Sign in to follow this  
Followers 0

Государственные деятели России Бородин А. П. П. Н. Дурново: портрет царского сановника

   (0 reviews)

Saygo

Бородин А. П. П. Н. Дурново: портрет царского сановника // Отечественная история. - 2000 - № 3. - С. 48-69.

При всем внимании нашей историографии к событиям в России начала XX в. многие их активные участники, особенно из правительственного лагеря, их взгляды и деятельность остаются малоизвестными даже узкому кругу причастных к исторической науке.

Одним из них нам представляется П. Н. Дурново - министр внутренних дел в правительстве С. Ю. Витте (октябрь 1905 - апрель 1906) и лидер правой группы Государственного совета в 1906-1915 гг. Современники связывали с его именем решающие удары по революции 1905-1906 гг.; возглавлявшееся им правое крыло Государственного совета блокировало законодательную деятельность Государственной думы и тем предопределило, по существу, судьбу третьеиюньской монархии.

В статье предпринята попытка кратко очертить жизненный путь, взгляды и деятельность Дурново.

Durnovo_PN.jpg.293472ac6ce534af3320ac945

Durnovo_Petr.thumb.jpg.a1851ddac8e83ee17

Петр Николаевич Дурново родился 24 марта (ст. ст.) 1843 г.1 в православной семье потомственных дворян Николая Сергеевича и Веры Петровны, урожденной Львовой. Отец, дослужившийся до надворного советника и Олонецкого вице-губернатора, не имел недвижимости; мать унаследовала поместье со 153 крепостными в Вологодской губ. Семья была многодетной.

В 1855 г. Петр по прошению матери - племянницы знаменитого адмирала М. П. Лазарева был зачислен на казенный счет в Морской кадетский корпус. Учился он хорошо, окончил корпус четвертым из 59-ти и был произведен в гардемарины флота.

С весны 1860 г. Дурново находился в плаваниях по Тихому и Атлантическому океанам и в Средиземном море; с апреля 1862 г. - мичманом, с апреля 1865 г. - лейтенантом. За это время он был награжден орденами Станислава 3-й и 2-й степеней, Анны 3-й степени и дважды - годовым окладом в 400 руб. В конце 60-х гг. Дурново поступил в Военно-юридическую академию. Осенью 1870 г. после успешно сданного выпускного экзамена он был причислен к Главному военно-морскому судебному управлению и вскоре назначен помощником прокурора Кронштадтского военно-морского суда.

С весны 1872 г. Дурново служил товарищем прокурора Владимирского, затем - Московского окружных судов; прокурором Рыбинского окружного суда, позднее - Владимирского; товарищем прокурора Киевской судебной палаты. И на этом поприще он успешно поднимался по чиновной лестнице - коллежский асессор, надворный, коллежский советник; получает ордена Анны 2-й степени, Владимира 4-й степени и денежную награду в 400 руб.

23 октября 1881 г. Дурново назначается управляющим судебным отделом Департамента полиции МВД. Уже в августе следующего года, во время отпуска его директора В. К. Плеве, он управляет Департаментом полиции и производится (за отличие) в статские советники. С февраля 1883 г. он служит в должности вице-директора Департамента, а в мае отмечен чином действительный статский советник (за отличие). В апреле - июне 1884 г. он побывал в командировке для ознакомления с устройством полиции в Париже, Берлине и Вене. С 1885 г., с уходом Плеве в товарищи министра, Дурново становится директором. И здесь у него все идет отлично: он награждается орденами Станислава 1-й степени, Анны 1-й степени, Владимира 2-й степени, производится (за отличие) в тайные советники с прибавкой к жалованию 2 тыс. руб. в год.

В начале 1893 г. блестящая карьера была прервана скандалом: женолюбивый2 Дурново, подозревая свою любовницу в измене, приказал сыщику выследить ее; последний выкрал изобличающие письма из стола секретаря бразильского посольства; история дошла до Александра III, и Дурново убрали в сенат3. Жалованье ему было сохранено, но перспектив служебного роста он лишился. Как отмечал он сам, "с этого места в министры не попадают".

С назначением Д. С. Сипягина в октябре 1899 г. управляющим МВД, а затем и министром для Дурново открылась возможность продолжить карьеру: 1 января 1900 г. он получает орден Белого Орла, а 25 февраля его назначают товарищем министра внутренних дел. В этой должности Дурново остается и после убийства Сипягина - при министрах Плеве, кн. П. Д. Святополк-Мирском и А. Г. Булыгине.

На следующий день после увольнения Булыгина, 23 октября 1905 г., Дурново был назначен "временно-управляющим МВД с оставлением в занимаемой должности" товарища министра. 30 октября он назначается членом Госсовета, а 1 января 1906 г. министром внутренних дел с производством в чин действительного тайного советника.

22 апреля 1906 г., в связи с уходом в отставку всего правительства Витте, Дурново был уволен от должности министра с оставлением членом Госсовета, производством в статс-секретари и единовременной выдачей 200 тыс. руб. (в виду расстройства его личных имущественных дел). Ему было сохранено министерское жалование (18 тыс. руб. в год) и аренда в 3 тыс. руб. (с 1909 г., когда аренды были прекращены, эта сумма выдавалась Дурново из 10-миллионного фонда). 3 апреля 1912 г. П. Н. Дурново, в связи с 50-летием службы в офицерских чинах, был награжден (при рескрипте) орденом Владимира 1-й степени.

В августе 1915 г. с ним случился апоплексический удар и через три недели беспамятного состояния он умер. Семье было выдано пособие на погребение (4 тыс. руб.); назначены пенсии: вдове - 10 тыс. руб. и незамужней дочери - 2 тыс. руб.

Дурново был женат на Екатерине Григорьевне Акимовой - сестре М. Г. Акимова. У них был сын Петр (р. 1883) и дочь Надежда (р. 1886).

Недвижимого имущества Дурново не имел. Приобретенное имение в 1400 дес. в Сердобском уезде Саратовской губ. было собственностью жены. В 1905 г. оно было разгромлено. Квартиру в Петербурге Дурново снимал, а казенную занимал короткое время, будучи министром.

Родственные связи какой-либо роли в карьере Дурново не играли: родственники, ставшие известными и занимавшие высокое положение в бюрократической среде (тот же Акимов или троюродный брат В. Н. Коковцов), были или значительно моложе его и отставали в карьере, или не столь влиятельны, или слишком далеки от него по духу и политической позиции.

Во внешнем облике Дурново ничего особенного не было, но тем не менее в нем было много неожиданного, особенно для тех, кто сталкивался с ним впервые. Так, И. Ф. Кошко, явившись на прием в качестве пензенского губернатора и ожидавший увидеть всесильного и грозного министра, констатировал: "Это был человек маленького роста, с небольшими бачками, одетый в вицмундирный фрак. Говорил он со всеми тихо, с приветливым видом..."4 Повседневно общавшихся с Дурново министерских чиновников поражала необыкновенная "подвижность, несмотря на его немолодые уже годы5.

Совсем иначе повел себя Дурново перед графом С. Д. Шереметевым, заехавшим в феврале 1906 г. к министру с явным намерением присмотреться: "Дурново любезен и прост - сериозен и сдержан - не вертляв и не суетлив - не суров и не тороплив - с достоинством и просто себя держит"6.

И, наконец, Дурново - член Госсовета. "Человек умный, несколько высокомерный, - отмечал член Госсовета от духовенства Т. И. Буткевич, - по внешнему виду - невзрачный: среднего роста, сутуловатый, лет около 70-ти; говорит хорошо, иногда остроумно, но не по-ораторски"7.

Современники - друзья и враги, при жизни и после смерти - единодушны в оценке его интеллекта - «замечательно умен», «очень умен», «немалая умственная сила»; обладает "государственным умом"; производит "впечатление вполне рассудительного человека,... с задатками художественного стиля,... что уже близко к таланту"8.

Спокойнее, но столь же однозначна и высока оценка исследователей. Имея в виду записку Дурново, поданную в феврале 1914 г. Николаю II, они отмечают его "недюжинный ум", характеризуют его как "замечательного теоретика крайней реакции", относят к числу "наиболее глубоких и творческих по своему духу и... наиболее дальновидных в своем понимании хода истории деятелей начала XX века"9.

Дурново развил в себе способность предвидения "необычайной силы и точности"10. В записке на имя Николая II в феврале 1914 г. он предсказал катастрофические для России последствия грядущей войны. Это был реалистичный прогноз, основанный на глубоком понимании общественного развития. Революция была им предсказана в деталях. "Начнется с того, - предупреждал Дурново, - что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а затем и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспредельную анархию, исход которой не поддается даже предвидению"11.

У него был сильный и твердый характер - "громадный", по выражению Л. А. Тихомирова. Шинкевич свидетельствует: "Я слышал часто его суровые распоряжения, но никогда не видел его раздражения". А М. О. Меньшиков усматривал тут "не только характер, но и нравственное обоснование для него, особую философию, которая могла постоять за себя".

И ум, и характер были подчинены четкой дисциплине: Дурново отличали "ясное понимание своей задачи", "определенность желания, воли - он знал, чего он хотел". При этом воля его была "твердой" и "настойчивой". Это усиливалось выдающимися организаторскими способностями, "умением осуществлять власть", особым "даром управлять".

Современников "поражала огромная работоспособность" Дурново. Он был весьма энергичен, его не видели "уставшим или без работы". К выступлениям он "подготовлялся самым тщательным образом", свои речи "по привычке" писал. Мудрено ли, что он "очень знал дело", что его всегда отличали "опыт и здравый смысл", а за словами его "чувствовался громадный служебный и книжный труд, громадный умственный и научный капитал". По оценке М. М. Ковалевского, он был "не столько оратор, сколько то, что англичане называют debater, т.е. человек, умеющий разбить мотивы противников, разобрав их по косточкам"12.

Сильнейшей стороной Дурново-политика являлся прагматизм, он ни в чем не был умозрителен. В своих решениях он был всегда определенен и ясен, "раз решив, не любил менять свое решение". Вместе с тем "редко с кем можно было так спорить... и доказывать правоту своего мнения. В споре он умел и отказываться от своего мнения".

Сослуживцам Дурново импонировали его "спокойствие и выдержка", "полное бесстрашие" (во время приемов не позволял "никакой фильтровки посетителей", выходил в общий зал, куда "никогда не допускал агентов охранки"), "простота" (не любил формы, чуждался формальностей), оперативность ("разрешал вопросы тот час же").

Дурново выказал способность и смелость быть независимым министром: не пытался потрафить общественному мнению, противостоял чуть ли не всему Совету министров во главе с Витте, «оставлял без уважения» весьма высокую протекцию, "вплоть до великих князей".

Вместе с тем современники отмечали и негативные черты его личности: был "очень своенравный, вспыльчивый человек, абсолютно не терпевший противоречий, иногда самодур"; бывал "чиновным"; "человек без всяких принципов и далеко не щепетильный в делах нравственности".

С 1893 г. Дурново имел репутацию "грязненького" и "нечистого на руку". Примечательно, что он сам в истории с письмами любовницы ничего особенного не видел и был возмущен переводом в Сенат. В стенах Департамента полиции, по словам К. Д. Кафафова, бытовал рассказ о том, как Дурново, покидая департамент, присвоил 75 тыс. руб., приказав записать в расход по агентуре. В сентябре 1906 г. эта репутация подкрепилась слухами о том, что "П. Н. Дурново из казенной квартиры увез всю мебель к себе"13.

Был он способен и приписать себе заслуги другого. Так, к подавлению вооруженного восстания в Москве в декабре 1905 г. он не имел прямого отношения, однако приписал себе и, как предполагает В. Ф. Джунковский, приложил определенные усилия, чтобы Ф. В. Дубасов "не получил никакой награды"14.

* * *

Рассмотрим подробнее апогей политической карьеры Дурново - приглашение его Витте в состав нового правительства осенью 1905 г. Витте, формируя свой "кабинет", уже понимал, что ошибся: с помощью Манифеста 17 октября "перескочить" через революцию не удалось. Стало ясно, что ей надо противопоставить силу, а это предполагало опытного, энергичного и, главное, способного взять на себя ответственность за непопулярные в обществе репрессии министра внутренних дел. Им, в глазах Витте, мог быть Дурново, давно ему известный и ценимый за ум, опытность, работоспособность и в эти дни быстро и умело взявший в руки министерство15.

Однако провести Дурново на пост министра оказалось делом непростым и не потому, что против его кандидатуры решительно выступали общественные деятели, с которыми в это время Витте вел переговоры (Дурново воспринимался ими как человек, тесно связанный со старым режимом, с весьма сомнительной, к тому же, моральной репутацией). Теперь, когда ни Манифест, ни всеподданнейший доклад не сработали, это обстоятельство уже мало волновало Витте. Против был царь. Смущала подмоченная репутация. Даже в конце октября, когда стало ясно, "что самый надежный человек (способный на энергию) среди правительства - Дурново", царю не хотелось "его назначать окончательно, потому что он грязненький". Как предполагал Витте, настораживал царя и либерализм Дурново, будто бы выказанный им при обсуждении вопросов по указу 12 декабря 1904 г. Противился незначению Дурново и влиятельный тогда дворцовый комендант Д. Ф. Трепов, "видя в нем ставленника Витте"16.

Только после троекратного ходатайства Витте удалось получить согласие Николая II, да и то условное: "Хорошо, но только не надолго"17. Революция оказывалась сильнее всех противников Дурново. "Нужны были те затруднения во внутренней политике, которые возникли после 17 октября 1905 г., чтобы забыть все это и призвать к управлению министерством", - справедливо заметил Шинкевич18.

Таким образом, в октябре 1905 г. обстоятельства "поборствовали" Дурново. Однако главной пружиной развития событий был он сам: энергичный, компетентный, инициативный и властный, Дурново оказался на месте и не ждал, пока его позовут. Вот как рисует возвращение его к власти Любимов, тогда директор канцелярии Министра. После Манифеста 17 октября Витте был занят "организацией" правительства. Между тем "существовавшая государственная власть как-то совершенно стала стушевываться, по крайней мере в главнейшей отрасли внутреннего управления - в Министерстве внутренних дел, где она была сведена почти на нет. Трепов был назначен дворцовым комендантом..., Булыгин демонстративно показывал, что он уже более не министр и только и ждет, чтобы передать дела своему преемнику... В эти тяжелые дни всеобщей разрухи стало быстро выдвигаться одно лицо, так сказать захватным правом, и сразу стало властью среди крушения всякой власти".

А началось это в ночь на 18 октября. Прочитав в прибавлении к "Правительственному Вестнику" Манифест, Дурново около 12 часов ночи позвонил Булыгину. Министр "уже легли почивать". Дурново потребовал, чтобы его разбудили, и спросил, посылаются ли губернаторам телеграммы о Манифесте и его текст. Булыгин стал сноситься с Треповым и Витте. "Наконец, все было поручено Дурново". Он поехал на главный телеграф и организовал рассылку телеграмм губернаторам и градоначальникам. С 18 октября, свидетельствует Любимов, Дурново "стал проявлять особую деятельность по министерству, в которую влагал много энергии. Он вызывал к себе директоров департаментов, делал распоряжения по всем департаментам... В начале распоряжения делались «по указанию министра», а затем «за министра»... Витте по всем делам ведомства внутренних дел обращался исключительно к Дурново"19.

Как министр Дурново начинал в крайне неблагоприятных обстоятельствах: почти неподвластная правительству обстановка в стране, недоброжелательное отношение общества к самому министру, против него предубежден царь, не любили его и чины министерства. Однако Дурново, по свидетельству Любимова, "нисколько не был этим угнетен. Напротив, он как-то сразу воспрял духом... Он стал говорить как-то громче, как-то даже выпрямился, так что это производило впечатление, - по крайней мере на меня - точно он стал выше ростом". Сам работая "с раннего утра до поздней ночи", он жестко потребовал работы от других. Произвел ряд новых назначений: товарищами министра - выдающихся по способностям С. Е. Крыжановского и В. И. Гурко; директорами Департамента общих дел - А. Д. Арбузова, Департамента духовных дел - В. В. Владимирова. Отправил в сенат директора Департамента полиции Н. П. Гарина, полицией "ведал непосредственно сам". При этом "всех" своих ставленников П. Н. Дурново энергично отстаивал"20.

Тут же принялся за местную администрацию и в течение ноября-декабря 1905 г. учинил, как шутили министерские чиновники, "избиение губернаторов": все растерявшиеся и нераспорядительные в 15 из 48 губерний Европейской России, управляемых на общих основаниях, были заменены21. Характерная деталь: всю переписку по этим переменам он "вел лично, в большинстве случаев собственноручно".

Скоро он получил мощную поддержку со стороны дворцового коменданта. "Увидев энергию, с которой П. Н. Дурново принялся за дело, - пишет Любимов, - Трепов, со свойственной ему прямотою, стал постоянно его поддерживать. Сношения между ними происходили, главным образом, через Вл. Ф. Трепова, который почти ежедневно бывал у того и другого"22.

Первые полтора месяца своей министерской деятельности Дурново, по наблюдениям начальника Петербургского охранного отделения А. В. Герасимова, был во всем солидарен с Витте, ссылался на его авторитет, советовался с ним, ничего не делал самостоятельно. Его политическую позицию в этот период характеризует ответ Герасимову, предложившему закрыть типографии, печатавшие революционные издания, и арестовать 700-800 человек: "Ну, конечно. Если пол-Петербурга арестовать, то еще лучше будет. Но запомните: ни Витте, ни я на это нашего согласия не дадим. МЫ конституционное правительство. Манифест о свободах дан и назад взят не будет. И вы должны действовать, считаясь с этими намерениями правительства, как с фактом"23.

Возможно, прав был В. А. Маклаков, заключивший из бесед с Дурново, разговаривать с которым, по его замечанию, "было возможно и интересно": "Он был таким же реалистом, как Витте, еще менее его был пленником предвзятой идеи... Он согласился пойти в министерство не затем, чтобы интриговать против Витте и взрывать кабинет изнутри. Дурново, как и Витте, понимал, что самодержавие невозможно без самодержца, с конституцией помирился и готов был ей служить". Увидев вскоре, "чего требует наша общественность, - продолжает Маклаков, - он проникся презрением к ее непрактичности. Дожидаться ее отрезвления он считал бесполезным". И видел, что власть достаточно сильна, чтобы с революцией справиться24.

Происходит переоценка Манифеста 17 октября. 8 января 1906 г. С. И. Четвериков в соединенном совещании петербургского и московского отделений ЦК "Союза 17 октября", при обсуждении отношения последнего к правительству Витте, сообщил "справку, полученную им недавно в Петербурге из авторитетного источника, будто П. Н. Дурново держится упорно мнения, что Манифест 17 октября есть добровольный акт царской милости, ничем не ограничивающий его самодержавной власти". 19 февраля 1906 г. Дурново в беседе с единомышленником характеризовал манифест как "крупную политическую ошибку", а усиление революции - прямым его следствием. Эту оценку в несколько смягченной форме он повторил в Царскосельском совещании 7 апреля 1906 г., подчеркнув, правда, что "с существом этого акта нельзя не считаться25.

Перелом в позиции и политике Дурново-министра произошел в первых числах декабря 1905 г. и был связан, по свидетельству Герасимова, со следующими событиями. В ночь на 7 декабря Дурново, получив копию телеграммы Московской конференции железнодорожников с призывом к всеобщей забастовке с последующим переводом ее в вооруженное восстание, позвонил в Царское Село. Царя разбудили, и он назначил аудиенцию на 7 часов утра для экстренного доклада. Выслушав Дурново, Николай II полностью согласился с предложенными им "решительными мерами": "Да, Вы правы... Ясно, что или мы, или они. Дальше так продолжаться не может. Я даю Вам полную свободу предпринять все те меры, которые Вы находите нужными". Вернувшись в министерство, Дурново тут же отдает распоряжения во все жандармские управления империи о немедленном аресте руководителей революционных партий и организаций и подавлении всех революционных выступлений и митингов, "не останавливаясь перед применением военной силы"26. В этот же день были арестованы руководители комитета Николаевской железной дороги и члены Московского федеративного совета РСДРП, который должен был стать "боевым штабом руководства восстанием"27.

Стремясь побудить власти на местах к более активной и решительной борьбе с революционными эксцессами, Дурново всю ответственность брал на себя. Любимов вспоминал, как подготовил, получив задание министра, три проекта циркулярной телеграммы губернаторам. Все они были забракованы. "В них нет успокоительной ноты для губернаторов, - сказал П. Н. Дурново. - Для меня ясно, что большинство губернаторов колеблется принять решительные меры, главным образом, опасаясь ответственности и потери места в случае неподдержки министерством их действий". Дурново составил циркуляр сам. "Это была та знаменитая телеграмма, - пишет Любимов, - столь известная губернаторам того времени, необыкновенная по своей краткости, содержательности и выразительности". Текст ее следующий: "Примите самые энергичные меры борьбы с революцией, не останавливаясь ни перед чем. Помните: всю ответственность я беру на себя. Управляющий министерством внутренних дел, сенатор Дурново"28.

Другим важнейшим направлением его деятельности была беспощадная борьба с революционной печатью. При поддержке и содействии министра юстиции Акимова Дурново в течение декабря 1905 - января 1906 г. закрыл "впредь до судебного приговора" 63 издания, а редакторов привлек к судебной ответственности.

Результаты короткого министерства Дурново поражали современников, вызывая филиппики и угрозы слева и восхищение справа. Суть им сделанного кратко сформулировал его товарищ по министерству В. И. Гурко: "Режим шатался на краю пропасти. Он был спасен... П. Н. Дурново, который... беспощадным преследованием революционных элементов восстановил определенный порядок в стране"29. К такому же, по существу, выводу приходит и современный исследователь: "В ретроспективе представляется, что... без человека такой редкой широты ума и твердости во главе МВД государство вполне могло разрушиться зимой 1905-1906 гг."30

Сам Дурново успех своей деятельности во главе МВД объяснял так: "Все власть имущие хотели ее (революцию. — А. Б.) ударить, но не решались; все они, с графом Сергеем Юльевичем Витте во главе, опасаются пуще всего общественного мнения прессы; боятся, вдруг лишат их облика просвещенных государственных деятелей. Мне же терять нечего, особенно у прессы, вот я эту фигуру революции и ударил прямо в рожу и другим приказал: бей на мою голову. При теперешнем положении иных способов нет, да и вообще, особенно у нас в России, это один из наиболее верных"31.

В беспощадной борьбе с революцией Дурново не терял голову, не был зашорен, не впадал в раж или в состояние "административного восторга". Так, в конце декабря 1905 г. в среде военных столицы возникли подозрения о подготовке дворцового переворота. Вел. кн. Николай Николаевич приказал генералу Рауху "переговорить с Дурново и спросить его указаний". "Дурново мне прямо сказал, - записал потом Раух, - что считает это болтовней и больше ничего, что никакого заговора нет"32. В этом проявился трезвый ум Дурново; несомненно и нежелание воспользоваться возможностью легко сделать из мухи слона и выказать себя спасителем самодержца (впрочем, здесь можно предположить и сочувствие такого рода настроениям: начиная с 1905 г. многие правые вспоминали ночь на 12 марта 1801 г.).

Существуют различные версии ухода Дурново с поста министра внутренних дел, Одна из них исходит от чинов МВД: царь хотел, чтобы Дурново остался, однако "сам Дурново был рад уйти на отдых" и "собственноручно" написал прошение об отставке, "указывая, что при назначении ему была поставлена одна лишь задача: так или иначе ли, водворить порядок - он эту задачу исполнил, а потому - просит об увольнении"33.

Иначе история с отставкой выглядит у Витте: уже после его ухода с должности председателя Совета министров Николай II, принимая Дурново с докладом, "объявил ему свое желание, чтобы он остался министром внутренних дел. Дурново, конечно, этому был чрезвычайно рад" и собирался переезжать на дачу на Аптекарском острове. "Но через два дня после этого последовал указ об увольнении"34.

А. А. Половцов, подтверждая, что Дурново "не собирался уходить", указывает причину перемены царского решения: "Новый кабинет не пожелал нести за его действия ответственности перед Думой"35.

* * *

В составе реформированного Госсовета Дурново пробыл почти девять с половиной лет - с апреля 1906 г. до августа 1915 г. Все это время, несмотря на преклонный возраст (ему было 63-72 года) и болезнь глаз (в феврале и мае 1911 г. ему сделали 2 операции в Берлине), он был бодр, энергичен и деятелен. И только в 1915 г. он резко сдал: в январе заболел, ослабел и, председательствуя в группе, стал засыпать; в августе, сознавая свою немощь, отказался от председательствования.

Сама идея правого политического объединения в "верхней палате" принадлежала Дурново; с нею он выступил в кружке сановников, собиравшихся в мае-июне 1906 г. на квартире члена Госсовета по назначению С. С. Гончарова и за "чашкою чая" обсуждавших очередные вопросы. Дурново удалось сплотить единомышленников в дееспособную и влиятельную группу Госсовета. Руководителем Дурново оказался требовательным, сумел обеспечить жесткую дисциплину и скоро превратился в авторитетнейшего лидера всего правого лагеря.

Значение Дурново как лидера правых оттенила принудительная отправка его в отпуск весной 1911 г.: группа ощутила недостаток "сдерживающего начала", стало не хватать умения находить по многим законодательным вопросам "общий язык с инакомыслящими коллегами". "С уходом Дурново, — вспоминал А. Н. Наумов, - стало заметно ощущаться отсутствие согласованности во взглядах и выступлениях членов правой группы"36.

Многие современники (кто заблуждаясь, а кто и лукавя) превратно характеризовали деятельность Дурново в Госсовете. Одним она представлялась "любопытным сплетением закулисной политической интриги с видимой открытой деятельностью в преобразованной законодательной палате"37. Другие называли его "душой реакционной партии" и утверждали, что в качестве лидера правых Госсовета он «получил возможность оказывать преимущественное влияние на императора, которому он с большой настойчивостью советовал уничтожить конституционную хартию и восстановить прежнее автократическое правительство38. Факты, однако, говорят о другом.

Прежде всего, следует принять во внимание свидетельство человека, с одной стороны, хорошо знавшего ситуацию, а с другой - далекого от симпатий к Дурново: "Не следует думать, что в правой Дурново представляет собой самое крайнее направление. Имеется целая группа людей, которые стоят по отношению к нему в некоторой оппозиции"39. Во-вторых, о влиянии, тем более "преимущественном", Дурново (и вообще правых) на Николая II говорить не приходится.

Вплоть до декабря 1905 г. у царя против Дурново было предубеждение: возвращенный в 1900 г. усилиями Витте в МВД, он долгое время "не имел личного доклада у государя, как это бывало в тех случаях, когда товарищ министра заменял министра"40; царь неохотно согласился назначить его управляющим Министерством внутренних дел в кабинет Витте.

В декабре 1905 г. Дурново "спас Россию от участи, которой она подверглась в 1917 году"41 и, по выражению Менделеева, "сделался при дворе persona grata"42: он производится в действительные тайные советники и утверждается министром; царь им очень доволен ("Дурново - внутрен[них] дел - действует прекрасно"43); весной, на Пасху, его дочь сделали фрейлиной. Вынужденный перед открытием Думы уволить Дурново, Николай II щедро его награждает.

На этом, однако, все и закончилось: мавр сделал свое дело. В апреле 1908 г. в вагоне царскосельского поезда Дурново жаловался Половцову, что "он в течение двух лет не видел императора"44. В марте 1911 г. царь легко "сдал" его, уволив по настоянию Столыпина "в отпуск по 1 января 1912 г.". Правда, уже в мае Николай II вознамерился вернуть его в Госсовет, но снова отступил перед Столыпиным и только 4 октября сделал это.

Чувство благодарности к бывшему министру у царя, видимо, сохранялось. 3 апреля 1912 г. в рескрипте "неизменно благосклонный и искренно благодарный Николай" отметил беззаветную преданность юбиляра престолу, его любовь к отечеству, его исключительную энергию и отменные дарования, непреклонную стойкость убеждений, решительные меры в пору смуты и ревностные занятия в составе Госсовета.

Николай II вспомнил Дурново "как стойкого и определенного, обладающего многими качествами" в январе 1915 г., когда граф Шереметев пытался побудить царя к усилению правого крыла Госсовета и назначению его председателем кого-нибудь из правых. "Мне вдруг показалось, - записал тогда Шереметев, - не остановился ли он на Дурново?"45 Нет, оказалось, не остановился: 15 июня был назначен либерал А. Н. Куломзин.

Сказанное подтверждается и с другой стороны - взглядом на отношение Дурново (и правых) к Николаю II. Во многом они были антиподы. И конечно же, Дурново было трудно увидеть в Николае II самодержца. Его возмущала та легкость, с какой Николай II "уступил свои права" при составлении новой редакции Основных законов46. В положении Дурново до осени 1905 г. не было ничего, что побудило бы его питать к царю добрые чувства. За короткое время пребывания во главе МВД он был вполне, надо полагать, удовлетворен вниманием и наградами, но вряд ли проникся к царю уважением. В последний период жизни, в годы деятельности Дурново в Госсовете, царь ни в каком отношении не мог возвыситься в его глазах, а вызывал лишь недоумение, обиду, раздражение и негодование47.

Главное, однако, было не в личном положении Дурново. Несмотря на видимое успокоение страны после 1905 г., правых все более охватывали обеспокоенность, тревога и даже чувство безысходности. "Мы находимся в тупике, - осенью 1911 г. поделился Дурново с Наумовым своим настроением, - боюсь, что из него мы все, с царем вместе, не сумеем выбраться"48.

Убийство Столыпина не привело к торжеству правых. "Прошедшие события, по моему мнению, - писал Дурново Шереметеву, - имеют очень важное значение g будущее представляется мне большим вопросительным знаком, а меж [тем] темные силы, как будто, поднимают голову все выше и выше"49. Возникало ощущение неминуемого поражения, медленно, но неуклонно приближающейся капитуляции и, что было особенно досадно, все это не по явному превосходству противника, а из-за дряблости и бестолковости власть имущих.

