Sign in to follow this  
Followers 0

Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность

   (0 reviews)

Saygo

Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. - 2001. - № 4. - С. 42-70.

История про то, как граф Павел Александрович Строганов во время Французской революции конца XVIII в. под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, - популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах жизни юного русского аристократа в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим впоследствии видным монтаньяром, писали А. И. Герцен, Ю. Н. Тынянов и М. А. Алданов1. Часто к судьбе Строганова обращались и историки, посвятившие ему ряд статей и глав монографий2. Однако до сих пор еще никому из ученых не удавалось использовать все источники по теме исследования, рассеянные по архивам Франции, Италии и России3.

Наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак4, купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Но де Виссак ввел в научный оборот лишь небольшую часть этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив работу над книгой, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова5. Помимо упомянутых документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Однако значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, много неточностей и искажений текста оригинала.

После Октябрьской революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Они-то и легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне6. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789-1790 гг., этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто.

В. М. Далин, посвятивший пребыванию П. А. Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось как на русском, так и на французском языках7, был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), которая не была доступна западным специалистам.

И только совсем недавно благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма автор этих строк получил счастливую возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по интересующей нас теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я ниже и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания П. А. Строганова в революционной Франции.

Stroganov.thumb.jpg.7e2096ad89ffa02b5bfd

Александр Сергеевич Строганов с женой Екатериной Петровной и детьми. 1778

Pavel_Stroganov.thumb.jpg.71e1119226bf25

Павел Строганов. 1795

Romm.thumb.JPG.79ffdd463555be7903071790b

Шарль-Жильбер Ромм

Theroigne.jpg.113bde4802a1032a9941e4cd95

Теруань де Мерикур

The-last-of-the-montagnards.jpg.c5725ab7

Последние монтаньяры. Шарль Роно, 1882

* * *

Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видную роль в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, "цареубийцей", проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних якобинцев, осужденным на смерть после прериальского восстания в 1795 г. Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец, отличившийся в кампаниях 1808-1809 и 1811-1814 гг.

С конца 1779 г. и до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали - от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Швейцарии, Франции. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем - великий архитектор, зодчий Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем - видный русский дипломат, и его француз-гувернер Ж. Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.

О том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга взгляды. По словам великого князя Николая Михайловича, "в первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу. Они отправились через Лион сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж"8. По мнению же Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение он ссылался на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: "Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях"9. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.10

В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10 (21) мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней, как отбыл в Овернь, добавил: "Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна"11. А в конце мая, как отмечалось в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе12. Но уже 3 (14) июня Павел написал отцу из Риома13.

Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической - из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку14. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.

По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершила письмо: "Во дворе происходит что-то необычное... Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма. - А. Ч.) - все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом"15. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником - "русским принцем". Так жители Жимо окрестили молодого Строганова.

Миет донесла до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова. "Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы.

Иностранного в нем - только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния"16.

В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на "уроках" присутствуют племянники Ромма - Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: "Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы - все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности"17.

Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг нее потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Но и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня 1788 г. стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.

Обо всем этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник ("журнал") Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем свидетельствует первая же фраза: "19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись"18. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нем сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого "журнала" составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.

В первом из писем Павел рассказывал о религиозном празднике в Риоме: "Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжает к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, который весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный"19.

Второе послание отцу содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: "Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cure (кюре. - А. Ч.) им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей"20.

Третье из писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем. Судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, которую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785-1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России21. Не удивительно, что ко времени отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем, "особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные произведения, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет"22.

В литературе нередко встречается мнение, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Так, советская исследовательница К. И. Раткевич писала: "Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей"23.

В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и подчас омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого "естественного человека", которого Руссо изобразил в знаменитом трактате "Эмиль, или о воспитании". Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: "Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук"24. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: "Выходя из моих рук... он будет прежде всего человеком"25.

Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Руссо Эмиля, особенно когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жаловался то на "излишнюю живость" Попо, то на его "инертность и лень". Учитель и ученик ссорились, не разговаривали порою по много дней. Тогда Ромм переходил на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, вроде следующего: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! Если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом"26. К концу пребывания в России Ромм даже обращался к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: "Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании"27.

Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже просил у отца разрешения покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт28. Однако ссоры с воспитателем, как правило, заканчивались раскаянием юноши. Так, уже через три дня после этой отчаянной просьбы Павел писал родителю: "Вы знаете, что мой величайший порок до сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне его простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость". После чего Ромм добавлял: "Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно"29.

Внешне же отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны невозможно было догадаться о существовавшем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: "Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того, чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он (Ромм. - А. Ч.) взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворять. Он был обузой для него (Ромма. - А. Ч.) и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков: характер его улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой Дядя прав"30. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с которым Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществлявшейся им системы воспитания.

Обладая почти неограниченной властью над подопечным, Ромм охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образом поведения. О нескольких таких случаях Миет сообщала в письмах: "Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино - никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он (Ромм - А. Ч.) подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. [...] Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.

Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он (Ромм - А. Ч.) на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат, и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: "Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю". Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель"31.

И все же покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в это время дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Он весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако конфликты не прекращались. "Милостивой государь и почтенный отец мой, - писал Павел. - Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца нехотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я, узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться"32.

Но, как свидетельствовала Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе33.

* * *

Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю в упоминавшемся выше письме без даты: "Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов"34. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.

