкий 14 марта 1919 года докладывал /212/ Думенко в командование дивизий она стала неузнаваемой. «Начались грабежи по всему пути следования. Причина их - начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как-то: золото, серебро и другие более ценные вещи... У начдива пять подвод, в том числе два экипажа, груженные разными вещами, конечно, реквизированными... В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов арестует и расстреляет. На заданный мной вопрос: «Желает ли он признать за политкомами те директивы, которые им даны Реввоенсоветом армии», начдив самым категорическим образом ответил, что не признает». В дальнейшем подобное поведение кавалеристов Думенко только усилилось. С. М. Буденный сообщает, что осенью 1919 года переход Сводного конного корпуса из Калача к Новочеркасску сопровождался грабежами и насилием. Особенно широкий размах они приняли при освобождении Новочеркасска в январе 1920 года. Причем Думенко не только не считал нужным бороться с этими случаями, но препятствовал арестам грабителей и сам дебоширил. О царившем в корпусе Думенко неблагополучии было хорошо известно в армии. Прибывший для наведения порядка в Новочеркасск член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, ознакомившись на месте с обстановкой сообщал: «Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки... Считаю необходимым немедленно арестовать его...».

      По свидетельству С. М. Буденного, далеко не все подчиненные Б. М. Думенко командиры принимали создавшийся в корпусе порядок. Против подобного поведения комкора и сотрудников его штаба выступали два из трех командиров бригад (М. Ф. Лысенко и Д. П. Жлоба), все бригадные комиссары, политкомы полков, начальники политического /213/ и особого отделов конного корпуса, военкомы соседних стрелковых соединений. Прибывший в январе 1920 года на должность военного комиссара корпуса В. Н. Микеладзе сообщал в реввоенсовет 9-й армии: «Положение политработников угрожающее, грозят покончить с ними». В корпусе совершались покушения на жизнь комиссаров. Относительно убийства В. Н. Микеладзе С. М. Буденный сообщает, что тот был зверски убит недалеко от штаба корпуса через восемь дней после объявления в приказе о его назначении комиссаром, причем Б. М. Думенко четыре дня не интересовался судьбой комиссара, а подозревавшийся в его убийстве красноармеец Салин бежал при загадочных обстоятельствах. Подобное поведение Б. М. Думенко и царившие в конном корпусе порядки не могли не вызывать обеспокоенность реввоенсоветов и командования 9-й армии и Кавказского фронта. Командование фронта приняло решение о снятии Б. М. Думенко с должности командующего конным корпусом, о чем Г. К. Орджоникидзе 17 февраля 1920 года сообщал В. И. Ленину [15].

      Многое из написанного С. М. Буденным о личности Б. М. Думенко и ситуации в Сводном конном корпусе находит документальное подтверждение. В очерке И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко» приведены копии различных документов о положении дел в корпусе Думенко. Собственно, член РВС Кавказского фронта И. Т. Смилга сыграл ключевую роль в аресте Б. М. Думенко и его ближайших соратников в феврале 1920 года. Основанием для ареста этих лиц стал направленный в РВС Кавказского фронта доклад члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова от 15 февраля 1920 года о положении дел в Сводном конном корпусе. Автор доклада сообщал, что 12 января 1920 года его, А. Г. Белобородова, вызвал к прямому проводу находившийся в Новочеркасске член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, сообщивший, что Думенко «ведет себя вызывающе, по-махновски, под угрозой разгона местной Советской организации требует вина, не признает Реввоенсовета и т. д.». Анисимов предложил немедленно арестовать Думенко, опасаясь, что в результате промедления можно ожидать его вооруженного выступления. То же самое 11 января Анисимов сообщал в телеграмме в РВС Юго-Восточного фронта. Но усилиями частей 21-й дивизии и 1-й партизанской бригады разгул пьянства в Новочеркасске удалось прекратить и «вопрос о ликвидации Думенко утратил несколько свою остроту».

      С целью уяснения командованием Кавказского фронта общей ситуации в конном корпусе А. Г. Белобородов в своем докладе приводит характеристики ближайших соратников комкора Б. М. Думенко и освещает отношения его с подчиненными. Ближайшими сподвижниками Думенко являлись:

      «1. Начоперод Блехерт - бывший офицер, месяца 3-4 тому назад командированный из Москвы. По отзывам всех встречавшихся и знаю-/214/-щих его, личность чрезвычайно подозрительная. По своему умственному развитию стоит выше остальных лиц, окружающих Думенко, и имеет на него безусловное влияние. Блехерта называют вдохновителем всех безобразий и преступлений, творимых штабом корпуса.

      2. Шевкоплясов, бывший начдив-37, посланный 10-й армией на должность комбрига пешей, которую хотел формировать Думенко. Личность малозаметная вообще, но в компании Думенко играет роль выполнителя всех затей Думенко.

      3. Колпаков, состоящий для поручений при комкоре. Грубый и нахальный тип, играющий одинаковую с Шевкоплясовым роль. При приезде т. Микеладзе Колпаков вел себя вызывающе и оскорбил т. Микеладзе (рапорт т. Микеладзе, найденный в бумагах т. Анисимова (Н. А. Анисимов (1892 - 1920), с июля 1919 г. по январь 1920 г. член РВС 9-й армии Юго-Восточного фронта, 24 января 1920 года умер от тифа - авт.), в копии прилагаю. Лист 10).

      4. Наштаб Абрамов. Очень острожный человек, работающий давно в Красной армии, известен некоторым строевым начальникам наших дивизий, характеризующим его как человека надежного. Личность по всем данным слабовольная и подпавшая под влияние остальных.

      5. Носов, комендант штакора. По всем отзывам явно преступный тип: Носова называют виновником покушения на комиссара связи т. Захарова. Носов вел двуличную политику, называя себя коммунистом, пользовался доверием т. Анисимова и, очевидно, передавал Думенко все, что узнавал от т. Анисимова. Весь корпус называет его организатором убийства т. Микеладзе».

      «Вся эта компания во главе с Думенко снискала себе общую ненависть всех политработников корпуса и лучшей части командного состава » - резюмировал А. Г. Белобородов. Отношения между комкором Думенко и командирами 1-й (Д. П. Жлоба) и 3-й (М. Ф. Лысенко) бригад автор доклада назвал натянутыми. После убийства Микеладзе Жлоба заявил, что готов арестовать весь штаб конного корпуса, если получит соответствующее предписание Реввоенсовета, такую же готовность изъявил Лысенко. А. Г. Белобородов сообщал, что штаб конного корпуса не скрывал своего резко негативного отношения к Советской власти. Начальник снабжения корпуса Лебедев передавал, что Думенко вопрошал его: «Неужели ты до сих пор не убедился, что Советская власть - это сволочь?», тому же Лебедеву он говорил, что «За мою голову Деникин дает миллион, а если я перейду к нему, то он даст мне десять миллионов». В заключение доклада А. Г. Белобородов констатировал: «Штаб корпуса является очагом антисемитской агитации в частях корпуса. Ругать жидов и комиссаров и демонстрировать пренебрежение к Советской власти является самым излюбленным занятием штабных». По этой причине он считал совершенно недопустимым /215/ оставлять безнаказанным убийство В. Н. Микеладзе и другие преступления комкора и штаба конного корпуса [16].

      К докладу А. Г. Белобородова в качестве приложений были представлены заключение чрезвычайной следственной комиссии от 10 февраля 1920 года с результатами расследования обстоятельств гибели комиссара В. Н. Микеладзе, копия доклада В. Н. Микеладзе члену РВС 9-й армии Н. А. Анисимову и копия заявления политического комиссара 2-й Горской кавалерийской бригады Пескарева в политотдел конного корпуса.

      Недатированное заявление Пескарева, судя по контексту и содержанию, было написано в декабре 1919 или январе 1920 года. Его автор сообщал, что он три месяца находился во 2-й Горской кавбригаде, жил вместе с полевым штабом бригады и во время частых посещений штаба Думенко, Абрамовым и Блехертом вел с ними беседы на политические темы и очень хорошо уяснил себе «политические физиономии» как сотрудников штаба бригады, так и полевого штаба конного корпуса. По мнению Пескарева, все они, за исключением очень осторожного в выражениях Абрамова, «ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты». Думенко и Блехерт заявляли, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, и что в скором времени «народится» новая партия, под которой они понимали себя, которая «будет бить и Деникина и коммунистов». Пескарев со ссылкой на начальника снабжения 2-й бригады корпуса Кравченко привел следующий эпизод реакции комкора на выговор за неисполнение последним приказа командования Юго-Восточного фронта: Б. М. Думенко сорвал с себя орден Красного Знамени и с ругательством бросил его в угол, сказав при этом: «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров - вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать», - констатировал Пескарев. Он сообщал, что во время стоянки в слободе Дегтево Донской области в плен были взяты две сестры милосердия противника, которых, со слов бывшего командира взвода ординарцев конного корпуса Жорникова, всю ночь насиловала компания Думенко, и которые на следующее утро были расстреляны. Собственно, Жорников был изгнан из корпуса за то, что не смог «угодить их развратным требованиям». Он сообщил, что в упомянутой слободе соратники Думенко искали спрятавшуюся пятнадцатилетнуюю дочь квартирной хозяйки «с целью насилия», но, не найдя ее, изнасиловали молодую женщину - сестру хозяйки [17].

      О царивших в штабе конного корпуса порядках сообщал в середине января 1920 года в РВС 9-й армии и В. Н. Микеладзе. Назначенный политотделом Юго-Восточного фронта и утвержденный политотделом /216/ 9-й армии комиссаром конного корпуса, он прибыл 10 января 1920 года в штаб корпуса и первое, что он увидел, были «две намалеванные кокотки». На вопросы Микеладзе к сотрудникам штаба о местонахождении Думенко, начальника политотдела корпуса Ананьина и просьбу о предоставлении ему ординарца был получен ответ «в самой грубой форме»: ему толком не ответили, ординарца не дали сославшись на их отсутствие, и вообще предложили убраться из штаба. Замечание комиссара об отсутствии при штабе корпуса ординарцев вывело из себя Колпакова, и между ним и Микеладзе произошел примечательный диалог:

      - Колпаков сорвался на крик: «Прошу не указывать! Мы сами знаем, что делаем!»,

      - Микеладзе: «Виноват, но я имею право указывать вам не только как комиссар, но и как коммунист».

      - Колпаков: «Пошел вон отсюда, сволочь!»

      - Микеладзе сообщает, что пытался сохранить хладнокровие: «Послушайте, не забывайте, что кричите на представителя Советской власти».

      - Колпаков: «Наплевать мне на Советскую власть». Присутствовавший при разговоре другой сотрудник штаба крикнул: «Мы не боимся, у нас танки».

      В. Н. Микеладзе ничего не оставалось, как уйти из штаба корпуса. На следующий день начальник политотдела Ананьин сообщил комиссару, что Думенко приказал своим людям «снять с меня “котелок” (т. е. голову), если я вновь приду в штаб». Комиссар не отреагировал на угрозу и вместе с Ананьиным 12 января явился в штаб, но не был принят Думенко, 13 января Микеладзе ответили, что комкора нет. «Не делая никакого вывода, ибо все вполне ясно, довожу это до вашего сведения», - заключал свой доклад комиссар [18].

      А. Г. Белобородов в своем докладе отметил, что комиссару не сразу, но все-таки удалось встретиться с командиром корпуса. Так, 16 января Микеладзе сообщил, что Думенко не допускает его к исполнению своих обязанностей, на что Белобородов предложил комиссару решительно потребовать от комкора допущения комиссара к работе. Вместе с тем, Белобородов отдал директиву всем политработникам корпуса быть наготове и при первом же попытке выступления против власти или открытия фронта противнику «перестрелять, жертвуя собой, всех главарей и зачинщиков». Из разговора с Микеладзе 24 января Белобородов выяснил, что комиссару удалось добиться встречи с Думенко и приступить к работе. Автор доклада привел слова Микеладзе: «Удалось несколько раз серьезно переговорить с комкором. Идет навстречу некоторым моим предложениям, дает на подпись все приказы». Однако Белобородов расценил это лишь как ловкий ход для усыпления бдительности комиссара, чтобы потом можно было его легче «убрать» [19]. /217/

      2 февраля 1920 года комиссар 2-го Сводного конного корпуса 9-й армии Кавказского фронта В. Н. Микеладзе был убит. 4 февраля на основании приказа по войскам 9-й армии № 40/а за подписью командарма-9 А. Степина, члена РВС А. Белобородова и начштаба-9 Алексеева была создана чрезвычайная следственная комиссия в составе политкомиссара 21-й дивизии А. Лиде (председатель), политкомиссара 2-й Горской кавбригады конного корпуса Пескарева, начальника политотдела 36-й дивизии Злауготниса и начальника особого отдела конного корпуса Карташева. Комиссия была наделена широкими правами в организации расследования совершенного убийства: производить допросы всех без исключения лиц, показания которых могли быть важны для дела; проводить обыски, выемки и изучение необходимых документов; арестовывать в интересах следствия необходимых лиц. Приказ давал право комиссии в зависимости от результатов следствия арестовать и направить в штаб армии со следственным материалом непосредственных виновников убийства, а также пособников, подстрекателей и укрывателей для предания их суду [20].