У Дурново это чувство прорвалось по совершенно незначительному поводу на заседании Госсовета 2 декабря 1911 г. "С тяжелым чувством, - признавался он, - приходится смотреть, как, под напором враждебных Церкви и Русской Государственности сил и влияний, одна за другой постепенно сдаются позиции, которые тщательною вековою работою наших предков поставлены для охраны устоев Русской Церкви и Русского Государства. Ложный стыд, ложный страх, политическая сентиментальность, отсутствие предусмотрительности и разные более или менее темные выборные и предвыборные комбинации делают свое разрушительное дело... Все, что должно стоять на страже, как будто уподобляется беспорядочной толпе, которая топчется на одном месте и сама не знает, в какую сторону ей кинуться"50.

Корень зла был, с точки зрения правых, в царе. "Болезнь наследника, нервность императрицы, бесхарактерность государя, появление Распутина, бессистемность общей политики, - вспоминал в эмиграции Наумов, - все это заставляло честных и серьезных государственных людей не без волнения задумываться о положении вещей и не без опаски смотреть на неопределенное будущее... Настроения эти, главным образом, нарастали среди лиц консервативного направления, не видевших предела неопределенности политики, вызываемой болезненной неустойчивостью характера государя"51. Царь никак не хотел "прозревать", и у правых опускались руки. Примечательное на этот счет свидетельство имеется в дневнике Шереметева. 6 февраля 1912 г. он пришел на собрание группы раньше других, застав лишь Дурново. "Сидели вдвоем некоторое время за пустым столом, - записал в тот же день Шереметев. - Он заговорил о положении. Сказал, что не знает, для чего трудится, для кого и ради чего, хоть бы уйти совсем ото всего. Настроение это в таком деятеле весьма понятное, но глубоко прискорбное... Действительно, трагизм положения очевиден при сознании, что нет надежды на прозрение там, где оно необходимо"52.

Правые не находили в царе того же, что позже, в канун второй революции, настойчиво требовала проявить императрица - умения приказывать, быть властью. С этим призывом к царю и правительству стать, наконец, властью, оставить разговоры и писания, начать приказывать обратился в своей речи в Госсовете 19 июля 1915 г. Дурново: "Корень зла... в том, что мы боимся приказывать. Боялись приказывать, и вместо того, чтобы распоряжаться, писались циркуляры, издавались бесчисленные законы, а власть, которая не любит слабых помещений, тем временем улетучивалась в поисках более крепких оболочек, которые и находила там, где ей совсем не место. Между тем мы были обязаны твердо помнить, что в России еще можно и должно приказывать и Русский Государь может повелеть все, что по Его Высшему разумению полезно и необходимо для Его народа, и никто, не только неграмотный, но и грамотный, не дерзнет Его ослушаться. Послушаются не только Царского повеления, но и повеления того, кого Царь на то уполномочит"53. Но услышать Дурново было уже некому: не только царь, но, похоже, и весь правящий класс утратили способность к власти.

За год с небольшим до смерти Дурново пришлось-таки сказать царю, что он о нем думает. По свидетельству кн. Б. А. Васильчикова, весной 1914 г. в ответ на предложение возглавить правительство Дурново заявил: "Ваше Величество, моя система как главы правительства или министра внутренних дел не может принести быстрые результаты, она скажется лишь через несколько лет, которые будут временем сплошной суматохи: роспуск Думы, убийства, казни, возможно, вооруженные восстания. Вы, Ваше Величество, не выдержите этих лет и сместите меня; при каких условиях мое пребывание у власти не принесет ничего хорошего, а один только вред будет"54.

* * *

Для характеристики Дурново как политического деятеля следует особо остановиться на его отношениях с Витте. Тот, по собственному признанию, никогда не считал Дурново "человеком твердых этических правил", а ценил его за "ум, опытность, энергию и трудоспособность"55. Такой человек (а Витте считал возможным его просто купить56) не мог не найти места в его планах прибрать к рукам Министерство внутренних дел. И надо полагать, не беспочвенны были слухи о том, что своим назначением на должность товарища министра при Сипягине Дурново обязан Витте.

В начале 1905 г. Витте, по свидетельству Шереметева, настойчиво выдвигал "свою креатуру, Петра Дурново" в министры внутренних дел, "при условии своего личного верховного надо всем главенства"57. После возвращения Витте из Америки (16 сентября 1905 г.) Дурново "несколько раз" был у него, интригуя против Трепова ("если Трепов не уйдет, то мы доживем до величайших ужасов") и выказывая себя сторонником либеральных преобразований и противником исключительных положений58. Назначение Дурново временно управляющим МВД было результатом их совместных усилий: Витте нуждался в сильном министре, а Дурново к этому времени уже прибрал министерство к рукам.

Поездка к царю в ночь на 7 декабря 1905 г. была едва ли не первым решительным шагом, предпринятым Дурново без ведома Витте, и она явилась переломным пунктом в их отношениях. Дурново после этого перестал считаться с Витте, игнорировал его59.

Их развело различное представление о способах подавления революции. Дурново, по словам Любимова, так сформулировал суть своих расхождений с Витте: "Не время теперь заниматься эквилибристикой! Витте хочет держаться на узком гребне Манифеста 17 октября, ни направо, ни налево; а спасение - только направо; налево сплошь социалистическое болото, в котором барахтаются и захлебнутся кадеты"60. Дурново сделал ставку на силовые методы и стал поощрять черносотенное движение61.

К концу декабря 1905 г. было ясно, что Дурново выигрывает: он утверждается министром, его постоянный противник в Совете министров С. С. Манухин был заменен М. Г. Акимовым. "На новогоднем приеме в Царском Селе, - вспоминал И. И. Толстой, - можно было констатировать, что оба факта считались непреложным доказательством поражения «премьера» и торжества Дурново, вокруг которого толпа поклонников из придворных сфер заметно увеличилась".

С января 1906 г., продолжал Толстой, "взаимные отношения между Витте и Дурново, если и не резко, но, по существу, весьма заметно изменились: хотя Витте и продолжал иногда кричать на Дурново, но последний перестал "ежиться" и отвечал иногда довольно резко, энергичнее настаивая на своей точке зрения; иногда, чего он раньше никогда не посмел бы сделать, он после сцены с председателем прекращал на неделю и больше свое хождение в заседания Совета, причем не считал нужным извиняться за свое отсутствие"62. 19 февраля 1906 г. Дурново в беседе с Шереметевым заявил: "Я веду свою линию"63.

Любопытно, что в 1911 г. в Виши, по свидетельству Маклакова, они общались, и тогда отношения их казались хорошими"64. Надо полагать, что и раньше, в бытность их в составе одного кабинета, между ними не было особых разногласий. Некоторые современники, близко наблюдавшие их отношения, это подтверждают. Любимову, например, представлялось, что между ними "сразу установились строго официальные, Но вполне корректные" отношения. "Витте предоставил Дурново всю черную работу по подавлению революции, сам решительно от него отмежевался, ведя политику на два фронта. С одной стороны, выражая молчаливое согласие на деятельность Дурново, и, по возможности, в нее не вмешиваясь, иногда только в разговорах возмущаясь, а с другой, - продолжая заигрывать с различными слоями оппозиционной общественности"65. Не расходились они и по другому, столь же важному тогда вопросу. Менделеев, бывший секретарем в заседаниях Совета министров при обсуждении новой редакции Основных законов, свидетельствует: "Все дело Витте крепко держал в своих руках, вел его к единой цели: сохранить как можно больше прерогатив за Царской властью... Усилить значение Монаршей власти по отношению к новым законодательным учреждениям, обеспечить Государю возможность править, в случае надобности, и без их участия - было главной заботой Витте. Дурново и Акимову оставалось только помогать ему в нахождении наиболее удачного изложения принимаемых постановлений"66.

* * *

Какова же была система духовных ценностей Дурново в целом? Современники различно характеризовали его политический облик. Витте, например, делал акцент на гуманизме Дурново-директора Департамента полиции и либерализме Дурново-сенатора, тем самым, быть может, оправдывая свой выбор в октябре 1905 г. А. И. Иванчин-Писарев это как будто подтверждает: Дурново широко практиковал административную ссылку и объяснял это тем, что "для политических дел суды хуже", ибо "расправлялись бы строже", лишая талантливых людей возможности состояться профессионально. В. Б. Лопухин называл его "завзятым реакционером". Герасимов утверждал, что представление о Дурново как об очень реакционном человеке не соответствовало действительности, что его настроения ничем не отличались от настроений творцов Манифеста 17 октября. Толстой писал, что "пресловутый либерализм Дурново оказался, конечно, весьма легковесного свойства" и что причина не в Дурново, а в мерке: то, что казалось либеральным при Плеве", "превратилось в консерватизм, граничащий с обскурантизмом и ретроградством"67. Советская историография, напротив, не сомневалась в его ультрареакционности68.

Бесспорно, Дурново был консерватором, но вовсе не в славянофильском смысле. Быть консерватором - значило, по Дурново, "избежать даже тени приглашения или подстрекательства к легкомысленному стремлению сбросить с себя все старое и как можно скорее бежать вперед без оглядки, забыв по дороге все, что было, и не зная, что будет дальше"69.

"Для Дурново, - утверждал Тарле, - центром всех интересов было сохранение монархии в России"70. Думается, что это не так. Дурново не был пленником монархической идеи. Монархизм зрелого Дурново имел своей основой не чувство, а хорошо продуманную и исторически, и политически обоснованную мысль.

В понимании и оценке обстоятельств внутренней и внешней жизни России Дурново исходил из того факта, что на земле идет борьба народов за существование. В этих условиях он считал своей обязанностью "всеми средствами" защищать монархию, "которая создала Россию и олицетворяет собою ее силу и могущество". Весной 1909 г., выступая против попыток Думы вторгнуться в область военного управления, Дурново был движим не столько стремлением защитить прерогативы монарха, сколько опасением, что эти попытки, "как бы малозначительны они ни были, создают опасные для руководства обороною государства прецеденты.., тихо и медленно, но зато безошибочно, расшатывают те устои, на которых у нас в России покоится военное могущество государства"71.

Как и многие его современники, в том числе и из либерального лагеря, он видел в монархии единственное средство обеспечить целостность империи. "Меня, - говорил он, - все считают за заядлого монархиста, реакционного защитника самодержавия, неисправимого «мракобеса»... и не предполагают, что я, может быть, по своим взглядам являюсь самым убежденным республиканцем, ибо я, на самом деле, считаю наиболее идеальным для всякого народа такое положение вещей, когда население может иметь во главе управления им же самим избранного достойнейшего гражданина президентом. Для некоторых стран подобный идеал, по тем или иным счастливым условиям, становится доступен. Этого ни в коем случае нельзя сказать про нашу обширнейшую и разнохарактерную Российскую империю, где по чисто практическим соображениям техника управления и целостность требуют наличия исторически сложившегося царского стяга. Не станет его - распадется Россия. Таков неминуемый закон природы Российской государственности72.

Не менее важной представлялась Дурново и социальная сторона вопроса. Монархия и чиновники, ею поставленные, по его мнению, ближе и понятнее народу, нежели заседающие в Думе октябристы и кадеты. Не без оснований отказывался Дурново видеть в Думе выразителя и защитника народных интересов: "Необходим искусный выборный закон, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить избрание в Госдуму даже наиболее горячих защитников прав народных". Монархия в России, по его представлению, выполняет роль "беспристрастного регулятора социальных отношений" и тем, единственная, способна предотвратить или "усмирить" социальную революцию73.

Д. Ливен видит "еще одно циничное объяснение" приверженности к самодержавию многих сановников, в том числе и Дурново, - в возможности "при абсолютной монархии добрых услуг одного высшего чиновника другому" и в использовании "государственной казны, в основном с императорского согласия (т.е. законно. — А. Б.), для спасения коллеги от финансовых затруднений". Такое действительно бывало74. Следует заметить, однако, что так случается и при других формах государственного строя и определяется не характером последнего, а самим положением правящего слоя общества как трудно контролируемой и по сути безответственной группы. Заметим также, что "материальная" основа приверженности монархии того достаточно узкого круга, к которому принадлежал Дурново, не исчерпывалась только возможностью добрых услуг друг другу за счет казны (что, впрочем, и бывало-то весьма редко, в виде исключения). Сюда следует отнести высокие оклады, персонально назначаемые лично царем; аренду; широкую практику пособий "на переезд и обзаведение", "лечение", "погребение" и т.п.; высокие пенсии вдовам и незамужним дочерям умерших сановников и многое другое. Однако и это не составляет особенности монархического строя: при любой форме государственного строя складывается высший слой чиновничества, который "хорошо устраивается" и уже в силу этого оказывается ее приверженцем.

Еще более прагматичен Дурново был в вопросе о форме монархии. До декабря 1905 г. главным, что определяло его позицию в этом вопросе, была убежденность в том, что не может быть самодержавия без самодержца, и Дурново был готов служить конституции. Однако он повернул на 180°, как только осознал узость социальной базы российской оппозиции, ее бессилие и неспособность оградить страну от социальных потрясений.

Сложившийся в результате революции 1905-1906 гг. "новый строй" (царь утратил право автономно издавать законы и распоряжаться бюджетом, но сохранил всю полноту исполнительной власти), так не устраивавший ни монарха, ни оппозицию, вполне, по-видимому, примирил Дурново. Вся его деятельность в Госсовете прошла под знаком борьбы с действительными и мнимыми попытками расширить компетенцию и полномочия Думы. В то же время, как и многие из правых, Дурново не поддержал царя в стремлении если не вернуться к дореволюционному порядку вещей, то хотя бы сделать Думу законосовещательной. И причина тут не столько в страхе перед революцией, сколько в новых возможностях, которые постепенно осознавались и осваивались.

Так, если позицию Дурново в вопросе о царском титуле при обсуждении проекта Основных законов в особом совещании 9 апреля 1906 г. ("Слово "неограниченный", - заявил он, — нельзя оставлять, ибо это не будет соответствовать актам 17 октября и 20 февраля. Это породит смуту в умах образованных людей, а она породит смуту всенародную") еще можно, оставаясь в рамках текста протоколов царскосельских совещаний, объяснить стремлением "удовлетворить благомыслящих"75, то в его выступлении в Госсовете 27 января 1912 г. явственно слышно удовлетворение новыми возможностями: "Министр финансов у нас в России всегда имел гораздо большее значение, чем следует... Теперь же времена уже наступили другие, и роль министра финансов представляется уже несколько иною. От Государственной думы и Государственного совета зависит в конце концов ассигнование"76.

Ковалевский утверждал, что Дурново говорил "всегда с точки зрения государственной целости и единства и всемогущества администрации" и будто "в его глазах люди существуют для правительства, а не правительство для людей"77.

Разумеется, индивидуальная свобода - благо: она позволяет индивиду полнее реализовать свой потенциал, она и материально много продуктивнее. Однако нет оснований предполагать, что Дурново, хорошо знакомый с западноевропейской жизнью, этого не понимал. Ковалевский был в этом отношении типичный либерал. "Либералы, - еще в 1890 г. с грустью констатировал В. И. Вернадский, - принимая права человека, не придают значения признанию государственного значения и целей России, забывая, что это conditio sine qua nоn достижения ими прав человека". К 1920 г. жизнь еще более утвердила его в этом: "Никогда в истории не было примера, чтобы мозг страны - интеллигенция не понимала, подобно русской, всего блага, всей огромной важности государственности. Не ценя государственности, интеллигенция... не знала и не ценила чувства свободы личности"78.

Индивидуальная свобода невозможна там, где нет гарантии внешней и внутренней безопасности. Западная концепция индивидуальной свободы и сильно ограниченного правительства предполагает очень сильное государство; настолько сильное, что это не замечается и как бы само собою разумеется. Для России обеспечение внешней безопасности из-за ее геополитического положения и внутренней целости, из-за разноплеменного населения, находящегося к тому же на различных ступенях общественного развития, всегда было задачей более сложной и более трудной, чем у любого западноевропейского народа. Поэтому в русской истории так значительна роль государства.

Узкие рамки индивидуальной свободы в России начала XX в. были обусловлены слабостью государства: оно плохо выполняло свои функции, не гарантируя ни прав личности, ни ее ответственности. В России, следовательно, путь к индивидуальной свободе европейского типа лежал, как и на Западе, через дальнейшее усиление государства. Дурново, вопреки утверждению Ковалевского, говорил всегда с точки зрения силы государства, его способности обеспечить внешнюю безопасность и элементарный порядок внутри - два первейших условия нормальной жизни народа.

Не всегда понимали Дурново и в правом лагере, упрекая в том, что он "не имеет цели действия, кроме разве порядка и чисто внешнего поддержания государства", что политика его была заземленной, "практически-конкретной"79. Оппоненты Дурново не отдавали себе отчет, что порядок внутри страны и ее внешняя безопасность - это тот минимум, с которым и появляется возможность ставить и преследовать какие-либо цели, и не осознавали, что в начале XX в. государство оказалось неспособным этот минимум обеспечить. Принимая во внимание внутриполитическую ситуацию и международное положение империи, следует признать, что Дурново был куда более реалистом, нежели его критики.

"В моих глазах, - говорил Дурново в июле 1908 г. при обсуждении в Госсовете сметы морского министерства, - все так называемые культурные потребности отступают на второй план перед насущными нуждами, от которых зависит самое существование России как великой державы"80. Такую позицию следует скорее поставить в заслугу Дурново. После русско-японской войны, обнаружившей слабость вооруженных сил империи, и в условиях назревания мировой войны можно ли было думать иначе?

Показательна в этом отношении речь Дурново в Госсовете в январе 1912 г. при обсуждении законопроекта о введении всеобщего начального образования. Он совсем не против "обеспечить, в кратчайший по возможности срок, всем русским детям школьного возраста возможности получить начальное образование"; для него это "бесспорно". Сомневался он в целесообразности прогрессивной фиксации на десять лет государственных ассигнований на устройство всеобщего обучения (речь шла о том, чтобы обязать правительство израсходовать в течение десяти лет сверх 70 млн руб. ежегодно расходуемых еще 700 млн руб. И это без учета того, что тратили и собирались истратить земства и города). "Спрашивается, при таких чрезвычайных условиях переживаемого нами времени, куда должны быть направлены заботливые и осторожные взоры людей, которые обязаны открыто высказывать свои мысли, не считаясь ни с предстоящими выборами, ни с поголовным почти увлечением такой заманчивой фантазией, что будто бы через десять лет мы своими школами побьем всех наших вероятных и маловероятных врагов? Ответ на этот вопрос может быть только один: все наши финансовые усилия должны быть направлены, прежде всего, на оборону нашего отечества".

Что касается "всемогущества администрации", то, действительно, Дурново ратовал за сильную, самостоятельную, властную и дееспособную администрацию, но, надо полагать, не из-за своего "полицейского мировоззрения". Опыт 1905-1906 гг., когда администрация оказалась не на высоте вставших перед нею задач, и его личный опыт борьбы с революцией заставили его расстаться с либеральными сомнениями в целесообразности чрезвычайных мер и утвердили в мысли о необходимости всемерно укреплять административную власть вообще и репрессивный аппарат в частности.

Резкое усиление революционного движения после обнародования Манифеста 17 октября, создавшее к концу года реальную угрозу "уже всему тому, что даже Витте не думал касаться, как то: монархической власти, целости России и всего ее социального строя сверху донизу"81, приводит его к выводу, что "политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое"82.

При этом он исходил из того, что народная масса с ее общинной психологией, придавленная хронической нуждой, политически крайне неразвита. "Русский простолюдин, крестьянин и рабочий, - писал он, - одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землей, рабочий - о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут". Это и создавало "благоприятную почву" социальной революции, которую он воспринимал однозначно как "беспросветную анархию" и в которой видел "смертельную опасность для России". В этой ситуации, с точки зрения Дурново, любые политические уступки бессмысленны, компромисс невозможен, а удовлетворение требований - немыслимо. Он предусматривал на случай социальной революции одно - усмирение83.

Оппозиция же "никакой реальной силы не представляет", за нею "нет никого, у нее нет поддержки в народе". Она, по словам Дурново, "сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия". Уступать ей - не имеет смысла: она не сможет сдержать расходившиеся народные волны". Соглашение с ней опасно: правительство "ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов", ибо откажется "от роли беспристрастного регулятора социальных отношений" и выступит "перед широкими народными массами в качестве послушного органа классовых стремлений интеллигентно-имущего меньшинства населения". Дурново был убежден, Что следует решительно пресекать всякие оппозиционные выступления. И как общий вывод из опыта 1905-1906 гг.: правительство может выполнить "роль беспристрастного регулятора социальных отношений", только опираясь на силу.

Дурново был слишком умен и осведомлен, чтобы не понимать необходимости ре-Форм. Но реформ, подчеркивал он, а не уступок. Первые - это улучшение существующего порядка вещей, их осуществляет сильная власть в условиях социальной и политической стабильности. Вторые - разрушение, демонтаж того, что есть, осуществляемый слабым и перепуганным правительством под напором различного рода противоправительственных сил. "Я вообще сторонник постепенных улучшений, - говорил он, - а быстрые и мало обоснованные скачки в государственной жизни, по моему убеждению, приносят всегда больше вреда, нежели пользы "84.

Реформы, полагал Дурново, должны идти в русле традиций национальной жизни и национальной государственности. Реформатору следует действовать осторожно, четко представляя результаты намеченной реформы, ему надлежит быть творцом, а не имитатором. "К изданию законов социального значения, - говорил он, - нельзя приступать с легким сердцем; дело это требует чрезвычайной осторожности, обдуманной оценки вероятных ближайших и отдаленных последствий. Примеры Западной Европы едва ли имеют для нас большое значение - хождение постоянно на поводке европейской практики может доказывать лишь недостаток творчества"85.

Так, частное землевладение в России Дурново находил "слабым". Для него это был "несомненный факт": "весьма немногие" из землевладельцев оказались в годы революции "настолько тверды и крепки, что остались сидеть на землях, в своих поместьях, и не продали эти земли". С "государственной точки зрения" ему представлялось важным, чтобы "средние и крупные землевладения оставались непоколебимо в руках тех лиц, которые теперь ими обладают". "Быстрый и малообоснованный" переход земли из рук средних и крупных землевладельцев в руки крестьян он считал "нежелательным". Отсюда следовала негативная оценка деятельности Крестьянского банка по покупке и продаже земли за свой счет. Чтобы владельцы меньше продавали, банк, настаивал Дурново, следует лишить права самостоятельной покупки, ибо она создает соблазн для слабых землевладельцев86.

И в рабочем вопросе недопустимо, по его мнению, руководствоваться боязливым желанием удовлетворить массы. "На наших глазах, - говорил он, - с угрожающей постепенностью мало-помалу требования неимущего класса, подзадориваемого разными теоретическими учениями до социал-демократического включительно, возрастают, и чем они кончатся - это никому неизвестно".

Признавая особенности положения рабочих и их своеобразные интересы, он, вместе с тем, считал, что невозможно заимствовать западноевропейское рабочее законодательство, в частности страхование: Россия в экономическом и во всех других отношениях отстает от Германии и остальной Европы лет на пятьдесят, капитализм в России не настолько развит, чтобы взвалить на себя такую ношу — отсталые условия и отношения нашей жизни не позволяют резких перемен. Поэтому значительной части населения России придется на некоторое время смириться с намного худшими жизненными условиями, чем у населения развитых стран Европы.

Хорошие отношения между рабочими и предпринимателями, по мнению Дурново, "в высшей степени желательны", и государство должно твердо и строго регулировать их, "справедливо охраняя интересы всех и каждого, как рабочих, так и владельцев предприятий87.

Что касается политических реформ, введения различного рода учреждений и прав, то "убежденный материалист" Дурново всегда подчеркивал, что бессмысленно создавать институты до того, как социально-экономические условия созреют для них88.

Особо осторожным, предупреждал Дурново, следует быть в тех случаях, когда дело касается той или иной окраины империи. При обсуждении законопроекта о преобразовании управления городов Царства Польского он говорил: "Элементарная политическая осторожность требует, чтобы мы дальше того, что имеют города всей империи, не давали городам Царства Польского. Могут быть сомнения, не следует ли, в виду особого положения этой окраины, уменьшить несколько права и увеличить надзор. Но увеличение прав и уменьшение надзора, по моему мнению, может быть объяснено только полным недостатком необходимого при решении подобных вопросов политического предвидения и отсутствием всякой идеи государственности, которая должна проводиться неуклонно во всех отраслях государственного управления89.

Как далеко был готов идти Дурново по пути реформ? Толстой, бывший в кабинете Витте министром народного просвещения, писал позднее: "До Булыгинской совещательной Думы, до осторожной реформы местного самоуправления и крестьянского «правления Дурново находил возможным идти; может быть, он согласился бы с уничтожением должности земских начальников, но дальнейшие шаги, а тем более действительное исполнение обещаний Манифеста 17-го октября он искренне считал опасной авантюрою, могущею привести только к общей катаклизме" (так в тексте. - А. Б.)90.

Что же делало Дурново столь осторожным и умеренным? Главным здесь было, нам представляется, отношение к крестьянской массе. Мужик воспринимался как враг, удовлетворить требования которого было немыслимо; заключить соглашение с ним - невозможно. Такое восприятие крестьянства остановило Дурново не перед одним законопроектом из программы Столыпина. Так, выступая 12 мая 1914 г. в Госсовете против волостного земства, он говорил: "Новый закон передает все дело местного управления и хозяйства в руки крестьян, - тех самых крестьян, которые только восемь лет тому назад грабили и жгли землевладельцев и которые до настоящего времени хранят в себе земельные вожделения за счет помещиков. Подавляющее большинство неразвитых и несостоятельных людей в новых волостных учреждениях будет стремиться перенести бремя расходов на более состоятельное меньшинство. Отсюда, прежде всего, последует потрясение едва-едва приходящих в порядок расшатанных грабежами и поджогами 1905-1906 гг. экономических отношений. Поэтому я нахожу, что рискованно создавать самоуправляющиеся единицы, смешивая в них большое число людей неимущих с весьма малым числом имущих, совершенно различных по воспитанию, образу жизни и обычаям и, наконец, самое главное, когда все помыслы неимущих направлены к отобранию земли у имущих". Что же делать? Делать, по Дурново, должны были потомки: "Новые формы землевладения, следует надеяться, помогут образованию класса мелких, но самостоятельных собственников, которые и будут служить фундаментом, на котором наши потомки построят всесословную волость"91.

Может показаться, что Дурново разделял надежды Столыпина на крестьян-собственников. И в литературе встречается утверждение, что "его взгляды на крестьянскую реформу Столыпина изменились", и он "признал необходимость перехода к индивидуальному владению наделами"92. Думается, что это не так. Хорошо сознавая угрозу социальной революции, Дурново тем не менее не разделял надежд и планов Столыпина на предотвращение ее созданием класса крестьян-собственников и не поддержал его. Причина была, конечно же, не в личности Столыпина: ведь значительная часть его программы была похоронена во многом усилиями Дурново уже после его смерти. У народной массы, при всех ее "земельных вожделениях" и "принципах бессознательного социализма", была одна очень милая для Дурново черта - русский простолюдин не искал политических прав. Превратившись в собственника, он потянулся бы и за правами, заявляя о себе и в волости, и в земстве, и в Государственной Думе. Смутно, но вырисовывались очертания многомиллионной крестьянской демократической России - "царство мужика" (по выражению другого правого), в котором Дурново ни себе, ни осколкам своего класса места не видел.

Отношение Дурново к Государственной Думе впервые обрисовалось при обсуждении в Совете министров проекта нового избирательного закона (19-20 ноября 1905 г.). Прошел месяц со дня обнародования Манифеста 17 октября, а революция вопреки ожиданиям продолжала грозно нарастать. Дурново высказался решительно против самой идеи народного представительства, исходя и в этом случае из оценки народной массы: она бессознательно социалистична, всеобщее избирательное право неизбежно даст революционную Думу, ибо в нее пройдет преимущественно деревенская полуинтеллигенция, в среде которой особенно усиливаются революционные настроения. Давать Думу либеральной оппозиции - бессмысленно, ибо это нисколько не удовлетворит народную массу, а правительство ослабит.

На Царскосельском совещании 5 декабря 1905 г., в противоположность Витте, который рассчитывал на Думу и торопил с ее созывом, Дурново, лучше других зная положение на местах, не питал иллюзий: "Излечить смуту нельзя никакими выборами. Не недовольство законом 6 августа, а другие, более глубокие причины поддерживают революционное движение. Мы впадаем в большую ошибку, если будем смотреть на Думу с оппортунистической точки зрения... Мы открываем двери таким людям, которые чужды всяких традиций и государственного дела обсуждать не могут. Общественного мнения в России теперь нет. Я нахожу, что государственное дело не так должно строиться". "Напрасно все думают, - заключил он после перерыва, - что созыв Государственной думы внесет немедленное успокоение. Я нахожу, что торопиться с написанием избирательного закона не следует"93.

Необходимость созыва Думы Дурново осознал только в связи с резко обострившейся финансовой нуждой: "Теперь все надежды на внешний заем, который не может быть удачно реализован без производства выборов и созвания Думы". Во всем остальном его позиция, по существу, не изменилась: "Чем хуже будет состав Думы, тем, в сущности, лучше. Тем легче и скорее можно будет ее разогнать и назначить для новых выборов продолжительный перерыв, во время которого успокоить страну и не торопясь подготовить новые выборы, наметив правительственных кандидатов". Просмотрев справку о составе первой Думы, он остался данными справки очень доволен"94.

По свидетельству осведомленного кадетского журналиста, Дурново был "чуть ли не единственный из всех бюрократов", твердивший, что "Думу можно разгонять сколько угодно, что никаких корней ни в народе, ни в крайних левых группах она не имеет"95. Что касается Думы по третьеиюньскому избирательному закону, то Дурново вел с нею "систематическую войну" и всемерно стремился сократить всякую ее инициативу96.