В отправленном из Лиона письме от 27 августа (7 сентября) 1788 г. Павел так рассказывал отцу о первом этапе их вояжа: "Мы выехали из Риома августа 9-го дня (правильно: 19-го. - А. Ч.) и были потом в Сент-Этиене, в Форе, где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале"35. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии - заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. "Семь лет назад, - пометил в блокноте Ромм, - Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей"36.

В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября (1 ноября) молодой человек сообщал отцу: "Брат (Г. А. Строганов. - А. Ч.) поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца"37. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?

8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать 4 мая следующего года Генеральные штаты. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоявших выборах, не остался незамеченным. Ну, а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого 10 лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Очевидно, желание своими глазами увидеть подготовку к этому историческому событию и заставило Ромма направиться с учеником в Париж. Он так объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: "Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше"38. По наблюдению Галанте-Гарроне, о возникшем тогда у Ромма интересе к общественным делам свидетельствовало и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появилась политическая брошюра "Письма о нынешних волнениях в Париже"39.

Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября (1 ноября) о ближайших планах, также связывал свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: "Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинции Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента"40. Последняя фраза относилась к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминалось. Такое умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре революционных событий. Кстати, о них Павел в дальнейшем информировал отца весьма подробно и регулярно. Осенью же 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.

И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появлялись в его корреспонденции наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: "Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось и привлекло великое множество приезжих"41.

В исторической литературе высказывались разные суждения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и Далин: "Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь"42. А по утверждению Галанте-Гарроне, "Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г."43 Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещал отца: "Уже три дня тому назад как мы в Париже"44. Ну, а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16-3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу Строганову45 датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.

Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: "Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что "мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ". Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение"46. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: "Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности"47.

Возражая великому князю Николаю Михайловичу, Галанте-Гарроне полагал, что Ромм, изменив намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Однако итальянский исследователь считал, что такое образование состояло прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, "не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого русского, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки"48. Но перемену фамилии Строгановым Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: "Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в то время, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой"49. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, но датировал это несколько более поздним временем:

"Вскоре, 7 августа (1790 г. - А. Ч.), он получил диплом члена Якобинского клуба... Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)"50.

Изучение всей совокупности известных к настоящему времени документов позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. Все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоце- нивали влияние политического фактора на его планы того времени. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности? В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря 1788 г. Ромм делился с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: "Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти"51. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствовало и его письмо А. С. Строганову от 12 (23) февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо52. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии Павла. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему решение о перемене имени было принято одновременно с принятием решения о поездке в Париж - в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: "Я счел уместным изменить имя Попо. Барон (Г. А. Строганов. - А. Ч.) также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя "Очер" по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно"53. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября (1 ноября): "Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе (Париже. - А. Ч.), то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер - имя вашего завода"54.

В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно записям в книге расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а позже Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства55. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 (23) февраля Павел отмечал: "Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири"56. В письме от 31 марта (11 апреля) он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом де Соссюром57, с которым познакомился еще в Женеве. Письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Другой источник, а именно - переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками58.

В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта (11 апреля), которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца, весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели, с одной стороны, мы оскорблены чем-нибудь, можем, с другой, нас утешать тем, что противное тому хуже б было"59.

* * *

В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпел серьезные изменения. Ромм и его подопечный начали регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдали за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования ученика. В мае он направил А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем60. По мнению Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. - накануне отъезда на родину Г. А. Строганова, т.е. до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания61. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая62 - неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы в отношении своего питомца: "К концу года мы намереваемся проехать в южные провинции, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам [...]. Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучанию права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он (Павел. - А. Ч.) освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта"63.

Столь замечательным прожектам суждено было остаться только на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для Павла более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она стала регулярно появляться в его письмах к отцу. Так, 15 (26) июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден"64.

А Ромм в посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касался политических тем, рассказывая преимущественно об успехах юноши в учебе. Так, в письме от 16 (27) июня он сообщал: "Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте"65. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, т.е. 3 (14) июля, Ромм в письме, ни словом не упомянув о происходившем на улице, ограничился обсуждением исключительно учебы: "Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но оная для нас важна, а именно - прислать нам те предметы, которые уже давно собираете для нас и которые могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании"66.

Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 (20) июля известил отца о случившемся:

"Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и Вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно"67, - Ромм от себя добавил: "Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии"68.

С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. 24 июля (4 августа) Попо рассказывал о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии69. Сам Ромм в тот же день направил А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: "Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции"70. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и вся остальная Франция, "великим страхом". Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудорожена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику71.

Между тем "политическое образование" Ромма и Строганова продолжалось, поглощая почти все их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали едва ли не ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинули лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж72. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика "предмета": "В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным"73.

В какой степени эти "уроки" были усвоены Павлом Строгановым? Политика действительно стала наиболее подробно освещавшейся в его корреспонденции темой. Особое внимание он уделял положению с продовольствием, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 (20) сентября 1789 г. - "Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают, к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)"74; 23 сентября (4 октября) - "Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется"75. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. И в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 (22) ноября 1789 г. - "Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок"76, 2 (13) декабря - "Здесь все мирно и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму"77. Письмо от 17 (28) декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавлял: "Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах"78. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторил то же самое: "Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире"79.

И это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября (6 декабря) Ромм описывал ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: "Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош"80. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи81. Так же отзывается о роли Лафайета в событиях 5-6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4 (15) октября как собственное мнение, так и мнение наставника ("я с господином Ромом думаю"). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводил ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно - "заговор" противников реформ: "Теперь Париж весьма спокоен, меры, которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но, на против, кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренней войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю, что это совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l' assemblee nationale (Национального собрания. - А. Ч.) и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружали против себя около пятнадцати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries (Тюильри. - А. Ч), охраняем гражданским войском, а не лейб- гвардиями; с тех пор все в Париже в современном мире. L'assemblee nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо я уверен, что нечего бояться"82.

Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным являются свидетельством значительного влияния на Павла Строганова взглядов наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходившее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш- Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию83, то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19 (30) августа Павел писал в Петербург: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени, как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что, имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить, ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь"84.

Ромм же в письмах старому графу не раз жаловался на "моральную инертность" своего воспитанника85. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел все больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?86 Во всяком случае она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. уже являлся одним из наиболее активных вдохновителей "левых" своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершавшиеся в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5-6 октября он, например, писал: "Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех"87. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность этой операции, мимоходом дал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: "При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piete (ломбарды. - А. Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой. - А. Ч.)"88. В письме тому же адресату от 14 (25) января Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль89.

Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах к отцу, составляли удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них доброжелательно, но все же с позиции стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходившего и в какой-то степени даже испытывая от него душевный дискомфорт. Что у него вызывало действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми тогда столкнулась Россия, - войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. - это повторявшееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздиравших Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. (10 января 1790 г.) он сообщал: "Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились"90. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружавшей действительности ярко проявились в их совместном письме от 14 (25) января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России: "Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире"91.

Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января (8 февраля), где он восхищался действиями французского монарха по умиротворению общества и выражал тревогу из-за возможной болезни русской государыни: "Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием a 1'assemblee nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля 1'assemblee nationale приметили особливо сии слова: "се bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aime quand on veut me consoler de mes peines" ("этот добрый народ, который мне так дорог и которым, как говорят мне, когда хотят утешить меня в моих печалях, я любим". - А. Ч.). Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем"92.

К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12 (23) марта в пользу внешнего и внутреннего мира: "Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренней мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире"93.

Думаю, нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который опасался неодобрения старым графом своих методов "гражданского воспитания" его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей, если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка. С отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходившее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Более того, не ограничиваясь этим, он высылал отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал Галанте-Гарроне94, свидетельствует тот факт, что именно Павел сообщал в письмах отцу о таких посылках95. Ромм же - никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправлявшихся в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо96. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.

Такое постоянство во мнениях свидетельствует об уже сложившейся и устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее не смогло поколебать никакое влияние революционной среды, которое существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник стали одними из завсегдатаев трибуны, отведенной для зрителей. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов "левой" и ошикать "правых". О царившей в их среде атмосфере экзальтации можно судить по зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма: "11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева. - А. Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание. П. Очер, очевидец "97.

Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали "Общество друзей закона". Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и "гражданина Очера", в члены клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боек и еще около 20 их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, была Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26 лет, она прославилась своим активным участием в походе парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибунах Национального собрания. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания "Друзей закона" проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур - архивистом.

История этого клуба детально исследована Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах "Друзей закона", охватывающих время с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба; 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручено формальное задание - собрать сведения о кандидатах на вступление в общество98. Как видим, деятельность Строганова в рядах "Друзей закона" отнюдь не отличалась активностью; он выглядел на заседаниях молчаливым статистом. Зато Ромм был подлинной душой и лидером общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.

И все же участие Павла в политическом клубе должно было производить на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил в изоляции, ведя, в соответствии с учением Руссо, существование "простое и уединенное". Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему "дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве"99. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ100. Теперь же, среди "Друзей закона", Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в это время ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщил де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: "Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов"101. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак не делал подстрочных ссылок, из-за чего сегодня трудно судить, на чем основано это утверждение.

Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено так: "У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции [...]. Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некоего господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки. [...] И наконец он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова102. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение"103. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось неприятным сюрпризом: "Визит полицейского агента, - написал он 12 марта, - мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что Вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В нашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут"104.

Более чем прозрачную рекомендацию А.С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал выполнять. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции - празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч105, которую принесли 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания, пообещав не расходиться, пока не примут конституцию. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая (1 июня) посвящено встрече с де Мейсом106, обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоявшей поездке в провинцию: "Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию"107. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9-10 июня ответа А. С. Строганова, о коем известно из письма Павла от 13 июня: "Милостивый государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять, мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан"108.

Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только такой уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигался предлог, позволявший отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: "Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте - нет"109.

В действительности Ромм не был заинтересован в отъезде. Подготовка к выше упомянутому празднеству, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов "Общества Клятвы в Зале для игры в мяч", созданного для подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись среди других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальном собрание обращением "Общества клятвы в Зале для игры в мяч"110.

Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день - о чем есть пометка в записной книжке Ромма111 - пришло письмо А. С. Строганова от 10 июня, теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: "Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось, и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие и не пожить в Вене? [...] Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг"112.

На какие обстоятельства намекал старый граф? Входивший в ближнее окружение Екатерины II, он видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3 (14) мая 1790 г.: "Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций; умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество"113. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным "не медля покинуть эту страну"114. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.

Письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщил Остерману: "Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство"115. И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: "Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным"116.

Из текста донесения Симолина видно, что к тому времени русское посольство в Париже уже пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами, а также о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имевшуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в частности, связанные с разведкой117. На него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.

Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, что от него вскоре официально потребовали российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил наставника сына всякой возможности и далее откладывать отъезд. Ромм был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в то время, когда его революционная карьера обретала весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают его сильнейшее раздражение. 17 июля он жаловался графине д' Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: "Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей всеми правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу?"118.