      Уже 10 февраля 1920 года чрезвычайная следственная комиссия представила в РВС 9-й армии заключение об обстоятельствах убийства комиссара В.Н. Микеладзе и предполагаемом убийце. Комиссия установила, что 2 февраля комиссар вместе с полевым штабом конного корпуса прибыл в хутор Манычско-Балабинский. Из штаба корпуса комиссар с личным ординарцем намеревался ехать на сменных лошадях к комбригу-1 Жлобе. Но в штабе корпуса Микеладзе предоставили только одну лошадь, по этой причине ординарец комиссара остался в штабе корпуса дожидаться его возвращения. Следствие установило, что вместе с Микеладзе отправился ординарец штаба корпуса. «Отъехав версты полторы от хут. Манычско-Балабинский по направлению в хут. Солоный (Соленый - авт.), сопровождавший товарища Микеладзе ординарец в балке произвел из браунинга выстрел в голову едущему вместе с ним военкому Микеладзе. ... После преступного выстрела сопровождавший военкома ординарец докончил его жизнь, нанеся собственной Микеладзе шашкой три удара по голове». Комиссия на основании свидетельских показаний пыталась установить личность сопровождавшего Микеладзе лица, который оказался убийцей. Свидетели из полевого штаба конного корпуса во главе с Думенко «отделываются полным незнанием» того, как и с кем поехал Микеладзе, но «определенно отрицают», что его сопровождал ординарец штаба корпуса. По свидетельству же личного ординарца корпусного комиссара Фоменко, Микеладзе в роковой для себя путь отправился именно со штабным ординарцем. Утром 3 февраля Фоменко справлялся в штабе корпуса, не вернулся ли Микеладзе, но получил ответ лично от Думенко, что /218/ военком и посланный с ним ординарец еще не вернулись. Красноармейцы Сухоруков и Коваленко подтвердили, что Микеладзе выехал из штаба корпуса вдвоем с ординарцем на лошади темной масти.

      Показания второй группы свидетелей (ординарец Фоменко, красноармейцы Сухоруков и Коваленко) следственная комиссия посчитала наиболее правдоподобными, основательно полагая невозможным, чтобы никто из сотрудников штаба корпуса не знал и не поинтересовался, как и с кем выехал комиссар Микеладзе, имевший при себе срочный оперативный приказ. Ответ командира корпуса ординарцу Фоменко «определенно и ясно» говорил о том, что Думенко и его штаб не только знали это, но и сами отправили с Микеладзе штабного ординарца. Комиссия полагала, что штаб корпуса сознательно скрывал убийцу, и предлагала искать его и его подстрекателей в штабе корпуса. Собранный комиссией материал о политических настроениях в конном корпусе зафиксировал, что Думенко и его штаб вели борьбу против большевиков и комиссаров и старались путем «гнусной клеветы и грубой демагогии» скомпрометировать их перед красноармейской массой. Комиссия пришла к однозначному выводу: «Комкор Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю и поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу». На основании всего сказанного чрезвычайная следственная комиссия определила, что убийцей комиссара Микеладзе был неизвестный ординарец штаба конного корпуса, а его подстрекателями и прямыми укрывателями являлись комкор Думенко и его штаб, которых предлагалось немедленно арестовать [21].

      Получив от члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова упоминавшийся доклад о положении дел в конном корпусе Думенко в связи с убийством Микеладзе, И. Т. Смилга 18 февраля 1920 года отдал приказ о его аресте, поручив это дело РВС 9-й армии. Приказ требовал «в случае неповиновения и отказа сдаться добровольно, применить вооруженную силу и смести виновников с лица земли». Штаб конного корпуса был арестован командиром 1-й бригады Д. П. Жлобой без единого выстрела [22]. Думенко и сотрудники его штаба были арестованы в ночь с 23 на 24 февраля 1920 года. Командиром конного корпуса был назначен Жлоба, начальником штаба Качалов.

      Началось следствие с допросами обвиняемых и показаниями свидетелей. Одним из первых историков проанализировал судебный процесс над Б. М. Думенко и его соратниками В. Д. Поликарпов. В ответ на письмо С. М. Буденного, опубликованное в феврале 1970 года в /219/ журнале «Вопросы истории КПСС», он подготовил ответное письмо с возражениями маршалу. Датированное 30 марта 1970 года письмо В. Д. Поликарпова сразу опубликовано не было по причинам политико-идеологической конъюнктуры. Как выяснил автор письма, его не «рекомендовали » печатать по указанию K. И. Брежнева, причем генсек лично ознакомился с письмом С. М. Буденного и дал указание напечатать его. У генсека появились серьезные возражения против публикации ответа В. Д. Поликарпова, он заявил: «Кому интересно знать те неточности или ошибки, которые допустил маршал? - поставил он вопрос. - Двум-трем историкам, которые роются в архивах. А массовый читатель прочитал мемуары Буденного, нашел там много интересного, политически правильного, и он получил идейную, патриотическую зарядку. Зачем же его теперь сбивать с толку? От этого будет только вред нашему делу. И потом: вы не подумали, какую эта ваша статья нанесет травму Семену Михайловичу: его возраст, здоровье, заслуги перед Родиной должны удержать и нас и вас от этого. Вот почему ее и не стали печатать» [23]. Ответ В. Д. Поликарпова на письмо С. М. Буденного увидел свет на страницах журнала «Дон» только спустя 18 лет, в ноябре 1988 года, в год, когда на Дону широко отмечалось 100-летие со дня рождения Б. М. Думенко в условиях оживления общественно-политической атмосферы и пересмотра многих стереотипов. Письмо В. Д. Поликарпова было опубликовано с предисловием известного донского историка, доктора исторических наук, профессора Ростовского государственного университета А. И. Козлова [24].

      В. Д. Поликарпов изучил материалы судебно-следственного дела Думенко и его соратников. Он, в частности, разобрал вопрос с пресловутыми «черными тучами», о которых упоминал в своем письме С. М. Буденный, подчеркивая, что под этими словами Думенко подразумевал политработников и коммунистов. Подробности этого разговора командарм 1-й Конной собственноручно изложил 29 марта 1920 года по предложению следователя военного трибунала Кавказского фронта Тегелешкина. В.Д. Поликарпов установил, что Думенко действительно говорил с Буденным о «черных тучах», под которыми подразумевал недобитого противника, и именно так его первоначально понял Буденный. Из показаний членов РВС 1-й Конной К. Е. Ворошилова и Е. А. Щаденко явствует, что они слова Думенко истолковали как готовность комкора выступить против власти и склонить к этому Буденного. Расценив именно так слова о «черных тучах», они оба «старались навести на мысль» Буденного о готовности Думенко к мятежу против власти. После ареста Думенко и Буденный фразу о «черных тучах» истолковывал именно в таком контексте. По мнению В. Д. Поликарпова, в вынесении приговора Думенко показания Буденного, Ворошилова и Щаденко /220/ сыграли немалую роль. Обвинение представляли член РВС 9-й армии А. Г. Белобородов и заместитель председателя РВТ Кавказского фронта Колбановский. На стороне защиты выступал по собственной инициативе бывший член РВС 10-й армии, председатель Донисполкома и член ВЦИК А. А. Знаменский, знавший Думенко по совместной службе в 10-й армии. Защиту Думенко и его соратников осуществляли адвокаты Бышевский и Шик [25].

      В чем обвиняли Думенко и его соратников? Обвинение насчитывало десяток пунктов. В приговоре трибунала Думенко и его соратники обвинялись в проведении юдофобской и антисоветской политики, в том, что они ругали «центральную советскую власть» и называли руководителей красной армии «жидами», не признавали комиссаров и противодействовали политической работе в корпусе, стремились подорвать авторитет комиссаров и советской власти среди бойцов корпуса. Не проводили решительно положения о регулярной Красной армии, но напротив своими действиями поддерживали и развивали «дух партизанщины». Не всегда точно и беспрекословно исполняли приказы командования, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, «пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных», что в итоге «выродилось в определенный бандитизм» разъедавший военную мощь конного корпуса. Препятствовали работе реввоентрибунала и особого отдела конного корпуса. «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности». Наконец, подсудимые организовали убийство военного комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе [26]. Каждое из этих обвинений было достаточно серьезным и требовало основательной доказательной базы, так как могло грозить подсудимым самым суровым наказанием.

      Рассмотрение этого резонансного дела в РВТ Кавказского фронта велось предвзято и неквалифицированно. Его результат был предрешен заранее, и приговор мог быть только обвинительным и суровым. Все обвинение строилось исключительно на материалах предварительного следствия, которые требовали дополнительного анализа, невозможного при отсутствии свидетелей в суде. В основу обвинения были положены показания Буденного, Ворошилова, Щаденко, политработников корпуса и других свидетелей, не скрывавших своего враждебного отношения к подсудимым. Обвинитель Колбановский прямо заявил: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова» [27]. Следствию не удалось опросить этих свидетелей, более того, руководство РВТ республики /221/ требовало ускорить следствие. Так, 28 марта 1920 года председатель РВТ Кавказского фронта Зорин телеграфировал в РВТ республики, что необходимо вновь допросить Буденного, Жлобу и ряд политработников, на что заместитель председателя РВТ республики дал указание Зорину «не увлекаться слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств и преступлений. Если существенные черты выяснены - закончить следствие, ибо дело имеет высоко общественное значение; со временем это теряется». 3 апреля Зорин телеграфировал Жлобе просьбу направить для допроса только тех лиц, которые могут дать сведения «о противосоветской деятельности Думенко и его штаба» [28]. Председателем
      выездной сессии РВТ республики, направленной для суда над Думенко и его соратниками, являлся Розенберг.

      Сторона защиты находилась в очевидно не равных условиях. Адвокаты в своих речах отмечали искусственный характер процесса, надуманность выдвигаемых обвинений, требовали вызова в суд и допроса свидетелей. Адвокат Бышевский констатировал: «...Процесс протекает исключительно в тяжелых условиях. Живых свидетелей нет. Никто не явился. Нет Буденного, нет Ворошилова, нет Жлобы. Перед нами мертвый материал: письменные свидетельские показания». На просьбу Знаменского о вызове свидетелей в суд Розенберг заявил: «Суд постановляет продолжать дело без свидетелей». Бышевский в ходе заседания признавал, что следствие по делу было неполным и недостаточным, а при такой торопливости проведения следствия нельзя было ожидать раскрытия существа дела. Тактика защиты была выстроена на последовательном опровержении выдвигаемых обвинений, указании на отсутствие сколько-нибудь серьезной доказательной базы, требовании рассмотрения фактов, собранных в ходе следствия. Знаменский требовал от обвинения оперировать конкретными фактами: «Для того, чтобы бросить такие обвинения человеку, нужно иметь более конкретные данные, нужно свои слова закрепить какими-нибудь фактами. И вот, не имея фактических данных, не имея прямых доказательств, обвинитель строит свои выводы на каких-то предположениях». Сторона обвинения, игнорируя это требование, рассуждала общими фразами о значении борьбы с контрреволюцией, партизанщиной и необходимости укрепления дисциплины в условиях продолжавшейся гражданской войны, настаивала на якобы имевшемся в конном корпусе развале [29].