Как современники, так и исследователи отмечали у Дурново развитое национальное чувство, характеризуя его "националистом и искренним патриотом", "пламенным русским патриотом". Тем не менее как государственный деятель Дурново менее всего руководствовался чувствами, в том числе и национальными. И не потому, считает Д. Ливен, что ему, как "любому российскому лидеру, приходилось сталкиваться с большими трудностями при использовании национализма" - многонациональным составом империи и ее слабостью на международной арене97. "Я думаю, - говорил Дурново, - что чувствами... нельзя писать законов, - ...нельзя управлять государством. Управлять государством... есть дело суровое, - сама справедливость уступает перед требованием государственных, высших интересов"98.

Представление о ведущей роли государства в русской истории, приоритет государственных интересов - понятия для России начала XX в. довольно распространенные, и Дурново, думая и действуя в этом русле, не был исключением. Может быть, в силу личного служебного опыта, он в это веровал более других.

Реалист во всем, он в области национальной политики руководствовался "государственными, высшими интересами". Стержнем, становым хребтом российского государства был русский народ. Поэтому укрепление государства, рост его силы и могущества могли идти только по пути преимущественного развития собственно Россия, приоритета русской национальности, русской школы, русского языка и т.д. Все противоположное - какие-либо преимущества окраин, послабления в том или ином отношении тому или иному народу, - поощряя сепаратизм, ослабляет государство.

По этому поводу Дурново ясно высказался при обсуждении в Госсовете в апреле 1912 г. законопроекта "О начальном образовании": соображения, "будут ли инородцы нас благодарить или не будут, для меня значения не имеют, равно как и то, что инородцы за это будут к нам относиться неблагожелательно. Мы взяли инородцев не для того, что поставить им удовольствие, а потому, что они нам нужны, и мы их поставим так, как требуют этого интересы нашего отечества. Вот, в моих глазах, как надо смотреть на этот вопрос, и если я здесь позволяю себе делать уступки, то только потому, что для меня не видно, чтобы русские интересы могли страдать от того, что в начальных училищах Привислинских губерний будет преподаваться польский язык, если же они могли бы страдать, то я ни одной минуты не затруднился бы вычеркнуть этот закон из Свода законов и воспретить обучение польскому или всякому другому языку во всех местностях, где существуют инородцы99.

Борьба Дурново с сепаратизмом диктовалась не "великодержавным шовинизмом", а соображениями стратегического характера: отпадение от империи каких-либо ее частей было опасно не столько само по себе, сколько тем, что отпавшие части, не имея возможности (в силу ли незначительной своей территории и скудости ресурсов, малой ли численности населения или других каких-либо причин) обеспечить независимое существование, неизбежно оказались бы в сфере влияния враждебной России державы, в результате чего соотношение сил на международной арене изменилось бы не в пользу России, и ее положение осложнилось бы.

Показательна в этом отношении позиция Дурново по польскому вопросу осенью 1914 г., когда верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич пообещал полякам за содействие России в войне объединение и автономию. Дурново и его единомышленники в Госсовете пришли к выводу, что "успешное завершение начатой войны должно будет завершиться отторжением от России ее польских губерний". Тем не менее они были готовы на эту "жертву", если бы "благодаря ей можно было достичь прочного соглашения с поляками". Однако трезвое понимание, что "претензии поляков" будут "беспредельными не только в отношении пределов автономии, но и пределов самой Польши", распространяясь на белорусские и литовские земли и даже на юго-западный край, привело их к выводу, что "объединение Польши, хотя бы и под главенством России, для последней невыгодно и что желательно воздержаться от дачи дальнейших обещаний"100. Было, таким образом, понимание, что с появлением объединенной Польши положение на западной границе России резко осложнится.

И в вопросах вероисповедной политики Дурново исходил из интересов государства: церковь оказывает услуги государству ("молится о победах, молится о здравии Государей, скорбит о всех бедствиях, которые народ претерпевает, и поучает народ не только правде Христовой, но и необходимости повиноваться Власти Царской"), а государство, с своей стороны, должно обеспечить церковь всем необходимым. Но не каждую и не любую. Господствующей является Православная Церковь, потому что в православии изначально живут духовное сознание и духовные идеалы русских, и оно связывает русских воедино101.

Сохранение целости государства, его обязанность "перед своею народною церковью", сохранение и укрепление ее силы требуют, полагал Дурново, чтобы "никаких Других церквей кроме существующих в России не допускать"102.

Русско-японскую войну Дурново считал "бессмысленной" и сетовал на Плеве: "Наивная мысль - внешним успехом разрешить внутренний развал!"103. Первую мировую войну он предвидел и, пророчески предрекая "огромные трудности" и "неисчислимые жертвы" для России, на которую падет "главная тяжесть войны", "роль тарана, проживающего самую толщу немецкой обороны", предупреждал о неизбежных для России последствиях: уступки экономического характера Японии и Америке за их благожелательный нейтралитет", взрыв вражды к нам в Персии и волнения мусульман на Кавказе и в Туркмении, "неприятные осложнения в Польше и Финляндии", неизбежная, даже в случае нашей победы, финансовая и экономическая кабала у кредиторов, нежелательное "ослабление мирового консервативного начала", неминуемая социальная революция, подавить которую, в случае победы, будет нелегко, и "беспросветная анархия", исход которой не брался предсказывать в случае поражения104.

Стремление избежать войны во что бы то ни стало и определило внешнеполитическую позицию Дурново и его единомышленников в Госсовете. Отсюда, например, резко выраженное весной 1909 г в среде правых членов совета недовольство дипломатией А. П. Извольского Россия, по их мнению, не должна вмешиваться в австро-сербские дела, и следовало с самого начала дать это понять. Либеральные их оппоненты при этом с некоторым удивлением отмечали полное отсутствие у правых славянофильских тенденций105.

Второе, что определило взгляды Дурново на задачи внешней политики России, - это сделанный им прогноз в Европе назревает англо-германская война из-за стремления Англии "удержать ускользающее от нее господство над морями" Он приходил к выводу, что английская ориентация русской дипломатии "глубоко ошибочна", противоречит "самим своим существом нашим государственным видам и целям" "С Англией, - писал он царю, - нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится". Характеризуя Антанту как "комбинацию искусственную, не имеющую под собой почвы интересов", Дурново полагал, что "будущее принадлежит несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последнею Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японии". Такая комбинация, по его мнению, лишена "всякой агрессивности" и "на долгие годы обеспечит мирное сожительство культурных наций". В таком направлении, заключал он, и "должны быть сосредоточены все усилия нашей дипломатии"106.

* * *

Современники связывали с именем Дурново прежде всего подавление революции 1905 г. Вскоре с его деятельностью в 1905-1906 гг. стали соотносить и события февраля-марта 1917 г. выведя власть из октябрьского кризиса 1905 г., Дурново тем самым сделал-де невозможным компромисс власти с обществом, а отсюда неизбежно следовало новое их столкновение107.

Позднее с событиями 1917 г. стала увязываться и деятельность возглавляемой им правой группы Госсовета отклонение политических (надстроечных) реформ из программы Столыпина превратило аграрную реформу последнего из средства политической стабилизации в обстоятельство, усугубляющее ситуацию108. Немаловажное значение имело, по-видимому, и то обстоятельство, что в 1917 г. у власти не оказалось людей, подобных Дурново.

Примечания

1. На этот счет в источниках и литературе большие разночтения: 1842, 1843, 1844, 1845 гг. Мы исходим из формулярного списка Дурново (РГИА, ф. 1162, оп. 6, д. 190).

2. "Имел слабость к женщинам", - отмечали как одну из важнейших его черт близко и долго его знавшие. (См. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М., 1960. С. 74. Дневник С. Д. Протопопова. 1916-1917 // РГАЛИ, ф. 389, оп. 1, д. 46, л. 92 об.).

3. История эта известна в разных редакциях. См. Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 74-75; Герасимов A. В. На лезвии с террористами М., 1991. С. 44; Иванчин-Писарев А. Воспоминания о П. Н. Дурново // Каторга и ссылка. Кн. 7 (68). М., 1930. С. 59; Мемуары бывшего вице директора Департамента полиции и члена Совета министра внутренних дел Константина Дмитриевича Кафафова // ГА РФ ф. 5881, оп. 2, д. 391, л. 110-111; Суворин А. Дневник М., 1992. С. 24, 26-27.

4. [Кошко И.Ф.] Воспоминания губернатора (1905-1914 гг.). Пг., 1916. С. 17-18.

5. Шинкевич. Воспоминания и впечатления 1904-1917 гг. // РГАЛИ, ф. 1208, оп. 1, д. 51, л. 9.

6. Дневник С. Д. Шереметева // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5051, л. 18.

7. Мемуары протоиерея Буткевича Тимофея // ГА РФ, ф. 1463, оп. 2, д. 382. С. 3885.

8. См А. К. Варженевский - С. Д. Шереметеву, 13 сентября 1915 г. // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5129, л. 65-65 об., Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 372, Т. 3. С. 112; Воспоминания B. Ф. Джунковского за 1905 1908 гг. // ГА РФ, ф. 826, оп. 1, д. 47, л. 98; Герасимов А. В. Указ. соч. C. 42; Государственный совет. Стенографические отчеты. 1911-1912 годы. Сессия седьмая. СПб., 1912. Стб. 1313, 3576 (речи П. М. фон Кауфмана и Д. И. Багалея); Извольский А. П. Воспоминания М., 1989. С. 21-22; Львов Л. (Клячко Л. М.). За кулисами старого режима. Т. 1. Л., 1926. С. 46; Раздор палат // Новое Время. 1910. 14(27) декабря; Сазонов С. Д. Воспоминания. Берлин, 1927. С. 358, Л. А. Тихомиров - А. А. Кирееву, 28 января 1906 г. // ОР РБН, ф. 349, д. 66; Урусов, кн. С. Д. Запискм // ОР РГБ, ф. 550.2.4, л. 6, 15-16, 19, 23; Шинкевич Указ. соч., л. 8, об. - 10; и др.

9. См.: напр. Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С. 15, 16; Кожинов В. Загадочные страницы истории XX века // Наш современник. 1993. № 10. С. 137; Павлович М. вступительная статья к записке П. Н. Дурново // Красная новь. М.; Пг., 1922. № 6 (10). С. 180-182; Тарле Е. В. Европа в эпоху империализма 1871-1919 гг. //Соч. в 12 т. Т. V. М., 1958. С. 266-269; его же. Германская ориентация и П. Н. Дурново в 1914 г. // Там же. Т. XI. М., 1961. С. 506-507; Liеvеn D. Russia’s Ru1ers Under the O1d Regime. Ya1e University Press. New Haven and London. 1989. P. 229; и др.

10. Тарле Е. В. Германская ориентация С. 507. По оценке К. А. Кривошеина, Дурново предвидел "с фотографической точностью" (Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857-1921). Его значение в истории России начала XX века. Париж, 1973. С. 201).

11. Записка П. Н. Дурново Николаю II. Февраль 1914 г. // Красная новь. М., Пг., 1922. № 6 (10). С. 197. "В своих предсказаниях правые оказались пророками, - признал позднее В. А. Маклаков - ...И их предсказания подтвердились во всех мелочах" (Маклаков В. А. Из прошлого // Современные записки Т. 38. Париж, 1929. С. 280).

12. Воспоминания М. М. Ковалевского // История СССР. 1969. № 5. С. 91.

13. Три последних самодержца. Дневник А. В. Богданович. М., Л., 1924. С. 394.

14. См.: Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 177. Воспоминания В. Ф. Джунковского... л. 174-175. Причина была, по видимому, в том что Дубасов относился к Дурново весьма отрицательно, не уважал его и игнорировал (Джунковский), не питал ни надлежавшего уважения, ни доверия (Витте).

15. См.: Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 108, 109,112, 470-471, 598-599.

16. "Такое отношение к Дурново в Царском Селе, - заметил Витте, - служило мне также одним из доводов именно в пользу назначения Дурново так как я уже тогда инстинктивно понимал, что Трепов стремился управлять министерством внутренних дел или вернее, полицией" (Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 109).

17. Любимов Д. Н. События и люди (1902-1906) // РГАЛИ, ф. 1447, оп. 1, д. 39, л. 451-152, 462.

18. Шинкевич. Указ. соч., л. 9.

19. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 439-442. Таким образом, Витте, настаивая во время переговоров с общественными деятелями на кандидатуре Дурново, говорил правду: "Дурново держит в своих руках все нити борьбы с революцией., его усилиями, главным образом, держится еще сильная власть (Из воспоминаний А. И. Гучкова // Новый журнал. Кн. 161. Нью Йорк, 1985. С. 157).

20. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 452-454.

21. Делал это Дурново достаточно независимо от Совета министров (см. Королева Н. Г. Первая российская революция и царизм М., 1982. С. 103).

22. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 462.

23. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 43. Дурново не соглашался и на арест Петербургского совета рабочих депутатов на чем настаивал Герасимов. Последний произвел его с санкции Акимова "как генерал прокурора империи" (Там же. С. 48-49).

24. Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России (Воспоминания современника) Т. 3. Париж, 1936 С. 421-423.

25. Центральный комитет "Союза 17 октября" в 1905-1907 годы. Документы и материалы // История СССР. 1991. № 3. С. 172; Дневник С. Д. Шереметева, д. 5051, л. 18; Былое. 1917. № 4. С. 193.

26. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 50-51. "Инициатива перехода к более энергичным действиям принадлежит вся целиком одному Дурново, - свидетельствует и Г. О. Раух - Он один настоял на борьбе с забастовкой почт и телеграфов, на предоставлении губернаторам и ген[ерал] губернаторам права самим объявлять военное положение и т.д. Эти меры конечно, уже приносят свои плоды (Дневник Г. О. Рауха // Красный архив Т. 19. 1926. С. 90-91. Запись 16 декабря 1905 г.).

27. История Коммунистической партии Советского Союза. В 6 т. Т. 2. М., 1966. С. 139.

28. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 457.

29. Gurfo V.I. Features and Figures of the Past: Government and Орinion in the Reign of Nicholas II. Stanford University Press, 1939. P. 7.

30. Lieven D. Op. tit. S. 216.

31. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 460.

32. Дневник Г. О. Рауха. С. 95-96.

33. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 74. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 580. Любимов ссылается при этом на свидетельство самого Дурново.

34. Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 347.

35. Дневник А. А. Половцова // Красный архив. 1923. № 4. С. 105. (Запись за 25 апреля 1906 г.)

36. Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. Кн. 2. Нью Йорк, 1955. С. 211-212.

37. См., напр.: Русское Слово. 1915. 12 сентября.

38. См., напр.: Извольский А. П. Указ. соч. С. 21-22.

39. Воспоминания М. М. Ковалевского. С. 92. Имелись в виду кн. А. А. Ширинский-Шихматов, А. П. Струков, В. К. Саблер и некоторые другие.

40. Шинкевич. Указ. соч., л. 8 об.

41. Оценка другого его товарища по МВД (Крыжановский С. Е. Воспоминания [Б.м., б.г.] С. 74).

42. Менделеев П. П. Воспоминания 1864-1933 гг. // ГА РФ ф. 5971, оп. 1, д. 109, л. 42.

43. Николай II - императрице Марии Федоровне 12 января 1906 г. // Красный архив 1927. Т. 3 (22). С. 187.

44. Дневник А. А. Половцова. С. 124.

45. Дневник С. Д. Шереметева, д. 5060, л. 7 (Запись за 8 января 1915 г.).

46. Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 75.

47. В марте 1911 г. у отправляемого в принудительный отпуск Дурново вырвалось: "Ну вот и скажите, можно ли служить?" (Дневник С. Д. Шереметева, д. 5056, л. 47) В июне 1915 г. его очень задело, что председателем Госсовета назначен не он (А. Г. Булыгин - С. Д. Шереметеву, 6 августа 1915 г. // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5128, л. 139-139 об.).

48. Наумов А.Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 215.

49. П. Н. Дурново - С. Д. Шереметеву, 28 сентября 1911 г. // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5105, л. 144-145.

50. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия седьмая. Стб. 655.

51. Наумов А. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 214.

52. Дневник С. Д. Шереметева, д. 5057, л. 34.

53. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия одиннадцатая. 19 июля-3 сентября 1915 г. Пг., 1915. Стб. 35.

54. Цит. по: Lieven D. Ор. сit. Р. 229-230.

55. Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 112.

56. В начале 1905 г Витте, по словам Шереметева так характеризовал его: "Дайте 10 000 рублей - он будет за конституцию, дайте 20000 - он будет за самодержавие!" ("Преддверие смуты". 1905. Отрывки из воспоминаний С. Д. Шереметева // РГАДА, ф. 1287, оп. 1, д. 5580, л. 48 об.).

57. Витте косвенно это подтверждает: суждения Дурново по вопросам указа 12 декабря 1904 г. "обратили мое на него внимание". Они отличались знанием дела, крайней рассудительностью и свободным выражением своих мнений" (Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 372).

58. Там же. С. 558. Дурново был одним из первых, приславших ему поздравительную телеграмму (Тарле Е. В. Соч. Т. V. С. 550).

59. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 52.

60. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 464.

61. Белецкий С. П. Григорий Распутин. Из воспоминаний // Былое. 1923. № 22. С. 242.

62. Гр. Толстой И. И. Воспоминания // ОР РНБ, ф. 781, д. 568, л. 197. См. также Королева Н. Г. Указ. соч. С. 103-107.

63. Дневник С. Д. Шереметева, д. 5051, л. 18.

64. Маклаков В. А. Указ. соч. Т. 3. С. 421.

65. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 462.

66. Менделеев П. П. Указ. соч., л. 60, 61.

67. Воспоминания В. Б. Лопухина // Вопросы истории. 1966. № 9. С. 132. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 42. Гр. Толстой И. И. Указ. соч, л. 210.

68. См. напр.: Аврех А. Я. Указ. соч. С. 15. Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911-1914 гг. Л., 1988. С. 21, 27, 53.

69. Государственный совет. Стенографические отчеты. 1912-1913 годы. Сессия восьмая. СПб. 1913. СТб. 1198.

70. Тарле Е.В. Соч. Т. V. С. 267.

71. Государственный совет. Стенографические отчеты. 1908-1909 годы. Сессия четвертая. СПб. 1909. Стб. 1349-1350.

72. Цит. по Наумов А. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 150.

73. Записка П. Н. Дурново Николаю II. Февраль 1914 г. С. 196.

74. Lieven D. Op. cit. P. 211-212. Имеется в виду следующий рассказ Витте: Дурново, проигравший на бирже обратился к нему с просьбой "выручить" ("ему нужно было безвозвратно шестьдесят тысяч рублей"); Витте отказал, помог Сипягин, взяв Дурново в товарищи, а деньги отпустив из сумм Департамента полиции (Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 75).

75. Кризис самодержавия в России. 1895-1917. Л., 1984. С. 292.

76. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия седьмая. Стб .1332. "Прекрасная, краткая и сильная речь", - отозвался об этом выступлении Дурново другой правый деятель (Дневник С. Д. Шереметева д. 5054. л. 42).

77. Воспоминания М. М. Ковалевского. С. 94.

78. Цит. По: Волков В. Кадет Вернадский // Нева. 1992. № 11. С. 309-310, 317. Недостаток у российской интеллигенции второй половины XIX - начала XX в. "чувства государственности" и недоверие ее к началу национальному отмечали многие, в том числе П. Б. Струве.

79. См.: Из дневника Льва Тихомирова // Красный архив. 1935. № 5 (72). С. 129-130. Воспоминания В. Ф. Джунковского, л. 98.

80. Государственный совет. Стенографические отчеты. 1907-1908 годы. Сессия третья. СПб., 1908. Стб. 1711.

81. Гр. Толстой И. И. Указ. соч. л. 211.

82. См.: Записка П. Н. Дурново Николаю II. Февраль. 1914 г. С. 195-197.

83. Вывод общий для правых. "Чем больше я думал, - вспоминал вел. кн. Александр Михайлович в августе 1905 г., - тем более мне становилось ясным, что выбор лежал между удовлетворением всех требований революционеров или же объявлением им беспощадной войны. Первое решение привело бы Россию неизбежно к социальной республике, т.к. не было еще примеров в истории, чтобы революции останавливались бы на полдороге. Второе - возвратило бы престиж власти" (Вел. кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. Т. 2. Париж, 1933. С. 227).

84. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия восьмая. Стб., 1449.

85. Там же. Сессия девятая. СПб., 1914. Стб. 1275.

86. Там же. Сессия шестая. СПб.,1911. Стб., 1120-1123.

87. Там же. Сессия седьмая. Стб. 3497-3498.

88. Lieven D. Op. cit. Р. 222.

89. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия девятая. Стб. 179.

90. Гр. Толстой И. И. Указ. соч., л. 211.

91. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия девятая. Стб. 2300-2301.

92. Lieven D. Op. cit. Р. 222-223.

93. Протоколы Царскосельского совещания // Былое. 1917. № 3. С. 244, 248. См. также: Королева Н. Г. Указ. соч. С. 74.

94. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 461-462, 575.

95. Клячко (Львов) Л. Повести прошлого. Л., 1929. С. 27.

96. В. И. Гурко - гр. А. А. Бобринскому, 4 июля 1913 г. // РГАДА, ф. 1412, оп. 3, д. 635, л. 25 об.

97. Lieven D. Op. cit. Р. 227-228.

98. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия шестая. Стб. 595.

99. Там же. Сессия седьмая. Стб. 2955-2956.

100. Редигер А. Ф. История моей жизни // Военно-исторический журнал. 1991. № 1. С. 60-61.

101. Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия шестая. Стб. 598.

102. Там же. Сессия седьмая. Стб. 647, 650.

103. Любимов Д. Н. Указ. соч., л. 461.

104. Записка П. Н. Дурново Николаю II. Февраль 1914 г. С. 186-189, 195-197.

105. Русское Слово. 1909, 18 марта; Речь. 1909 .19 марта.

106. Записка П. Н. Дурново Николаю II. Февраль 1914 г. С. 199.

107. Ландау Г. На страже былых ошибок // Руль. 1921. 20 сентября.

108. См., напр. Зырянов П. Н. Третья Дума и вопрос о реформе местного суда и волостного управления // История СССР. 1969. № 6. С. 45-62.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
    • "Тобол" - факты и вымыслы
      By Чжан Гэда
      "Тобол" - факты и вымыслы
      Просмотреть файл Разбор фильма "Тобол" (2019) на предмет соответствия исторической реальности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.01.2022 Категория Сибирь
    • Алпеев О.Е. Деятельность организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в годы Гражданской войны (1917-1922 гг.) // Гражданская война в России (1918–1922 гг.). СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
      By Военкомуезд
      О. Е. АЛПЕЕВ

      ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИОННО-МОБИЛИЗАЦИОННЫХ ОРГАНОВ СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПО СОЗДАНИЮ РККА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (1917–1922 гг.)

      Аннотация. Статья посвящена деятельности организационно-мобилизационных органов Советской России по созданию РККА в 1917–1922 гг. Рассматривается структура этих органов, показываются основные направления их работы, раскрывается их значение для победы большевиков в Гражданской войне.

      Ключевые слова: Красная армия, военное строительство, мобилизация, Гражданская война. /273/

      Одними из главных причин победы большевиков в Гражданской войне являлись их успехи в военном строительстве, позволившие создать массовую регулярную армию, превосходящую вооруженные силы противников. Значительную роль в этом сыграли организационно-мобилизационные подразделения центральных органов военного управления – Всероссийского главного штаба (Всероглавштаба, ВГШ) и Полевого штаба Революционного военного совета Республики (РВСР). Задача строительства новой армии была исключительно сложной и трудной. Ее приходилось решать в обстановке хозяйственной разрухи в стране, в условиях начавшейся Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Первые мероприятия большевистского правительства, направленные на создание новых вооруженных сил, осуществлялись организационно-мобилизационными структурами старой армии – прежде всего отделом по устройству и службе войск и мобилизационным отделом Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Его начальником с ноября 1917 г. и вплоть до ликвидации в мае 1918 г. являлся генерал-лейтенант Н. М. Потапов.

      В вопросах военного строительства изначально большевики опирались на программные положения К. Маркса и Ф. Энгельса о сломе буржуазной государственной машины и о замене постоянной армии «вооруженным народом», пролетарской милицией. Основываясь на марксистско-ленинских взглядах, к 21 декабря1917 г. (3 января 1918 г.) в ГУГШ разработали проект ближайших практических мер по реорганизации армии и усилению флота. Он предусматривал оставление на фронте 100 пехотных дивизий, пополненных до штатов военного времени; вывод в глубокий тыл ненужных для борьбы в ближайшее время частей и тыловых учреждений; подготовку базы в Московском или Казанском военном округе, где предполагалось сосредоточить интендантские, артиллерийские, инженерные, санитарные и прочие склады, мастерские и заведения. Что касается создания новой армии, то в ГУГШ предложили организовать 36 дивизий милиционного типа из солдат-добровольцев по 10 тыс. человек [1]. Но этот проект не был реализован: тревожная обстановка на фронте вынудила советское правительство изменить свои планы и отказаться от милиционного строительства /274/

      1. Кляцкин С. М. На защите Октября: организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской Республике. 1917–1920. М., 1965. С. 79.

      в пользу создания новой постоянной армии, организованной на началах добровольчества.

      Создание регулярной армии Советского государства было объявлено Советом народных комиссаров (СНК) в Декрете об организации Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) от 15 (28) января 1918 г.

      Новая армия формировалась на добровольческой основе, причем указывалось, что «в Красную армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма» [1].

      Необходимость организации принципиально новых вооруженных сил потребовала от военно-политического руководства страны встать на путь реорганизации организационно-мобилизационных структур. Формирование социалистической армии было возложено на Всероссийскую коллегию по организации и управлению РККА при Народном комиссариате по военным делам, декрет о создании которой был принят также 15 (28) января 1918 г. [2] Коллегия стала прообразом первого организационно-мобилизационного органа Советского государства, отвечавшим за формирование массовой регулярной армии. На нее возлагались следующие задачи: «исправление и согласование деятельности местных областных и правовых организаций по формированию, учет вновь формируемых боевых единиц, руководство формированием и обучением, обеспечение новой армии вооружением и снабжением, санитарно-медицинская помощь, финансовое заведывание, выработка новых уставов инструкций и т. д.» [3]. Во главе коллегии находились видные военные работники большевистской партии – члены коллегии Наркомвоена Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин, Н. И. Подвойский, В. А. Трифонов и И. Ю. Юренев. В составе коллегии предполагалось сформировать восемь отделов: организационно-агитационный, формирования и обучения, мобилизационный, вооружения, снабжения, транспортный, санитарный и финансовый [4]. /275/

      1. Первые декреты Советской власти: Сборник факсимильно воспроизведенных документов. М., 1987. С. 189.
      2. Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 2. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.
      3. Там же.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 101.

      Параллельно с Всероссийской коллегией продолжали функционировать организационно-мобилизационные структуры ГУГШ, которые в основном были задействованы для решения задач по демобилизации армии, сохранению ее материальной базы, и в некоторых случаях его отдельные специалисты использовались для проработки вопросов строительства новой, социалистической армии рабоче-крестьянского государства [1].

      Всеросколлегия и организационно-мобилизационные подразделения ГУГШ стали в начальный период создания РККА проводниками взглядов военно-политического руководства страны на строительство вооруженных сил. В марте 1918 г. Высший военный совет (ВВС) – центральный орган оперативного управления войсками подготовил общий план реорганизации вооруженных сил Советской Республики. Основы этого плана были изложены военным руководителем ВВС, генерал-лейтенантом старой армии М. Д. Бонч-Бруевичем в докладной записке на имя председателя СНК В. И. Ленина, представленной 15 марта 1918 г. [2] Вырабатывая этот план, ВВС придерживался принятого советским правительством курса на организацию постоянной Красной армии и одновременное развертывание милиционного строительства. ВВС предложил сформировать армию общей численностью не менее 1,5 млн человек. В целях подготовки пополнения для армии предлагалось обучение населения военному делу (Всевобуч). Армия должна была состоять из трех частей: действующей армии, гарнизонных войск и учебных частей (для Всевобуча). Этот план получил одобрение советского правительства и был положен в основу военного строительства.

      В соответствии с планом ВВС к середине апреля сотрудники соответствующих отделов Всероссийской коллегии по организации и формированию РККА и специалисты ГУГШ разработали штаты пехотной дивизии, и 20 апреля 1918 г. они были объявлены приказом Наркомвоена № 294 [3]. В мае последовали некоторые дополнения к штатам [4]. 26 апреля приказом Наркомвоена № 308 были утверждены штаты кавалерийских, артиллерийских, авиационных и инженерных соединений, /276/

      1. Морозов Г. А. История создания и развития Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (ГОМУ ГШ ВС РФ). Рукопись. С. 5–6.
      2. РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 461. Л. 7–10.
      3. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 71–80 об.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 179–180.

      частей и подразделений, военно-медицинских и военно-ветеринарных учреждений – всего 25 штатов [1].

      Согласно принятым штатам, пехотная дивизия должна была создаваться как общевойсковое соединение, включавшее в свой состав все рода войск: пехоту, кавалерию, артиллерию, войска связи, инженерные войска, авиацию и тыловые части. Пехотная дивизия должна была иметь три стрелковые бригады (в каждой по два стрелковых полка по 2866 человек), артиллерийскую бригаду в составе пяти артиллерийских дивизионов (трех легких, мортирного и полевого тяжелого артиллерийского дивизиона) и позиционной батареи для стрельбы по воздушным целям – всего 1732 человека, кавалерийский полк – 872 человека, батальон связи – 967 человек, инженерный батальон – 1366 человек, воздухоплавательный отряд – 269 человек, авиационную группу – 139 человек и тыловые учреждения. Всего в дивизии должны были состоять 26 972 человека; предусматривалось иметь боевого элемента 14 220 человек (8802 штыка и 480 шашек). Дивизия вооружалась 288 пулеметами и 68 орудиями. Лошадей в пехотной дивизии должно было быть 10 048 [2].