Столь же откровенное недовольство сквозило и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Однако на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах "воспитания свободного человека" и лишь излил обиду на якобы выраженное ему недоверие: "Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете".

Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: "Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном - и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому". Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не поехал с учеником в Вену, а сообщил, что будет в Жимо "дожидаться окончательного решения" старого графа119.

И вот, когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно - вступление "гражданина Очера" в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату общества, это произошло 7 августа120. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом121. Спустя еще три дня они отправилась в путь122. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости этого шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса "политического воспитания" юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в "свободные люди". С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая волю старого графа. Это предположение подтверждается тем, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей123, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла. Однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.

В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19 (30) августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: "Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю. - А. Ч.); мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня [...]. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu (лье. - А. Ч.) от сюда"124. Напротив, Ромм почти не скрывал раздражения и писал едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: "Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей - величайшим уроком"125.

Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5 (16) сентября он писал старшему Строганову: "Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына"126.

Но от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16 (27) июля с известием о "неподобающем" поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н.ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: "Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда (sic), учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение"127. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: "Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Александра [Сергеевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propagand Libertate (пропаганды свободы. - А. Ч.)"128.

Из Франции же и далее продолжали поступать компрометировавшие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14 (25) августа, в которой посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации "представителей народов мира" (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: "Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи"129.

Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: "Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева"130.

Пока Ромм не узнал - это произошло лишь два месяца спустя - о неблагоприятном для себя решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и оставаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: "Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему Вашего сына"131.

И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о "политическом образовании". Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались почти полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который "поддерживает народное дело", Миет продолжала: "Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка (мать Ромма. - А. Ч.) смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство - естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все - братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом"132. Очевидно, эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.

Наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, он вел активную революционную пропаганду и среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные российскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября (5 октября) и 18 (29) октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывал о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо "архипатриотические проповеди", публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть "принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности"133. По словам Гильерми, Ромм учил крестьян: "Все, что им (крестьянам. - А. Ч.) говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием"134. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь российское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: "Этот г-н Ромм связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе"135.

Политические разговоры, очевидно, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию, Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисовала перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: "Я убеждена, что он (Попо. - А. Ч.) никогда бы Вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из Ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в Вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока Ваши мудрые советы принесут свои плоды (курсив мой. - А. Ч.), Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов"136.

В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли это, что Ромм сумел превратить своего ученика в "деятельного" революционера, в "первого русского якобинца" не по форме, а по убеждению?137 Для такого вывода у нас оснований нет. Якобинизм русского графа - парадокс, оказавшийся столь привлекательным для литераторов, - в действительности лишь красивая романтическая легенда. Последние месяцы пребывания "гражданина Очера" во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой был занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября - и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдал за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Загруженность же Ромма общественными делами позволяла Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика: "Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того времени, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.

Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий"138.

Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: "Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика [...]. Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское "событие" вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено"139. Де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации140. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну, а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма141. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790-1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного таким образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, "Поля Очера", А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек142. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.

Существовала, однако, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5 (16) сентября он писал: "Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтобы она также помирилась с турками"143. А вот строки из его послания от 4 ноября (н. ст.):

"Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно (sic) примирения. Я его больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большей части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно"144.

В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции российских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: "Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно - подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора"!145.

Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением своих политических взглядов. Этот документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем146. Послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против "деспотизма", и прославление "народа, поднявшего знамя свободы". И все же ключевой для характеристики его воззрений в целом является следующая фраза: "В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России" (курсив мой. - А. Ч.).

12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию147. Получив эту весть, Ромм и его подопечный направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те 12 лет, что воспитатель и воспитанник провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: "Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления"148. И Ромм поддержал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами149. Однако их дороги уже разошлись навсегда.

Отколе Телемак к нам юный вновь явился
Прекрасен столько же и взором и душей?
Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,
Из нежных отческих Улиссовых очей!
Се юный Строганов, полсвета обозревший,
В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;
Граф юный, трудности путей своих презревший,
Родителя в дому во здравии обрел.
А что же Мантор с ним уже более не зрится?
Как Фенелонова Минерва он исчез,
Так баснь сия во яве совершится,
Он Телемаковых достоин будет слез150.

Примечания

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Исследовательский грант 98-01-00089.

1. См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые. - Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т., т. 20, кн. 2. М., 1960, с. 520-555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер. - Прометей, вып. 1. М., 1966; Алданов М. Юность Павла Строганова. - Алданов М. Очерки. М., 1995.

2. Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. "Русский принц" и француз-"цареубийца" (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе). - Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.

3. Подробнее см.: Tchoudinov A. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. - Gilbert Romme (1750-1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1996, p. 79-87; idem. Annales historiques de la Revolution francaise, 1996, N 304, p. 257-265.

4. Vissac M. de. Romme Ie Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.

5. Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов, т. 1-3. СПб., 1903.

6. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959; idem. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire (1750-1795). Paris, 1971.

7. Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор. - Вопросы истории, 1966, N 6, с. 207-213; его же. Первый русский якобинец. - его же. Люди и идеи. М., 1970, с. 9-21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Petersbourg. A propos du retourde Stroganov et Russie. - Gilbert Romme (1750-1795) et son temps. Actes du Colloque tenu a Riom et Clermont (10-11 juin 1965). Paris, 1966, p. 69-80; idem. Le premier jacobin russe. - idem. Hommes et idees. Moscou, 1983, p. 7-21.

8. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 61.