      Подсудимые и адвокаты доказывали несостоятельность и надуманность предъявляемых обвинений. В частности, касательно обвинения в юдофобии Думенко заявлял: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не /222/ знал, что это - государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...». Думенко отрицал, что называл Троцкого «жидом». На вопрос Зорина: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?», Думенко возразил: «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице». А. В. Крушельницкий отметил любопытный факт: защитниками подсудимых выступали приглашенные Знаменским присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, которые, будучи профессионалами, оспаривали обвинение в антисемитизме. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это - не государственное преступление...» - заявлял Шик. Бышевский поддержал коллегу: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?» [30].

      Судебные слушания по делу Думенко и членов его штаба проходили в Ростове 5-6 мая 1920 года, и выездная сессия РВТ под председательством Розенберга вынесла ожидаемо суровый приговор: Б. М. Думенко, М. Н. Абрамов, И. Ф. Блехерт, М. Г. Колпаков были приговорены к расстрелу. 11 мая приговор был приведен в исполнение, тела расстрелянных были тайно погребены в общей могиле на территории старого кладбища Ростова-на-Дону [31].

      В материалах о реабилитации Думенко и его соратников отмечено, что свидетельские показания в ходе судебного заседания не проверялись, хотя именно они были положены в обоснование приговора, и что обвинения против осужденных носили «характер общий и фактами не подтвердились». При реабилитации на основании изучения материалов судебного дела и дополнительных материалов, привлеченных при проверке дела, было установлено, что уголовное дело против Думенко и сотрудников штаба конного корпуса возникло «в результате интриг на почве антагонизма» между Думенко и частью политработников корпуса, а именно бывшим политкомом корпуса Ананьиным, военкомом бригады Пискаревым и другими, а также с командирами бригад Жлобой и Лысенко, распространявшими клеветническую порочащую информацию о Думенко и выступавшими на предварительном следствии в качестве основных свидетелей. Причину этого конфликта Думенко /223/ объяснял тем, что он требовал от политработников быть на позициях, а не находиться в тылу. При рассмотрении материалов дела в 1960-х годах не было установлено ни одного факта удаления из корпуса кого-либо из политработников. Отсутствовали факты пьянства Думенко, сам же он на суде заявил что непьющий. К делу были приобщены материалы о незаконных действиях отдельных командиров корпуса по отношению к населению (Колпаков ударил плетью председателя сельского ревкома за сокрытие подвод, Носов и Ямковой насильно изымали вещи у населения, проводили незаконные реквизиции и т.д.), но эти факты, по мнению военной прокуратуры, не давали оснований для сделанного судом заключения, так как из материалов дела следовало, что Думенко «проводил борьбу с бесчинствами по отношению к населению». Несостоятельным оказалось обвинение Думенко и в том, что он препятствовал работе реввоентрибунала и особого отдела, доказательств этого обвинения в деле нет. Трибунал не принял во внимание допрошенных по ходатайству защиты в качестве свидетелей начальника политотдела фронта Балашова и военкома путей сообщений Клеменкова, показания которых опровергали собранные следствием материалы о враждебном отношении Думенко к политработникам и «зажиме» политработы в конном корпусе. Рассмотрев материалы уголовного дела и дополнительной проверки, Военная коллегия Верховного суда СССР признала протест Генерального прокурора СССР правильным и обоснованным. «В деле отсутствуют объективные доказательства вины Думенко и других осужденных в заговоре против Советской власти и совершения других преступлений», - констатировалось в заключении Военной коллегии. На заседании 27 августа 1964 года Военная коллегия Верховного суда СССР приняла определение ЖЗН-0667/64, которым постановила отменить приговор выездной сессии РВТ республики от 5-6 мая 1920 года в отношении Б. М. Думенко и других осужденных за отсутствием состава преступления [32].

      Не подлежит сомнению, что судебный процесс над Думенко и его соратниками проходил с очевидными вопиющими нарушениями процессуальных норм на этапе следствия и судебного разбирательства. Суровый приговор трибунала был предопределен, принимая во внимание, что обвинение было построено на свидетельских показаниях недоброжелателей Думенко, следствие велось очень поверхностно, а выездная сессия РВТ была настроена откровенно предвзято к подсудимым и очевидно не пыталась установить истину. В. Д. Поликарпов еще в 1970 году задавался вопросом: как же получилось, что Думенко и сотрудники его штаба были приговорены к расстрелу? Он полагал, что тогда произошла судебная ошибка, случившаяся в тяжелых условиях гражданской войны, в период, когда советское судопроизводство пе-/224/-реживало стадию формированию и становления. Он утверждал, что в деле Думенко явственно проявилась линия сторонников «левых загибов», позицию которых в ноябре 1918 года сформулировал заместитель председателя ВЧК М. Я. Лацис. Он адресовал чекистам известное высказывание о ненужности поиска улик при рассмотрении дел о восстаниях против советской власти и необходимости выяснения классовой принадлежности обвиняемого, его происхождения, образования и профессии. Именно эти позиции должны были решать его судьбу. Якобы «левые» навязывали такую линию поведения советским карательным органам, что и нашло свое выражение в суде над Думенко и его соратниками [33].

      Думается, что в ситуации с Думенко дело вовсе не в происках «левых», а в том, что его «ликвидации» хотели многие недоброжелатели. Так, своего рода общим местом в публикациях о Думенко стал тезис о том, что снятия его с должности командира корпуса и предания суду добивался нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, который болезненно отреагировал на слова комкора о «жидах» в руководстве Красной армией и советском правительстве. Но документальных доказательств этого пока не обнаружено, во всяком случае, не опубликовано. Косвенным свидетельством причастности Троцкого к аресту Думенко и сотрудников его штаба может являться представление РВС 9-й армии А. Г. Белобородова к ордену Красного Знамени за операцию по аресту комкора. Представление содержит любопытный фрагмент об обстоятельствах ареста Думенко: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно для республики, тов. Троцкий не решался на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляло тени сомнения в контрреволюционной организации в штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в конкорпус, где и производит арест всего штакора во главе с Думенко. При аресте штакора тов. Белобородовым было проявлено много личной храбрости и неустрашимости» [34]. Этот документ был опубликован Г. Губановым еще в 1988 году, но до сего времени не получил должного осмысления. Версия о причастности Троцкого, отличавшегося очень не простым характером и решившим наказать строптивого комкора за его нелестные высказывания, которые «доброхоты» могли донести до наркомвоенмора еще и в превратно истолкованном виде, не лишена некоторых оснований, но настоятельно требует детального непредвзятого исследования.

      Впрочем, у Думенко хватало недоброжелателей и без Троцкого. Его смещения с должности комкора жаждал Белобородов. Собственно, именно на основании доклада Белобородова Смилга принял роковое /225/ для Думенко решение о его аресте по подозрению в убийстве Микеладзе. Сам же Смилга откровенно писал впоследствии о своем желании «ликвидировать» Думенко, что ему в итоге и удалось. Смещения Думенко желали некоторые политработники и сотрудники особого отдела конного корпуса, командиры бригад Жлоба и Лысенко, давшие против комкора и сотрудников его штаба порочащие показания. О конфликте комкора с ними прямо сказано в определении о реабилитации Думенко и его соратников. Жлоба в итоге получил должность командира конного корпуса, о чем давно помышлял.

      Внесли свою лепту в исход суда над Думенко упоминавшиеся показания Буденного, Ворошилова и Щаденко о «черных тучах», интерпретированные в нужном для следствия смысле. Насколько они были определяющими в решении суда и как повлияли на приговор, сказать сложно, но эта фраза и ее смысл муссировались в ходе судебных слушаний. Любопытно, что К. Е. Ворошилов в газетной статье, посвященной 50-летию Первой Конной армии, среди прочих командующих не конармейскими кавалерийскими частями периода Гражданской войны, упомянул имена Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко [35]. По свидетельству В. Д. Поликарпова, в связи с упоминанием в статье Миронова и Думенко маршал говорил сотруднику «Известий»: «Нам нужно очистить совесть» [36]. Значит, ему было о чем подумать на исходе жизни? Номер газеты со статьей Ворошилова вышел в свет 19 ноября 1969 года, а 2 декабря маршал скончался. А маршал С. М. Буденный, судя по тексту первого тома его мемуаров и упоминавшемуся письму 1970 года, не изменил своего резко отрицательного отношения к Миронову и Думенко до самой смерти в 1973 году...

      Представляется, что отстранение Думенко от должности, его арест вместе со всем штабом, суд и расстрел подсудимых стали возможны в результате совместных усилий многих недоброжелателей комкора на разных уровнях власти: от корпусных подчиненных Думенко до наркома по военным и морским делам. Но если роль Троцкого в деле Думенко до конца не выяснена, хотя и подразумевается, то непосредственное участие остальных в судьбе Думенко и его соратников очевидно. Едва ли Троцкий ничего не знал о заключении и судебном процессе над Думенко, с конца февраля по 11 мая 1920 года находившимся в ростовской тюрьме. По разным причинам Думенко оказался неугоден очень многим, суд над ним и его расстрел вместе с подчиненными вполне устроили его недоброжелателей.

      Бориса Думенко и его соратников реабилитировали в 1964 году по причине отсутствия «состава преступления», Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых невиновными. Но возникает вопрос: кто же все-таки убил комиссара Микеладзе поздним вече-/226/-ром 2 февраля 1920 года в непосредственной близости от полевого штаба конного корпуса Думенко? Личность убийцы сто лет назад не установили и самого его не нашли, хотя были разные подозрения. И вывод чрезвычайной следственной комиссии о невозможности «незнания» в штабе, как и с кем едет Микеладзе с оперативным приказом, так и остался без объяснения. Нет никаких оснований ставить под сомнение цитировавшийся выше рапорт Микеладзе с живописным описанием его появления в штабе конного корпуса и беседы с Колпаковым. Рапорт был написан в середине января 1920 года, за 2 недели до убийства комиссара. В нем Микеладзе сообщает, что Думенко приказал своим подчиненным лишить комиссара головы при его появлении в штабе. Правда, Микеладзе при этом ссылается на начальника политотдела корпуса Ананьина, с которым у комкора были очень натянутые отношения. Следствие установило, что после выстрела в Микеладзе его добивали ударами шашки по голове. Снимали «котелок», как приказывал Думенко? И кто мог поехать из полевого штаба конного корпуса с комиссаром в расположенную неподалеку бригаду Жлобы? Почему для личного ординарца комиссара не нашлось лошади, тогда как сопровождавший Микеладзе поехал с ним верхом? Ординарец комиссара Фоменко в своих показаниях сообщил, что с ним отправился штабной ординарец, которого потом так и не смогли найти. Или не захотели найти?

      При реабилитации Думенко и его соратников в 1964 году отмечалось, что многие инкриминируемые им факты на суде не были доказаны, а значит, следствие провело свою работу очень поверхностно. Но это вовсе не означает, что ничего этого не было. Представляется, что корпус Думенко вряд ли мог служить образцом строгой армейской дисциплины и неукоснительного соблюдения армейских уставов. Да и могло ли быть иначе в соединении, костяк которого составляли бывшие партизанские отряды иногородних крестьян и казаков образца 1918 года? В корпусе, скорее всего, имели место и резкое неприятие политработников, коммунистов и особистов, и нарушения армейской дисциплины, и неисполнения приказов вышестоящего командования, и незаконные реквизиции, и пьянство, и насилие над населением, и проявление антисемитизма, т.е. та самая «партизанщина», которая, конечно, не могла быть терпима в регулярной армии. Едва ли нужно идеализировать конников Думенко и изображать их святыми. Однако все это нисколько не мешало коннице Думенко эффективно бить белогвардейские части и соединения, освобождать населенные пункты и получать заслуженные высокие награды от советской власти. Известны телеграммы В. И. Ленина и командования Красной армии 1918 - 1919 годов, адресованные возглавлявшимся Думенко частям. Что же касается проявлений «партизанщины» и «бандитизма», то тем же самым сильно грешила 1-я Конная армия, - ничуть не в меньшей, если не в большей степени. /227/ За конным корпусом Думенко, во всяком случае, не отмечены кровавые еврейские погромы и полное разложение, чем прославилась на польском фронте осенью 1920 года Конармия [37].