      Также сотрудники организационно-мобилизационных структур разработали новую систему органов местного военного управления. 31 марта ВВС издал приказ № 23 о введении взамен ранее существовавшей и временно сохраненной после установления советской власти военно-окружной системы новой и об учреждении в европейской части России шести военных округов с подчинением их непосредственно наркому по военным делам. Декретом СНК от 8 апреля в военных округах, губерниях, уездах и волостях были учреждены соответствующие комиссариаты по военным делам (военкоматы), и принято Положение о них. Декрет СНК от 4 мая 1918 г. увеличил число военных округов до 113. Также работники организационно-мобилизационных подразделений разработали штаты окружных, губернских, уездных и волостных комиссариатов по военным делам, объявленные приказами Наркомвоена от 20 апреля за № 2954 и 2965. /277/

      1. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 93–130.
      2. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 180.
      3. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 141.
      4. РГВА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 44. Л. 81–88 об.
      5. Там же. Л. 89–92 об.

      Первые советские апрельско-майские штаты пехотной дивизии были рассчитаны на добровольческий принцип комплектования армии, когда нельзя было обеспечить регулярное пополнение войск. Именно исходя из этих штатов ВВС при участии Всеросколлегии подготовил план формирования и развертывания Красной армии. 19 апреля 1918 г. этот план был утвержден коллегией Наркомвоена, а 21 апреля 1918 г. представлен СНК. В отличие от мартовского проекта ВВС, предполагалось создать постоянную армию меньшей численности – 1 млн человек. Считалось возможным сформировать 38–40 пехотных дивизий первой очереди, а также начать формирование второочередных дивизий, которые должны были составить стратегический резерв. Этот план был одобрен В. И. Лениным, и в мае было уточнено количество формируемых дивизий. В течение 1918 г. намечалось создать 88 пехотных дивизий, 28 из них должны были развернуться в западной пограничной полосе и ближайшем ее тыле. Кроме того, намечалось формирование трех кавалерийских дивизий. Из-за нехватки личного состава дивизии предполагалось формировать на половину штатного состава – в пехотных ротах вместо 144 штыков должны были состоять 72.

      После утверждения плана ВВС Всеросколлегия приступила к его реализации. В течение весны 1918 г. ее сотрудники осуществляли прием и отправку в формируемые войсковые части ответственных организаторов и инструкторов. Так, например, по состоянию на 9 апреля в распоряжении Коллегии находились 53 инструктора, три записались в этот день, из них 22 были отправлены тогда же в войска [1]. Также сотрудники Всеросколлегии проводили регистрацию создающихся боевых единиц, проводили разъяснительную работу с делегациями от войск, издавали ежедневные сводки о ходе работ по формированию, организовывали снабжение вооружением, военной техникой и боеприпасами войск Восточного фронта, где после начала мятежа Чехословацкого корпуса сложилась сложная обстановка [2]. Благодаря организационной работе Всеросколлегии к 20 апреля во всех шести военных округах РСФСР насчитывались 157 947 бойцов и командиров Красной армии [3]. /278/

      1. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
      2. Там же. Л. 25 об., 38–39 об.
      3. РГВА. Ф. 2. Оп. 1. Д. 58. Л. 74.

      Еще 55 950 человек находились на Кавказе, в Сибири, Туркестане и южных губерниях бывшей Российской империи [1].

      Развернувшаяся в широких масштабах Гражданская война и военная интервенция изменили планы военного строительства, принятые в апреле 1918 г. Учитывая возросшую военную опасность и немногочисленность Красной армии, а также необходимость срочного создания мощных вооруженных сил, способных противостоять многочисленным врагам, советское правительство было вынуждено отказаться от дальнейшего строительства Красной армии на основе добровольческого принципа и ввести всеобщую воинскую обязанность. 29 мая 1918 г. ВЦИК принял постановление «О принудительном наборе в Рабоче-крестьянскую Красную армию» рабочих и беднейших крестьян [2]. Этот принцип комплектования был закреплен в Конституции (Основном законе) РСФСР, провозгласившей защиту социалистического отечества первейшей обязанностью граждан и предоставившей право защищать революцию с оружием в руках только трудящимся [3]. 12 июня 1918 г. правительство объявило первый призыв рабочих и трудящихся крестьян пяти возрастов (1897–1893 гг.) в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, где начались военные действия против войск Чехословацкого корпуса [4]. В октябре 1918 г. план ВВС по созданию миллионной армии был пересмотрен большевистским руководством, которое потребовало от военного ведомства Республики приступить к развертыванию сухопутных войск численностью в 3 млн человек [5].

      В сложившихся условиях результаты работы Всероссийской коллегии по организации и управлению РККА, направленной главным образом на агитацию и вербовку добровольцев, уже не удовлетворяли возросшие потребности армии [6]. Переориентация военного строительства на развертывание многочисленных вооруженных сил привела к тому, что 8 мая 1918 г. приказом Наркомвоена № 339 на основе ликви-/279/

      1. Там же. Л. 62.
      2. Декреты Советской власти. Т. II. М., 1957. С. 334−335.
      3. Там же. С. 553−554.
      4. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 195.
      5. Там же. С. 225.
      6. Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии 1917–1921 гг. М., 2010. С. 67.

      дируемых Всеросколлегии, ГУГШ, Главного штаба, Главного комиссариата учебных заведений и управления по реформированию армии был создан Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб, ВГШ) [1]. Утвержденным 24 мая 1918 г. штатом ВГШ предусматривалось создание в нем управления по организации армии и мобилизационного отдела в его составе [2]. По «Положению об управлении по организации армии ВГШ» на него возлагались следующие задачи:

      «а) разработка плана вербовки добровольцев и их запаса;

      б) устройство быта войск и семейств военнослужащих;

      в) удовлетворение культурно-просветительских потребностей армии;

      г) осведомление местных учреждений о проектируемых и проводимых в нем мероприятиях общеорганизационного характера по воссозданию вооруженной силы;

      д) вопросы по организации войск как в главных подразделениях по роду оружия и службы, так и в каждой из основных частей;

      е) составление дислокации армии;

      ж) вопросы по службе, занятиям и образованию войск;

      з) общие распоряжения по укомплектованию в мирное время всех частей армии как военно-обязанными, так и добровольцами и по призывам в учебные сборы;

      и) все вопросы по подготовке армии к мобилизации, по производству самой мобилизации и по переходу армии в состав мирного времени;

      к) вопросы по снабжению армии лошадьми и по выполнению населением военно-конской повинности» [3].

      Управление по организации армии по штату состояло из трех отделов: общеорганизационного (35 человек), по устройству и боевой подготовке войск (66 человек) и мобилизационного (46 человек). Входивший вначале в состав управления отдел укомплектования конским составом вскоре был выведен из состава управления и передан в Центральное управление снабжения. Возглавил управление по организации /280/

      1. Сборник приказов Народного комиссариата по военным делам за 1918 г. № 229–429. Б. м., 1918. Без пагинации.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Д. 75–77.
      3. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 124.

      армии опытный генштабист, бывший генерал-майор А. М. Мочульский. В 1917–1918 гг. он был начальником отдела по устройству и службе войск ГУГШ.

      Мочульский был назначен на новый пост, имея задание от «Национального центра» – подпольной антибольшевистской организации саботировать военное строительство в Советской России, но он стал верой и правдой служить новой власти. Тем не менее в 1920 г. он был исключен со службы и арестован, а в апреле 1921 г. расстрелян. После ареста Мочульского управление возглавил бывший подполковник А. А. Душкевич.

      Комиссаром управления стал Е. В. Мочалов, молодой человек 24 лет, по профессии – слесарь. Отношения между ним и Мочульским с самого начала совместной работы установились крайне непростые, что объяснялось подозрительностью большевика ко всем военным специалистам [1].

      Основными должностями в управлении являлись должности начальников отделов, их помощников, начальников отделений, старших и младших делопроизводителей. Их замещали бывшие офицеры, многие из которых служили в ГУГШ. Во главе мобилизационного отдела встал выдающийся генштабист, будущий начальник Штаба РККА, генерал-майор старой армии П. П. Лебедев [2]. Временно исправляющим должность начальника отдела по устройству и боевой подготовке войск был назначен бывший генерал-майор А. О. Зундблад. Опытом и высоким профессионализмом отличались прочие сотрудники управления – Е. О. де Монфор, А. М. Маврин, В. А. Косяков, К. К. Черный, У. И. фон Самсон-Гиммельшерна, Вик. И. Моторный и др. [3]

      Отличительной чертой раннего этапа строительства советских вооруженных сил являлось создание параллельных органов военного управления, что затрудняло их слаженную работу. 20 июня 1918 г. параллельно с ВГШ был сформирован штаб ВВС, в состав которого также вошло организационное управление с функциями совершенствования /281/

      1. Взгляд сквозь время: 100-летию Организационного управления Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации посвящается. М., 2018. С. 85.
      2. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 243.
      3. Взгляд сквозь время. С. 77–78.

      структуры вооруженных сил, их развития, укомплектования. С 6 сентября 1918 г. этот штаб был преобразован в штаб РВСР, а 2 октября 1918 г. его переименовали в Полевой штаб РВСР, в составе которого существовало организационное управление, с 1 ноября 1918 г. получившее наименование административно-учетного управления [1]. Оно занималось разработкой общих вопросов по организации, формированию и укомплектованию вооруженных сил, вело сбор и обобщение сведений о численности и степени обеспеченности армии и флота. Его возглавил генштабист старой русской армии, бывший полковник В. В. Далер (Даллер).

      Негативное влияние параллелизма на работу по организационному строительству новой армии и необходимость ее сосредоточения в одном органе хорошо осознавались военно-политическим руководством страны [2]. С целью ликвидации параллелизма в функциях ряда структур ВГШ и Полевого штаба в конце октября 1918 г. была проведена реорганизация ВГШ, в частности в нем из организационного управления были исключены общеорганизационный отдел и учетный подотдел, а на их базе и мобилизационного отдела создано мобилизационное управление (приказ РВС № 142 от 24 октября 1918 г.) [3]. Необходимость со здания нового управления вызывалась необходимостью централизации руководства призывом в условиях перехода к комплектованию РККА на основании всеобщей воинской обязанности. Главной задачей этого структурного подразделения, согласно «Положению о мобилизационном управлении ВГШ», стало проведение работ «по мобилизации армии и пополнению ее личным составом в военное время, а также по разработке принципиальных вопросов обязательной военной службы (устав военной службы) и по организации местных учреждений по военной повинности» [4]. Руководство им по преемственности осуществлял П. П. Лебедев.

      Управление по организации армии ВГШ с 13 ноября 1918 г. было переведено на новый штат (приказ РВСР № 217/33), и на него (в связи с передачей оперативного управления в Полевой штаб) возложен ряд /282/

      1. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 1081. Л. 36.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 8.
      3. РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 3. Л. 187.
      4. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 10. Л. 55.

      дополнительных задач: учет лиц, окончивших Академию Генерального штаба; устройство тыла и инженерная оборона страны; сбор и обобщение сведений о вооруженных силах зарубежных стран; организация боевой подготовки ро дов войск; обеспечение руководства шифросвязью и разработка шифров; сбор и хранение архивных документов, то есть, по существу, оно стало заниматься больше вопросами, выходящими за рамки организационно-штатной работы [1]. Весь комплекс мобилизационных проблем и комплектования армии решался в мобилизационном управлении, состоявшем из двух отделов – мобилизационного и обязательной военной службы. В управлении несли службу 76 сотрудников [2].

      В последующем организационно-мобилизационные органы с учетом возраставших задач по строительству новой армии постоянно совершенствовали свою структуру, уточняли функции и деление функций между ВГШ, Полевым штабом и другими центральными органами управления РККА. Так, например, в 1920 г. из оргуправления был исключен отчетно-организационный отдел, вместо него был создан отчетный отдел, также были упразднены военно-исторический отдел и отделение по службе Генерального штаба, а мобилизационное управление было передано в Полевой штаб.

      На заключительном этапе Гражданской войны, когда широкомасштабные военные действия прекратились, состоялась централизация управления вооруженными силами путем объединения ВГШ и Полевого штаба РВСР в единый Штаб РККА (приказ РВСР от 10 февраля 1921 г. № 336/41) [3]. В нем сосредоточилась вся деятельность по руководству организационно-мобилизационной работой в РККА – организация вооруженных сил, подготовка и проведение мобилизации, комплектование армии. За эту работу отвечал 2-й помощник начальника Штаба, в ведении которого находились организационное и мобилизационное управления. Эту должность занимал бывший Генерального штаба полковник В. Е. Гарф [4].

      Несмотря на дублирование друг другом своих функций, организационно-мобилизационные подразделения ВГШ и Полевого штаба /287/

      1. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 27. Л. 111 об. – 116.
      2. Там же. Ф. 11. Оп. 8. Д. 133. Л. 3–4.
      3. Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1674. Л. 46–46 об.
      4. Взгляд сквозь время. С. 87.

      РВСР успешно справлялись с задачами по созданию массовой современной армии. Их руководителям приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с организацией деятельности вверенных им органов, а также осуществлять координацию работы местных мобилизационно-организационных структур. Важной задачей, вставшей перед ними, являлось создание приемлемых бытовых условий для работы подчиненных, что вызывалось сосредоточением всех центральных органов военного управления РСФСР в Москве и Московской губернии. Так, руководству управления по организации армии приходилось заниматься поиском жилья для сотрудников в шаговой доступности от его местоположения по адресу Штатный переулок, дом 26 (в районе Пречистенки) [1], снабжением писчебумажными принадлежностями [2], печатными машинками [3] и верхней одеждой, в которой нуждался даже военком управления Е. В. Мочалов [4]. В борьбе за «обустройство быта» управления и подчинявшихся ему организационно-мобилизационных структурных подразделений территориальных военкоматов порой доходило до абсурда: 24 октября Мочалов докладывал во Всероссийское бюро военных комиссаров: «Направляю Вам настоящую анкету, в которой военком [5] указывает, что у них ощущается потребность в юмористических журналах». Комиссару не оставалось ничего другого, как с глубочайшим сарказмом отметить: «В других изданиях, по-видимому, не ощущают. Следует их немного развеселить» [6]. Отсутствие нормальных рабочих и бытовых условий усугублялось перегруженностью работников организационно-мобилизационных органов. Об этом свидетельствовал сам Мочалов, который 28 сентября 1918 г. докладывал комиссару ВГШ: «Работая ежедневно 12–16 часов в сутки, а весьма часто и более, я все-таки не в состоянии физически успевать в полной мере выполнять всей работы, лежащей на мне» [7]. /284/

      1. См.: РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 298, 301–301 об., 306–307.
      2. Там же. Л. 147.
      3. Там же. Л. 313.
      4. Там же. Л. 305.
      5. Видимо, имелся в виду военный комиссар одного из территориальных военкоматов.
      6. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 48. Л. 273.
      7. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 49. Л. 43.

      Важнейшей задачей, которую решали организационно-мобилизационные структуры РККА в 1918–1920 гг., стало развертывание многочисленных сухопутных войск. Приказом ВВС № 37 от 5 мая 1918 г. предписывалось начать переформирование войск завесы – созданных в марте полурегулярных частей прикрытия западных границ Советской Республики от возможного вторжения австро-германских войск, в полноценные пехотные дивизии [1]. 31 мая в соответствии с мартовским планом развития РККА этот приказ был уточнен ВВС, который постановил развернуть 28 внеочередных пехотных дивизий, из которых 21 формировали войска завесы, а еще семь – военные округа [2]. Летом 1918 г. предложенная схема развертывания РККА была уточнена управлением по организации армии ВГШ, который с одобрения ВВС приступил к формированию 58 пехотных и трех кавалерийских дивизий [3].

      С целью искоренения всех недостатков в организационной работе к 11 сентября 1918 г. мобилизационный отдел управления по организации армии подготовил подробные «Указания по формированию войск», подписанные П. П. Лебедевым. Они строго регламентировали деятельность местных военных комиссариатов в этой области и устанавливали порядок предоставления отчетности о ходе работ по формированию во Всероглавштаб [4].

      Благодаря деятельности сотрудников управления по организации армии количество соединений Красной армии в годы Гражданской войны неуклонно возрастало: если в октябре 1918 г. красные могли выставить 30 боеготовых стрелковых дивизий [5], то в сентябре 1919 г. – уже 62. В начале 1919 г. имелись только три кавалерийские дивизии, а в конце 1920 г. – уже 22 [6]. Рост числа соединений позволил перейти к формированию оперативных и оперативно-стратегических объединений – армий и фронтов. Всего в ходе Гражданской войны было образовано /285/

      1. Там же. Ф. 3. Оп. 1. Л. 44. Л. 49–50.
      2. Там же. Л. 154–154 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 333. Л. 3–4 об.
      4. Там же. Л. 11–14.
      5. 11 октября 1918 г. пехотные части и соединения была переименованы в стрелковые.
      6. Ганин А. В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018. С. 406.

      12 фронтов, 22 общевойсковые и две конные армии, из них на различных фронтах одновременно действовали от 9–10 до 15–18 армий.

      Переход к массовой армии, комплектующейся на основании всеобщей воинской обязанности, потребовал от организационно-мобилизационных структур РККА пересмотра штатов частей и соединений. Преследуя цель создания сильных стрелковых бригад, способных вести самостоятельные боевые действия, сотрудники управления по организации армии ВГШ осенью 1918 г. разработали новые штаты стрелковой дивизии, призванные заменить апрельско-майские штаты. В бригаде намечалось иметь вместо двух три стрелковых полка, саперную роту, роту связи, перевязочный пункт, военно-санитарный транспорт, продовольственный транспорт и полевой продовольственный склад. Увеличивалось и управление бригады, которое вместо 13 человек должно было состоять из 153. На время боя из дивизии бригаде придавались артиллерия, кавалерия, инженерные войска, средства связи и тыловые учреждения. Таким образом, бригада превращалась в общевойсковое соединение, включающее все рода войск. Одна стрелковая дивизия должна была состоять из трех бригад. По проекту ВГШ дивизия насчитывала 57 659 человек, из них 17 503 штыка и шашки (кавалерия сводилась в дивизион), 470 пулеметов, 116 орудий, сведенных в девять артиллерийских дивизионов и одну отдельную конно-артиллерийскую батарею, и 21 642 лошади. В дивизию входили также инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения обслуживания. По численности и огневой мощи она должна была превзойти армейский корпус дореволюционной армии. Новые штаты стрелковой дивизии были введены приказом РВСР № 220/34 от 13 ноября 1918 г. [1]

      Стрелковая дивизия по новым штатам оказалась чрезвычайно громоздкой и тяжеловесной. Основным недостатком новой организации стало резкое увеличение небоевого состава в дивизии –соотношение бойцов и нестроевых по штату № 220/34 составляло 1 : 2,29. Она не отвечала экономическим возможностям страны и маневренному характеру Гражданской войны. Поэтому хотя формирование дивизий и проходило по штату № 220/34, фактически ни в 1918 г., ни в последую-/286/

      1. См. подробнее: Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 338–342.

      щие годы ни одна из дивизий Красной армии не имела установленной приказом численности личного состава и вооружения. Так, например, на Западном и Юго-Западном фронтах в апреле 1919 г. численность стрелковых дивизий колебалась от 7–8 тыс., как исключение, до 25–30 тыс. человек [1].

      С целью повышения маневренности, ударной и огневой мощи стрелковой дивизии ее штатная численность к 1920 г. была сокращена до 36 263 человек, а 22 июня 1919 г. приказом РВСР в состав дивизии введен кавполк. В 1921 г. были введены оперативно-тактические соединения – стрелковые корпуса, а годом позже ликвидировано бригадное звено в дивизиях [2].

      Вслед за штатами стрелковой дивизии управление по организации армии ВГШ разработало штаты управления кавалерийской дивизии (две кавбригады, конно-артиллерийские дивизион и батарея) и кавалерийского полка (четыре эскадрона), которые был утверждены приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г. Общая численность кавдивизии по штату, введенному приказом № 460 РВСР от 26 декабря 1918 г., составляла 9451 человек (4125 шашек), 21 пулемет и 12 орудий. 10 марта 1919 г. приказом РВСР введен новый штат кавдивизии, которая стала включать две бригады двухполкового состава, четырехбатарейный конно-артиллерийский дивизион, а вместо отдельной батареи – эскадрон связи, конно-саперный эскадрон и др. [3] В среднем в кавдивизии насчитывалось по 3500–4500 шашек, 200 пулеметов, 12 орудий и 3000–6000 лошадей.

      Другим важным направлением деятельности организационно-мобилизационных органов Красной армии стала подготовка и проведение мобилизаций населения и комплектование войск.

      Уже после объявления первой мобилизации в РККА рабочих и крестьян 51 уезда РСФСР, 14 июня 1918 г. Наркомвоен ввел в действие «Наставление о порядке приема на военную службу рабочих и крестьян некоторых уездов Приволжского, Приуральского и Западно-Сибирского военных округов, подлежащих призыву на основании декрета СНК от 12 июня 1918 г.», ставшее основным документом об обязательной /287/

      1. Гражданская война в СССР: в 2х т. Т. 1. М., 1980. С. 295.
      2. Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924–1925 гг.). М., 1958. С. 183.
      3. Советские Вооруженные Силы. История строительства. М., 1978. С. 97.

      военной службе в годы Гражданской войны [1]. Это наставление являлось плодом кропотливой работы сотрудников мобилизационного отдела управления по организации армии. С учетом опыта первой мобилизации председатель РВСР Л. Д. Троцкий подписал 30 сентября 1918 г. «Соображения о призыве 20-летних в РККА», развивавшее основные положения «Наставления…» и также составленное П. П. Лебедевым и его сотрудниками [2].

      В условиях перехода к призыву мобилизационный отдел, а впоследствии мобилизационное управление, видел своей основной задачей контроль и координацию деятельности территориальных военкоматов. В циркулярном письме от 22 июля 1918 г. П. П. Лебедев потребовал от них, чтобы «все губернские, уездные и волостные комиссариаты по военным делам были обеспечены достаточным кадром соответственных работников, которые в свою очередь должны быть вполне ознакомлены с лежащими на них обязанностями по выполнению предстоящего призыва; без соблюдения этих условий не может быть с успехом выполнена мобилизация. Кроме того, необходимо заранее озаботиться оборудованием сборных пунктов и обеспечением продовольствием призываемых. Неисполнение этого может вызвать сильное неудовольствие среди призываемых и повести к нежелательны осложнениям всего хода мобилизации.

      Сверх того, подлежащим военно-окружным комиссариатам и военным руководителям участков со своей стороны надлежит, в предвидении предстоящего призыва, озаботиться принятием всех необходимых мер по формированию кадров указанных выше дивизий (шесть пехотных дивизий. – Прим. авт.), дабы принимаемые на службу рабочие без промедления были распределены между частями войск и в последних сразу попали в условия достаточно организованной части» [3]. Контроль за ходом мобилизации в губернских и уездных военкоматах осуществлялся при помощи командируемых туда сотрудников [4]. Деятельность Лебедева и его работников привела к тому, что уже к 1 декабря 1918 г. в шести европейских военных округах удалось мобилизовать 123 367 бывших унтер-офицеров, 450 140 рабочих и крестьян, 9250 моряков [5]. /288/

      1. См.: РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 20. Л. 1–12 об.
      2. Там же. Л. 31–31 об.
      3. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 379. Л. 4 об.
      4. Там же. Л. 5.
      5. Там же. Л. 350.

      Благодаря хорошо отлаженной сотрудниками управления мобилизационной работе РККА в годы Гражданской войны не испытывала недостатка в укомплектованиях. Согласно «Отчету о деятельности мобилизационного управления ВГШ с 25 октября 1917 г. по 5 августа 1920 г.» в наиболее напряженный период военных действий – с 15 мая по 1 октября 1919 г. в действующую армию было направлено 585 тыс. пополнений, или в среднем около 130 тыс. человек в месяц [1]. Подготовка пополнений осуществлялась в запасных частях, за формирование которых также отвечало мобилизационное управление – к августу 1920 г. в ведении ВГШ находились шесть запасных полков и 149 запасных батальонов, насчитывавших около 250 тыс. человек [2]. Еще 53 батальона числились во фронтовом подчинении (данные на 6 августа 1919 г.) [3]. Всего за полтора года, с 11 сентября 1918 по 26 июня 1920 г., были осуществлены 27 обязательных призывов, в ходе которых в армию были мобилизованы 3 866 009 граждан [4].

      Кроме комплектования армии рядовыми бойцами, мобилизационный отдел (управление) осуществлял подготовку и руководство призывом командного состава – бывших генералов, офицеров и военных чиновников старой русской армии, получивших название «военные специалисты». 29 июля 1918 г. В. И. Ленин подписал декрет СНК о первом призыве в Красную армию военных специалистов, родившихся в 1892–1897 гг. Этот призыв не носил общереспубликанского характера и проводился лишь в Москве, Петрограде, семи губерниях и 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов [5]. 14 ноября 1918 г. было издано постановление РВСР (объявлено в приказе РВСР № 228 от 14 ноября 1918 г.) о призыве на действительную военную службу всех бывших офицеров, не достигших к 1 января 1918 г. 40-летнего возраста, а 23 ноября был издан приказ РВСР № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря на военную службу всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до /289/

      1. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 35. Л. 5. об.
      2. Там же. Л. 9, 11.
      3. Там же. Л. 8 об.
      4. РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 440. Л. 188, 216.
      5. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 107.

      60 лет [1]. Всего через ряды РККА в годы Гражданской войны прошли, по различным данным, от 75 000 до 100 000 бывших генералов, офицеров и военных чиновников [2].

      Важной стороной деятельности организационно-мобилизационных органов РККА стало комплектование войск конским составом. До февраля 1919 г. лошади приобретались военными округами у населения самостоятельно – всего было закуплено 233 тыс. лошадей. После февраля 1919 г. было решено перейти к централизованной мобилизации конского состава, сочетая ее с добровольной покупкой. Это дало армии еще 277,5 тыс. лошадей (по состоянию на август 1920 г.) [3].

      Наконец, в самом завершении Гражданской войны и в связи с началом демобилизации армии Штаб РККА приступил к разработке первого мобилизационного плана на случай новой войны. Начало этому было положено в сентябре 1922 г. [4] Тяжелое социально-экономическое состояние страны неизбежно влияло на советское мобилизационное планирование, поэтому первые мобпланы СССР не были обеспечены людскими и материальными ресурсами. По разработанному мобилизационному расписанию предполагалось развернуть в случае войны 58 стрелковых дивизий в дополнение к 49 существовавшим в мирное время [5]. Численность армии военного времени достигала 3626 тыс. человек [6].

      В силу невыполнимости первого мобилизационного плана, после завершения его разработки в августе 1923 г., было решено подготовить сокращенные варианты перевода вооруженных сил на военное положение, по которым ряд частей и соединений выступали в поход со значительным некомплектом личного состава7. Они получили наименования «Вариант Б» (численность отмобилизованной армии – 2000 тыс. человек), «Вариант Б1» (2095 тыс. человек) и «Вариант Б2» (2517 тыс. человек). Полному развертыванию присвоили наименование

      1. Ганин А. В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016. С. 61–62.
      2. Там же. С. 70–71.
      3. РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 5. Л. 25–27.
      4. Там же. Ф. 7. Оп. 6. Д. 1238. Л. 2.
      5. Там же. Д. 1273. Л. 337.
      6. Там же. Д. 1292. Л. 217.
      7. Там же. Л. 1.

      «Вариант А» [1]. Но и эти паллиативные варианты мобилизационного расписания тоже оказались невыполнимыми на практике. Необеспеченность советских мобилизационных планов людскими и материальными ресурсами и стремление разрабатывать их «на перспективу», в отличие от часто оперировавших устаревшими данными мобрасписаний царской России, не удалось преодолеть вплоть до Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

      Несмотря на огромные трудности, новизну встававших задач, необходимость их выполнения в кратчайшие сроки, организационно-мобилизационными органами в 1918–1920 гг. были в основном успешно решены такие крупные проблемы, как разработка структур и штатов центральных и местных органов военного управления; разработка типовых штатов штабов, соединений, воинских частей и военных учреждений; осуществление непрерывного пополнения армии личным составом и создание массовой армии [2]. Во многом благодаря деятельности организационно-мобилизационных структур РККА к концу Гражданской войны вооруженные силы Советской Республики представляли собой могучую регулярную военную организацию. В своем составе РККА имела все рода войск: пехоту, конницу, артиллерию, технические войска. К 1 января 1921 г. пехота Красной армии состояла из 85 стрелковых дивизий и 39 отдельных стрелковых бригад. В кавалерии насчитывалось 27 кавалерийских дивизий и семь отдельных кавалерийских бригад. Артиллерия состояла из 464 артиллерийских дивизионов. Всего по переписи РККА, состоявшейся 28 августа 1920 г., в ней числилось 2 892 066 человек [3].

      Поставленная на должную высоту организационно-мобилизационная работа в Красной армии стала залогом победы Советской Республики в Гражданской войне 1917–1922 гг. Противники большевиков из Белого лагеря не смогли создать сопоставимую с советской систему организационно-мобилизационных органов и наладить их функционирование.

      1. Там же. Л. 217.
      2. Морозов Г. А. Указ. соч. С. 9.
      3. Асташов А. Б. Социальный состав Красной армии и Флота по переписи 1920 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки»: Историография, источниковедение, методы исторического исследования. 2010. № 7 (50)/10. С. 111.