9. Museo del Risorgimento di Milano (далее - MRM), Romme MSS, carton 1, d. 19.

10. Galante Canone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 149.

11. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА), ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова на русском языке публикуются с сохранением орфографии оригинала, проставлена лишь пунктуация, отсутствующая в изначальном тексте. Послания, написанные на французском, даны в переводе.

12. Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979, p. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в мое распоряжение это редкое издание.

13. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 113-113об.

14. Там же, л. 114, 116. См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др.

15. Bouscayrol R. Op. cit., p. 31-32.

16. Ibid., p. 32.

17. Ibid., p. 38-39.

18. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 345, л. 2.

19. Там же, д. 348, л. 113-113об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 3 (14) июня 1788 г.

20. Там же, л. 115.

21. Там же, л. 25. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 5 октября 1785 г.

22. Там же, л. 277об. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 5 (16) апреля 1787 г.

23. Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР). - Ученые записки Ленинградского государственного университета. Л., 1940, N 52. Серия исторические науки, вып. 6, с. 265. Ср.: "Его моральное влияние на Строганова было огромным". - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.

24. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 11.

25. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. - Руссо Ж.- Ж. Педагогические сочинения. М., 1981, с. 30.

26. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 49-51.

27. Там же, с. 258.

28. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 107-107об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 23 февраля (5 марта) 1788 г. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 353.

29. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 108об. - 109. П. А. Строганов и Ж. Ромм - А. С. Строганову, 8(19) марта 1788 г.

30. Bouscayrol R. Op. cit., p. 36-37.

31. Ibid., p. 35-36.

32. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 117.

33. Bouscayrol R. Op. cit., p. 43.

34. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un revolutionnaire, p. 149.

35. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 118.

36. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 48.

37. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.

38. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 29.

39. См. Ibidem.; Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 156.

40. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 120-120 об. Оригинал по-французски.

41. Там же, л. 122-122об.

42. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 9.

43. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 157 (ср. р. 162).

44. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 124.

45. Там же, л. 299-299об.

46. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 63.

47. Там же, с. 64.

48. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 155.

49. Ibid., p. 157.

50. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.

51. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 125.

52. Там же, л. 301-302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789-1790 гг.). - Россия и Франция XV1II-XX вв., вып. 2. М., 1998, с. 56-58.

53. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19.

54. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.

55. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.

56. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 126.

57. Там же, л. 128. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786-1788) d' apres les archives russes. - Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumieres. Annales Benjamin Constant, v. 18-19. Lausanne, 1996.

58. См. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162-167.

59. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 128.

60. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 273-275.

61. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.

62. "Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии". - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 304. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 14(25) мая 1789 г.

63. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 274-275.

64. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 130. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 355.

65. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 305.

66. Там же, л. 307.

67. Там же, л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.

68. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 131 об.

69. Там же, л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.

70. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 308.

71. См. "Великий страх" в Оверни. Публ. К. И. Раткевич. - Красный архив, М., 1939, N 3(94), с. 255-259.

72. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 167.

73. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 176-177.

74. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.

75. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.

76. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 142.

77. Там же, л. 146.

78. Там же, л. 148-148об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 58-59.

79. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1. д. 348, л. 150.

80. Там же, л. 144 об.

81. С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 173.

82. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 140-140об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 358.

83. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 123.

84. Там же, л. 134.

85. Там же, л. 308, 146об. См., например, письма от 24 июля (4 августа) и от 2(13) декабря 1789 г.

86. Ромм и ранее высказывал недовольство по поводу "чрезмерной" медлительности воспитанника, его склонности к созерцательности и долгим размышлениям. - Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 323.

87. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20.

88. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 135.

89. Там же, л. 152об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 60.

90. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 150.

91. Там же, л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 59-60.

92. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1,с.359.

93. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 360.

94. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 236.

95. См. его письма от 24 июля (4 августа) ("мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах") и от 4(15) октября ("я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной"). - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 133-133 об., 140 об.

96. См. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 5.

97. Ibidem. Оригинал по-французски.

98. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 462, 467, 469.

99. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 301. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 12(23) февраля 1789 г.; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 56.

100. Bouscayrol R. Op. cit., p. 54.

101. Vissac M. de. Op. cit., p. 122.

102. А. Машков - секретарь российской дипломатической миссии в Париже. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке. - Россия и Франция XVIII-XX вв., вып. 3. М., 2000, с. 82, 87.

103. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36.

104. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251.

105. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 225.

106. Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: "Де-Мейс - художник по миниатюре" и его парижский адрес. - MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.

107. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 61-62.

108. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 160.

109. Там же, л. 161.

110. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 227-234.

111. Ibid., p. 237 note 4; MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.

112. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, on. 1, т. 1, д. 312, л. 30-31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251-252.

113. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина. - Литературное наследство, т. 29/30. М., 1937, с. 430.

114. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 480, л. 50-50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.

115. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 435.

116. Там же, с. 436.

117. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Указ. соч., с. 82.

118. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 238.

119. См. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 275-278.

120. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 4.

121. Ibid., d. 5.

122. См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19(30) августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа "последними числами июля", хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10-12.

123. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 235, note 1.

124. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 162-162об.

125. Там же, л. 163.

126. Там же, л. 165.

127. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 437.

128. Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901, с. 202.

129. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 441.

130. ГАРФ, ф. 728, oп. 1, т. 1, д. 312, л. 28-29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 252-253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Op. cit., p. 133-134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750-1795). К истории русской образованности нового времени. - Русский архив, 1887, N 1, с. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 15.

131. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 169.