      И обстановка в штабе конного корпуса Думенко вполне могла быть такой, как ее изобразили в своих рапортах командованию Микеладзе и Белобородов. Чувствовавший себя безраздельным хозяином в корпусе Думенко мог позволить себе командовать и действовать по своему усмотрению, а сидевшие в тылу комиссары, политработники и особисты являлись для него попросту бездельниками, место которых на фронте, а не в штабе. Если это допущение верно, то тогда можно предположить, что кто-либо из близкого окружения Думенко, зная его отношение к комиссарам, действительно мог убить Микеладзе неподалеку от полевого штаба корпуса. Например, ординарец или красноармеец, которые едва ли были расположены к комиссарам и коммунистам, - если допустить, что в корпусе действительно существовал дух «партизанщины». Вряд ли Думенко лично отдавал подобный приказ, это мог сделать кто-либо из его ближайшего окружения, да и кто-либо из штабных ординарцев, услышав слова командира, по собственной инициативе мог убить комиссара. Но это все только предположение автора, едва ли по прошествии ста лет можно установить личность убийцы комиссара Микеладзе. Справедливости ради необходимо отметить, что в определении ВК ВС СССР о реабилитации Думенко и его соратников указано, что прибывший 10 января 1920 года в корпус Микеладзе «установил с комкором Думенко деловой и политический контакт» и поддерживал его намерение провести организационные мероприятия в отношении некоторой части «непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса» [38], т. е. Думенко попросту собирался удалить таковых из корпуса, и встретил в этом поддержку комиссара. Надо полагать, между комкором и комиссаром начали выстраиваться рабочие отношения, но гибель Микеладзе прекратила их. Обстоятельства гибели Думенко, связанные с убийством комиссара Микеладзе, нуждаются в дальнейшем обстоятельном объективном исследовании на основе изучении материалов судебно-следственного дела 1920 года.

      Для полноты представления о личности Думенко нельзя не упомянуть еще два свидетельства о нем. При аресте Думенко циркулировали слухи, что ему вменялось в вину желание перейти со всем корпусом на сторону генерала А. И. Деникина. Любопытные сведения об этом содержатся в воспоминаниях белогвардейского офицера И. Г. Савченко, который привел беседу двух красноармейских командиров о процессе над Думенко и свидетельства о намерении комкора соединиться с белыми частями [39]. Едва ли такое намерение могло возникнуть у успешно громившего белогвардейские части Думенко. Однако подобный слух /228/ мог отражать пожелания белых офицеров иметь такого командира в своей армии.

      После публикации в начале 1965 года документальной повести Ю. В. Трифонова «Отблеск костра» ее автору приходили критические письма тех, кто был не согласен с оценкой деятельности В. А. Трифонова в период Гражданской войны. Письма содержали обвинения В. А. Трифонова в троцкизме, его прямой причастности к «делу» Б. М. Думенко. В частности, генерал Б. К. Колчигин выступил против оценки Миронова и Думенко в повести и прямо заявил: «Очевидно, что и Думенко восстал бы вместе с Маслаком (Г. С. Маслаков - авт.). Печально, что реабилитаторы спутали эпохи, ибо мимоходом установили неправосудие в эпохе Советской славы времен В. И. Ленина. Это большая травма для советского воспитания...» [40]. Представляется, что данное утверждение не являлось небезосновательным и откровенно надуманным. Начальника дивизии Бориса Думенко и командира полка Григория Маслакова, действительно поднявшего вооруженный мятеж в 1-й Конной армии в феврале 1921 года, связывали месяцы совместной службы в 1918 — 1919 годах. Два царских вахмистра Первой мировой войны, отличавшиеся крутым нравом, лихие бесстрашные рубаки, они пользовались заслуженным авторитетом у своих бойцов, и хотя оба вступили в РКП(б), не считали нужным скрывать своего резко отрицательного отношения к находившимся по большей части в тылу политработникам. Арест и расстрел Думенко тяжело переживались Маслаковым и стали одной из причин его мятежа. В этой связи можно только предполагать, как бы повел себя комкор Думенко, проживи он хотя бы год и наблюдая последствия политики «военного коммунизма» для жителей донских волостей и станиц. Участвовал бы Думенко в подавлении мятежа Маслакова или поддержал бы его вооруженное выступление? Об этом можно строить догадки, но очевидно, что он вряд ли бы остался безучастным наблюдателем происходивших на Дону в 1921 году событий.

      Изучив вопрос о личности и судьбе Б. М. Думенко, можно заключить, что в общественном сознании сложилось определенное стереотипное восприятие командира Сводного конного корпуса как трагической фигуры, павшей жертвой интриг недоброжелателей и посмертно реабилитированной. Красный комкор стал героем нескольких различных публикаций историков (Т. А. Иллерицкая, С. Ф. Найда, В. Д. Поликарпов, И. И. Дедов), писателей (Ю. В. Трифонов, В. В. Карпенко, О. Михайлов, П. Д. Назаренко), журналистов (Г. Губанов), документалистов (Ю. Г. Калугин), донских краеведов (И. Г. Войтов, А. С. Пчелинцев), в которых создан явно апологетический образ «красного генерала». Наиболее весомый вклад в изучение личности Б. М. Думенко, его места и роли в деле создания красной кавалерии на Юге России в 1918 - 1919 годах внес донской историк И. И. Дедов (1937-2011). В /229/ 1980-е годы он приложил немало усилий для восстановления в истории Гражданской войны имени красного комкора. В конце 1980-х годов по инициативе И. И. Дедова были проведены региональные конференции по истории Гражданской войны: «Красная кавалерия на защите Октября» (Новочеркасск, май 1988 г.) и «Гражданская война на Юге Республики» (Новочеркасск, сентябрь 1989 г.), изданы сборники материалов конференций. В 1989 г. И. И. Дедов опубликовал до сих пор не утратившую научной ценности монографию «В сабельных походах», посвященную созданию красной кавалерии и ее роли в разгроме белых армий на Юге России [41]. В мае 2010 г. он инициировал конференцию, посвященную 90-летию гибели красного комкора с изданием сборника тезисов, в том же году опубликовал книгу с воспоминаниями и документами о Думенко. Готовившаяся им обобщающая монография о Б. М. Думенко так и не увидела свет. В 1988 году на Дону широко отмечался столетний юбилей Б. М. Думенко, его именем названы улицы в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Волгодонске и Краснодаре, были созданы и открыты мемориальные комплексы в хуторах Казачий Хомутец и слободе Большая Мартыновка Ростовской области. В Ростове-на-Дону в 1980-е годы существовали добровольные объединения «думенковцев» и «мироновцев», занимавшиеся изучением биографий красных командиров.

      В то же время, с обличениями Думенко выступал маршал С. М. Буденный, генерал Б. К. Колчигин, ветераны Сводного конного корпуса, которые возражали против его реабилитации, приводили аргументы о недостойном поведении Думенко и его соратников, полагали, что они были осуждены и расстреляны в 1920 году совершенно справедливо. Данная позиция не пользовалась популярностью, ее сторонники находились в явном меньшинстве.

      Полной ясности в этом вопросе нет и по прошествии ста лет после гибели Думенко и его соратников. Очевидно, сейчас можно разобраться в этом вопросе без «гнева и пристрастия», отказаться одновременно и от откровенной апологетики, и от уничтожающей критики красного комкора, а исследовать его личность в контексте той предельно сложной, противоречивой и кровавой эпохи, в которой довелось жить и умереть донскому крестьянскому вожаку, ставшему крупным кавалерийским военачальником.

      П р и м е ч а н и я
      1. Дедов И. И. Первая шашка Республики // Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны. Кн.1. Сердце в атаке. Воспоминания и документы. Составитель и научный ред. И. И. Дедов. Волгодонск, 2010. С. 12.
      2. Государственный архив Ростовской области (ТАРО). Ф. 803. Оп. 2. Д. 1703. Л. 183об.-184. /230/
      3. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2017. №2(9). С. 6-34; он же. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым...» Противостояние белых подпольщиков и И. В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. №7. С. 118-121.
      4. Черноморцев А. Вожди красных // Донская волна. 1919. №27(55). С. 14, 15.
      5. Кельчевский А. К. Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне. Константинополь, 1920. С. 10.
      6. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 46, 47, 72, 135-136.
      7. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 163-164, 178-180.
      8. Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Октябрь 1917-1965. Ростов н/Д, 1968. С. 74-75; Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 72.
      9. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 191, 231-232, 245.
      10. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т.50. М., 1970. С. 274.
      11. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. №4-5. С. 76-77.
      12. Буденный С. М. Пройденный путь. Т.1. М., 1958. С. 406.
      13. Гольцев В. Командарм Миронов // Неделя. 1961. №22. 3 июня; Иллерицкая Т. А. Пора восстановить истину // Военно-исторический журнал. 1964. №12. С. 83-85; Трифонов Ю. В. Отблеск костра // Знамя. 1965. №2,3; Поликарпов В. Д. Комкор возвращается в строй // Неделя. 1965. №8. 14-20 февраля; Найда С. Ф. О комкоре Сводного конного корпуса Б. М. Думенко // Военно-исторический журнал. 1965. №9. С. 113-120; Карпенко В. В. Красный генерал // Волга. 1967. №5,6,7; Михайлов О. Дума про красного генерала // Литературная газета. 1967. №49. 5 декабря. С. 4; Душенькин В. В. Вторая Конная. М., 1968.
      14. Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. №2. С. 109, 114.
      15. Там же. С. 112-113.
      16. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко... С. 79-80.
      17. Там же. С. 83.
      18. Там же. С. 82.
      19. Там же. С. 79.
      20. Там же. С. 78.
      21. Там же. С. 80-82.
      22. Там же. С. 77-78.
      23. Цит. по: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925 - 1981). М., 2011. С. 468.
      24. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко // Дон. 1988. №11. С. 142-148.
      25. Там же. С. 145-146.
      26. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 544-545.
      27. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146.
      28. Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Губанова // Молот. 1988. 27 августа. №197(19986). С. 3.
      29. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 147-148.
      30. Цит. по: рецензия А. В. Крушельницкого на: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920). М.: РОССПЭН, 2006. - 551 С. // Новый исторический вестник. 2007. №1(15). С. 256-257.
      31. Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. №2(18). С. 124 - 134. /231/
      32. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546-548.
      33. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146-147.
      34. Цит. по: Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Г. Губанова // Молот. 1988. 27 августа. № 197(19986). С. 3.
      35. Ворошилов К. Конница революции // Известия. 1969. 19 ноября. №273(16278). С. 3.
      36. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 148.
      37. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992; Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. №12. С. 64-77; Будницкий О. В. Конармия // Знание - сила. 2007. №9. С. 45-53.
      38. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546.
      39. Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера; Зеленая Кубань: Из записок повстанца / вступ. ст. А. В. Посадского. М.: 2016. С. 185-186, 189-190.
      40. Шитов А. П. Время Юрия Трифонова... С. 464,465.
      41. Дедов И. И. В сабельных походах. (Создание красной кавалерии на Дону и ее роль в разгроме контрреволюции на Юге России в 1918-1920 тт.). Ростов н/Д, 1989.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
    • Венков А.В. Красные донские казаки северных округов Дона // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.
      By Военкомуезд
      Красные донские казаки северных округов Дона

      А. В. Венков (Ростов-на-Дону)

      Проблема участия в гражданской войне красного казачества не раз поднималась в отечественной историографии. В целом проблема участия казаков в гражданской войне имела довольно политизированный характер, поскольку не вписывалась в господствующие в СССР доктрины о классовой борьбе и противопоставляла большевикам довольно значительную часть трудящегося населения. В последние годы советской власти ряд исследователей завышал количество казаков, вставших на сторону советов. Тенденция эта продолжалась и в постсоветский период. Последним всплеском стал труд Л. И. Футорянского [1], в котором казачьими были объявлены целые дивизии и корпуса Красной армии, а некоторые полки посчитаны дважды и трижды. Бывали случаи, когда казачьими объявляли все конные красногвардейские части на Дону в 1918 году. Г. Л. Воскобойников и Д. К. Прилепский назвали конкретную цифру - 4.935 человек [2]. Однако до сих пор нет конкретного представления о количестве казаков в рядах Красной армии в годы гражданской войны.

      Задача данной работы выявить количество и «качество» советских донских казачьих воинских формирований на Севере Дона, т. е. в Хоперском, Усть-Медведицком и Верхне-Донском округах.