      В годы Гражданской войны были заложены основы организационно-мобилизационного аппарата вооруженных сил Советского государства, которому предстояло подготовить Красную армию к еще более тяжелым испытаниям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Немаловажно, что строительство этих органов осуществлялось на прочной базе, доставшейся в наследство Советской России от старой армии. Также в этом периоде впервые проявились и негативные черты организационно-мобилизационной работы в РККА – существование параллельных управленческих структур и подготовка заведомо необеспеченной ресурсами мобилизации. /292/

      Гражданская война в России (1918–1922 гг.) / отв. ред. Л. С. Белоусов, С. В. Девятов. – СПб.: Алетейя, 2020. С. 273-292.
    • Грищенко А.Н. «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
      By Военкомуезд
      «Красный генерал» и «черные тучи»: комкор Б.М. Думенко и убийство комиссара В.Н. Микеладзе в 1920 году

      А. Н. Грищенко (Новочеркасск Ростовской области)

      В мае 2020 года исполнилось 100 лет со дня расстрела Бориса Мокеевича Думенко - одного из организаторов краснопартизанских отрядов на Дону, создателя и руководителя кавалерийских частей и соединений Красной армии в 1918 - 1920 годах. Личность красного командира не является центральной темой изучения современными специалистами по истории гражданской войны, во всяком случае, о нем написано и опубликовано меньше, нежели о руководителях и участниках «белого» движения. В связи с этим автор попытался проследить траекторию жизненного пути Б. М. Думенко, изучить обстоятельства суда над ним и его соратниками, поводом для ареста которых послужило убийство комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе.

      В посвященном личности красного комкора сборнике воспоминаний и документов сообщается, что «Борис Мокеевич Думенко родился 15 августа 1888 г. в степном хуторе Казачий Хомутец Веселовского района Ростовской области, в семье безземельного крестьянина-иногороднего» [1]. Однако в изученной автором «Метрической книге Успенской церкви хутора Веселый станицы Багаевская о рождении, бракосочетании и смерти за 1888 год» под номером 115 имеется запись о крещении младенца по имени Борис, рожденного 23 июля (ст. ст.) и крещенного 24 июля 1888 г. О родителях младенца сообщается: «Харьковской губернии Ахтырского уезда (название волости не читается, похоже на «Кожеровской», но такой волости в Ахтырском уезде не было - авт.) /204/ волости крестьянин Мокий Анисимович Дума и законная жена его Татьяна Павлова, оба православные». Восприемниками крещаемого были: «Кузнецовской волости крестьянин Кирилл Павлов Опаренко и дочь крестьянина девица Екатерина Анисимова Дума» [2]. Фамилия Дума со временем стала Думенко, видимо, как производное - «думенки, т. е. дети Думы». Но речь идет именно о родителях Б. М. Думенко. Семья иногороднего крестьянина Мокия Думы была многодетной: сын Борис и дочь Ирина (Арина), двойняшки Илларион и Полина. Жена Мокия умерла в результате тяжелых родов, дети росли с мачехой. Младший брат Илларион впоследствии служил в красноармейском полку под началом брата. Борис Думенко с малых лет пас скот, работал у коннозаводчика Королькова в Сальском округе. Окончил приходское училище.

      Борис Думенко рано женился, его жена казачка Марфа Петровна Думенко (7-1918) была арестована вместе с дочерью Марией, отцом и мачехой Б.М. Думенко летом 1918 г. и заключена в тюрьму в станице Каменской. Дома Думенко и его отца в хуторе Казачий Хомутец были сожжены. От Марфы Петровны требовали написать письмо мужу с просьбой обменять семью на плененных его отрядом офицеров. Ничего не добившись, красновские казаки зарубили беременную жену Думенко, после чего он прибавил в название руководимого им полка слово «карательный». Вторая жена Анастасия Александровна Думенко надолго пережила супруга.

      В 1908 г. Б. М. Думенко начал действительную службу, в 1911 - 1912 гг. служил в Одессе, где закончил унтер-офицерскую команду. В 1912 - 1914 гг. служил в составе 9-й конной артиллерийской батареи. Участник Первой мировой войны, имел звание вахмистра, был награжден Георгиевскими наградами.

      В декабре 1917 г. Б. М. Думенко демобилизовался и вернулся домой. Он пользовался авторитетом среди односельчан и поддержал большевиков. Весной 1918 г. в хуторе Веселый создал и возглавил партизанский отряд из крестьян и казаков, выступавших против войскового атамана П. Н. Краснова. Отряд получил название 1-й Донской отряд по борьбе с контрреволюцией. Сподвижниками Думенко в 1918 - 1920 гг. были его подчиненные и сослуживцы С. М. Буденный, Г. С. Маслаков, братья И. П. и Н. П. Колесовы, К. Ф. Булаткин, Г. К. Шевкоплясов, Д.П. Жлоба, О. И. Городовиков.

      Любопытную характеристику личности Думенко представил в июле 1919 года в ростовском журнале «Донская волна» бежавший из «красного» Царицына белогвардейский агент полковник А. Л. Носович [3]. Публиковавшийся под псевдонимом А. Черноморцев в рубрике «Вожди красных» Носович привел яркие оценки тех лиц, с которыми ему /205/ довелось работать в Царицыне: Егорова, Думенко, Жлобы и Гая. Назвав Думенко бывшим вахмистром кавалерийского эскадрона, автор отметил: «резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости, и, зачастую, привычные для Думенко - старого вахмистра основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав».

      Носовичу довелось слушать выступления Думенко на митингах и различных совещаниях, и он отметил отсутствие ораторских способностей и крайне невыразительную речь красного командира, но при этом научившийся не только командовать, но и подчиняться Думенко готов был выполнить поставленный перед ним приказ вышестоящего командования, что и являлось залогом его военных успехов. Носович констатировал, что «Думенко в среде большевистских вождей - далеко незаурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению» [4].

      В июле 1920 года в Турции увидела свет брошюра под названием «Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне». Ее автором был выпускник Николаевской академии Генерального штаба, начальник штаба 4-го Донского корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова во время конного рейда по тылам Южного фронта красных в августе - сентябре 1919 года, в феврале 1919 - марте 1920 года начальник штаба Донской армии генерал-лейтенант А. К. Кельчевский. В условиях войны Советской России с Польшей автор брошюры счел нужным поделиться с «военной читающей публикой» сведениями о том, в чем заключался секрет военных успехов 1-й Конной армии. Обобщая стратегию и тактику ведения войны с красной конницей, А. К. Кельчевский признал, что «вахмистр Думенко и его ученик рядовой Буденный два крупных самородка. Они не только поняли сущность и психологию конного боя, но они внесли некоторые и притом существенные поправки в приемы и способы ведения этого боя» [5]. Безусловное признание военного таланта со стороны бывшего противника свидетельствовало о вкладе руководимых Б. М. Думенко и С. М. Буденным кавалерийских соединений в разгром Донской армии.

      В рядах Красной армии Думенко стремительно прошел путь от командира партизанского отряда до командира кавалерийского корпуса. /206/ В конце мая 1918 г. действовавший в Сальском округе отряд Думенко численностью в 700 штыков при 2 орудиях и 5 пулеметах вошел в состав Южной колонны советских войск. В приказе №1 Революционных войск Южной колонны от 4 июня 1918 г. сообщалось о формировании 3-го Сводного крестьянского социалистического полка и о назначении Думенко командиром 2-го батальона. И июня 1918 г. на основании приказа №15 командира 3-го сводного полка Г. К. Шевкоплясова Думенко начал формировать из партизанских отрядов 1 кавалерийский эскадрон. По приказу №2 начальника 1-й сводной дивизии революционных войск 3-й колонны Северного Кавказа И.И. Болоцкого от 25 июня 1918 г. Думенко сформировал и возглавил кавалерийский дивизион в составе 3-го крестьянско-казачьего социалистического полка. 10 июля 1918 г. Думенко сформировал 1-й Донской крестьянский социалистический карательный кавалерийский полк [6]. В августе 1918 г. полк Думенко участвовал в обороне Царицына от Донской армии П. Н. Краснова.

      24 сентября 1918 г. по приказу Военного совета СКВО №97 1-й крестьянский социалистический карательный полк был преобразован в 1-ю Донскую советскую кавалерийскую бригаду Южного фронта и награжден Почетным Красным Знаменем ВЦИК. Помощником комбрига Думенко был назначен С. М. Буденный. 10 ноября 1918 г. кавалерийская бригада Думенко прорвала оборону белых войск и наголову разгромила 46-й и 2-й Волжский пехотные полки противника под станицей Гнилоаксайской и станцией Аксай в районе Абганерово. В Царицын были отправлены несколько вагонов пленных, трофеи бригады: 2 орудия, 11 пулеметов, 2 тысячи винтовок, свыше 100 повозок с 300 тысячами патронов и свыше 1500 снарядов. Более 300 человек белых погибло, свыше 700 попало в плен. За этот бой командование 10-й армии Южного фронта 27 ноября 1918 г. ходатайствовало перед РВСР о награждении Думенко и Буденного орденом Красного Знамени. Думенко был награжден Почетным революционным оружием - шашкой Златоустовской стали с гравировкой: «Храброму командиру Думенко за Гнилоаксайскую». 28 ноября 1918 г. по приказу №62 по 10-й армии Южного фронта путем объединения кавалерии 1-й Стальной дивизии Д. П. Жлобы и 1-й кавалерийской бригады Думенко была сформирована Сводная кавалерийская дивизия 10-й армии во главе с Думенко. За время войны Думенко дважды был награжден золотыми часами [7].

      2 марта 1919 г. за боевые заслуги начальник особой кавалерийской дивизии 10-й армии Южного фронта Думенко вместе с командирами бригад Буденным и Булаткиным, командиром кавалерийского полка Маслаковым был награжден орденом Красного Знамени (приказ РВСР №26) [8]. В приказе отмечалась выдающаяся роль дивизии Думенко в обороне Царицына: был совершен 400-верстный рейд по тылам белых, /207/ в результате которого разбиты 23 полка противника, из них 4 пеших полностью взяты в плен, захвачены 48 орудий, более 100 пулеметов и другое военное имущество. В итоге 10-я армия перешла в наступление и очистила от белых территорию до реки Дон и Владикавказской железной дороги. Вероятно, именно с момента награждения Б. М. Думенко орденом Красного Знамени начала формироваться его слава «первой шашки Республики». По одним данным, так его назвал в момент награждения наркомвоенмор и председатель РВС Республики Л. Д. Троцкий, но чаще эти слова приписывают будущему маршалу, а в первой половине 1919 года командующему 10-й армией Южного фронта А. И. Егорову. Но как бы то ни было, в этих словах содержалось признание несомненных военных заслуг Б. М. Думенко и возглавляемой им дивизии.

      24 марта 1919 г. начдив Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части. По предложению Думенко 4-я и новосозданная 6-я Ставропольская кавалерийская дивизия были сведены в отдельный конный корпус [9].

      В апреле - мае 1919 г. корпус Думенко воевал с белогвардейскими частями на Маныче, реке Сал в районе станицы Великокняжеской. Успехи возглавляемой Думенко дивизии в боях с Донской армией были замечены и оценены руководством страны. 4 апреля 1919 года председатель Совнаркома В. И. Ленин направил в Царицын командующему 10-й армией А. И. Егорову и в копии в Великокняжескую начальнику дивизии Думенко телеграмму: «Передайте мой привет герою 10 армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции. Уверен, что подавление красновских и деникинских контрреволюционеров будет доведено до конца» [10].

      25 мая 1919 г. в районе хутора Плетнева Думенко был тяжело ранен и надолго выбыл из строя. В командование корпусом вступил С. М. Буденный. В июне - июле 1919 г. Думенко находился на излечении в Саратовской госпитальной хирургической клинике, где его оперировал известный хирург профессор С. И. Спасокукоцкий. У Думенко было удалено правое легкое и три ребра, плохо действовала рука. Согласно медицинскому заключению, для восстановления полной трудоспособности ему требовалось не менее двух лет.

      В начале сентября 1919 г. Думенко вернулся к месту службы. 14 сентября 1919 г. по приказу командующего 10-й армией Л. Л. Клюева Думенко было поручено сформировать Конно-Сводный корпус 10-й армии Южного фронта на базе кавбригады Жлобы и кавбригад 37-й и 38-й дивизий. 19 декабря 1919 г. Думенко вступил в РКП(б), партийный билет №1119.

      Осенью - зимой 1919 г. корпус, с 13 декабря 1919 г. по 22 февраля 1920 г. находившийся в оперативном подчинении 9-й армии Юго-/208/-Восточного (с 16 января 1920 г. - Кавказского) фронта, громил белогвардейские Донские корпуса, вышел в район Павловска - Богучара, продвинулся на юг и захватил Миллерово, Лихую, Александровск-Грушевск (Шахты). Наконец, 7 января 1920 г. корпус взял столицу белого казачества Новочеркасск. В январе - феврале 1920 года конный корпус Думенко вел тяжелые бои с частями Донской армии в районе реки Маныч. По причине несогласованности действий между командованием Конно-Сводного корпуса 9-й армии и 1-й Конной армии, понесенных потерь и гибели артиллерии, красной кавалерий не удалось с ходу форсировать Маныч и довершить разгром противника.

      Гибель Б. М. Думенко и его соратников связана с убийством комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе. Составить представление о царивших в конном корпусе Думенко настроениях и обстоятельствах гибели комиссара можно из очерка члена РВС Юго-Восточного (с января 1920 года - Кавказского) фронта И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко». Впервые этот очерк был опубликован в 1923 году в брошюре И. Т. Смилги «Военные очерки». Автор отдает должное Думенко как кавалерийскому военачальнику, признает его неоспоримые военные заслуги: «Думенко является одним из довольно видных деятелей Красной Армии. В первый период его деятельности, в 18-м и начале 19-го года, у него имеются несомненные крупные заслуги в борьбе Красной Армии против Деникина. Несмотря на полное отсутствие военного образования (он был не то рядовым, не то вахмистром), Думенко имел несомненные природные способности в военном деле. Целый ряд его конных операций был удачным и победоносным. Его способности к маневру и к короткому удару признавало даже белое командование в своих донесениях. Думенко был на месте во главе небольших конных групп, примерно дивизии. Попытка поставить его во главе конного корпуса кончилась неудачей. Корпусное соединение оказалось для его способностей чрезмерным. Его последний поход от Хопра до Новочеркасска ничего интересного в смысле ведения операций большими кавалерийскими массами не представляет». По мнению Смилги, по своей «идеологии» Думенко относился к «плеяде Мироновых, Григорьевых, Махно и прочих, которые в 19-м году пытались вести борьбу и против белых, и против красных». Назвав Григорьева «разбойником чистой воды», Смилга полагал, что Думенко выказал все данные стать таким же разбойником, а из четырех названным лиц «Думенко был, бесспорно, самым глупым и неразвитым». По свидетельству И. Т. Смилги, штаб Юго-Восточного фронта «имел массу неприятностей» со стороны конного корпуса Б. М. Думенко из-за его ложных донесений, прямого неисполнения приказов, отсутствия необходимой отчетности и должного порядка в ведении корпусного хозяйства. В штабе фронта имелись сведения, что растущая слава Буденного как военачальника дей-/209/-ствовала на Думенко «разлагающе». Автор очерка отметил, что поступавшие в штаб 9-й армии, которому непосредственно подчинялся конный корпус Думенко, донесения свидетельствовали о «полном разложении штаба корпуса, о пьянстве, антисемитизме, насилиях над женщинами, убийствах и т. д. и т. п.». Мероприятия Кавказского фронта и 9-й армии по внедрению строгого порядка и дисциплины в корпусе были негативно восприняты комкором, который, по мнению Смилги, чувствовал, что партизанским нравам и привычкам наступает конец [11].

      Примеры «партизанщины» в конном корпусе Думенко приводил хорошо знавший Думенко С. М. Буденный, в 1918 - 1919 годах бывший его заместителем в различных кавалерийских частях и соединениях. В своих мемуарах он описал случай, имевший место в первых числах февраля 1920 года. Бойцы сторожевого охранения 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии ночью обнаружили раздетого, обмороженного и тяжело раненного человека, пробиравшегося к хутору Федулову. Раненого доставили в полевой штаб Конармии и доложили об этом С. М. Буденному и К. Е. Ворошилову. Им оказался коммунист Кравцов, служивший в Конармии и недавно назначенный начальником связи в конный корпус Думенко.

      По рассказу Кравцова, в корпусе Думенко тайно действовала какая-то банда: «хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче». Кравцов, едва прибыв в корпус и не успев войти в курс дела, ночью был схвачен и вместе с другими коммунистами уведен на Маныч. Убийцы долго водили жертв по льду Маныча, разыскивая прорубь, но по причине снегопада прорубь занесло, и найти ее не удалось. Тогда убийцы раздели коммунистов до нижнего белья, дали по ним залп и, сочтя всех убитыми, ушли. Кравцов получил три пулевых ранения и случайно остался жив. «Среди погибших от рук бандитов - комиссар корпуса Миколадзе», - сообщил Кравцов. Он также добавил, что штаб корпуса Думенко укомплектован бывшими офицерами, - либо бывшими пленными, либо присланными из главного штаба Красной армии, «и упорно идет слух, что Думенко намерен увести корпус к белым и только ждет для этого подходящего момента». Буденный сообщает, что было принято решение о немедленном аресте Думенко, и утром следующего дня с отрядом в 50 конармейцев с двумя пулеметными тачанками он отправился в хутор Верхне-Соленый для ареста штаба конного корпуса. Но штаб корпуса переехал в станицу Константиновскую 1-го Донского округа, и арестовать Думенко и его соратников Буденный не смог. По возвращении обратно штабом Конармии была послано донесение Реввоенсовету Кавказского фронта о предательстве в корпусе Думенко. «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле», - заключает рассказ о Думенко Буденный [12]. /210/

      После реабилитации Ф. К. Миронова в 1960 году и Б. М. Думенко в 1964 году увидели свет статьи, очерки и художественные произведения историков и литераторов об их участии в гражданской войне [13], авторы которых, по мнению С. М. Буденного, «стремятся представить их советской общественности только в розовом свете, как безупречных борцов за Советскую власть», пытаются во чтобы то ни стало «обелить и возвеличить Миронова и Думенко» [14]. Признавая, что «Думенко нельзя было отказать ни в личной храбрости, ни в знании военного дела» и отмечая его несомненные военные заслуги, С. М. Буденный вместе с тем констатировал, что Думенко, как и Миронов, многими своими действиями «выражал политические колебания и неустойчивость средних слоев крестьянства. Из-за своей политической незрелости он нередко допускал серьезные политические ошибки». Это выражалось в частом игнорировании Думенко приказов вышестоящего командования, открытом выступлении с подстрекательскими заявлениями против коммунистической партии, незаконных реквизициях, попустительстве и поощрении антисемитизма, грабежей, пьянства и насилия. По свидетельству С. М. Буденного, Б. М. Думенко не терпел присутствия в войсках комиссаров, всячески препятствовал проведению с красноармейцами партийно-политической работы, восстанавливал против военных комиссаров «политически отсталую часть бойцов».

      Автор статьи в подтверждение своих заявлений привел почерпнутые из архива Советской армии и архива Октябрьской революции выдержки из донесений армейских политработников с описаниями настроений и порядков в руководимых Б. М. Думенко кавалерийских частях. Так, исполнявший обязанности политкомиссара Сводной кавалерийской дивизии С. Питашко 29 декабря 1918 года сообщал политотделу 10-й армии, что разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были учинить расправу с политкомиссарами, но насилие было предотвращено. Политический комиссар 1-й Сводной кавалерийской дивизии В. Новицкий 14 марта 1919 года докладывал /212/ Думенко в командование дивизий она стала неузнаваемой. «Начались грабежи по всему пути следования. Причина их - начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как-то: золото, серебро и другие более ценные вещи... У начдива пять подвод, в том числе два экипажа, груженные разными вещами, конечно, реквизированными... В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов арестует и расстреляет. На заданный мной вопрос: «Желает ли он признать за политкомами те директивы, которые им даны Реввоенсоветом армии», начдив самым категорическим образом ответил, что не признает». В дальнейшем подобное поведение кавалеристов Думенко только усилилось. С. М. Буденный сообщает, что осенью 1919 года переход Сводного конного корпуса из Калача к Новочеркасску сопровождался грабежами и насилием. Особенно широкий размах они приняли при освобождении Новочеркасска в январе 1920 года. Причем Думенко не только не считал нужным бороться с этими случаями, но препятствовал арестам грабителей и сам дебоширил. О царившем в корпусе Думенко неблагополучии было хорошо известно в армии. Прибывший для наведения порядка в Новочеркасск член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, ознакомившись на месте с обстановкой сообщал: «Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки... Считаю необходимым немедленно арестовать его...».

      По свидетельству С. М. Буденного, далеко не все подчиненные Б. М. Думенко командиры принимали создавшийся в корпусе порядок. Против подобного поведения комкора и сотрудников его штаба выступали два из трех командиров бригад (М. Ф. Лысенко и Д. П. Жлоба), все бригадные комиссары, политкомы полков, начальники политического /213/ и особого отделов конного корпуса, военкомы соседних стрелковых соединений. Прибывший в январе 1920 года на должность военного комиссара корпуса В. Н. Микеладзе сообщал в реввоенсовет 9-й армии: «Положение политработников угрожающее, грозят покончить с ними». В корпусе совершались покушения на жизнь комиссаров. Относительно убийства В. Н. Микеладзе С. М. Буденный сообщает, что тот был зверски убит недалеко от штаба корпуса через восемь дней после объявления в приказе о его назначении комиссаром, причем Б. М. Думенко четыре дня не интересовался судьбой комиссара, а подозревавшийся в его убийстве красноармеец Салин бежал при загадочных обстоятельствах. Подобное поведение Б. М. Думенко и царившие в конном корпусе порядки не могли не вызывать обеспокоенность реввоенсоветов и командования 9-й армии и Кавказского фронта. Командование фронта приняло решение о снятии Б. М. Думенко с должности командующего конным корпусом, о чем Г. К. Орджоникидзе 17 февраля 1920 года сообщал В. И. Ленину [15].

      Многое из написанного С. М. Буденным о личности Б. М. Думенко и ситуации в Сводном конном корпусе находит документальное подтверждение. В очерке И. Т. Смилги «Ликвидация Думенко» приведены копии различных документов о положении дел в корпусе Думенко. Собственно, член РВС Кавказского фронта И. Т. Смилга сыграл ключевую роль в аресте Б. М. Думенко и его ближайших соратников в феврале 1920 года. Основанием для ареста этих лиц стал направленный в РВС Кавказского фронта доклад члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова от 15 февраля 1920 года о положении дел в Сводном конном корпусе. Автор доклада сообщал, что 12 января 1920 года его, А. Г. Белобородова, вызвал к прямому проводу находившийся в Новочеркасске член РВС 9-й армии Н. А. Анисимов, сообщивший, что Думенко «ведет себя вызывающе, по-махновски, под угрозой разгона местной Советской организации требует вина, не признает Реввоенсовета и т. д.». Анисимов предложил немедленно арестовать Думенко, опасаясь, что в результате промедления можно ожидать его вооруженного выступления. То же самое 11 января Анисимов сообщал в телеграмме в РВС Юго-Восточного фронта. Но усилиями частей 21-й дивизии и 1-й партизанской бригады разгул пьянства в Новочеркасске удалось прекратить и «вопрос о ликвидации Думенко утратил несколько свою остроту».

      С целью уяснения командованием Кавказского фронта общей ситуации в конном корпусе А. Г. Белобородов в своем докладе приводит характеристики ближайших соратников комкора Б. М. Думенко и освещает отношения его с подчиненными. Ближайшими сподвижниками Думенко являлись:

      «1. Начоперод Блехерт - бывший офицер, месяца 3-4 тому назад командированный из Москвы. По отзывам всех встречавшихся и знаю-/214/-щих его, личность чрезвычайно подозрительная. По своему умственному развитию стоит выше остальных лиц, окружающих Думенко, и имеет на него безусловное влияние. Блехерта называют вдохновителем всех безобразий и преступлений, творимых штабом корпуса.

      2. Шевкоплясов, бывший начдив-37, посланный 10-й армией на должность комбрига пешей, которую хотел формировать Думенко. Личность малозаметная вообще, но в компании Думенко играет роль выполнителя всех затей Думенко.

      3. Колпаков, состоящий для поручений при комкоре. Грубый и нахальный тип, играющий одинаковую с Шевкоплясовым роль. При приезде т. Микеладзе Колпаков вел себя вызывающе и оскорбил т. Микеладзе (рапорт т. Микеладзе, найденный в бумагах т. Анисимова (Н. А. Анисимов (1892 - 1920), с июля 1919 г. по январь 1920 г. член РВС 9-й армии Юго-Восточного фронта, 24 января 1920 года умер от тифа - авт.), в копии прилагаю. Лист 10).

      4. Наштаб Абрамов. Очень острожный человек, работающий давно в Красной армии, известен некоторым строевым начальникам наших дивизий, характеризующим его как человека надежного. Личность по всем данным слабовольная и подпавшая под влияние остальных.

      5. Носов, комендант штакора. По всем отзывам явно преступный тип: Носова называют виновником покушения на комиссара связи т. Захарова. Носов вел двуличную политику, называя себя коммунистом, пользовался доверием т. Анисимова и, очевидно, передавал Думенко все, что узнавал от т. Анисимова. Весь корпус называет его организатором убийства т. Микеладзе».

      «Вся эта компания во главе с Думенко снискала себе общую ненависть всех политработников корпуса и лучшей части командного состава » - резюмировал А. Г. Белобородов. Отношения между комкором Думенко и командирами 1-й (Д. П. Жлоба) и 3-й (М. Ф. Лысенко) бригад автор доклада назвал натянутыми. После убийства Микеладзе Жлоба заявил, что готов арестовать весь штаб конного корпуса, если получит соответствующее предписание Реввоенсовета, такую же готовность изъявил Лысенко. А. Г. Белобородов сообщал, что штаб конного корпуса не скрывал своего резко негативного отношения к Советской власти. Начальник снабжения корпуса Лебедев передавал, что Думенко вопрошал его: «Неужели ты до сих пор не убедился, что Советская власть - это сволочь?», тому же Лебедеву он говорил, что «За мою голову Деникин дает миллион, а если я перейду к нему, то он даст мне десять миллионов». В заключение доклада А. Г. Белобородов констатировал: «Штаб корпуса является очагом антисемитской агитации в частях корпуса. Ругать жидов и комиссаров и демонстрировать пренебрежение к Советской власти является самым излюбленным занятием штабных». По этой причине он считал совершенно недопустимым /215/ оставлять безнаказанным убийство В. Н. Микеладзе и другие преступления комкора и штаба конного корпуса [16].

      К докладу А. Г. Белобородова в качестве приложений были представлены заключение чрезвычайной следственной комиссии от 10 февраля 1920 года с результатами расследования обстоятельств гибели комиссара В. Н. Микеладзе, копия доклада В. Н. Микеладзе члену РВС 9-й армии Н. А. Анисимову и копия заявления политического комиссара 2-й Горской кавалерийской бригады Пескарева в политотдел конного корпуса.

      Недатированное заявление Пескарева, судя по контексту и содержанию, было написано в декабре 1919 или январе 1920 года. Его автор сообщал, что он три месяца находился во 2-й Горской кавбригаде, жил вместе с полевым штабом бригады и во время частых посещений штаба Думенко, Абрамовым и Блехертом вел с ними беседы на политические темы и очень хорошо уяснил себе «политические физиономии» как сотрудников штаба бригады, так и полевого штаба конного корпуса. По мнению Пескарева, все они, за исключением очень осторожного в выражениях Абрамова, «ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты». Думенко и Блехерт заявляли, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, и что в скором времени «народится» новая партия, под которой они понимали себя, которая «будет бить и Деникина и коммунистов». Пескарев со ссылкой на начальника снабжения 2-й бригады корпуса Кравченко привел следующий эпизод реакции комкора на выговор за неисполнение последним приказа командования Юго-Восточного фронта: Б. М. Думенко сорвал с себя орден Красного Знамени и с ругательством бросил его в угол, сказав при этом: «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». «Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров - вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать», - констатировал Пескарев. Он сообщал, что во время стоянки в слободе Дегтево Донской области в плен были взяты две сестры милосердия противника, которых, со слов бывшего командира взвода ординарцев конного корпуса Жорникова, всю ночь насиловала компания Думенко, и которые на следующее утро были расстреляны. Собственно, Жорников был изгнан из корпуса за то, что не смог «угодить их развратным требованиям». Он сообщил, что в упомянутой слободе соратники Думенко искали спрятавшуюся пятнадцатилетнуюю дочь квартирной хозяйки «с целью насилия», но, не найдя ее, изнасиловали молодую женщину - сестру хозяйки [17].

      О царивших в штабе конного корпуса порядках сообщал в середине января 1920 года в РВС 9-й армии и В. Н. Микеладзе. Назначенный политотделом Юго-Восточного фронта и утвержденный политотделом /216/ 9-й армии комиссаром конного корпуса, он прибыл 10 января 1920 года в штаб корпуса и первое, что он увидел, были «две намалеванные кокотки». На вопросы Микеладзе к сотрудникам штаба о местонахождении Думенко, начальника политотдела корпуса Ананьина и просьбу о предоставлении ему ординарца был получен ответ «в самой грубой форме»: ему толком не ответили, ординарца не дали сославшись на их отсутствие, и вообще предложили убраться из штаба. Замечание комиссара об отсутствии при штабе корпуса ординарцев вывело из себя Колпакова, и между ним и Микеладзе произошел примечательный диалог:

      - Колпаков сорвался на крик: «Прошу не указывать! Мы сами знаем, что делаем!»,

      - Микеладзе: «Виноват, но я имею право указывать вам не только как комиссар, но и как коммунист».

      - Колпаков: «Пошел вон отсюда, сволочь!»

      - Микеладзе сообщает, что пытался сохранить хладнокровие: «Послушайте, не забывайте, что кричите на представителя Советской власти».

      - Колпаков: «Наплевать мне на Советскую власть». Присутствовавший при разговоре другой сотрудник штаба крикнул: «Мы не боимся, у нас танки».