132. Bouscayrol R. Op. cit., p. 108.

133. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 205-208об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 13-14.

134. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 321-322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.

135. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.

136. Bouscayrol R. Op. cit., p. 113.

137. Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10, 17, 21.

138. Bouscayrol R. Op. cit., p. 110.

139. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 73-75.

140. Vissac M. de. Op. cit., p. 132-133.

141. Bouscayrol R. Op. cit., p. 111-112.

142. Municipalite de Gimeaux. Registre municipal. 1790-1781, p. 11.

143. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 164.

144. Там же, л. 168.

145. Bibliotheque Nationale. Nouvelle Acquisitions Rrancais (далее - BN. NAF), 4790.

146. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 301- 304.

147. BN NAF, 4790. Ж. Демишель - Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г.

148. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: "декабря с. ш. 11-го 1790 года, н. ш. 1-го". По-видимому, правильно - 1(12) декабря.

149. Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 304-308, 311-318. См. также анализ этих документов: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 246-248.

150. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 17. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в.
      By Saygo
      Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в. // Вопросы истории. - 2019. - № 7. - С. 64-79.
      Публикация посвящена истории взаимоотношений Китая с государствами Центральной Азии в конце XIV — первой четверти XV века. На основе анализа сведений из китайских и тимуридских источников, исследуются характерные особенности их посольских и торговых связей в рассматриваемый период. Работа подготовлена в рамках гранта Министерства образования и науки Республики Казахстан по финансированию фундаментальных и прикладных научных исследований.
      Империя Мин (1368—1644) была провозглашена в Китае в 1368 г., но под властью нового правительства находились далеко не все провинции, составлявшие «собственно Китай». В конце XIV в. основные военные силы минского правительства были сосредоточены на северо-западных рубежах.
      Для защиты сухопутных торговых путей в страны Центральной Азии и далее на Запад, а также в целях установления своего господства в Восточном Туркестане, первому китайскому императору Мин Тайцзу (1368—1398) необходимо было контролировать приграничные с Китаем северные территории.
      Минская империя начала восстанавливать движение по сухопутным путям на Запад лишь в первой четверти XV в., предварительно укрепив отношения со странами Южных морей. Это было связано, прежде всего, с нестабильностью на северных границах Китая, где продолжались войны с монголами, кроме того, удаленностью первой минской столицы (Нанкина) от северо-западных границ. Перенос столицы в начале XV в. в Пекин не мог не способствовать возрастанию внимания к северо-западным сухопутным рубежам.
      В условиях формирования в Китае нового централизованного государства главной задачей внешней политики минского правительства было «восстановление международного престижа как суверенного государства и прекращение вторжений извне»1. Достижение этих целей требовало гибкости при контактах с сопредельными странами.
      Первое время императоры династии Мин проводили в отношении стран Туркестана политику «хуай жоу» (политика расслабления, добрым отношением привлекающая на свою сторону). Например, в главе 89 «Мин Тайцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Тайцзуне») отмечено: «Высочайшее указание ганьсуйскому цзунбингуаню (чиновник для поручений. — Н. К., Ж. Т.) Ли Биню: Мухаммад (Махама) из Бешбалыка направил посла с дарами. Торговцы из этого города поступают по своему желанию. Люди издалека... радушно принимать, заботиться, обязательно следить, чтобы добрым отношением привлекать на свою сторону.»2.
      Во второй половине XIV в. для отношений минского двора с иноземными государствами был весьма характерен принцип «много давать и мало получать»3. При такой политике первоначальная форма торгового обмена в виде «даров-вознаграждений» стала трансформироваться. Имея при себе товары, помимо тех, что были предназначены императору, они обменивались ими с населением внутренних районов Китая. Торговые люди часто выдавали себя за посланцев с дарами, проникали в Китай и торговали в различных городах Ганьсу и Шаньси. Согласно историческим документам, «. послы из западных стран в большинстве своем купцы, под видом подношения даров, обладая покровительственной принадлежностью к различным ведомствам, действуют в собственных интересах»4.
      Правители центральноазиатских государств под видом подношения подарков правящей династии Китая организовывали торговые отряды, снабжая их огромным количеством «даров», а на самом деле «товаров», которые те распродавали по дороге к китайской столице, а затем — на постоялых дворах в самой столице. Практика, когда ввозимые лошади делились на две части — десяток лошадей императору в дар, а остальные на продажу — часто использовалась членами дипломатических миссий.