      Особенностью начального этапа гражданской войны на Дону было то, что большевики использовали распропагандированные ими казачьи полки, а белые эти полки старались расформировать и делали ставку на партизанские отряды из офицеров и учащейся молодежи. Единственным исключением стал 7-й Донской казачий войскового атамана Денисова полк, который воевал против большевиков, затем объявил себя «революционным» и стал гарнизоном Новочеркасска и, наконец, всем составом в апреле 1918 года перешел к белым и получил в Донской армии № 96. /146/

      Революционные казачьи полки, выступившие в январе 1918 года против Каледина (27-й и 44-й Донские казачьи), быстро разложились и разошлись по домам. На их основе был создан и в феврале 1918 года дошел до Новочеркасска Северный революционный отряд войскового старшины H. М. Голубова - по 60-80 человек от 27, 28, 44 и Атаманского полков, 1 орудие 12 батареи и 2 орудия 13 батареи [3]. Однако после победы казачьего восстания в апреле - мае 1918 года отряд Голубова оказался в рядах белой Донской армии и получил название «48-й Луганский казачий полк».

      Восстание было достаточно массовым, и к лету 1918 года восставшие казаки выставили 106 полков, не считая батарей, отдельных сотен и команд бронепоездов [4]. Сразу же была создана Донская армия, имеющая к середине 1918 года авиацию, бронесилы и флотилию.

      На севере Дона особых классовых и сословных противоречий не было, и когда в апреле - мае на Нижнем Дону началось восстание, казаки северных округов колебались, склонялись к нейтралитету. Ушедший в эмиграцию атаман Усть-Медведицкого округа П. Скачков впоследствии писал: «В станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону... Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы - «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных»...» [5]. В такой ситуации большую роль играл субъективный фактор: кто первый казаков мобилизует - белые или красные.

      Но попытки создать местные казачьи формирования не встречали поддержки в верхах военного ведомства большевиков. 22 апреля 1918 года на заседании ВЦИК наркомвоен Троцкий, говоря о комплектовании Красной армии, о казаках сказал так: «Все эти заскорузлые тёмные элементы ненавидят пролетариат и революцию. Мы не могли бы их включить в армию иначе, как путем репрессий. Есть темные элементы эти на Дону, в Оренбурге... было бы безумием группы Каледина и Дутова включать в армию...» [6].

      Как писал известный исследователь гражданской войны H. Е. Какурин, «шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улаживанию спорных вопросов с советской властью» [7].

      Тем не менее, борьба за казачество - сначала за удержание его на позициях нейтралитета, а потом и за привлечение его на сторону Советской власти - продолжалась. Во-первых, этим занималось создан-/147/-ное в марте 1918 года и существовавшее до сентября того же года Донское советское правительство, во-вторых, военные структуры Советской власти, в-третьих, советские казачьи структуры, в частности, созданный из революционно настроенных казаков Казачий комитет, а затем Казачий отдел ВЦИК.

      Зеленый свет был дан декретом СНК от 1 июня 1918 г., в котором подчеркивалась необходимость «немедленно приступить к формированию казачьих частей Красной Армии, принимая во внимание все бытовые и военные особенности казаков» [8].

      Формирование частей и до, и после опубликования декрета параллельно шло по инициативе снизу. И здесь большую роль сыграли казачьи полки, стоявшие ранее гарнизонами в городах Центральной России, в Москве и в Саратове.

      Большую ставку большевики делали на возрождение 1-го Донского казачьего полка, который в мирное время стоял в Москве, а весь 1917 год провел в Петрограде, где подвергся мощнейшей агитации.

      Во второй половине апреля, как только на Нижнем Дону началось восстание, а большевиками была объявлена мобилизация против германского наступления, в окружной станице Хоперского округа Урюпинской собрались 200 революционно настроенных казаков 1-го Донского полка во главе с Иваном Оленевым, хорунжим станицы Акишевской.

      9 мая 1918 года, после того, как стало известно, что германские войска вступили в Ростов, в станице Михайловской станичный Совет вынес резолюцию: «в связи с тем, что Красная армия не соответствует своему назначению, постановили: произвести мобилизацию в ст. Михайловской тех годов, которые укажет Окружной исполнительный комитет. Копия передана священнику 1-го Донского казачьего советского полка отцу Александру Карнаеву на предмет доклада центральной Советской власти о порядке сформирования вновь 1-го Донского казачьего полка» [9].

      Сначала в Урюпинской из казаков удалось создать пеший полк во главе с Потаповым Степаном, казаком станицы Петровской [10]. Получив от Донского советского правительства на мобилизацию 1 миллион рублей, отряд Потапова в июне довели до 459 штыков, 38 сабель [11].

      Особенностью Хоперского округа было то, что экономически он был тесно связан не столько с Ростовом и Новочеркасском, сколько с городами Воронежской и Саратовской губерний. Казачий отдел ВЦИК отмечал, что «в станице Михайловской Хоперского округа все богатые казаки находились в рядах Красной армии, а беднота на противоположной стороне» [12].

      Фактически в это время большевиков поддержало все полковое звено - три полка (1-й, 18-й и 35-й), формировавшиеся в станице Урюпинской. Казаки 35-го Донского полка (возраст от 30 до 34 лет), при-/148/-быв с фронта, поддерживали связь с 18-м Донским полком, вместе свергли старую власть, затем при приближении белых войск объявили призыв добровольцев - «чтоб желающие поступить в отряд явились. Через полмесяца собрались 600 человек, создан отряд Степана Разина», который затем был переименован в 3-й казачий полк [13]. Таким образом, 1-й Донской казачий полк из казаков срочной службы оказался в рядах 14-й стрелковой дивизии красных, а 3-й имени Степана Разина казачий полк из казаков 2-й и 3-й очереди (27-34 лет) - в 16-й стрелковой дивизии (впоследствии имени Киквидзе).

      Не менее интересно шел процесс организации красных казачьих полков в Усть-Медведицком округе. Большую роль здесь сыграл местный уроженец, войсковой старшина (подполковник) Ф. К. Миронов, который был назначен большевиками военным комиссаром этого округа.

      В начале мая в слободе Михайловке Усть-Медведицкого округа Миронов собрал добровольцев, чтобы противостоять казачьему восстанию, набралось всего 263 человека, из них - 59 казаков из пятнадцати станиц Усть-Медведицкого округа и 4 казака из Хопёрского, остальные - иногородние и крестьяне [14]. За месяц, к 12 июня, Михайловский гарнизон вырос до 1514 человек; казаки были собраны в 1-ю пешую сотню - 107 штыков, в конно-летучий отряд - 40 сабель; кроме того, числилось «мобилизованных казаков на батарее - 21, пленных - 79» [15]; последних Миронов все это время агитировал перейти на сторону красных.

      Белым в Усть-Медведицком округе удалось отмобилизовать двенадцать конных и две пешие сотни, но «скомпонованные сотни в большом количестве были составлены из элемента, склонного к ведению войны митингами и делегациями» [16].

      Невзирая на сложившуюся расстановку сил, Ф. К. Миронов затушевывал классовую борьбу среди самого казачества и стремился объединить всех казаков в борьбе против помещиков. Это было трудно, так как помещичьей земли на Севере Дона было немного. В письме к военруку Северо-Кавказского военного округа А. Е. Снесареву Миронов объяснял свою позицию так: «Цель моя такова: контрреволюцию задушить местными силами, ибо пришлым элементам, не понимающих бытовых условий казачества, ... этого не сделать» [17].

      В июне 1918 года, когда собрался окружной съезд советов, у Миронова под ружьем было 17 рот из местных крестьян и иногородних и 2 казачьи сотни [18].

      Съезд «именем братьев, павших в Галиции и Восточной Пруссии», призвал (в который уже раз) казаков к мобилизации. Но призывы не подкреплялись ни деньгами, ни оружием. «Царицынские власти» мо-/149/-билизацию не поддержали, и мобилизуемые заявили, что «большая часть призываемых казаков выступить за свой счёт положительно не может, а потому мобилизацию временно приостанавливаем...» [19].

      В конце июня начались летние полевые работы, и настал период «мирной передышки». Атаман Краснов, опасаясь массового дезертирства, отпустил часть белых казаков на полевые работы. Красноармейцы местных формирований, как и мобилизованные белые, стремились на свои поля.

      Вновь обрели силу агитация и пропаганда, изредка прерываемые налетами казаков или крестьян, стремящихся прорваться в свою станицу или волость и начать уборочную. «Характерными являются многократные перебежки казаков целыми группами на конях и с оружием от нас к ним и от них опять к нам» [20], сообщали политработники. 9 июля 1918 они доложили, что на Хопре за последнее время среди красных появились 500 перебежчиков из белой Донской армии [21].

      13-14 июля Миронов, имея отряд в четыреста штыков с одним орудием, внезапно начал наступление прямо на Усть-Медведицкую. Все белые отряды, не имея представления о силах Миронова и боясь быть отрезанными от Дона, бежали. Левый берег Дона - от устья Хопра до Котлубани - был очищен от белых казаков.

      Усть-Медведицкую Миронов не взял и начал отступление с боями. 17 июля на помощь Усть-Медведицкому округу подошли посланные атаманом Красновым войска генерала Фицхелаурова - шесть низовых и донецких полков.

      Рейд Миронова на Усть-Медведицкую и подход низовых белоказачьих полков оказали воздействие на население округа. Дезертиры, особенно из бедноты, стали возвращаться в советские отряды. Многие фронтовики, ранее уклонявшиеся от мобилизаций, пошли к Миронову сами, так как мобилизацию начали подошедшие белые. Так, 17 июля шестнадцать офицеров приехали в станицу Кепинскую, где на следующий день назначили сбор, а ночью Михаил Федосеевич Блинов, урядник 3-го Донского полка, собрал 35 своих однополчан и перебил этих офицеров.

      18 июля фронтовики во главе с Блиновым пошли искать себе «сотоварищей по духу и идее». В станице Сергиевской к Блинову присоединились тридцать три фронтовика во главе с казаком Ветровым. По пути к Миронову отряд разросся до сотни [22]. Эти казаки и стали костяком возникшей осенью 1918 года знаменитой мироновской красной казачьей конницы. К Миронову они присоединились 21 июля, и советская военная сводка сразу отметила это, увеличив силы примерно в три раза - на Усть-Медведицком направлении на сторону красных перешли триста казаков [23]. /150/

      В верхах Красной армии на Дону и Северном Кавказе в это время шли перестановки. Оборону Дона и Северного Кавказа в свои руки взял Чрезвычайный комиссар на Юге России по продовольствию И. В. Сталин, назначенный 19 июля Председателем Военного Совета СКВО.

      Узнав о смене власти в СКВО, Миронов сразу же обратился к Сталину с письмом, в котором предсказывал ход военных действий и требовал проведения мобилизации в Красную армию в ближайших губерниях. И в этом же письме сообщил, что на его сторону перешел полк казаков [24]. Возможно, он хотел произвести хорошее впечатление или переломить предубеждение против казаков вообще (а оно было присуще большинству большевистского руководства). Во всяком случае, ни сборник «Боевой путь блиновцев» [25], ни иные документы факт перехода целого полка белых казаков к красным в тот период не подтверждают.

      Боевое расписание войск, переформированных в бригаду, показывает, что у Миронова было три пеших сотни казаков и четырнадцать рот из местных крестьян и иногородних [26]:

      Эти войска не были стойким контингентом. Вот как описывал войска Миронова один из красных командиров: «Отряды тов. Миронова, казацкого войскового старшины, прекрасного организатора, но часто теряющегося от вечно колеблющихся его полуказацких, полухохлацких частей, митингующих, оглядывающихся то на большевиков, то на Краснова, с кучкой провокаторов в своей среде, ласково напевающих казацкой половине о родственности с кадетскими (казацкими) бандами. 
      Дивизия пополнялась вновь мобилизованными, неуравновешенными, нестойкими, недовольными мобилизацией... Вера в вождя неустойчивая, раскачиваемая провокаторскими элементами при отсутствии суровой дисциплины и твердой руки» [27]. И позже, когда на базе крестьянско-казачьей бригады Миронова была создана 23-я стрелковая дивизия Красной Армии, политработники характеризовали её так: «23-я дивизия формировалась здесь на Дону из местного элемента самостоятельно и до настоящего момента носит анархо-авантюристический характер, особенно командный состав, и очень важную роль играют родство, кумовство и сватовство...» [28].