      В. Н. Микеладзе ничего не оставалось, как уйти из штаба корпуса. На следующий день начальник политотдела Ананьин сообщил комиссару, что Думенко приказал своим людям «снять с меня “котелок” (т. е. голову), если я вновь приду в штаб». Комиссар не отреагировал на угрозу и вместе с Ананьиным 12 января явился в штаб, но не был принят Думенко, 13 января Микеладзе ответили, что комкора нет. «Не делая никакого вывода, ибо все вполне ясно, довожу это до вашего сведения», - заключал свой доклад комиссар [18].

      А. Г. Белобородов в своем докладе отметил, что комиссару не сразу, но все-таки удалось встретиться с командиром корпуса. Так, 16 января Микеладзе сообщил, что Думенко не допускает его к исполнению своих обязанностей, на что Белобородов предложил комиссару решительно потребовать от комкора допущения комиссара к работе. Вместе с тем, Белобородов отдал директиву всем политработникам корпуса быть наготове и при первом же попытке выступления против власти или открытия фронта противнику «перестрелять, жертвуя собой, всех главарей и зачинщиков». Из разговора с Микеладзе 24 января Белобородов выяснил, что комиссару удалось добиться встречи с Думенко и приступить к работе. Автор доклада привел слова Микеладзе: «Удалось несколько раз серьезно переговорить с комкором. Идет навстречу некоторым моим предложениям, дает на подпись все приказы». Однако Белобородов расценил это лишь как ловкий ход для усыпления бдительности комиссара, чтобы потом можно было его легче «убрать» [19]. /217/

      2 февраля 1920 года комиссар 2-го Сводного конного корпуса 9-й армии Кавказского фронта В. Н. Микеладзе был убит. 4 февраля на основании приказа по войскам 9-й армии № 40/а за подписью командарма-9 А. Степина, члена РВС А. Белобородова и начштаба-9 Алексеева была создана чрезвычайная следственная комиссия в составе политкомиссара 21-й дивизии А. Лиде (председатель), политкомиссара 2-й Горской кавбригады конного корпуса Пескарева, начальника политотдела 36-й дивизии Злауготниса и начальника особого отдела конного корпуса Карташева. Комиссия была наделена широкими правами в организации расследования совершенного убийства: производить допросы всех без исключения лиц, показания которых могли быть важны для дела; проводить обыски, выемки и изучение необходимых документов; арестовывать в интересах следствия необходимых лиц. Приказ давал право комиссии в зависимости от результатов следствия арестовать и направить в штаб армии со следственным материалом непосредственных виновников убийства, а также пособников, подстрекателей и укрывателей для предания их суду [20].

      Уже 10 февраля 1920 года чрезвычайная следственная комиссия представила в РВС 9-й армии заключение об обстоятельствах убийства комиссара В.Н. Микеладзе и предполагаемом убийце. Комиссия установила, что 2 февраля комиссар вместе с полевым штабом конного корпуса прибыл в хутор Манычско-Балабинский. Из штаба корпуса комиссар с личным ординарцем намеревался ехать на сменных лошадях к комбригу-1 Жлобе. Но в штабе корпуса Микеладзе предоставили только одну лошадь, по этой причине ординарец комиссара остался в штабе корпуса дожидаться его возвращения. Следствие установило, что вместе с Микеладзе отправился ординарец штаба корпуса. «Отъехав версты полторы от хут. Манычско-Балабинский по направлению в хут. Солоный (Соленый - авт.), сопровождавший товарища Микеладзе ординарец в балке произвел из браунинга выстрел в голову едущему вместе с ним военкому Микеладзе. ... После преступного выстрела сопровождавший военкома ординарец докончил его жизнь, нанеся собственной Микеладзе шашкой три удара по голове». Комиссия на основании свидетельских показаний пыталась установить личность сопровождавшего Микеладзе лица, который оказался убийцей. Свидетели из полевого штаба конного корпуса во главе с Думенко «отделываются полным незнанием» того, как и с кем поехал Микеладзе, но «определенно отрицают», что его сопровождал ординарец штаба корпуса. По свидетельству же личного ординарца корпусного комиссара Фоменко, Микеладзе в роковой для себя путь отправился именно со штабным ординарцем. Утром 3 февраля Фоменко справлялся в штабе корпуса, не вернулся ли Микеладзе, но получил ответ лично от Думенко, что /218/ военком и посланный с ним ординарец еще не вернулись. Красноармейцы Сухоруков и Коваленко подтвердили, что Микеладзе выехал из штаба корпуса вдвоем с ординарцем на лошади темной масти.

      Показания второй группы свидетелей (ординарец Фоменко, красноармейцы Сухоруков и Коваленко) следственная комиссия посчитала наиболее правдоподобными, основательно полагая невозможным, чтобы никто из сотрудников штаба корпуса не знал и не поинтересовался, как и с кем выехал комиссар Микеладзе, имевший при себе срочный оперативный приказ. Ответ командира корпуса ординарцу Фоменко «определенно и ясно» говорил о том, что Думенко и его штаб не только знали это, но и сами отправили с Микеладзе штабного ординарца. Комиссия полагала, что штаб корпуса сознательно скрывал убийцу, и предлагала искать его и его подстрекателей в штабе корпуса. Собранный комиссией материал о политических настроениях в конном корпусе зафиксировал, что Думенко и его штаб вели борьбу против большевиков и комиссаров и старались путем «гнусной клеветы и грубой демагогии» скомпрометировать их перед красноармейской массой. Комиссия пришла к однозначному выводу: «Комкор Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю и поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу». На основании всего сказанного чрезвычайная следственная комиссия определила, что убийцей комиссара Микеладзе был неизвестный ординарец штаба конного корпуса, а его подстрекателями и прямыми укрывателями являлись комкор Думенко и его штаб, которых предлагалось немедленно арестовать [21].

      Получив от члена РВС 9-й армии А. Г. Белобородова упоминавшийся доклад о положении дел в конном корпусе Думенко в связи с убийством Микеладзе, И. Т. Смилга 18 февраля 1920 года отдал приказ о его аресте, поручив это дело РВС 9-й армии. Приказ требовал «в случае неповиновения и отказа сдаться добровольно, применить вооруженную силу и смести виновников с лица земли». Штаб конного корпуса был арестован командиром 1-й бригады Д. П. Жлобой без единого выстрела [22]. Думенко и сотрудники его штаба были арестованы в ночь с 23 на 24 февраля 1920 года. Командиром конного корпуса был назначен Жлоба, начальником штаба Качалов.

      Началось следствие с допросами обвиняемых и показаниями свидетелей. Одним из первых историков проанализировал судебный процесс над Б. М. Думенко и его соратниками В. Д. Поликарпов. В ответ на письмо С. М. Буденного, опубликованное в феврале 1970 года в /219/ журнале «Вопросы истории КПСС», он подготовил ответное письмо с возражениями маршалу. Датированное 30 марта 1970 года письмо В. Д. Поликарпова сразу опубликовано не было по причинам политико-идеологической конъюнктуры. Как выяснил автор письма, его не «рекомендовали » печатать по указанию K. И. Брежнева, причем генсек лично ознакомился с письмом С. М. Буденного и дал указание напечатать его. У генсека появились серьезные возражения против публикации ответа В. Д. Поликарпова, он заявил: «Кому интересно знать те неточности или ошибки, которые допустил маршал? - поставил он вопрос. - Двум-трем историкам, которые роются в архивах. А массовый читатель прочитал мемуары Буденного, нашел там много интересного, политически правильного, и он получил идейную, патриотическую зарядку. Зачем же его теперь сбивать с толку? От этого будет только вред нашему делу. И потом: вы не подумали, какую эта ваша статья нанесет травму Семену Михайловичу: его возраст, здоровье, заслуги перед Родиной должны удержать и нас и вас от этого. Вот почему ее и не стали печатать» [23]. Ответ В. Д. Поликарпова на письмо С. М. Буденного увидел свет на страницах журнала «Дон» только спустя 18 лет, в ноябре 1988 года, в год, когда на Дону широко отмечалось 100-летие со дня рождения Б. М. Думенко в условиях оживления общественно-политической атмосферы и пересмотра многих стереотипов. Письмо В. Д. Поликарпова было опубликовано с предисловием известного донского историка, доктора исторических наук, профессора Ростовского государственного университета А. И. Козлова [24].

      В. Д. Поликарпов изучил материалы судебно-следственного дела Думенко и его соратников. Он, в частности, разобрал вопрос с пресловутыми «черными тучами», о которых упоминал в своем письме С. М. Буденный, подчеркивая, что под этими словами Думенко подразумевал политработников и коммунистов. Подробности этого разговора командарм 1-й Конной собственноручно изложил 29 марта 1920 года по предложению следователя военного трибунала Кавказского фронта Тегелешкина. В.Д. Поликарпов установил, что Думенко действительно говорил с Буденным о «черных тучах», под которыми подразумевал недобитого противника, и именно так его первоначально понял Буденный. Из показаний членов РВС 1-й Конной К. Е. Ворошилова и Е. А. Щаденко явствует, что они слова Думенко истолковали как готовность комкора выступить против власти и склонить к этому Буденного. Расценив именно так слова о «черных тучах», они оба «старались навести на мысль» Буденного о готовности Думенко к мятежу против власти. После ареста Думенко и Буденный фразу о «черных тучах» истолковывал именно в таком контексте. По мнению В. Д. Поликарпова, в вынесении приговора Думенко показания Буденного, Ворошилова и Щаденко /220/ сыграли немалую роль. Обвинение представляли член РВС 9-й армии А. Г. Белобородов и заместитель председателя РВТ Кавказского фронта Колбановский. На стороне защиты выступал по собственной инициативе бывший член РВС 10-й армии, председатель Донисполкома и член ВЦИК А. А. Знаменский, знавший Думенко по совместной службе в 10-й армии. Защиту Думенко и его соратников осуществляли адвокаты Бышевский и Шик [25].

      В чем обвиняли Думенко и его соратников? Обвинение насчитывало десяток пунктов. В приговоре трибунала Думенко и его соратники обвинялись в проведении юдофобской и антисоветской политики, в том, что они ругали «центральную советскую власть» и называли руководителей красной армии «жидами», не признавали комиссаров и противодействовали политической работе в корпусе, стремились подорвать авторитет комиссаров и советской власти среди бойцов корпуса. Не проводили решительно положения о регулярной Красной армии, но напротив своими действиями поддерживали и развивали «дух партизанщины». Не всегда точно и беспрекословно исполняли приказы командования, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, «пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных», что в итоге «выродилось в определенный бандитизм» разъедавший военную мощь конного корпуса. Препятствовали работе реввоентрибунала и особого отдела конного корпуса. «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности». Наконец, подсудимые организовали убийство военного комиссара конного корпуса В. Н. Микеладзе [26]. Каждое из этих обвинений было достаточно серьезным и требовало основательной доказательной базы, так как могло грозить подсудимым самым суровым наказанием.

      Рассмотрение этого резонансного дела в РВТ Кавказского фронта велось предвзято и неквалифицированно. Его результат был предрешен заранее, и приговор мог быть только обвинительным и суровым. Все обвинение строилось исключительно на материалах предварительного следствия, которые требовали дополнительного анализа, невозможного при отсутствии свидетелей в суде. В основу обвинения были положены показания Буденного, Ворошилова, Щаденко, политработников корпуса и других свидетелей, не скрывавших своего враждебного отношения к подсудимым. Обвинитель Колбановский прямо заявил: «Мне не нужны никакие свидетели, ибо политкомы, Буденный дали показания, собственноручно написанные, и если Ворошилов написал что-либо, то отвечает за свои слова» [27]. Следствию не удалось опросить этих свидетелей, более того, руководство РВТ республики /221/ требовало ускорить следствие. Так, 28 марта 1920 года председатель РВТ Кавказского фронта Зорин телеграфировал в РВТ республики, что необходимо вновь допросить Буденного, Жлобу и ряд политработников, на что заместитель председателя РВТ республики дал указание Зорину «не увлекаться слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств и преступлений. Если существенные черты выяснены - закончить следствие, ибо дело имеет высоко общественное значение; со временем это теряется». 3 апреля Зорин телеграфировал Жлобе просьбу направить для допроса только тех лиц, которые могут дать сведения «о противосоветской деятельности Думенко и его штаба» [28]. Председателем
      выездной сессии РВТ республики, направленной для суда над Думенко и его соратниками, являлся Розенберг.

      Сторона защиты находилась в очевидно не равных условиях. Адвокаты в своих речах отмечали искусственный характер процесса, надуманность выдвигаемых обвинений, требовали вызова в суд и допроса свидетелей. Адвокат Бышевский констатировал: «...Процесс протекает исключительно в тяжелых условиях. Живых свидетелей нет. Никто не явился. Нет Буденного, нет Ворошилова, нет Жлобы. Перед нами мертвый материал: письменные свидетельские показания». На просьбу Знаменского о вызове свидетелей в суд Розенберг заявил: «Суд постановляет продолжать дело без свидетелей». Бышевский в ходе заседания признавал, что следствие по делу было неполным и недостаточным, а при такой торопливости проведения следствия нельзя было ожидать раскрытия существа дела. Тактика защиты была выстроена на последовательном опровержении выдвигаемых обвинений, указании на отсутствие сколько-нибудь серьезной доказательной базы, требовании рассмотрения фактов, собранных в ходе следствия. Знаменский требовал от обвинения оперировать конкретными фактами: «Для того, чтобы бросить такие обвинения человеку, нужно иметь более конкретные данные, нужно свои слова закрепить какими-нибудь фактами. И вот, не имея фактических данных, не имея прямых доказательств, обвинитель строит свои выводы на каких-то предположениях». Сторона обвинения, игнорируя это требование, рассуждала общими фразами о значении борьбы с контрреволюцией, партизанщиной и необходимости укрепления дисциплины в условиях продолжавшейся гражданской войны, настаивала на якобы имевшемся в конном корпусе развале [29].

      Подсудимые и адвокаты доказывали несостоятельность и надуманность предъявляемых обвинений. В частности, касательно обвинения в юдофобии Думенко заявлял: «Я никакой антисемитской пропаганды не вел, никакой агитации антикоммунистической в моих частях не было, и нигде я не участвовал ни в какой пропаганде против жидов и т.д. Если лично ругал жидов, ругал коммунистов, то до сего времени не /222/ знал, что это - государственное преступление... Когда сбросили Николая, то говорили, что каждый может говорить то, что он хочет...». Думенко отрицал, что называл Троцкого «жидом». На вопрос Зорина: «Не говорили ли вы, что жиды засели в тылу и пишут приказы?», Думенко возразил: «Я этого не говорил. Когда мне на митинге был задан вопрос, почему с нами нет евреев, я сказал, что они не способны служить в коннице». А. В. Крушельницкий отметил любопытный факт: защитниками подсудимых выступали приглашенные Знаменским присяжные поверенные Исай Израилевич Шик и Иосиф Иосифович Бышевский, которые, будучи профессионалами, оспаривали обвинение в антисемитизме. «Если подсудимые ругали коммунистов, называли евреев жидами и разделяли кавалерийский предрассудок, что еврей не способен сидеть на коне и должен служить в пехоте, то все это - не государственное преступление...» - заявлял Шик. Бышевский поддержал коллегу: «Говорят, что Думенко антисемит и вел юдофобскую пропаганду в своем корпусе, и фактов не представляют. Где этому обвинению доказательства? Он бранился, правда, обидными для национального самолюбия словами, но в слова эти никогда не вкладывал человеконенавистнического и погромного смысла. Где на его пути победного шествия были погромы? Да не ему ли и созданной им коннице суд обязан тем, что теперь спокойно в Ростове судит его, Думенко, и его штаб?» [30].

      Судебные слушания по делу Думенко и членов его штаба проходили в Ростове 5-6 мая 1920 года, и выездная сессия РВТ под председательством Розенберга вынесла ожидаемо суровый приговор: Б. М. Думенко, М. Н. Абрамов, И. Ф. Блехерт, М. Г. Колпаков были приговорены к расстрелу. 11 мая приговор был приведен в исполнение, тела расстрелянных были тайно погребены в общей могиле на территории старого кладбища Ростова-на-Дону [31].

      В материалах о реабилитации Думенко и его соратников отмечено, что свидетельские показания в ходе судебного заседания не проверялись, хотя именно они были положены в обоснование приговора, и что обвинения против осужденных носили «характер общий и фактами не подтвердились». При реабилитации на основании изучения материалов судебного дела и дополнительных материалов, привлеченных при проверке дела, было установлено, что уголовное дело против Думенко и сотрудников штаба конного корпуса возникло «в результате интриг на почве антагонизма» между Думенко и частью политработников корпуса, а именно бывшим политкомом корпуса Ананьиным, военкомом бригады Пискаревым и другими, а также с командирами бригад Жлобой и Лысенко, распространявшими клеветническую порочащую информацию о Думенко и выступавшими на предварительном следствии в качестве основных свидетелей. Причину этого конфликта Думенко /223/ объяснял тем, что он требовал от политработников быть на позициях, а не находиться в тылу. При рассмотрении материалов дела в 1960-х годах не было установлено ни одного факта удаления из корпуса кого-либо из политработников. Отсутствовали факты пьянства Думенко, сам же он на суде заявил что непьющий. К делу были приобщены материалы о незаконных действиях отдельных командиров корпуса по отношению к населению (Колпаков ударил плетью председателя сельского ревкома за сокрытие подвод, Носов и Ямковой насильно изымали вещи у населения, проводили незаконные реквизиции и т.д.), но эти факты, по мнению военной прокуратуры, не давали оснований для сделанного судом заключения, так как из материалов дела следовало, что Думенко «проводил борьбу с бесчинствами по отношению к населению». Несостоятельным оказалось обвинение Думенко и в том, что он препятствовал работе реввоентрибунала и особого отдела, доказательств этого обвинения в деле нет. Трибунал не принял во внимание допрошенных по ходатайству защиты в качестве свидетелей начальника политотдела фронта Балашова и военкома путей сообщений Клеменкова, показания которых опровергали собранные следствием материалы о враждебном отношении Думенко к политработникам и «зажиме» политработы в конном корпусе. Рассмотрев материалы уголовного дела и дополнительной проверки, Военная коллегия Верховного суда СССР признала протест Генерального прокурора СССР правильным и обоснованным. «В деле отсутствуют объективные доказательства вины Думенко и других осужденных в заговоре против Советской власти и совершения других преступлений», - констатировалось в заключении Военной коллегии. На заседании 27 августа 1964 года Военная коллегия Верховного суда СССР приняла определение ЖЗН-0667/64, которым постановила отменить приговор выездной сессии РВТ республики от 5-6 мая 1920 года в отношении Б. М. Думенко и других осужденных за отсутствием состава преступления [32].

      Не подлежит сомнению, что судебный процесс над Думенко и его соратниками проходил с очевидными вопиющими нарушениями процессуальных норм на этапе следствия и судебного разбирательства. Суровый приговор трибунала был предопределен, принимая во внимание, что обвинение было построено на свидетельских показаниях недоброжелателей Думенко, следствие велось очень поверхностно, а выездная сессия РВТ была настроена откровенно предвзято к подсудимым и очевидно не пыталась установить истину. В. Д. Поликарпов еще в 1970 году задавался вопросом: как же получилось, что Думенко и сотрудники его штаба были приговорены к расстрелу? Он полагал, что тогда произошла судебная ошибка, случившаяся в тяжелых условиях гражданской войны, в период, когда советское судопроизводство пе-/224/-реживало стадию формированию и становления. Он утверждал, что в деле Думенко явственно проявилась линия сторонников «левых загибов», позицию которых в ноябре 1918 года сформулировал заместитель председателя ВЧК М. Я. Лацис. Он адресовал чекистам известное высказывание о ненужности поиска улик при рассмотрении дел о восстаниях против советской власти и необходимости выяснения классовой принадлежности обвиняемого, его происхождения, образования и профессии. Именно эти позиции должны были решать его судьбу. Якобы «левые» навязывали такую линию поведения советским карательным органам, что и нашло свое выражение в суде над Думенко и его соратниками [33].

      Думается, что в ситуации с Думенко дело вовсе не в происках «левых», а в том, что его «ликвидации» хотели многие недоброжелатели. Так, своего рода общим местом в публикациях о Думенко стал тезис о том, что снятия его с должности командира корпуса и предания суду добивался нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, который болезненно отреагировал на слова комкора о «жидах» в руководстве Красной армией и советском правительстве. Но документальных доказательств этого пока не обнаружено, во всяком случае, не опубликовано. Косвенным свидетельством причастности Троцкого к аресту Думенко и сотрудников его штаба может являться представление РВС 9-й армии А. Г. Белобородова к ордену Красного Знамени за операцию по аресту комкора. Представление содержит любопытный фрагмент об обстоятельствах ареста Думенко: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно для республики, тов. Троцкий не решался на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляло тени сомнения в контрреволюционной организации в штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в конкорпус, где и производит арест всего штакора во главе с Думенко. При аресте штакора тов. Белобородовым было проявлено много личной храбрости и неустрашимости» [34]. Этот документ был опубликован Г. Губановым еще в 1988 году, но до сего времени не получил должного осмысления. Версия о причастности Троцкого, отличавшегося очень не простым характером и решившим наказать строптивого комкора за его нелестные высказывания, которые «доброхоты» могли донести до наркомвоенмора еще и в превратно истолкованном виде, не лишена некоторых оснований, но настоятельно требует детального непредвзятого исследования.

      Впрочем, у Думенко хватало недоброжелателей и без Троцкого. Его смещения с должности комкора жаждал Белобородов. Собственно, именно на основании доклада Белобородова Смилга принял роковое /225/ для Думенко решение о его аресте по подозрению в убийстве Микеладзе. Сам же Смилга откровенно писал впоследствии о своем желании «ликвидировать» Думенко, что ему в итоге и удалось. Смещения Думенко желали некоторые политработники и сотрудники особого отдела конного корпуса, командиры бригад Жлоба и Лысенко, давшие против комкора и сотрудников его штаба порочащие показания. О конфликте комкора с ними прямо сказано в определении о реабилитации Думенко и его соратников. Жлоба в итоге получил должность командира конного корпуса, о чем давно помышлял.

      Внесли свою лепту в исход суда над Думенко упоминавшиеся показания Буденного, Ворошилова и Щаденко о «черных тучах», интерпретированные в нужном для следствия смысле. Насколько они были определяющими в решении суда и как повлияли на приговор, сказать сложно, но эта фраза и ее смысл муссировались в ходе судебных слушаний. Любопытно, что К. Е. Ворошилов в газетной статье, посвященной 50-летию Первой Конной армии, среди прочих командующих не конармейскими кавалерийскими частями периода Гражданской войны, упомянул имена Ф. К. Миронова и Б. М. Думенко [35]. По свидетельству В. Д. Поликарпова, в связи с упоминанием в статье Миронова и Думенко маршал говорил сотруднику «Известий»: «Нам нужно очистить совесть» [36]. Значит, ему было о чем подумать на исходе жизни? Номер газеты со статьей Ворошилова вышел в свет 19 ноября 1969 года, а 2 декабря маршал скончался. А маршал С. М. Буденный, судя по тексту первого тома его мемуаров и упоминавшемуся письму 1970 года, не изменил своего резко отрицательного отношения к Миронову и Думенко до самой смерти в 1973 году...

      Представляется, что отстранение Думенко от должности, его арест вместе со всем штабом, суд и расстрел подсудимых стали возможны в результате совместных усилий многих недоброжелателей комкора на разных уровнях власти: от корпусных подчиненных Думенко до наркома по военным и морским делам. Но если роль Троцкого в деле Думенко до конца не выяснена, хотя и подразумевается, то непосредственное участие остальных в судьбе Думенко и его соратников очевидно. Едва ли Троцкий ничего не знал о заключении и судебном процессе над Думенко, с конца февраля по 11 мая 1920 года находившимся в ростовской тюрьме. По разным причинам Думенко оказался неугоден очень многим, суд над ним и его расстрел вместе с подчиненными вполне устроили его недоброжелателей.

      Бориса Думенко и его соратников реабилитировали в 1964 году по причине отсутствия «состава преступления», Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых невиновными. Но возникает вопрос: кто же все-таки убил комиссара Микеладзе поздним вече-/226/-ром 2 февраля 1920 года в непосредственной близости от полевого штаба конного корпуса Думенко? Личность убийцы сто лет назад не установили и самого его не нашли, хотя были разные подозрения. И вывод чрезвычайной следственной комиссии о невозможности «незнания» в штабе, как и с кем едет Микеладзе с оперативным приказом, так и остался без объяснения. Нет никаких оснований ставить под сомнение цитировавшийся выше рапорт Микеладзе с живописным описанием его появления в штабе конного корпуса и беседы с Колпаковым. Рапорт был написан в середине января 1920 года, за 2 недели до убийства комиссара. В нем Микеладзе сообщает, что Думенко приказал своим подчиненным лишить комиссара головы при его появлении в штабе. Правда, Микеладзе при этом ссылается на начальника политотдела корпуса Ананьина, с которым у комкора были очень натянутые отношения. Следствие установило, что после выстрела в Микеладзе его добивали ударами шашки по голове. Снимали «котелок», как приказывал Думенко? И кто мог поехать из полевого штаба конного корпуса с комиссаром в расположенную неподалеку бригаду Жлобы? Почему для личного ординарца комиссара не нашлось лошади, тогда как сопровождавший Микеладзе поехал с ним верхом? Ординарец комиссара Фоменко в своих показаниях сообщил, что с ним отправился штабной ординарец, которого потом так и не смогли найти. Или не захотели найти?

      При реабилитации Думенко и его соратников в 1964 году отмечалось, что многие инкриминируемые им факты на суде не были доказаны, а значит, следствие провело свою работу очень поверхностно. Но это вовсе не означает, что ничего этого не было. Представляется, что корпус Думенко вряд ли мог служить образцом строгой армейской дисциплины и неукоснительного соблюдения армейских уставов. Да и могло ли быть иначе в соединении, костяк которого составляли бывшие партизанские отряды иногородних крестьян и казаков образца 1918 года? В корпусе, скорее всего, имели место и резкое неприятие политработников, коммунистов и особистов, и нарушения армейской дисциплины, и неисполнения приказов вышестоящего командования, и незаконные реквизиции, и пьянство, и насилие над населением, и проявление антисемитизма, т.е. та самая «партизанщина», которая, конечно, не могла быть терпима в регулярной армии. Едва ли нужно идеализировать конников Думенко и изображать их святыми. Однако все это нисколько не мешало коннице Думенко эффективно бить белогвардейские части и соединения, освобождать населенные пункты и получать заслуженные высокие награды от советской власти. Известны телеграммы В. И. Ленина и командования Красной армии 1918 - 1919 годов, адресованные возглавлявшимся Думенко частям. Что же касается проявлений «партизанщины» и «бандитизма», то тем же самым сильно грешила 1-я Конная армия, - ничуть не в меньшей, если не в большей степени. /227/ За конным корпусом Думенко, во всяком случае, не отмечены кровавые еврейские погромы и полное разложение, чем прославилась на польском фронте осенью 1920 года Конармия [37].

      И обстановка в штабе конного корпуса Думенко вполне могла быть такой, как ее изобразили в своих рапортах командованию Микеладзе и Белобородов. Чувствовавший себя безраздельным хозяином в корпусе Думенко мог позволить себе командовать и действовать по своему усмотрению, а сидевшие в тылу комиссары, политработники и особисты являлись для него попросту бездельниками, место которых на фронте, а не в штабе. Если это допущение верно, то тогда можно предположить, что кто-либо из близкого окружения Думенко, зная его отношение к комиссарам, действительно мог убить Микеладзе неподалеку от полевого штаба корпуса. Например, ординарец или красноармеец, которые едва ли были расположены к комиссарам и коммунистам, - если допустить, что в корпусе действительно существовал дух «партизанщины». Вряд ли Думенко лично отдавал подобный приказ, это мог сделать кто-либо из его ближайшего окружения, да и кто-либо из штабных ординарцев, услышав слова командира, по собственной инициативе мог убить комиссара. Но это все только предположение автора, едва ли по прошествии ста лет можно установить личность убийцы комиссара Микеладзе. Справедливости ради необходимо отметить, что в определении ВК ВС СССР о реабилитации Думенко и его соратников указано, что прибывший 10 января 1920 года в корпус Микеладзе «установил с комкором Думенко деловой и политический контакт» и поддерживал его намерение провести организационные мероприятия в отношении некоторой части «непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса» [38], т. е. Думенко попросту собирался удалить таковых из корпуса, и встретил в этом поддержку комиссара. Надо полагать, между комкором и комиссаром начали выстраиваться рабочие отношения, но гибель Микеладзе прекратила их. Обстоятельства гибели Думенко, связанные с убийством комиссара Микеладзе, нуждаются в дальнейшем обстоятельном объективном исследовании на основе изучении материалов судебно-следственного дела 1920 года.

      Для полноты представления о личности Думенко нельзя не упомянуть еще два свидетельства о нем. При аресте Думенко циркулировали слухи, что ему вменялось в вину желание перейти со всем корпусом на сторону генерала А. И. Деникина. Любопытные сведения об этом содержатся в воспоминаниях белогвардейского офицера И. Г. Савченко, который привел беседу двух красноармейских командиров о процессе над Думенко и свидетельства о намерении комкора соединиться с белыми частями [39]. Едва ли такое намерение могло возникнуть у успешно громившего белогвардейские части Думенко. Однако подобный слух /228/ мог отражать пожелания белых офицеров иметь такого командира в своей армии.