      Зарубежные посланники к минскому двору иногда пытались увеличить в списке преподносимой ими «дани» перечень подарков, предназначенных лично императору, надеясь получить в ответ еще более ценные дары. С этой целью иногда изготавливались фальшивые посольские грамоты. Более того, осознавая выгоду «дани» для себя, они просили «разрешения» приносить «дань». Например, в «Мин ши» отмечено, что «вожди варваров неоднократно добивались права приносить дань»5, «[варварам] разрешили приносить дань»6, «прислали людей с грамотой... с просьбой [разрешить] принесение [дани]»7. Были случаи отказа минского Китая от «дани», например, однажды минский император пригрозил Турфану «навечно запретить приносить дань»8. Иногда двор принимал компромиссные решения: «дань» не отвергать, однако «вознаграждение» уменьшить9.
      Многочисленные факты нарушения сроков принесения иноземцами «дани», а также несоответствие числа упоминаний «даннических» посольств в китайских хрониках и династийных историях отмечают исследователи отношений минского Китая с государствами Центральной Азии. Если в «Мин шилу» упоминаются практически все приезды посольств, то в «Мин ши», в разделе «Бэньцзи» (Основные анналы) — только четверть. Еще меньше упоминаний о приезде посольств из государств Западного края в разделе «Сиюй чжуань».
      Исследователи считают, что это связано с тем, что составители династийной истории «Мин ши» сохранили средний интервал принесения «дани» чужеземцами (примерно раз в три года), чтобы создать на бумаге иллюзию их подчинения установленным в Китае правилам, тогда как в действительности такая периодичность не соблюдалась10. Таким образом, существует еще одно подтверждение номинального характера «дани», приносимой минскому двору.
      В китайских источниках сохранилось достаточно сведений о со­вместных посольствах стран, расположенных к западу от Китая. Например, в главе 254 «Мин Тайцзун шилу» записано: «в 20-й год Юнлэ (1422 г.) Чжэмаэрдин из Лючэна, а также кумульский даши (глава, учитель, наставник буддийской школы. — Н. К., Ж. Т.) Лудубудин и другие преподнесли две тысячи с лишним овец, [в ответ] пожалованы подарки»11. Там же, в главе 140, находится свидетельство того, что в «в 11-й год Юнлэ (1413 г.) из Хочжоу, Лючэна, Кашгара и других мест прибыли послы с дарами — западными лошадьми, львами, леопардами и др., в ответ пожалованы подарки»12.
      В «Сиюй чжуань» («Повествовании о Западных странах»), в главе 332 «Мин ши» сказано, что в «середине правления Хунъу (1368—1398) из Самарканда несколько сот человек прибыли в Бешбалык. Их ван (глава, князь, правитель. — Н. К., Ж. Т.) Хайдар-ходжа (Хэйдыэр-хочжэ) направил цяньху (мингбаши, тысячник. — Н. К, Ж. Т.) Джамал ад-Дина (Хамалидин) с дарами. В 1391 г. достигли столицы, преподнесли лошадей.»13
      Послы и торговцы из государств Центральной Азии часто прибывали с посольскими караванами к китайскому императорскому двору. Выше уже говорилось о приезде послов из Самарканда в Китай через Бешбалык. По данным китайских источников, за период правления в Китае первого императора Мин — Тайцзу (1368—1398) — Амир Тимур прислал семь посольств: в 1388 г. прибыл посол Мавлана Хафизи (Маньла Хафэйсы) с лошадьми (15 голов) и двумя верблюдами; в 1389 г. он же привез в Китай 205 лошадей; в 1392 г. Шайх Али (Шэхали) доставил лошадей, верблюдов и местные товары; на следующий год (1393) посольство из Самарканда привезло лошадей (84), верблюдов (6), ворсистую ткань (6 кусков) и другие местные товары; в 1395 г. посол Далимиши прибыл в столицу Китая с лошадьми (200); на следующий год он же пригнал 212 лошадей; наконец, в 1397 г. некто Алемадань (как отмечают китайские документы, мусульманин) и еще 20 человек, а также мусульманин Чжалула и его люди (191 чел.) пригнали в Китай 1095 лошадей14.
      В главе 56 «Мин Тайцзун шилу» есть запись о послах, направленных из Самарканда Халил Султаном: «1408 г. Из Самарканда Шайх Нур ад-Дин (Шахэй Нуэрдин) и другие преподнесли лошадей...»15. В 1409 и 1410 гг. снова прибыли послы из Самарканда — Мухаммад и Ходжа Умар, которые преподнесли «лошадей, необработанный нефрит, нашатырь», в ответ им «пожалованы деньги, одежда». Это сведения также из «Правдивых записей о Тайцзуне» (гл. 62 и 71)16.
      Все товары местного производства, преподносившиеся в качестве даров императорам династии Мин, можно классифицировать по следующим основным видам: домашние животные (лошади, верблюды, овцы); шкурки соболя, горностая, овец и других животных; хлопчатобумажные и шерстяные ткани, войлок, грубая шерстяная ткань, сотканная из овечьей шерсти, тафта и другие виды тканей; редкие животные, среди которых львы, леопарды, тигры, слоны; дорогие лекарственные растения и материалы — шафран (фанъухуа), панты, рога сайгаков, мастика (жусян); драгоценные и полудрагоценные камни для ювелирных изделий — нефрит (яшма), алмазы, агаты, кораллы; традиционная продукция ручного производства — булатные мечи, различные ножи, седла; а также другая разнообразная продукция — особый краситель (хуэйхуэйцин и хун хуа), такамахак (хутунлэй), зеркала, бронзовые колокола, нашатырь и др.
      О применении некоторых из них сообщается в китайских источниках, например, о мастике (жусян), которую еще называют «лудунсян». Это затвердевшая смола соснового дерева, использовавшаяся в китайской медицине. Нашатырь также широко применялся в китайской медицине, а также в сельском хозяйстве и промышленности.
      Особый краситель «хуэйхуэйцин» — это вид краски, необходимый при производстве фарфора. В «Правдивых записях» есть сведения о том, что «. хуэйхуэйцин мусульманские чужеземцы из западных стран привезли в дар, купить его трудно»17.
      «Хун хуа» или «хуан лань» — сафлор, растение, которое проникло в Китай с Запада во II в. до н.э. В китайских источниках есть сведения, что растение «хуан лань» было привезено Чжан Цянем, известным китайским путешественником и дипломатом II в. до н.э., и быстро распространилось по стране. В течение многих веков последующие поколения сажали его и получали плоды. В высушенном виде оно употреблялось для окраски шелка.