      В конце августа Миронов был выбит с территории Донской области. Уходил он вверх по речке Медведице. Красных казаков осталась у него одна сотня, «а остальные казаки, не желая отступать в Саратовскую губернию, под натиском белых разбежались по своим хуторам и станицам» [29].

      В сентябре и начале октября ситуация на Севере Дона стабилизировалась. Несколько штурмов Царицына белыми были отбиты. Красная армия продемонстрировала свою силу, и казачья беднота хлынула к /151/ Миронову. К сентябрю мироновская конница увеличилась, достигла численности полка и в честь первых организаторов получила наименование «32-й Донской казачий революционный конный полк» [30].

      Командный состав был выборным. Выборы состоялись на полковом собрании 27 сентября 1918 г. Командиром полка выбрали Е. Мироничева, бывшего подхорунжего 15-го Донского полка. «Бойцы добровольно записались по сотням, кто в какую хотел» [31]. Командиры сотен тоже были выборными.

      Политработники, составлявшие описание боевого пути этого полка в 1930 году по горячим следам, отметили, что штатного политаппарата не было. Отмечалось, что ряд приказов по полку пестрит параграфами об исключении из списков полка «бежавших в кадеты» и о зачислении «перебежчиков от кадет». Тем не менее, к полку «присоединялось все наиболее революционно-стойкое, и отсеивался враждебный и случайный элемент» [32]. Дисциплина поддерживалась системой наказаний, которых не было и в царской армии: за грабеж в первый раз виновные судились сотенным товарищеским судом (к чему приговаривались - не указывается), во второй - к розгам, от 10 до 25 ударов, в третий раз - приговаривались к расстрелу с постановления сотни (возможно, расстрел заменялся теми же розгами) [33].

      7 октября 1918 года многочисленные казаки-перебежчики, поощряемые самим Мироновым, на «общем собрании» около селения Рудня постановили создать еще один полк и назвать его «15-м Донским казачьим революционными конным полком». Полк развернули по штатам царской армии в 6 сотен. Известно, что 15-й и 32-й Донские казачьи полки царской армии набирались в одних и тех же станицах Усть-Медведицкого округа - Арчадинской, Етеревской, Раздорской-на-Медведице, Сергиевской, Малодельской, Березовской, Островской Усть-Медведицкого округа [34]. Только в 15-м полку казаки несли срочную службу в составе 1-й Донской дивизии в Польше, а в 32-й казаки в возрасте от 26 до 30 лет призывались во время войны.

      Представление о казаках того же 32-го полка можно получить из анкет «сочувствующих» (проходящих кандидатский стаж для поступления в РКП(б)), составленных в мае 1919 года. Мы имеем анкеты 22 казаков и 2 иногородних. То есть полк не был на 100% казачьим. Казаки по происхождению из Березовской станицы - 9, Етеревской - 2, хутора Калач - 2, Островской станицы - 3, из Кепинской, Раздорской-на-Медведице, Туровской, Распопинской станиц - по 1. То есть, из Усть-Медведицкого округа, но не обязательно из зоны формирования 15-го или 32-го полка. Лишь 12 из них призывались при царе в 15-й полк. Командир 1-й сотни Черноусов Василий Акимович - с Нижнего Дона, из Кочетовской станицы. В германскую войну он - взводный командир 8-го /152/ Донского полка, председатель сотенного комитета, с 10 января 1918 г. в Донском ревкоме у Подтелкова, в войсках Миронова с 1 июля 1918 года. В Красной армии и в партии большевиков - «по политическому убеждению» [35]. Все казаки - участники Мировой войны, на позициях не были двое - служили в запасных сотнях. По роду занятий подавляющее большинство - хлеборобы, лишь 1 торговец и 1 работал на торфяных болотах во Владимирской губернии. Свое имущественное положение указали 6 человек: у 2 достаток «ниже среднего», у 4 - «средний». С образованием дело обстояло неплохо - 8 человек указали приходскую школу, 1 - хуторское училище, 3 написали в графе «образование» - «домашнее», 6 человек образования не имели, остальные графу «образование » не заполнили. То есть, 12 казаков (больше половины) были грамотны.

      Подавляющее большинство «сочувствующих» - добровольцы. Однако мотивы поступления в полк разные. По мобилизации в полку оказался один - взводный командир Кудинов Иван Федулович из станицы Кепинской. Младший урядник Романов Алексей Иванович, станицы Распопинской, пришел в отряд Миронова 24 мая 1918 года, потому что белые производили мобилизацию, а он «не захотел служить кадетам». Так же ответил взводный Ковалев Профирий, станицы Островской: «Не хотел быть в рядах Краснова, добровольно перешел в ряды красных». Два казака из хутора Калач (оба члены партии со 2 марта 1917 года) написали: «чувство сострадания к пролетариату»; командир 4-й сотни Харламов Зот, станицы Березовской: «Сознал, что для рабочего люда лучше»; казак Рябухин Кондрат: «нам надоело подчиняться золотым погонам, они нас вечно угнетали»; связиста Макушкина Якова «побудила старая ига», а взводного Горелова Акима побудила «контрреволюция кадет» [36].

      По времени поступления в отряд к Миронову - тоже разброс: в мае 1918 года - 1, в июле - 4, в августе - 3, в сентябре - 10, в октябре - 2. Таким образом, наибольший приток казаков - в сентябре 1918 года, что, собственно, и позволило сформировать полк.

      10 октября 1918 года два сформированных конных полка свели в бригаду и объединили с Усть-Медведицкой бригадой Миронова, создав тем самым Усть-Медведицкую дивизию. Казачья бригада из ветеранов Мировой войны в умелых руках бывшего казачьего офицера стала грозным орудием против белых на Севере Дона.

      Революция в Германии и зимнее 1918 - 1919 гг. наступление Южного фронта вдохновили красных казаков. Тем более, что в ноябре 1918 года было опубликовано обращение РКП(б) «Пробудись трудовой Дон!» со словами: «Слово и дело за вами, трудовые донцы!» [37].

      Прекрасно показали себя и хоперские казаки бывшего 1 -го Донского полка царской армии, сохранившие свой полковой номер. 3 декабря /153/ 1918 политком докладывал, что 1-й Донской революционный казачий полк «находится все время на линии огня, организовать ячейку нет возможности. Все сочувствующие» [38].

      Много хоперских казаков-бедняков, не имеющих лошадей, добровольно вступили в советские стрелковые части. 124-й стрелковый полк на 50% состоял из добровольцев [39].

      2 февраля 1919 года комиссар 14-й стрелковой дивизии Рожков писал: «В особенности подчеркиваю сознание стрелков 124 полка, которые в большинстве состоят из казаков Хоперского округа, среди которых имеются добровольцы 40 лет возраста, ведя беспрерывную борьбу в течение 8 месяцев в районе своих хуторов с красновскими войсками, а по освобождении таковых, не имея свидания с родными ни одного дня, безропотно выполнили приказ о переброске в другой район» [40].

      Кроме 124-го полка, молодые казаки Хоперского округа в феврале 1919 г. вступали в 121-й Московский полк [41].

      Тогда же, зимой, полки мироновской конной бригады сменили нумерацию. 15-й Донской казачий полк получил № 1, 32-й Донской казачий - № 2.

      4 января политкомиссар 23-й стрелковой дивизии (бывшей Усть-Медведицкой) докладывал: «настроение казаков с нашей стороны выше всякой похвалы, как львы дерутся красные казаки» [42].

      На 24 декабря 1918 г. в 23 стрелковой дивизии числился 1101 кавалерист [43].

      На 16 января 1919 г. составлен список командного состава 23-й стрелковой дивизии, которая в это время стремительно двигалась на юг. Командир конной бригады в нем не назван. Командир 1-го кавалерийского полка - Мордовии, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка, временно командир 1 -го кавалерийского полка - Чикамасов, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка. Командир 2-го конного полка Мироничев Емельян, бывший подхорунжий и взводный командир 15-го Донского полка [44].

      Сравнивая сводки о личном составе этих казачьих полков, мы можем увидеть рост или сокращение их состава и определить тому причины.

      На 18 января 1919 года кавалеристов в дивизии - 1188 [45]. Налицо рост личного состава, так как дивизия вступила на территорию своего округа и пополняется добровольцами.

      На 22 января - 1150: в 1-м полку - 519 и во 2-м - 631 [46]. Положение сохраняется.

      На 1 февраля - 1400: в 1-м полку - 746 и во 2-м - 654 [47]. Это казаки заняли свою окружную станицу и сразу же пополнились добровольцами и пленными. /154/

      На 15 февраля - 1100: в 1-м полку - 414 и во 2-м - 686 [48]. Полки прошли свой округ, и многие отстали, чтобы отдохнуть в своих семьях. Впрочем, дело не только в отдыхе. Казак-коммунист В. Ларин докладывал о создании советского аппарата на казачьих землях: «Аппарат строился из преданных «советских казаков», пробывших в рядах Красной армии ряд месяцев, к сожалению только не хватало на все хутора...» [49]. «Советские казаки... в массе оставались в рядах войск» [50], и мы это видим на примере 2-го Донского полка, состав которого увеличился.

      С 15 марта дивизия наступала уже без Миронова. Постановлением РВСР от 15 марта 1919 г. Миронову было предложно сформировать советскую казачью дивизию [51]. Но из-за резких изменений в казачьей политике этого не случилось, и Миронов был послан на Западный фронт заместителем командующего 16-й армией.

      Мироновская конница продолжала наступление. В это время кавалерийские полки Южного фронта переименовываются в кавалерийские дивизионы. 1-й Донской казачий полк отныне - 8-й дивизион, 2-й Донской полк - 7-й.

      На 1 марта 8-й дивизион - 414, 7-й дивизион - 581, 9-й дивизион [52]. Откуда взялся 9-й дивизион, и почему о нем нет точных сведений? Ответ можно найти в телеграмме в Реввоенсовет Южного фронта от 17 февраля: «При 23 с.д. есть сотня из пленных казаков. Возбуждается вопрос даже о формировании полков ввиду большого количества из числа пленных и перебежчиков казаков [, которые] заявляют их желание служить в советских войсках». Резолюция: «Никого не зачислять. Добровольцев в комиссариат вне полосы фронта, пленных в тыл, сотню расформировать. РВС Южфронта Ходоровский, Гиттис, Колегаев» [53].

      Отношение к пленным изменилось. В апреле 1919 г. для пленных казаков в Тамбове построили 20 бараков на 2,5 тыс. человек. В селе Спасское Рязанской губернии 2 барака - на 400 чел., в Кашире - бараки на 4000 [54].

      Но пока резолюция РВС фронта превратилась в конкретные приказы, 9-й дивизион из пленных успели набрать.

      На 10 марта 8-й дивизион - 561, 7-й дивизион - 433, 9-й дивизион - 421 [55]. Конница 23-й стрелковой дивизии выросла до 1415 сабель.

      Но через месяц мы видим резкое сокращение - на 10 апреля 7-й дивизион - 514, 8-й дивизион - 158 [56]. Дивизион из пленных расформировали, а сама 23-я дивизия понесла большие потери в боях с Гундоровским полком белых и при неудачном форсировании Донца.

      Впрочем, далеко не все пленные и перебежчики отправились в лагеря. 27 апреля 1919 г. политкомы 23-й дивизии докладывали, что 8-й кавалерийский дивизион (бывший 1-й Донской полк) состоит из пере-/155/-бежчиков-казаков, настроение отличное, 5 коммунистов, 16 сочувствующих [57].

      В апреле 1919 года была очередная попытка советских войск форсировать Донец. 23-й дивизии противостояли набранные из учащейся молодежи партизанские отряды, взявшие себе наименования первых отрядов партизан, ставших легендарными.

      1(14) апреля партизаны вступили в бой с частями 9-й советской армии у хуторов Мечетный - Чекунов, были стычки конных частей. Красные, предчувствуя прорыв, перебросили на плацдарм конницу для преследования. 2(15)-го чернецовцы выдержали 12-часовой бой и удержали позиции.