      После публикации в начале 1965 года документальной повести Ю. В. Трифонова «Отблеск костра» ее автору приходили критические письма тех, кто был не согласен с оценкой деятельности В. А. Трифонова в период Гражданской войны. Письма содержали обвинения В. А. Трифонова в троцкизме, его прямой причастности к «делу» Б. М. Думенко. В частности, генерал Б. К. Колчигин выступил против оценки Миронова и Думенко в повести и прямо заявил: «Очевидно, что и Думенко восстал бы вместе с Маслаком (Г. С. Маслаков - авт.). Печально, что реабилитаторы спутали эпохи, ибо мимоходом установили неправосудие в эпохе Советской славы времен В. И. Ленина. Это большая травма для советского воспитания...» [40]. Представляется, что данное утверждение не являлось небезосновательным и откровенно надуманным. Начальника дивизии Бориса Думенко и командира полка Григория Маслакова, действительно поднявшего вооруженный мятеж в 1-й Конной армии в феврале 1921 года, связывали месяцы совместной службы в 1918 — 1919 годах. Два царских вахмистра Первой мировой войны, отличавшиеся крутым нравом, лихие бесстрашные рубаки, они пользовались заслуженным авторитетом у своих бойцов, и хотя оба вступили в РКП(б), не считали нужным скрывать своего резко отрицательного отношения к находившимся по большей части в тылу политработникам. Арест и расстрел Думенко тяжело переживались Маслаковым и стали одной из причин его мятежа. В этой связи можно только предполагать, как бы повел себя комкор Думенко, проживи он хотя бы год и наблюдая последствия политики «военного коммунизма» для жителей донских волостей и станиц. Участвовал бы Думенко в подавлении мятежа Маслакова или поддержал бы его вооруженное выступление? Об этом можно строить догадки, но очевидно, что он вряд ли бы остался безучастным наблюдателем происходивших на Дону в 1921 году событий.

      Изучив вопрос о личности и судьбе Б. М. Думенко, можно заключить, что в общественном сознании сложилось определенное стереотипное восприятие командира Сводного конного корпуса как трагической фигуры, павшей жертвой интриг недоброжелателей и посмертно реабилитированной. Красный комкор стал героем нескольких различных публикаций историков (Т. А. Иллерицкая, С. Ф. Найда, В. Д. Поликарпов, И. И. Дедов), писателей (Ю. В. Трифонов, В. В. Карпенко, О. Михайлов, П. Д. Назаренко), журналистов (Г. Губанов), документалистов (Ю. Г. Калугин), донских краеведов (И. Г. Войтов, А. С. Пчелинцев), в которых создан явно апологетический образ «красного генерала». Наиболее весомый вклад в изучение личности Б. М. Думенко, его места и роли в деле создания красной кавалерии на Юге России в 1918 - 1919 годах внес донской историк И. И. Дедов (1937-2011). В /229/ 1980-е годы он приложил немало усилий для восстановления в истории Гражданской войны имени красного комкора. В конце 1980-х годов по инициативе И. И. Дедова были проведены региональные конференции по истории Гражданской войны: «Красная кавалерия на защите Октября» (Новочеркасск, май 1988 г.) и «Гражданская война на Юге Республики» (Новочеркасск, сентябрь 1989 г.), изданы сборники материалов конференций. В 1989 г. И. И. Дедов опубликовал до сих пор не утратившую научной ценности монографию «В сабельных походах», посвященную созданию красной кавалерии и ее роли в разгроме белых армий на Юге России [41]. В мае 2010 г. он инициировал конференцию, посвященную 90-летию гибели красного комкора с изданием сборника тезисов, в том же году опубликовал книгу с воспоминаниями и документами о Думенко. Готовившаяся им обобщающая монография о Б. М. Думенко так и не увидела свет. В 1988 году на Дону широко отмечался столетний юбилей Б. М. Думенко, его именем названы улицы в Ростове-на-Дону, Новочеркасске, Волгодонске и Краснодаре, были созданы и открыты мемориальные комплексы в хуторах Казачий Хомутец и слободе Большая Мартыновка Ростовской области. В Ростове-на-Дону в 1980-е годы существовали добровольные объединения «думенковцев» и «мироновцев», занимавшиеся изучением биографий красных командиров.

      В то же время, с обличениями Думенко выступал маршал С. М. Буденный, генерал Б. К. Колчигин, ветераны Сводного конного корпуса, которые возражали против его реабилитации, приводили аргументы о недостойном поведении Думенко и его соратников, полагали, что они были осуждены и расстреляны в 1920 году совершенно справедливо. Данная позиция не пользовалась популярностью, ее сторонники находились в явном меньшинстве.

      Полной ясности в этом вопросе нет и по прошествии ста лет после гибели Думенко и его соратников. Очевидно, сейчас можно разобраться в этом вопросе без «гнева и пристрастия», отказаться одновременно и от откровенной апологетики, и от уничтожающей критики красного комкора, а исследовать его личность в контексте той предельно сложной, противоречивой и кровавой эпохи, в которой довелось жить и умереть донскому крестьянскому вожаку, ставшему крупным кавалерийским военачальником.

      П р и м е ч а н и я
      1. Дедов И. И. Первая шашка Республики // Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны. Кн.1. Сердце в атаке. Воспоминания и документы. Составитель и научный ред. И. И. Дедов. Волгодонск, 2010. С. 12.
      2. Государственный архив Ростовской области (ТАРО). Ф. 803. Оп. 2. Д. 1703. Л. 183об.-184. /230/
      3. Подробнее о нем см.: Ганин А. В. Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2017. №2(9). С. 6-34; он же. Анатолий Носович: «Я мог сдать Царицын белым...» Противостояние белых подпольщиков и И. В. Сталина в штабе Северо-Кавказского военного округа // Родина. 2017. №7. С. 118-121.
      4. Черноморцев А. Вожди красных // Донская волна. 1919. №27(55). С. 14, 15.
      5. Кельчевский А. К. Думенко и Буденный. Роль, значение и тактические приемы конницы в русской гражданской войне. Константинополь, 1920. С. 10.
      6. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 46, 47, 72, 135-136.
      7. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 163-164, 178-180.
      8. Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Октябрь 1917-1965. Ростов н/Д, 1968. С. 74-75; Сборник лиц, награжденных орденом Красного Знамени и Почетным революционным оружием. М., 1926. С. 72.
      9. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 191, 231-232, 245.
      10. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т.50. М., 1970. С. 274.
      11. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко // Военно-исторический журнал. 1992. №4-5. С. 76-77.
      12. Буденный С. М. Пройденный путь. Т.1. М., 1958. С. 406.
      13. Гольцев В. Командарм Миронов // Неделя. 1961. №22. 3 июня; Иллерицкая Т. А. Пора восстановить истину // Военно-исторический журнал. 1964. №12. С. 83-85; Трифонов Ю. В. Отблеск костра // Знамя. 1965. №2,3; Поликарпов В. Д. Комкор возвращается в строй // Неделя. 1965. №8. 14-20 февраля; Найда С. Ф. О комкоре Сводного конного корпуса Б. М. Думенко // Военно-исторический журнал. 1965. №9. С. 113-120; Карпенко В. В. Красный генерал // Волга. 1967. №5,6,7; Михайлов О. Дума про красного генерала // Литературная газета. 1967. №49. 5 декабря. С. 4; Душенькин В. В. Вторая Конная. М., 1968.
      14. Буденный С. М. Против искажения исторической правды // Вопросы истории КПСС. 1970. №2. С. 109, 114.
      15. Там же. С. 112-113.
      16. Смилга И. Т. Ликвидация Думенко... С. 79-80.
      17. Там же. С. 83.
      18. Там же. С. 82.
      19. Там же. С. 79.
      20. Там же. С. 78.
      21. Там же. С. 80-82.
      22. Там же. С. 77-78.
      23. Цит. по: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925 - 1981). М., 2011. С. 468.
      24. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко // Дон. 1988. №11. С. 142-148.
      25. Там же. С. 145-146.
      26. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 544-545.
      27. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146.
      28. Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Губанова // Молот. 1988. 27 августа. №197(19986). С. 3.
      29. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 147-148.
      30. Цит. по: рецензия А. В. Крушельницкого на: Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917 - 1920). М.: РОССПЭН, 2006. - 551 С. // Новый исторический вестник. 2007. №1(15). С. 256-257.
      31. Калугин Ю. Тайна расстрела Думенко: признания бежавшего из могилы // Новый исторический вестник. 2008. №2(18). С. 124 - 134. /231/
      32. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546-548.
      33. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 146-147.
      34. Цит. по: Красный генерал. Документы - против искажения правды о Б. М. Думенко. Публикация Г. Губанова // Молот. 1988. 27 августа. № 197(19986). С. 3.
      35. Ворошилов К. Конница революции // Известия. 1969. 19 ноября. №273(16278). С. 3.
      36. Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко... С. 148.
      37. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992; Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы // Вопросы истории. 1994. №12. С. 64-77; Будницкий О. В. Конармия // Знание - сила. 2007. №9. С. 45-53.
      38. Комкор Б. М. Думенко на фронтах гражданской войны... С. 546.
      39. Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера; Зеленая Кубань: Из записок повстанца / вступ. ст. А. В. Посадского. М.: 2016. С. 185-186, 189-190.
      40. Шитов А. П. Время Юрия Трифонова... С. 464,465.
      41. Дедов И. И. В сабельных походах. (Создание красной кавалерии на Дону и ее роль в разгроме контрреволюции на Юге России в 1918-1920 тт.). Ростов н/Д, 1989.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 204-232.
    • Венков А.В. Красные донские казаки северных округов Дона // Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.
      By Военкомуезд
      Красные донские казаки северных округов Дона

      А. В. Венков (Ростов-на-Дону)

      Проблема участия в гражданской войне красного казачества не раз поднималась в отечественной историографии. В целом проблема участия казаков в гражданской войне имела довольно политизированный характер, поскольку не вписывалась в господствующие в СССР доктрины о классовой борьбе и противопоставляла большевикам довольно значительную часть трудящегося населения. В последние годы советской власти ряд исследователей завышал количество казаков, вставших на сторону советов. Тенденция эта продолжалась и в постсоветский период. Последним всплеском стал труд Л. И. Футорянского [1], в котором казачьими были объявлены целые дивизии и корпуса Красной армии, а некоторые полки посчитаны дважды и трижды. Бывали случаи, когда казачьими объявляли все конные красногвардейские части на Дону в 1918 году. Г. Л. Воскобойников и Д. К. Прилепский назвали конкретную цифру - 4.935 человек [2]. Однако до сих пор нет конкретного представления о количестве казаков в рядах Красной армии в годы гражданской войны.

      Задача данной работы выявить количество и «качество» советских донских казачьих воинских формирований на Севере Дона, т. е. в Хоперском, Усть-Медведицком и Верхне-Донском округах.

      Особенностью начального этапа гражданской войны на Дону было то, что большевики использовали распропагандированные ими казачьи полки, а белые эти полки старались расформировать и делали ставку на партизанские отряды из офицеров и учащейся молодежи. Единственным исключением стал 7-й Донской казачий войскового атамана Денисова полк, который воевал против большевиков, затем объявил себя «революционным» и стал гарнизоном Новочеркасска и, наконец, всем составом в апреле 1918 года перешел к белым и получил в Донской армии № 96. /146/

      Революционные казачьи полки, выступившие в январе 1918 года против Каледина (27-й и 44-й Донские казачьи), быстро разложились и разошлись по домам. На их основе был создан и в феврале 1918 года дошел до Новочеркасска Северный революционный отряд войскового старшины H. М. Голубова - по 60-80 человек от 27, 28, 44 и Атаманского полков, 1 орудие 12 батареи и 2 орудия 13 батареи [3]. Однако после победы казачьего восстания в апреле - мае 1918 года отряд Голубова оказался в рядах белой Донской армии и получил название «48-й Луганский казачий полк».

      Восстание было достаточно массовым, и к лету 1918 года восставшие казаки выставили 106 полков, не считая батарей, отдельных сотен и команд бронепоездов [4]. Сразу же была создана Донская армия, имеющая к середине 1918 года авиацию, бронесилы и флотилию.

      На севере Дона особых классовых и сословных противоречий не было, и когда в апреле - мае на Нижнем Дону началось восстание, казаки северных округов колебались, склонялись к нейтралитету. Ушедший в эмиграцию атаман Усть-Медведицкого округа П. Скачков впоследствии писал: «В станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону... Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы - «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных»...» [5]. В такой ситуации большую роль играл субъективный фактор: кто первый казаков мобилизует - белые или красные.

      Но попытки создать местные казачьи формирования не встречали поддержки в верхах военного ведомства большевиков. 22 апреля 1918 года на заседании ВЦИК наркомвоен Троцкий, говоря о комплектовании Красной армии, о казаках сказал так: «Все эти заскорузлые тёмные элементы ненавидят пролетариат и революцию. Мы не могли бы их включить в армию иначе, как путем репрессий. Есть темные элементы эти на Дону, в Оренбурге... было бы безумием группы Каледина и Дутова включать в армию...» [6].

      Как писал известный исследователь гражданской войны H. Е. Какурин, «шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улаживанию спорных вопросов с советской властью» [7].

      Тем не менее, борьба за казачество - сначала за удержание его на позициях нейтралитета, а потом и за привлечение его на сторону Советской власти - продолжалась. Во-первых, этим занималось создан-/147/-ное в марте 1918 года и существовавшее до сентября того же года Донское советское правительство, во-вторых, военные структуры Советской власти, в-третьих, советские казачьи структуры, в частности, созданный из революционно настроенных казаков Казачий комитет, а затем Казачий отдел ВЦИК.

      Зеленый свет был дан декретом СНК от 1 июня 1918 г., в котором подчеркивалась необходимость «немедленно приступить к формированию казачьих частей Красной Армии, принимая во внимание все бытовые и военные особенности казаков» [8].

      Формирование частей и до, и после опубликования декрета параллельно шло по инициативе снизу. И здесь большую роль сыграли казачьи полки, стоявшие ранее гарнизонами в городах Центральной России, в Москве и в Саратове.

      Большую ставку большевики делали на возрождение 1-го Донского казачьего полка, который в мирное время стоял в Москве, а весь 1917 год провел в Петрограде, где подвергся мощнейшей агитации.

      Во второй половине апреля, как только на Нижнем Дону началось восстание, а большевиками была объявлена мобилизация против германского наступления, в окружной станице Хоперского округа Урюпинской собрались 200 революционно настроенных казаков 1-го Донского полка во главе с Иваном Оленевым, хорунжим станицы Акишевской.

      9 мая 1918 года, после того, как стало известно, что германские войска вступили в Ростов, в станице Михайловской станичный Совет вынес резолюцию: «в связи с тем, что Красная армия не соответствует своему назначению, постановили: произвести мобилизацию в ст. Михайловской тех годов, которые укажет Окружной исполнительный комитет. Копия передана священнику 1-го Донского казачьего советского полка отцу Александру Карнаеву на предмет доклада центральной Советской власти о порядке сформирования вновь 1-го Донского казачьего полка» [9].

      Сначала в Урюпинской из казаков удалось создать пеший полк во главе с Потаповым Степаном, казаком станицы Петровской [10]. Получив от Донского советского правительства на мобилизацию 1 миллион рублей, отряд Потапова в июне довели до 459 штыков, 38 сабель [11].

      Особенностью Хоперского округа было то, что экономически он был тесно связан не столько с Ростовом и Новочеркасском, сколько с городами Воронежской и Саратовской губерний. Казачий отдел ВЦИК отмечал, что «в станице Михайловской Хоперского округа все богатые казаки находились в рядах Красной армии, а беднота на противоположной стороне» [12].

      Фактически в это время большевиков поддержало все полковое звено - три полка (1-й, 18-й и 35-й), формировавшиеся в станице Урюпинской. Казаки 35-го Донского полка (возраст от 30 до 34 лет), при-/148/-быв с фронта, поддерживали связь с 18-м Донским полком, вместе свергли старую власть, затем при приближении белых войск объявили призыв добровольцев - «чтоб желающие поступить в отряд явились. Через полмесяца собрались 600 человек, создан отряд Степана Разина», который затем был переименован в 3-й казачий полк [13]. Таким образом, 1-й Донской казачий полк из казаков срочной службы оказался в рядах 14-й стрелковой дивизии красных, а 3-й имени Степана Разина казачий полк из казаков 2-й и 3-й очереди (27-34 лет) - в 16-й стрелковой дивизии (впоследствии имени Киквидзе).

      Не менее интересно шел процесс организации красных казачьих полков в Усть-Медведицком округе. Большую роль здесь сыграл местный уроженец, войсковой старшина (подполковник) Ф. К. Миронов, который был назначен большевиками военным комиссаром этого округа.

      В начале мая в слободе Михайловке Усть-Медведицкого округа Миронов собрал добровольцев, чтобы противостоять казачьему восстанию, набралось всего 263 человека, из них - 59 казаков из пятнадцати станиц Усть-Медведицкого округа и 4 казака из Хопёрского, остальные - иногородние и крестьяне [14]. За месяц, к 12 июня, Михайловский гарнизон вырос до 1514 человек; казаки были собраны в 1-ю пешую сотню - 107 штыков, в конно-летучий отряд - 40 сабель; кроме того, числилось «мобилизованных казаков на батарее - 21, пленных - 79» [15]; последних Миронов все это время агитировал перейти на сторону красных.

      Белым в Усть-Медведицком округе удалось отмобилизовать двенадцать конных и две пешие сотни, но «скомпонованные сотни в большом количестве были составлены из элемента, склонного к ведению войны митингами и делегациями» [16].

      Невзирая на сложившуюся расстановку сил, Ф. К. Миронов затушевывал классовую борьбу среди самого казачества и стремился объединить всех казаков в борьбе против помещиков. Это было трудно, так как помещичьей земли на Севере Дона было немного. В письме к военруку Северо-Кавказского военного округа А. Е. Снесареву Миронов объяснял свою позицию так: «Цель моя такова: контрреволюцию задушить местными силами, ибо пришлым элементам, не понимающих бытовых условий казачества, ... этого не сделать» [17].

      В июне 1918 года, когда собрался окружной съезд советов, у Миронова под ружьем было 17 рот из местных крестьян и иногородних и 2 казачьи сотни [18].

      Съезд «именем братьев, павших в Галиции и Восточной Пруссии», призвал (в который уже раз) казаков к мобилизации. Но призывы не подкреплялись ни деньгами, ни оружием. «Царицынские власти» мо-/149/-билизацию не поддержали, и мобилизуемые заявили, что «большая часть призываемых казаков выступить за свой счёт положительно не может, а потому мобилизацию временно приостанавливаем...» [19].

      В конце июня начались летние полевые работы, и настал период «мирной передышки». Атаман Краснов, опасаясь массового дезертирства, отпустил часть белых казаков на полевые работы. Красноармейцы местных формирований, как и мобилизованные белые, стремились на свои поля.

      Вновь обрели силу агитация и пропаганда, изредка прерываемые налетами казаков или крестьян, стремящихся прорваться в свою станицу или волость и начать уборочную. «Характерными являются многократные перебежки казаков целыми группами на конях и с оружием от нас к ним и от них опять к нам» [20], сообщали политработники. 9 июля 1918 они доложили, что на Хопре за последнее время среди красных появились 500 перебежчиков из белой Донской армии [21].

      13-14 июля Миронов, имея отряд в четыреста штыков с одним орудием, внезапно начал наступление прямо на Усть-Медведицкую. Все белые отряды, не имея представления о силах Миронова и боясь быть отрезанными от Дона, бежали. Левый берег Дона - от устья Хопра до Котлубани - был очищен от белых казаков.

      Усть-Медведицкую Миронов не взял и начал отступление с боями. 17 июля на помощь Усть-Медведицкому округу подошли посланные атаманом Красновым войска генерала Фицхелаурова - шесть низовых и донецких полков.

      Рейд Миронова на Усть-Медведицкую и подход низовых белоказачьих полков оказали воздействие на население округа. Дезертиры, особенно из бедноты, стали возвращаться в советские отряды. Многие фронтовики, ранее уклонявшиеся от мобилизаций, пошли к Миронову сами, так как мобилизацию начали подошедшие белые. Так, 17 июля шестнадцать офицеров приехали в станицу Кепинскую, где на следующий день назначили сбор, а ночью Михаил Федосеевич Блинов, урядник 3-го Донского полка, собрал 35 своих однополчан и перебил этих офицеров.

      18 июля фронтовики во главе с Блиновым пошли искать себе «сотоварищей по духу и идее». В станице Сергиевской к Блинову присоединились тридцать три фронтовика во главе с казаком Ветровым. По пути к Миронову отряд разросся до сотни [22]. Эти казаки и стали костяком возникшей осенью 1918 года знаменитой мироновской красной казачьей конницы. К Миронову они присоединились 21 июля, и советская военная сводка сразу отметила это, увеличив силы примерно в три раза - на Усть-Медведицком направлении на сторону красных перешли триста казаков [23]. /150/

      В верхах Красной армии на Дону и Северном Кавказе в это время шли перестановки. Оборону Дона и Северного Кавказа в свои руки взял Чрезвычайный комиссар на Юге России по продовольствию И. В. Сталин, назначенный 19 июля Председателем Военного Совета СКВО.

      Узнав о смене власти в СКВО, Миронов сразу же обратился к Сталину с письмом, в котором предсказывал ход военных действий и требовал проведения мобилизации в Красную армию в ближайших губерниях. И в этом же письме сообщил, что на его сторону перешел полк казаков [24]. Возможно, он хотел произвести хорошее впечатление или переломить предубеждение против казаков вообще (а оно было присуще большинству большевистского руководства). Во всяком случае, ни сборник «Боевой путь блиновцев» [25], ни иные документы факт перехода целого полка белых казаков к красным в тот период не подтверждают.

      Боевое расписание войск, переформированных в бригаду, показывает, что у Миронова было три пеших сотни казаков и четырнадцать рот из местных крестьян и иногородних [26]:

      Эти войска не были стойким контингентом. Вот как описывал войска Миронова один из красных командиров: «Отряды тов. Миронова, казацкого войскового старшины, прекрасного организатора, но часто теряющегося от вечно колеблющихся его полуказацких, полухохлацких частей, митингующих, оглядывающихся то на большевиков, то на Краснова, с кучкой провокаторов в своей среде, ласково напевающих казацкой половине о родственности с кадетскими (казацкими) бандами. 
      Дивизия пополнялась вновь мобилизованными, неуравновешенными, нестойкими, недовольными мобилизацией... Вера в вождя неустойчивая, раскачиваемая провокаторскими элементами при отсутствии суровой дисциплины и твердой руки» [27]. И позже, когда на базе крестьянско-казачьей бригады Миронова была создана 23-я стрелковая дивизия Красной Армии, политработники характеризовали её так: «23-я дивизия формировалась здесь на Дону из местного элемента самостоятельно и до настоящего момента носит анархо-авантюристический характер, особенно командный состав, и очень важную роль играют родство, кумовство и сватовство...» [28].

      В конце августа Миронов был выбит с территории Донской области. Уходил он вверх по речке Медведице. Красных казаков осталась у него одна сотня, «а остальные казаки, не желая отступать в Саратовскую губернию, под натиском белых разбежались по своим хуторам и станицам» [29].

      В сентябре и начале октября ситуация на Севере Дона стабилизировалась. Несколько штурмов Царицына белыми были отбиты. Красная армия продемонстрировала свою силу, и казачья беднота хлынула к /151/ Миронову. К сентябрю мироновская конница увеличилась, достигла численности полка и в честь первых организаторов получила наименование «32-й Донской казачий революционный конный полк» [30].

      Командный состав был выборным. Выборы состоялись на полковом собрании 27 сентября 1918 г. Командиром полка выбрали Е. Мироничева, бывшего подхорунжего 15-го Донского полка. «Бойцы добровольно записались по сотням, кто в какую хотел» [31]. Командиры сотен тоже были выборными.

      Политработники, составлявшие описание боевого пути этого полка в 1930 году по горячим следам, отметили, что штатного политаппарата не было. Отмечалось, что ряд приказов по полку пестрит параграфами об исключении из списков полка «бежавших в кадеты» и о зачислении «перебежчиков от кадет». Тем не менее, к полку «присоединялось все наиболее революционно-стойкое, и отсеивался враждебный и случайный элемент» [32]. Дисциплина поддерживалась системой наказаний, которых не было и в царской армии: за грабеж в первый раз виновные судились сотенным товарищеским судом (к чему приговаривались - не указывается), во второй - к розгам, от 10 до 25 ударов, в третий раз - приговаривались к расстрелу с постановления сотни (возможно, расстрел заменялся теми же розгами) [33].

      7 октября 1918 года многочисленные казаки-перебежчики, поощряемые самим Мироновым, на «общем собрании» около селения Рудня постановили создать еще один полк и назвать его «15-м Донским казачьим революционными конным полком». Полк развернули по штатам царской армии в 6 сотен. Известно, что 15-й и 32-й Донские казачьи полки царской армии набирались в одних и тех же станицах Усть-Медведицкого округа - Арчадинской, Етеревской, Раздорской-на-Медведице, Сергиевской, Малодельской, Березовской, Островской Усть-Медведицкого округа [34]. Только в 15-м полку казаки несли срочную службу в составе 1-й Донской дивизии в Польше, а в 32-й казаки в возрасте от 26 до 30 лет призывались во время войны.

      Представление о казаках того же 32-го полка можно получить из анкет «сочувствующих» (проходящих кандидатский стаж для поступления в РКП(б)), составленных в мае 1919 года. Мы имеем анкеты 22 казаков и 2 иногородних. То есть полк не был на 100% казачьим. Казаки по происхождению из Березовской станицы - 9, Етеревской - 2, хутора Калач - 2, Островской станицы - 3, из Кепинской, Раздорской-на-Медведице, Туровской, Распопинской станиц - по 1. То есть, из Усть-Медведицкого округа, но не обязательно из зоны формирования 15-го или 32-го полка. Лишь 12 из них призывались при царе в 15-й полк. Командир 1-й сотни Черноусов Василий Акимович - с Нижнего Дона, из Кочетовской станицы. В германскую войну он - взводный командир 8-го /152/ Донского полка, председатель сотенного комитета, с 10 января 1918 г. в Донском ревкоме у Подтелкова, в войсках Миронова с 1 июля 1918 года. В Красной армии и в партии большевиков - «по политическому убеждению» [35]. Все казаки - участники Мировой войны, на позициях не были двое - служили в запасных сотнях. По роду занятий подавляющее большинство - хлеборобы, лишь 1 торговец и 1 работал на торфяных болотах во Владимирской губернии. Свое имущественное положение указали 6 человек: у 2 достаток «ниже среднего», у 4 - «средний». С образованием дело обстояло неплохо - 8 человек указали приходскую школу, 1 - хуторское училище, 3 написали в графе «образование» - «домашнее», 6 человек образования не имели, остальные графу «образование » не заполнили. То есть, 12 казаков (больше половины) были грамотны.

      Подавляющее большинство «сочувствующих» - добровольцы. Однако мотивы поступления в полк разные. По мобилизации в полку оказался один - взводный командир Кудинов Иван Федулович из станицы Кепинской. Младший урядник Романов Алексей Иванович, станицы Распопинской, пришел в отряд Миронова 24 мая 1918 года, потому что белые производили мобилизацию, а он «не захотел служить кадетам». Так же ответил взводный Ковалев Профирий, станицы Островской: «Не хотел быть в рядах Краснова, добровольно перешел в ряды красных». Два казака из хутора Калач (оба члены партии со 2 марта 1917 года) написали: «чувство сострадания к пролетариату»; командир 4-й сотни Харламов Зот, станицы Березовской: «Сознал, что для рабочего люда лучше»; казак Рябухин Кондрат: «нам надоело подчиняться золотым погонам, они нас вечно угнетали»; связиста Макушкина Якова «побудила старая ига», а взводного Горелова Акима побудила «контрреволюция кадет» [36].

      По времени поступления в отряд к Миронову - тоже разброс: в мае 1918 года - 1, в июле - 4, в августе - 3, в сентябре - 10, в октябре - 2. Таким образом, наибольший приток казаков - в сентябре 1918 года, что, собственно, и позволило сформировать полк.

      10 октября 1918 года два сформированных конных полка свели в бригаду и объединили с Усть-Медведицкой бригадой Миронова, создав тем самым Усть-Медведицкую дивизию. Казачья бригада из ветеранов Мировой войны в умелых руках бывшего казачьего офицера стала грозным орудием против белых на Севере Дона.

      Революция в Германии и зимнее 1918 - 1919 гг. наступление Южного фронта вдохновили красных казаков. Тем более, что в ноябре 1918 года было опубликовано обращение РКП(б) «Пробудись трудовой Дон!» со словами: «Слово и дело за вами, трудовые донцы!» [37].

      Прекрасно показали себя и хоперские казаки бывшего 1 -го Донского полка царской армии, сохранившие свой полковой номер. 3 декабря /153/ 1918 политком докладывал, что 1-й Донской революционный казачий полк «находится все время на линии огня, организовать ячейку нет возможности. Все сочувствующие» [38].

      Много хоперских казаков-бедняков, не имеющих лошадей, добровольно вступили в советские стрелковые части. 124-й стрелковый полк на 50% состоял из добровольцев [39].

      2 февраля 1919 года комиссар 14-й стрелковой дивизии Рожков писал: «В особенности подчеркиваю сознание стрелков 124 полка, которые в большинстве состоят из казаков Хоперского округа, среди которых имеются добровольцы 40 лет возраста, ведя беспрерывную борьбу в течение 8 месяцев в районе своих хуторов с красновскими войсками, а по освобождении таковых, не имея свидания с родными ни одного дня, безропотно выполнили приказ о переброске в другой район» [40].

      Кроме 124-го полка, молодые казаки Хоперского округа в феврале 1919 г. вступали в 121-й Московский полк [41].

      Тогда же, зимой, полки мироновской конной бригады сменили нумерацию. 15-й Донской казачий полк получил № 1, 32-й Донской казачий - № 2.

      4 января политкомиссар 23-й стрелковой дивизии (бывшей Усть-Медведицкой) докладывал: «настроение казаков с нашей стороны выше всякой похвалы, как львы дерутся красные казаки» [42].

      На 24 декабря 1918 г. в 23 стрелковой дивизии числился 1101 кавалерист [43].