      На следующий день партизаны повели наступление на хутор Чекунов из-за речки Лихой. Наступали три батальона - семилетовцы, дудаковцы и чернецовцы. Из хутора Чекунова красные поднялись в контратаку. Небольшой отряд красной кавалерии (80 сабель отдельного дивизиона Колесова и 60 сабель усть-медведицких казаков Блинова - все, что смогли переправить в половодье) ударил по семилетовцам с фланга. Те сначала из-за лампас приняли конницу за свою, но потом открыли огонь в упор. Казаки Блинова были отбиты, зато Колесов со своими людьми прорвался сквозь цепь, с тыла атаковал батарею, захватил ее и стал с трофеями пробиваться обратно. Дудаковцы повернули ряды, чтобы спасать орудия. Три атаки красной конницы Колесова были отбиты огнем цепей. Навстречу Колесову с фронта атаковал Блинов, приведший в порядок свой отряд. Дудаковцы отбивались во все стороны и даже не дали увезти партизанские орудия. Красные, понеся потери, отошли за Донец. Здесь мы видим в деле нового лидера красных усть-медведицких казаков Михаила Федосеевича Блинова, бывшего урядника 3-го Донского полка царской армии, который с 60 казаками бросается на три батальона.

      Силы большевиков на Дону и Донце с начала зимнего наступления резко сократились. 8-я армия под Луганском сократилась до 12 тысяч. 20-тысячная 9-я армия, состоявшая из трех дивизий, растянулась на 200 километров по фронту [58]. 10-я армия, более многочисленная растянулась на 340 километров. Причиной сокращения численности войск были эпидемии. Весной 1919 года тиф вывел из строя 40-50 % личного состава 9-й армии [59].

      К середине мая мироновской коннице вернули наименования и номера полков. На 15 мая один из полков мироновской конной бригады - 2-й - состоял из 409 сабель, другой - побывавший на плацдарме под Репной - из 119 [60]. Командование признавало: «В полку стала сказываться усталость от непрерывных боев. Началась деморализация, побеги из полка, переход на сторону врагов. Заколебалась вера в победу» [61]. /156/ Дисциплина в войсках изначально была не на высоте. Сами красные отмечали в донецких станицах «разгромы магазинов, грабежи, самочинные обыски, творимые красноармейцами» [62].

      Тогда же, в мае 1919 года, началось отступление Южного фронта с Донца и Маныча на север. В это же время объявляется новый источник пополнения красных казачьих полков и не только казачьих.

      В тылу Южного фронта с 10 марта 1919 года шло Верхне-Донское (Вешенское) казачье восстание, вызванное политикой расказачивания.

      Против повстанцев среди других войск были посланы красные хоперские казаки - 3-й имени Степана Разина полк, переименованный в 5-й дивизион (на начало мая 1919 г. 27 «инструкторов», 373 сабли, 3 пулемета) [63].

      Политработники экспедиционных войск сообщали 19 апреля 1919 г.: «5-й дивизион - ни политкома, ни политических работников, но все красноармейцы знают, что поднятое восстание должно быть подавлено. В политическом отношении бессознательны» [64]. Однако известно, что командир дивизиона в первых числах мая 1919 г. дважды срывал наступление на повстанцев, ссылаясь на отсутствие патронов [65], и именно в это время повстанцы начали переговоры с советскими частями. Судя по всему, поведение командира красных казаков было не случайным.

      Помимо 5-го дивизиона, против вёшенских повстанцев выставили свои отряды казаки соседних хоперских станиц.

      Специально для подавления восстания большевиками был сформирован Федосеевский (по названию станицы) казачий полк. Объявлено было, что «полк будет распущен, когда будут уничтожены вёшенские бандиты» [66]. Приказ № 1 по Федосеевскому революционному полку вышел 2 апреля 1919 года. Командиром полка был назначен Ф. Абрамов, помощником командира - Щедров, адъютантом полка - Каехтин. Комиссаром полка был назначен Митрофан Патрин. Командирами сотен стали: Бочков Козьма, Буданов Иван, Кузнечиков Тихон, Потапов Федор, Сиволобов Михаил.

      Командирам сотен было предложено самим назначить себе помощников и взводных. «Как провиант, так и фураж брать у жителей под расписки и таковые предоставлять в штаб полка» [67].

      При поступлении в полк казаки должны были взять у хуторского комиссара удостоверения о политической благонадежности. Объявлялось: если получивший удостоверение изменит, комиссар и его семья будут уничтожены. Так же на удостоверении должны были расписаться три благонадежных лица и тоже отвечать в случае измены [68].

      Оружие (винтовки и орудие) в полк было доставлено из 5-го Заамурского конного полка, который тоже участвовал в подавлении восстания и считался лучшим полком 9-й армии. /157/

      С 20 апреля полк стал называться «Федосеевский Красный имени Ленина полк».

      Количество бойцов [69]:
      1 -я сотня     77
      2-я сотня      97
      3-я сотня      64
      4-я сотня      111
      5-я сотня      79

      Вскоре 5-я сотня была расформирована, казаки влиты во 2 и 3 сотни.

      Из всех федосеевских красных казаков повстанцы отметили почему-то одного Щедрова, помощника командира полка - «казак-сволочь - Щедров хутора Попова станицы Федосеевской как подлая гнида и Иуда предал своих братьев, взбаламутил казаков ленинской агитацией и перешел на сторону красной банды, сформировал 3 эскадрона хоперских казаков и был хорошо вооружен» [70].

      Видимо, Щедров действительно был инициатором формирования полка, а Ф. Абрамов, известный красный казак, в прошлом офицер, прибыл уже «на готовое».

      Полк участвовал в боях с повстанцами с 5 апреля 1919 г.

      Другие хоперские части, сформированные драться с повстанцами, носили названия своих станиц, но были и не менее громкие названия в честь коммунистических вождей: Казачий отряд им. Карла Маркса - 40 пеших, 74 конных, 1 пулемет; Бузулуцкая сотня - 156 конных, 1 пулемет; Кумылженская сотня - 66 конных; Слащевская сотня - 71 конный, 1 пулемет [71].

      В политотделе 9 армии считали: «Эти казачьи формирования можно даже назвать батальонами смерти, так как они с бандитами могут драться только насмерть, ни те, ни другие в плен не берут. Такие казаки представляют великолепный боевой материал» [72]. Действительно, казаки-добровольцы усердно приглашались в Заамурский полк, «где все выдадут» [73].

      Однако с 18 апреля начались побеги красных казаков к повстанцам. Личный состав полка постоянно сокращался. 9 мая - 197 сабель, 2 пулемета; 4 июня - 108 сабель. Комсостав был сменен. В июне полком командовал Щедров Емельян при политкоме Упмале Карле.

      В ответ по экспедиционным войскам вышел приказ № 9 от 3 мая, запрещающий принимать в ряды войск добровольцев из местных жителей [74].

      17 мая член РВС Южного фронта Сокольников писал комиссару Хоперского округа Ларину: «Измена некоторых эскадронов хоперцев показывает, что формирование добровольческих дружин, находив-/158/-шихся всецело в вашей ответственности, проводилось без всей предписываемой вам осторожности и фильтровки». Ненадежных предписывалось разоружить [75].

      В мае 1919 года, когда началось наступление белых, советское командование отмобилизовало 5 тысяч хоперских казаков, чтобы их после не мобилизовали белые. Описывая настроения этих мобилизованных, политработники сообщали: «при отправке они были уверены, что идут на Колчака», чтобы избежать перехода работники Хоперского округа предполагали использовать [их] на Западе, на Востоке тоже есть казаки (психологическое состояние - безразличие) [76].

      Однако посланные на Западный фронт казаки в августе 1919 года частично ушли к полякам [77], частично были зачислены в Донской кавалерийский корпус Ф. К. Миронова и вместе с ним взбунтовались [78].

      Казачьи части, боровшиеся с повстанцами, уходили с Красной армией вместе с семьями. Так, при отступлении с красными ушли 200 семей из станицы Федосеевской [79]. Отряд им. Карла Маркса был влит в 5-й Заамурский конный полк.

      Хоперские казачьи сотни были включены в состав 36-й стрелковой дивизии и впоследствии сведены в Хоперский полк. Политкомы считали, что настроение в полку очень хорошее [80].

      Зато «...весьма напряженным было состояние частей 23 кавбригады, укомплектованной донцами, в связи с оставлением Донской области» [81]. Но постепенно количество красных казаков Мироновской бригады, отступившей с Донца, стало расти: на 1 июля 1919 г. - 982 сабли, на 15 августа 1919 г. - 1263 сабли, на 15 сентября 1919 г. - 1431 сабля [82].

      В августе, когда Красная армия начала новое наступление на Дон, из кавалерийских бригад 14-й, 23-й и 36-й стрелковых дивизий была создана конная группа под командованием М. Ф. Блинова, но бригады сохранили свой состав и свою нумерацию. В результате Августовского наступления Красной армии фронт остановился на линии верхнего течения Дона. Большевики вновь заняли Хоперский округ и большую часть Усть-Медведицкого.

      На сентябрь 1919 г. в 9-й армии кавалерию составляли 14 кавбригада - 1-й Донской, 2-й и 5-й Заамурский полки - командир А. И. Бочаров; 23-я кавбригада - 1-й, 2-й, 3-й Донские полки - командир С. П. Крюков, 36-я кавбригада - 1-й Камышинский, 2-й Хоперский, 3-й Саратовский полки - командир В.П. Лысенко [83].

      15 сентября 1919 года состоялось известное заседание РВСР о создании конницы [84]. И примерно в это же время донская казачья конница генерала П. И. Коновалова начала стремительное наступление, повторно вытесняя большевиков с территории Дона. Если 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в это время выходил из рейда в районе /159/ Воронежа, то 2-й Донской корпус Коновалова шел как раз по территории Хоперского округа.

      Коннице Мамонтова, а затем и коннице Коновалова активно противостояла конная группа 9-й армии под командованием М. Блинова, в эту группу входила и описываемая нами усть-медведицкая красная казачья конница. В боях красные казаки несли потери. Так, 4 октября 1919 г. «казачья бригада была прижата к реке Усмань Воронежской губернии, спаслись, кто у переправы и у кого быстрые кони» [85].

      После боев под Новохоперском личный состав бригад резко сократился. На 15 октября 1919 г. в 14 бригаде - 425 сабель, в 23-й бригаде - 779 сабель, в 36 бригаде - 133 сабли [86]. Как видим, лучше других сохранилась усть-медведицкая конница.

      28 октября погиб командир 3-го Донского революционного казачьего полка 23-й кавбригады Е. Ф. Быкадоров, чье имя впоследствии было присвоено 1-му (15-му) Донскому полку этой бригады. Двумя другими полками бригады в это время командовали Зубков и Вахрамеев. Бригадой командовал Акимов.

      31 октября после тяжелейших боев конная группа насчитывала всего 400 сабель. Но в полевом штабе РККА считалось, что она еще вполне боеспособна, на 1 ноября у Блинова в штабных документах числилось 898 сабель [87].

      17 ноября 1919 года не выходившая из боев конная группа была переименована в «кавалерийскую дивизию 9-й армии» под командованием того же М.Ф. Блинова, который к тому времени стал кавалером Ордена Красного Знамени (июнь 1919 года, № 22).

      22 ноября 1919 года Блинов был смертельно ранен около Бутурлиновки на территории Воронежской губернии. Командуемая им кавалерия после жестоких боев в конце ноября насчитывала всего 200 сабель, подошедшее 30 ноября пополнение из 350 кубанцев [88] позволило довести личный состав новообразованной кавалерийской дивизии до численности полка.

      После смерти Блинова дивизию принял И. И. Брониковский, комиссаром дивизии с 7 ноября 1919 г. был И. А. Рожков.

      К концу 1919 г. РВСР в контексте решений о создании конницы решил проинспектировать наличные казачьи части. 6 ноября Ивану Каширину, бывшему офицеру Оренбургского казачьего войска была направлена бумага: «Предлагаю Вам с получением сего отправиться в район Юго-Восточного фронта для выяснения хода формирования казачьих войсковых частей и их фактического состояния. Каменев, Гусев, Лебедев» [89].

      Казачий отдел ВЦИК рекомендовал казаков брать в армию на общих основаниях, «та сотня или две сотни мобилизованных одной станицы /160/ будут только тогда реальной военной силой, когда одностаничники не будут распылены в разных частях» [90].

      Людские ресурсы на Дону были исчерпаны. Так, 1 ноября 1919 Иловлинский станичный ревком сообщал: «Все граждане мужского пола до 40 лет забраны в ряды Красной армии, а по 52 года взято кадетами» [91]. И авторы истории кавалерийской дивизии имени Блинова писали, что во время решающего наступления Красной армии в конце 1919 года «пополнения людей проводились, главным образом, за счет добровольцев из казаков и, зачастую даже, бывших белых» [92]. Казаками пополняли не только казачьи полки, но и такие как Заамурский, Камышинский, Саратовский.

      Кавалерийская дивизия 9-й армии очень быстро восстановила и штатный состав и боеспособность. В декабре у Усть-Хоперской дивизия разбила 4 конных полка белых и взяла 400 пленных. Затем участвовала в боях на Маныче и в Егорлыцком сражении. С 4 февраля 1920 года командовать дивизией стал ее комиссар И. А. Рожков, на комиссарскую должность с 10 февраля вступил С. С. Друян.

      27 февраля 1920 года дивизии были присвоены №2 и почетное название «имени Блинова». Это имя дивизия гордо пронесла все межвоенные годы и годы Великой Отечественной войны. Она первой из всех кавалерийских дивизий РККА стала гвардейской и закончила Великую Отечественную войну как 1-я гвардейская кавалерийская Ставропольская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия имени т. Блинова.

      6 марта 1920 года в дивизии провели реорганизацию, доводя ее до штатов шестиполковой кавалерийской дивизии. 1-й Донской казачий полк бывшей 14-й бригады, созданный в 1919 году 3-й Донской полк из 23-й бригады и 2-й Хоперский полк были расформированы.

      В дивизии в это время насчитывалось 1400 коммунистов в 22 ячейках.

      Временно дивизию включили в состав Конной армии, но когда буденовцы были посланы на фронт против поляков, 2-ю кавалерийскую дивизию оставили для борьбы с Махно. 24 мая 1920 года ее бросили против Врангеля.

      2-я кавалерийская дивизия имени Блинова одной из первых встретила части генерала Врангеля, которые начали высадку в Таврии и переход через Перекоп.

      8-9 июня 1920 г., маневрируя и сдерживая натиск белых, 1-й Донской казачий полк («быкадоровцы») уничтожил волчий батальон Шкуро.

      В бою красные казаки изрубили 200 белых калмыков и 200 взяли в плен [93]. И лишь когда Врангель ввел в дело танки, «части дивизии в беспорядке вылетают в поле и начинают отход» [94].

      12-15 июня дивизия по тылам развернувшихся в Таврии белых идет в рейд на Перекоп. 12 июня красные казаки изрубили пока еще /161/ спешенные белые Калединский и Баклановский полки (потери белых - 800 убитых) и ушли на соединение с 13 армией [95].

      28 июня 1920 г. командиром 2-й кавалерийской дивизии был назначен известный «революционный матрос» П. Е. Дыбенко, а саму дивизию включили в состав 1-го конного корпуса Жлобы. Это был бывший конно-сводный корпус расстрелянного к тому времени Б. М. Думенко, пополненный пленными казаками. На 1 июня 1920 года он насчитывал 7153 сабли. [96]

      Корпус Жлобы пытался прорваться в тыл Русской армии Врангеля, чтобы способствовать наступлению главных сил Красной армии на этом фронте. Но из-за некомпетентности корпусного командования белые смогли окружить красную кавалерию пехотой. «Корпус Жлобы был рассеян и только 2-я кавалерийская дивизия вышла из окружения более или менее организованно» [97]. Впрочем, уточнялось: «Вышедшая из окружения с наименьшими потерями более организованно 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова потеряла обозы, всю артиллерию и много бойцов» [98].

      4-26 июля 1920 г. дивизия находилась в резерве. С 17 июля вместо «революционного матроса» Дыбенко по просьбе бойцов во главе дивизии вновь был поставлен И.А. Рожков.

      В последующих боях командир 2 кавалерийской бригады дивизии Крюков (бригаду составляли усть-медведицкие красные казаки) был награжден орденом Красного Знамени за бой в колонии Розенталь, где его бойцы разбили Дроздовский полк и взяли 200 пленных.

      16 июля 1920 г. уцелевшие части корпуса Жлобы были переформированы во 2-ю конную армию. 6 сентября 1920 г. к радости красных казаков командование армией принял Ф. К. Миронов.

      5 октября 1920 года произошло переименование полков дивизии:

      5-й Заамурский - 5-й Заамурский
      2-й кавалерийский - 6-й
      1-й Донской - 7-й Быкадоровский
      2-й Донской - 8-й Таманский
      1 -й Камышинский - 9-й Камышинский
      3-й Саратовский - 10-й Саратовский.

      В октябре 1920 г. начались победоносные бои 2-й конной армии. Врангелевская конница под командованием генерала Н. Г. Бабиева форсировала Днепр и пыталась расширить плацдарм для переправы других частей Русской армии и начала наступления в сторону польских войск.

      В октябре в боях на правом берегу Днепра с конницей Бабиева был убит комиссар 2 бригады 2-й кавалерийской дивизии Семен Михайлович Унтерслак [99]. /162/

      Конница Бабиева была разбита. 2-я конная армия вместе с другими частями фронта перешла в наступление на Русскую армию П. Н. Врангеля. Во время стремительного движения к Перекопу 29 октября 1920 г. погиб командир 2-й кавалерийской дивизии И. А. Рожков. Командование принял В. Я. Качалов. После боев на подступах к Перекопу, когда красные и белые ударные силы фактически ополовинили друг друга, 2-я конная армия, поддерживая красную пехоту, ворвалась в Крым, отбила контратаки белой конницы генерала Барбовича и преследовала противника до самой его погрузки на пароходы.

      Фронты гражданской войны на Юге формально были ликвидированы, но блиновцы и вместе с ними красные усть-медведицкие казаки продолжали бои против войск Махно и других атаманов.

      6 декабря 1920 г. 2-я конная армия была переформирована во 2-й конный корпус.

      После тяжелых боев специальная инспекция проверила корпус и проанализировала состояние красной кавалерии. Наряду с небрежным отношением к оружию и лошадям (исключение составлял лишь 5-й Заамурский полк), инспекция отметила негативное влияние массового включения в кавалерию казаков: «Кроме того, широкою волною влилось красное казачество, поведшее «свою линию», в чем главный тормоз на пути нашей конницы к регулярству» [100].

      2-я кавалерийская дивизия была охарактеризована кратко, но емко - «Главный контингент дивизии - донские и частью кубанские казаки - как боевой материал отличный, но мало склонный к регулярству... Во всех отношениях стоит в корпусе выше других» [101].

      П р и м е ч а н и я
      1. Футорянский Л. И. Казачество России в огне Гражданской войны (1918-1920 гг.). Оренбург: ГОУ ОГУ, 2003. - 474 С.
      2. Воскобойников Г. Л., Прилепский Д. К. Борьба партии за трудовое казачество. 1917-1920. Грозный. 1980. С. 39.
      3. Венков А. В. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону: Логос, 1995. С. 96.
      4. Пащинский В. Большой Войсковой Круг 1918 года Всевеликого Войска Донского (Алфавитный
      список депутатов, цифры о них и диаграммы). [Новочеркасск. 1918]
      5. Донская летопись. Т. I. Белград, 1923. С. 277.
      6. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. М., 1920. С. 190.
      7. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1.: 1917-1918 гг. М., 1990. С. 213.
      8. Ружейников И. Среди казаков // Известия ВЦИК. 1918. №144. 11 июля. С. 2.
      9. Копия протокола заседания Михайловского станичного Совета // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 81. Д. 1. Л. 11.
      10. Черничкин С. Н. В боях и походах / Помнят степи донские. Ростов-на-Дону, 1967. С. 245. /163/
      11. Болдырев Ю. Ф. Из истории создания советских отрядов крестьянской и казачьей бедноты на северном Дону (март - август 1918 г.) // Историко-краеведческие записки. Вып. IV. Волгоград. Нижне-Волжское кн. изд-во, 1977. С. 30, 31.
      12. Доклад о положении на Верхнем Дону. ГАРФ. Ф.1235. Оп.84. Д.9.
      13. ГАРФ. Ф.1235. Оп. 84. Д. 7. Л. 273-273об.
      14. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 15.
      15. Там же. Л. 59.
      16. Донская летопись. Т. 1. Белград, 1923. С. 277.
      17. Письмо Ф. К. Миронова военруку СКВО. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 477. Л. 243.
      18. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 127.
      19. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 431. Л. 94.
      20. Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. Сб. док-тов / Ред. Г. Д. Обичкин и др. Август - октябрь 1918 г. М., 1969. С. 444.
      21. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 81. Д. 2. Л. 265.
      22. Боевой путь блиновцев: история боев и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930. С. 32.
      23. Известия ВЦИК. 1918. 24 июля (№ 155).
      24. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 493. Л. 61.
      25. Боевой путь блиновцев: история боёв и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930.
      26. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 113. Л. 4-4об.
      27. Бабин Е. На Дону / Правда. 1918. 24 авг.
      28. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 50. Л. 26-26об.
      29. Голиков Г. Е. 23-я стрелковая / В боях за Царицын. Сталинград, 1959. С. 219.
      30. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году // Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №4. С. 77.
      31. Боевой путь блиновцев... С. 36.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Венков А. В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917—1920 гг. Вып. 1. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2014. С. 12.
      35. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году... С. 77.
      36. Там же. С. 78.
      37. Борьба за власть Советов на Дону. Ростов-на-Дону. 1957. С. 383.
      38. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 11. Л. 77.
      39. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 111об.
      40. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 108. Л. 21-22.
      41. Москвичи на фронтах гражданской войны. М., 1960. С. 226.
      42. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 44. Л. 170.
      43. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 33.
      44. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 87об. - 88.
      45. Там же. Л. 95.
      46. Там же. Л. 111.
      47. Там же. Л. 117.
      48. Там же. Л. 162.
      49. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 321об.
      50. Там же. Л. 322.
      51. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 188. Л. 21. /164/
      52. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 285.
      53. РГВА. Ф. 964. Оп. 1. Д. 22. Л. 46-46об.
      54. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 184. Л. 506.
      55. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 299.
      56. Там же. Л. 352.
      57. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 481.
      58. Мерецков К. А. На службе народу. М., 1971. С. 36.
      59. Липецкий С. В. Ленинское руководство обороной страны (1917 - 1920). М., 1979. С. 188.
      60. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 112. Л. 436.
      61. Боевой путь блиновцев... С. 31.
      62. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 11-12.
      63. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      64. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 247.
      65. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 102.
      66. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.
      67. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-2.
      68. Там же.
      69. Там же. Л. 2. 70
      70. Кочетов Е. Ф. Донские казаки. Летопись для потомков // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (3). 2010. С. 193.
      71. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      72. РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 217. Л. 8об.
      73. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.
      74. РГВА. Ф. 1398. Оп. 1. Д. 718. Л. 6.
      75. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 192. Л. 179-179об.
      76. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 324.
      77. Венков А. В. Донские казаки на польском фронте в 1919 году // Вестник ВолГУ. Серия История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т.22. №6.
      78. Венков А. В. Мятеж Донского казачьего корпуса Миронова: хронология событий // Смутные времена в России начала XVII и начала XX столетий: природа и уроки: международная научная конференция (2018; Волгоград): [материалы] / - Волгоград: изд-во Волгоградского института управления - филиала ФГБОУ ВО РАНХиГС, 2018.
      79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 325об.
      80. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 146. Л. 35об.
      81. Боевой путь блиновцев.. .С.52.
      82. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 75.
      83. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 26. Л. 119. (См. также: Душенькин В.В. 2-я конная. М., 1968. С. 30).
      84. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 28. Л. 2.
      85. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 84. Д.7. Л. 272.
      86. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 77
      87. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М. 1978. С. 109.
      88. Боевой путь блиновцев... С. 61.
      89. РГВА. Ф. 6. Оп.6. Д.26. Л. 194.
      90. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 4. Л. 101.
      91. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 50. Л. 17.
      92. Боевой путь блиновцев... С. 64.
      93. Боевой путь блиновцев... С. 82. /165/
      94. Боевой путь блиновцев... С. 83.
      95. Боевой путь блиновцев... С. 84.
      96. РГВА. Ф.6. Оп.6. Д.47. Л. 1-12.
      97. Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 161.
      98. Боевой путь блиновцев... С. 86.
      99. Лушенькин В. В. Указ. соч. С. 156.
      100. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 317об.
      101. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 358-358об.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.