      На 16 января 1919 г. составлен список командного состава 23-й стрелковой дивизии, которая в это время стремительно двигалась на юг. Командир конной бригады в нем не назван. Командир 1-го кавалерийского полка - Мордовии, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка, временно командир 1 -го кавалерийского полка - Чикамасов, бывший подхорунжий, вахмистр 3-го Донского полка. Командир 2-го конного полка Мироничев Емельян, бывший подхорунжий и взводный командир 15-го Донского полка [44].

      Сравнивая сводки о личном составе этих казачьих полков, мы можем увидеть рост или сокращение их состава и определить тому причины.

      На 18 января 1919 года кавалеристов в дивизии - 1188 [45]. Налицо рост личного состава, так как дивизия вступила на территорию своего округа и пополняется добровольцами.

      На 22 января - 1150: в 1-м полку - 519 и во 2-м - 631 [46]. Положение сохраняется.

      На 1 февраля - 1400: в 1-м полку - 746 и во 2-м - 654 [47]. Это казаки заняли свою окружную станицу и сразу же пополнились добровольцами и пленными. /154/

      На 15 февраля - 1100: в 1-м полку - 414 и во 2-м - 686 [48]. Полки прошли свой округ, и многие отстали, чтобы отдохнуть в своих семьях. Впрочем, дело не только в отдыхе. Казак-коммунист В. Ларин докладывал о создании советского аппарата на казачьих землях: «Аппарат строился из преданных «советских казаков», пробывших в рядах Красной армии ряд месяцев, к сожалению только не хватало на все хутора...» [49]. «Советские казаки... в массе оставались в рядах войск» [50], и мы это видим на примере 2-го Донского полка, состав которого увеличился.

      С 15 марта дивизия наступала уже без Миронова. Постановлением РВСР от 15 марта 1919 г. Миронову было предложно сформировать советскую казачью дивизию [51]. Но из-за резких изменений в казачьей политике этого не случилось, и Миронов был послан на Западный фронт заместителем командующего 16-й армией.

      Мироновская конница продолжала наступление. В это время кавалерийские полки Южного фронта переименовываются в кавалерийские дивизионы. 1-й Донской казачий полк отныне - 8-й дивизион, 2-й Донской полк - 7-й.

      На 1 марта 8-й дивизион - 414, 7-й дивизион - 581, 9-й дивизион [52]. Откуда взялся 9-й дивизион, и почему о нем нет точных сведений? Ответ можно найти в телеграмме в Реввоенсовет Южного фронта от 17 февраля: «При 23 с.д. есть сотня из пленных казаков. Возбуждается вопрос даже о формировании полков ввиду большого количества из числа пленных и перебежчиков казаков [, которые] заявляют их желание служить в советских войсках». Резолюция: «Никого не зачислять. Добровольцев в комиссариат вне полосы фронта, пленных в тыл, сотню расформировать. РВС Южфронта Ходоровский, Гиттис, Колегаев» [53].

      Отношение к пленным изменилось. В апреле 1919 г. для пленных казаков в Тамбове построили 20 бараков на 2,5 тыс. человек. В селе Спасское Рязанской губернии 2 барака - на 400 чел., в Кашире - бараки на 4000 [54].

      Но пока резолюция РВС фронта превратилась в конкретные приказы, 9-й дивизион из пленных успели набрать.

      На 10 марта 8-й дивизион - 561, 7-й дивизион - 433, 9-й дивизион - 421 [55]. Конница 23-й стрелковой дивизии выросла до 1415 сабель.

      Но через месяц мы видим резкое сокращение - на 10 апреля 7-й дивизион - 514, 8-й дивизион - 158 [56]. Дивизион из пленных расформировали, а сама 23-я дивизия понесла большие потери в боях с Гундоровским полком белых и при неудачном форсировании Донца.

      Впрочем, далеко не все пленные и перебежчики отправились в лагеря. 27 апреля 1919 г. политкомы 23-й дивизии докладывали, что 8-й кавалерийский дивизион (бывший 1-й Донской полк) состоит из пере-/155/-бежчиков-казаков, настроение отличное, 5 коммунистов, 16 сочувствующих [57].

      В апреле 1919 года была очередная попытка советских войск форсировать Донец. 23-й дивизии противостояли набранные из учащейся молодежи партизанские отряды, взявшие себе наименования первых отрядов партизан, ставших легендарными.

      1(14) апреля партизаны вступили в бой с частями 9-й советской армии у хуторов Мечетный - Чекунов, были стычки конных частей. Красные, предчувствуя прорыв, перебросили на плацдарм конницу для преследования. 2(15)-го чернецовцы выдержали 12-часовой бой и удержали позиции.

      На следующий день партизаны повели наступление на хутор Чекунов из-за речки Лихой. Наступали три батальона - семилетовцы, дудаковцы и чернецовцы. Из хутора Чекунова красные поднялись в контратаку. Небольшой отряд красной кавалерии (80 сабель отдельного дивизиона Колесова и 60 сабель усть-медведицких казаков Блинова - все, что смогли переправить в половодье) ударил по семилетовцам с фланга. Те сначала из-за лампас приняли конницу за свою, но потом открыли огонь в упор. Казаки Блинова были отбиты, зато Колесов со своими людьми прорвался сквозь цепь, с тыла атаковал батарею, захватил ее и стал с трофеями пробиваться обратно. Дудаковцы повернули ряды, чтобы спасать орудия. Три атаки красной конницы Колесова были отбиты огнем цепей. Навстречу Колесову с фронта атаковал Блинов, приведший в порядок свой отряд. Дудаковцы отбивались во все стороны и даже не дали увезти партизанские орудия. Красные, понеся потери, отошли за Донец. Здесь мы видим в деле нового лидера красных усть-медведицких казаков Михаила Федосеевича Блинова, бывшего урядника 3-го Донского полка царской армии, который с 60 казаками бросается на три батальона.

      Силы большевиков на Дону и Донце с начала зимнего наступления резко сократились. 8-я армия под Луганском сократилась до 12 тысяч. 20-тысячная 9-я армия, состоявшая из трех дивизий, растянулась на 200 километров по фронту [58]. 10-я армия, более многочисленная растянулась на 340 километров. Причиной сокращения численности войск были эпидемии. Весной 1919 года тиф вывел из строя 40-50 % личного состава 9-й армии [59].

      К середине мая мироновской коннице вернули наименования и номера полков. На 15 мая один из полков мироновской конной бригады - 2-й - состоял из 409 сабель, другой - побывавший на плацдарме под Репной - из 119 [60]. Командование признавало: «В полку стала сказываться усталость от непрерывных боев. Началась деморализация, побеги из полка, переход на сторону врагов. Заколебалась вера в победу» [61]. /156/ Дисциплина в войсках изначально была не на высоте. Сами красные отмечали в донецких станицах «разгромы магазинов, грабежи, самочинные обыски, творимые красноармейцами» [62].

      Тогда же, в мае 1919 года, началось отступление Южного фронта с Донца и Маныча на север. В это же время объявляется новый источник пополнения красных казачьих полков и не только казачьих.

      В тылу Южного фронта с 10 марта 1919 года шло Верхне-Донское (Вешенское) казачье восстание, вызванное политикой расказачивания.

      Против повстанцев среди других войск были посланы красные хоперские казаки - 3-й имени Степана Разина полк, переименованный в 5-й дивизион (на начало мая 1919 г. 27 «инструкторов», 373 сабли, 3 пулемета) [63].

      Политработники экспедиционных войск сообщали 19 апреля 1919 г.: «5-й дивизион - ни политкома, ни политических работников, но все красноармейцы знают, что поднятое восстание должно быть подавлено. В политическом отношении бессознательны» [64]. Однако известно, что командир дивизиона в первых числах мая 1919 г. дважды срывал наступление на повстанцев, ссылаясь на отсутствие патронов [65], и именно в это время повстанцы начали переговоры с советскими частями. Судя по всему, поведение командира красных казаков было не случайным.

      Помимо 5-го дивизиона, против вёшенских повстанцев выставили свои отряды казаки соседних хоперских станиц.

      Специально для подавления восстания большевиками был сформирован Федосеевский (по названию станицы) казачий полк. Объявлено было, что «полк будет распущен, когда будут уничтожены вёшенские бандиты» [66]. Приказ № 1 по Федосеевскому революционному полку вышел 2 апреля 1919 года. Командиром полка был назначен Ф. Абрамов, помощником командира - Щедров, адъютантом полка - Каехтин. Комиссаром полка был назначен Митрофан Патрин. Командирами сотен стали: Бочков Козьма, Буданов Иван, Кузнечиков Тихон, Потапов Федор, Сиволобов Михаил.

      Командирам сотен было предложено самим назначить себе помощников и взводных. «Как провиант, так и фураж брать у жителей под расписки и таковые предоставлять в штаб полка» [67].

      При поступлении в полк казаки должны были взять у хуторского комиссара удостоверения о политической благонадежности. Объявлялось: если получивший удостоверение изменит, комиссар и его семья будут уничтожены. Так же на удостоверении должны были расписаться три благонадежных лица и тоже отвечать в случае измены [68].

      Оружие (винтовки и орудие) в полк было доставлено из 5-го Заамурского конного полка, который тоже участвовал в подавлении восстания и считался лучшим полком 9-й армии. /157/

      С 20 апреля полк стал называться «Федосеевский Красный имени Ленина полк».

      Количество бойцов [69]:
      1 -я сотня     77
      2-я сотня      97
      3-я сотня      64
      4-я сотня      111
      5-я сотня      79

      Вскоре 5-я сотня была расформирована, казаки влиты во 2 и 3 сотни.

      Из всех федосеевских красных казаков повстанцы отметили почему-то одного Щедрова, помощника командира полка - «казак-сволочь - Щедров хутора Попова станицы Федосеевской как подлая гнида и Иуда предал своих братьев, взбаламутил казаков ленинской агитацией и перешел на сторону красной банды, сформировал 3 эскадрона хоперских казаков и был хорошо вооружен» [70].

      Видимо, Щедров действительно был инициатором формирования полка, а Ф. Абрамов, известный красный казак, в прошлом офицер, прибыл уже «на готовое».

      Полк участвовал в боях с повстанцами с 5 апреля 1919 г.

      Другие хоперские части, сформированные драться с повстанцами, носили названия своих станиц, но были и не менее громкие названия в честь коммунистических вождей: Казачий отряд им. Карла Маркса - 40 пеших, 74 конных, 1 пулемет; Бузулуцкая сотня - 156 конных, 1 пулемет; Кумылженская сотня - 66 конных; Слащевская сотня - 71 конный, 1 пулемет [71].

      В политотделе 9 армии считали: «Эти казачьи формирования можно даже назвать батальонами смерти, так как они с бандитами могут драться только насмерть, ни те, ни другие в плен не берут. Такие казаки представляют великолепный боевой материал» [72]. Действительно, казаки-добровольцы усердно приглашались в Заамурский полк, «где все выдадут» [73].

      Однако с 18 апреля начались побеги красных казаков к повстанцам. Личный состав полка постоянно сокращался. 9 мая - 197 сабель, 2 пулемета; 4 июня - 108 сабель. Комсостав был сменен. В июне полком командовал Щедров Емельян при политкоме Упмале Карле.

      В ответ по экспедиционным войскам вышел приказ № 9 от 3 мая, запрещающий принимать в ряды войск добровольцев из местных жителей [74].

      17 мая член РВС Южного фронта Сокольников писал комиссару Хоперского округа Ларину: «Измена некоторых эскадронов хоперцев показывает, что формирование добровольческих дружин, находив-/158/-шихся всецело в вашей ответственности, проводилось без всей предписываемой вам осторожности и фильтровки». Ненадежных предписывалось разоружить [75].

      В мае 1919 года, когда началось наступление белых, советское командование отмобилизовало 5 тысяч хоперских казаков, чтобы их после не мобилизовали белые. Описывая настроения этих мобилизованных, политработники сообщали: «при отправке они были уверены, что идут на Колчака», чтобы избежать перехода работники Хоперского округа предполагали использовать [их] на Западе, на Востоке тоже есть казаки (психологическое состояние - безразличие) [76].

      Однако посланные на Западный фронт казаки в августе 1919 года частично ушли к полякам [77], частично были зачислены в Донской кавалерийский корпус Ф. К. Миронова и вместе с ним взбунтовались [78].

      Казачьи части, боровшиеся с повстанцами, уходили с Красной армией вместе с семьями. Так, при отступлении с красными ушли 200 семей из станицы Федосеевской [79]. Отряд им. Карла Маркса был влит в 5-й Заамурский конный полк.

      Хоперские казачьи сотни были включены в состав 36-й стрелковой дивизии и впоследствии сведены в Хоперский полк. Политкомы считали, что настроение в полку очень хорошее [80].

      Зато «...весьма напряженным было состояние частей 23 кавбригады, укомплектованной донцами, в связи с оставлением Донской области» [81]. Но постепенно количество красных казаков Мироновской бригады, отступившей с Донца, стало расти: на 1 июля 1919 г. - 982 сабли, на 15 августа 1919 г. - 1263 сабли, на 15 сентября 1919 г. - 1431 сабля [82].

      В августе, когда Красная армия начала новое наступление на Дон, из кавалерийских бригад 14-й, 23-й и 36-й стрелковых дивизий была создана конная группа под командованием М. Ф. Блинова, но бригады сохранили свой состав и свою нумерацию. В результате Августовского наступления Красной армии фронт остановился на линии верхнего течения Дона. Большевики вновь заняли Хоперский округ и большую часть Усть-Медведицкого.

      На сентябрь 1919 г. в 9-й армии кавалерию составляли 14 кавбригада - 1-й Донской, 2-й и 5-й Заамурский полки - командир А. И. Бочаров; 23-я кавбригада - 1-й, 2-й, 3-й Донские полки - командир С. П. Крюков, 36-я кавбригада - 1-й Камышинский, 2-й Хоперский, 3-й Саратовский полки - командир В.П. Лысенко [83].

      15 сентября 1919 года состоялось известное заседание РВСР о создании конницы [84]. И примерно в это же время донская казачья конница генерала П. И. Коновалова начала стремительное наступление, повторно вытесняя большевиков с территории Дона. Если 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в это время выходил из рейда в районе /159/ Воронежа, то 2-й Донской корпус Коновалова шел как раз по территории Хоперского округа.

      Коннице Мамонтова, а затем и коннице Коновалова активно противостояла конная группа 9-й армии под командованием М. Блинова, в эту группу входила и описываемая нами усть-медведицкая красная казачья конница. В боях красные казаки несли потери. Так, 4 октября 1919 г. «казачья бригада была прижата к реке Усмань Воронежской губернии, спаслись, кто у переправы и у кого быстрые кони» [85].

      После боев под Новохоперском личный состав бригад резко сократился. На 15 октября 1919 г. в 14 бригаде - 425 сабель, в 23-й бригаде - 779 сабель, в 36 бригаде - 133 сабли [86]. Как видим, лучше других сохранилась усть-медведицкая конница.

      28 октября погиб командир 3-го Донского революционного казачьего полка 23-й кавбригады Е. Ф. Быкадоров, чье имя впоследствии было присвоено 1-му (15-му) Донскому полку этой бригады. Двумя другими полками бригады в это время командовали Зубков и Вахрамеев. Бригадой командовал Акимов.

      31 октября после тяжелейших боев конная группа насчитывала всего 400 сабель. Но в полевом штабе РККА считалось, что она еще вполне боеспособна, на 1 ноября у Блинова в штабных документах числилось 898 сабель [87].

      17 ноября 1919 года не выходившая из боев конная группа была переименована в «кавалерийскую дивизию 9-й армии» под командованием того же М.Ф. Блинова, который к тому времени стал кавалером Ордена Красного Знамени (июнь 1919 года, № 22).

      22 ноября 1919 года Блинов был смертельно ранен около Бутурлиновки на территории Воронежской губернии. Командуемая им кавалерия после жестоких боев в конце ноября насчитывала всего 200 сабель, подошедшее 30 ноября пополнение из 350 кубанцев [88] позволило довести личный состав новообразованной кавалерийской дивизии до численности полка.

      После смерти Блинова дивизию принял И. И. Брониковский, комиссаром дивизии с 7 ноября 1919 г. был И. А. Рожков.

      К концу 1919 г. РВСР в контексте решений о создании конницы решил проинспектировать наличные казачьи части. 6 ноября Ивану Каширину, бывшему офицеру Оренбургского казачьего войска была направлена бумага: «Предлагаю Вам с получением сего отправиться в район Юго-Восточного фронта для выяснения хода формирования казачьих войсковых частей и их фактического состояния. Каменев, Гусев, Лебедев» [89].

      Казачий отдел ВЦИК рекомендовал казаков брать в армию на общих основаниях, «та сотня или две сотни мобилизованных одной станицы /160/ будут только тогда реальной военной силой, когда одностаничники не будут распылены в разных частях» [90].

      Людские ресурсы на Дону были исчерпаны. Так, 1 ноября 1919 Иловлинский станичный ревком сообщал: «Все граждане мужского пола до 40 лет забраны в ряды Красной армии, а по 52 года взято кадетами» [91]. И авторы истории кавалерийской дивизии имени Блинова писали, что во время решающего наступления Красной армии в конце 1919 года «пополнения людей проводились, главным образом, за счет добровольцев из казаков и, зачастую даже, бывших белых» [92]. Казаками пополняли не только казачьи полки, но и такие как Заамурский, Камышинский, Саратовский.

      Кавалерийская дивизия 9-й армии очень быстро восстановила и штатный состав и боеспособность. В декабре у Усть-Хоперской дивизия разбила 4 конных полка белых и взяла 400 пленных. Затем участвовала в боях на Маныче и в Егорлыцком сражении. С 4 февраля 1920 года командовать дивизией стал ее комиссар И. А. Рожков, на комиссарскую должность с 10 февраля вступил С. С. Друян.

      27 февраля 1920 года дивизии были присвоены №2 и почетное название «имени Блинова». Это имя дивизия гордо пронесла все межвоенные годы и годы Великой Отечественной войны. Она первой из всех кавалерийских дивизий РККА стала гвардейской и закончила Великую Отечественную войну как 1-я гвардейская кавалерийская Ставропольская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия имени т. Блинова.

      6 марта 1920 года в дивизии провели реорганизацию, доводя ее до штатов шестиполковой кавалерийской дивизии. 1-й Донской казачий полк бывшей 14-й бригады, созданный в 1919 году 3-й Донской полк из 23-й бригады и 2-й Хоперский полк были расформированы.

      В дивизии в это время насчитывалось 1400 коммунистов в 22 ячейках.

      Временно дивизию включили в состав Конной армии, но когда буденовцы были посланы на фронт против поляков, 2-ю кавалерийскую дивизию оставили для борьбы с Махно. 24 мая 1920 года ее бросили против Врангеля.

      2-я кавалерийская дивизия имени Блинова одной из первых встретила части генерала Врангеля, которые начали высадку в Таврии и переход через Перекоп.

      8-9 июня 1920 г., маневрируя и сдерживая натиск белых, 1-й Донской казачий полк («быкадоровцы») уничтожил волчий батальон Шкуро.

      В бою красные казаки изрубили 200 белых калмыков и 200 взяли в плен [93]. И лишь когда Врангель ввел в дело танки, «части дивизии в беспорядке вылетают в поле и начинают отход» [94].

      12-15 июня дивизия по тылам развернувшихся в Таврии белых идет в рейд на Перекоп. 12 июня красные казаки изрубили пока еще /161/ спешенные белые Калединский и Баклановский полки (потери белых - 800 убитых) и ушли на соединение с 13 армией [95].

      28 июня 1920 г. командиром 2-й кавалерийской дивизии был назначен известный «революционный матрос» П. Е. Дыбенко, а саму дивизию включили в состав 1-го конного корпуса Жлобы. Это был бывший конно-сводный корпус расстрелянного к тому времени Б. М. Думенко, пополненный пленными казаками. На 1 июня 1920 года он насчитывал 7153 сабли. [96]

      Корпус Жлобы пытался прорваться в тыл Русской армии Врангеля, чтобы способствовать наступлению главных сил Красной армии на этом фронте. Но из-за некомпетентности корпусного командования белые смогли окружить красную кавалерию пехотой. «Корпус Жлобы был рассеян и только 2-я кавалерийская дивизия вышла из окружения более или менее организованно» [97]. Впрочем, уточнялось: «Вышедшая из окружения с наименьшими потерями более организованно 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова потеряла обозы, всю артиллерию и много бойцов» [98].

      4-26 июля 1920 г. дивизия находилась в резерве. С 17 июля вместо «революционного матроса» Дыбенко по просьбе бойцов во главе дивизии вновь был поставлен И.А. Рожков.

      В последующих боях командир 2 кавалерийской бригады дивизии Крюков (бригаду составляли усть-медведицкие красные казаки) был награжден орденом Красного Знамени за бой в колонии Розенталь, где его бойцы разбили Дроздовский полк и взяли 200 пленных.

      16 июля 1920 г. уцелевшие части корпуса Жлобы были переформированы во 2-ю конную армию. 6 сентября 1920 г. к радости красных казаков командование армией принял Ф. К. Миронов.

      5 октября 1920 года произошло переименование полков дивизии:

      5-й Заамурский - 5-й Заамурский
      2-й кавалерийский - 6-й
      1-й Донской - 7-й Быкадоровский
      2-й Донской - 8-й Таманский
      1 -й Камышинский - 9-й Камышинский
      3-й Саратовский - 10-й Саратовский.

      В октябре 1920 г. начались победоносные бои 2-й конной армии. Врангелевская конница под командованием генерала Н. Г. Бабиева форсировала Днепр и пыталась расширить плацдарм для переправы других частей Русской армии и начала наступления в сторону польских войск.

      В октябре в боях на правом берегу Днепра с конницей Бабиева был убит комиссар 2 бригады 2-й кавалерийской дивизии Семен Михайлович Унтерслак [99]. /162/

      Конница Бабиева была разбита. 2-я конная армия вместе с другими частями фронта перешла в наступление на Русскую армию П. Н. Врангеля. Во время стремительного движения к Перекопу 29 октября 1920 г. погиб командир 2-й кавалерийской дивизии И. А. Рожков. Командование принял В. Я. Качалов. После боев на подступах к Перекопу, когда красные и белые ударные силы фактически ополовинили друг друга, 2-я конная армия, поддерживая красную пехоту, ворвалась в Крым, отбила контратаки белой конницы генерала Барбовича и преследовала противника до самой его погрузки на пароходы.

      Фронты гражданской войны на Юге формально были ликвидированы, но блиновцы и вместе с ними красные усть-медведицкие казаки продолжали бои против войск Махно и других атаманов.

      6 декабря 1920 г. 2-я конная армия была переформирована во 2-й конный корпус.

      После тяжелых боев специальная инспекция проверила корпус и проанализировала состояние красной кавалерии. Наряду с небрежным отношением к оружию и лошадям (исключение составлял лишь 5-й Заамурский полк), инспекция отметила негативное влияние массового включения в кавалерию казаков: «Кроме того, широкою волною влилось красное казачество, поведшее «свою линию», в чем главный тормоз на пути нашей конницы к регулярству» [100].

      2-я кавалерийская дивизия была охарактеризована кратко, но емко - «Главный контингент дивизии - донские и частью кубанские казаки - как боевой материал отличный, но мало склонный к регулярству... Во всех отношениях стоит в корпусе выше других» [101].

      П р и м е ч а н и я
      1. Футорянский Л. И. Казачество России в огне Гражданской войны (1918-1920 гг.). Оренбург: ГОУ ОГУ, 2003. - 474 С.
      2. Воскобойников Г. Л., Прилепский Д. К. Борьба партии за трудовое казачество. 1917-1920. Грозный. 1980. С. 39.
      3. Венков А. В. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону: Логос, 1995. С. 96.
      4. Пащинский В. Большой Войсковой Круг 1918 года Всевеликого Войска Донского (Алфавитный
      список депутатов, цифры о них и диаграммы). [Новочеркасск. 1918]
      5. Донская летопись. Т. I. Белград, 1923. С. 277.
      6. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. М., 1920. С. 190.
      7. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т.1.: 1917-1918 гг. М., 1990. С. 213.
      8. Ружейников И. Среди казаков // Известия ВЦИК. 1918. №144. 11 июля. С. 2.
      9. Копия протокола заседания Михайловского станичного Совета // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1235. Оп. 81. Д. 1. Л. 11.
      10. Черничкин С. Н. В боях и походах / Помнят степи донские. Ростов-на-Дону, 1967. С. 245. /163/
      11. Болдырев Ю. Ф. Из истории создания советских отрядов крестьянской и казачьей бедноты на северном Дону (март - август 1918 г.) // Историко-краеведческие записки. Вып. IV. Волгоград. Нижне-Волжское кн. изд-во, 1977. С. 30, 31.
      12. Доклад о положении на Верхнем Дону. ГАРФ. Ф.1235. Оп.84. Д.9.
      13. ГАРФ. Ф.1235. Оп. 84. Д. 7. Л. 273-273об.
      14. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 15.
      15. Там же. Л. 59.
      16. Донская летопись. Т. 1. Белград, 1923. С. 277.
      17. Письмо Ф. К. Миронова военруку СКВО. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 477. Л. 243.
      18. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 481. Л. 127.
      19. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 431. Л. 94.
      20. Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями. Сб. док-тов / Ред. Г. Д. Обичкин и др. Август - октябрь 1918 г. М., 1969. С. 444.
      21. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 81. Д. 2. Л. 265.
      22. Боевой путь блиновцев: история боев и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930. С. 32.
      23. Известия ВЦИК. 1918. 24 июля (№ 155).
      24. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 493. Л. 61.
      25. Боевой путь блиновцев: история боёв и походов 5-й Ставропольской им. тов. Блинова кавалерийской дивизии. Ставрополь, 1930.
      26. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 113. Л. 4-4об.
      27. Бабин Е. На Дону / Правда. 1918. 24 авг.
      28. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 50. Л. 26-26об.
      29. Голиков Г. Е. 23-я стрелковая / В боях за Царицын. Сталинград, 1959. С. 219.
      30. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году // Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №4. С. 77.
      31. Боевой путь блиновцев... С. 36.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Венков А. В. Донская армия. Организационная структура и командный состав 1917—1920 гг. Вып. 1. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2014. С. 12.
      35. Венков А. В. Красные донские казаки в 1918 году... С. 77.
      36. Там же. С. 78.
      37. Борьба за власть Советов на Дону. Ростов-на-Дону. 1957. С. 383.
      38. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 11. Л. 77.
      39. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 111об.
      40. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 108. Л. 21-22.
      41. Москвичи на фронтах гражданской войны. М., 1960. С. 226.
      42. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 44. Л. 170.
      43. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 33.
      44. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 87об. - 88.
      45. Там же. Л. 95.
      46. Там же. Л. 111.
      47. Там же. Л. 117.
      48. Там же. Л. 162.
      49. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 321об.
      50. Там же. Л. 322.
      51. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 188. Л. 21. /164/
      52. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 285.
      53. РГВА. Ф. 964. Оп. 1. Д. 22. Л. 46-46об.
      54. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 184. Л. 506.
      55. РГВА. Ф. 104. Оп. 1. Д. 114. Л. 299.
      56. Там же. Л. 352.
      57. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 481.
      58. Мерецков К. А. На службе народу. М., 1971. С. 36.
      59. Липецкий С. В. Ленинское руководство обороной страны (1917 - 1920). М., 1979. С. 188.
      60. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 112. Л. 436.
      61. Боевой путь блиновцев... С. 31.
      62. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 11-12.
      63. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      64. РГВА. Ф. 192. Оп. 1. Д. 24. Л. 247.
      65. РГВА. Ф. 191. Оп. 1. Д. 33. Л. 102.
      66. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.
      67. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-2.
      68. Там же.
      69. Там же. Л. 2. 70
      70. Кочетов Е. Ф. Донские казаки. Летопись для потомков // Донские казаки в борьбе с большевиками. Альманах (3). 2010. С. 193.
      71. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 478.
      72. РГВА. Ф. 192. Оп. 2. Д. 217. Л. 8об.
      73. РГВА. Ф. 8584. Оп. 1. Д. 1. Л. 7.
      74. РГВА. Ф. 1398. Оп. 1. Д. 718. Л. 6.
      75. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 192. Л. 179-179об.
      76. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 324.
      77. Венков А. В. Донские казаки на польском фронте в 1919 году // Вестник ВолГУ. Серия История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т.22. №6.
      78. Венков А. В. Мятеж Донского казачьего корпуса Миронова: хронология событий // Смутные времена в России начала XVII и начала XX столетий: природа и уроки: международная научная конференция (2018; Волгоград): [материалы] / - Волгоград: изд-во Волгоградского института управления - филиала ФГБОУ ВО РАНХиГС, 2018.
      79. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 15. Л. 325об.
      80. РГВА. Ф. 100. Оп. 2. Д. 146. Л. 35об.
      81. Боевой путь блиновцев.. .С.52.
      82. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 75.
      83. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 26. Л. 119. (См. также: Душенькин В.В. 2-я конная. М., 1968. С. 30).
      84. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 28. Л. 2.
      85. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 84. Д.7. Л. 272.
      86. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М., 1978. С. 77
      87. Директивы командования фронтов Красной армии. Т.4. М. 1978. С. 109.
      88. Боевой путь блиновцев... С. 61.
      89. РГВА. Ф. 6. Оп.6. Д.26. Л. 194.
      90. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 82. Д. 4. Л. 101.
      91. РГВА. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 50. Л. 17.
      92. Боевой путь блиновцев... С. 64.
      93. Боевой путь блиновцев... С. 82. /165/
      94. Боевой путь блиновцев... С. 83.
      95. Боевой путь блиновцев... С. 84.
      96. РГВА. Ф.6. Оп.6. Д.47. Л. 1-12.
      97. Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 161.
      98. Боевой путь блиновцев... С. 86.
      99. Лушенькин В. В. Указ. соч. С. 156.
      100. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 317об.
      101. РГВА. Ф. 6. Оп. 6. Д. 55. Л. 358-358об.

      Феномен красной конницы в Гражданской войне. М.: АИРО-ХХ1, 2021. С. 146-166.