      В китайской литературе периода Хань (206 г. до н.э. — 220 г.) приводятся многочисленные данные о красителях, применяемых для окраски тканей. Одним из самых распространенных из них в течение всей истории Китая было красящее в синий цвет индиго, которое добывалось из ствола и листьев ряда растений, объединенных общим термином «лань» (синий). Впервые упоминание об индиго встречается в «Ши цзине»18. Для получения желтого цвета ткани красили корой бархатного дерева «бо». В древних китайских письменных источниках названо несколько растений, используемых для окраски тканей в черный цвет. Одним из красителей являлось растение «шу вэй», стебель и листья которого служили для изготовления красок19.
      В книге «Золотые персики Самарканда» рассказывается о «хутунлэе», который еще называют «хутунцзянь, хутунлюй, такамахак», это — камедь (живица) «бальзамного тополя» (хутун). Камедь широко использовалась в медицине при лечении лихорадки, болезней желудка, а также при изготовлении ювелирных изделий. Камедь поступала в Китай из Ирана и центральноазиатского региона20.
      «Хуцзюань даобу» — это вид хлопчатобумажной ткани, производимой в Восточном Туркестане, условно ее называли тюль, тафта. Выращивание хлопка в Туркестане имеет давнюю историю. Как отмечает китайский историк Хэ Янь, только после эпох Сун (960—1279) и Юань (1279—1368) хлопок проник во внутренние районы Китая21. И в начале эпохи Мин китайцы еще не могли полностью удовлетворять свои потребности в хлопке, во многом из-за противостояния с северными монголами. Таким образом, привозимая из стран Туркестана тафта, была одним из важных продуктов обмена с Китаем.
      Ценные камни привозились, в основном, из районов Кашгара и Хотана, а редкие животные доставлялись из стран Центральной и Западной Азии и из других мест.
      Важнейшей же статьей в товарообороте государств Туркестана с Китаем была торговля лошадьми. В северных районах славились усуньские и илийские скакуны, а в южных были известны породы «яньци», «хэчжун» и другие. В центральноазиатском регионе с древних веков занимались разведением знаменитых лошадей, среди которых китайские императоры особенно ценили ферганских скакунов, называя их «небесными» (тяньма) и «потеющими кровью» (ханьсюэ ма).
      Далеко за пределами региона были известны самаркандские и хорезмские скакуны. Согласно источнику «Тан хуэйяо» («Сводное обозрение династии Тан»), «лошади Канго... это порода даваньских лошадей, описания очень схожи»22. Китайский историк Лань Ци, исследователь истории Самарканда, на основании данных многих письменных источников, делает вывод, что танские императоры мечтали заполучить самаркандских лошадей23.
      Во время военных конфликтов Минской династии с северными монголами и чжурчжэнами 24 возникала острая потребность в большем количестве лошадей. В сложившейся ситуации императоры поощряли ввоз в страну и торговлю лошадьми на крупных базарах в Ганьчжоу, Лянчжоу, Ланьчжоу, Нинся. Количество лошадей увеличивалось вплоть до правления императора Цзяцзин (1521—1567).
      По сведениям китайских источников, наибольшее число лошадей в период Мин поставлялось из Кумула и государства ойратов Вала. А во время правления Тяньшунь (1457—1464) из Вала пригнали самое большое число лошадей за один раз: тогда «прибыло свыше трех тыс. чел., пригнавших более 10 тыс. лошадей»25.
      Центральноазиатские послы и торговцы вывозили из Китая чай, китайский шелк, фарфоровые изделия, ревень, мускус и другие товары. Исторические хроники эпохи Мин скрупулезно перечисляют китайские товары, которые пользовались спросом у чужеземцев. Например, в «Докладах императорам Мин из иноземных и даннических стран» имеются сведения о просьбах послов выдать им в ответ на принесенную «дань» определенные китайские товары.
      На вывоз некоторых товаров, производившихся в Китае, были наложены запрет или ограничения. Например, в главе 71 «Мин Инцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Инцзуне») есть сведения о том, что в «5-й год Чжэнтун (1440 г.) из Кумула и других мест посол Тото-Бухуа (Токто) и другие прибыли ко двору с дарами, пожелали в награду поменять тафту на чай, тюль и другие товары. Чай является продуктом, запрещенным к вывозу за пределы Китая. Тюль и другие товары можно обменять...»26
      Минские послы, направляясь в города Туркестана, кроме императорских указов брали с собой большое число дорогих предметов (золотую и серебряную посуду, фарфор и др.), которыми одаривали местных правителей, кроме того, жаловали им большое количество денег (цайби и хоби) и различные титулы. В китайских источниках эта форма обмена дарами названа «гун-цы», что дословно означает «дары — вознаграждения». В китайских источниках принято значение иероглифа «гун» — как «дань», но дары, подносимые императорам правящих династий Китая, нельзя было рассматривать всегда как свидетельство отношения вассала к своему сюзерену, тем более, что в ответ они получали подарки, по ценности иногда превосходившие преподнесенные дары27.
      В главе 113 «Правдивых записей» приводятся сведения об ограничении на закупку чая: «В 4-й год Тяньшунь (1473 г.) кумульский чжуншунь-ван (правитель преданный и покорный. — Н. К., Ж. Т) Манавэньдашири и другие отправили посла Шидалимиши и других ко двору. Это посоль­ство просит разрешения купить тюль, чай, фарфор и другие товары. на чай и металлические орудия нельзя обмениваться, только по специальному разрешению можно вывозить их за пределы Китая»28.
      В главе 74 «Правдивых записей о Уцзуне (1506—1522), императоре династии Мин» («Мин Уцзун шилу») записано, что в «6-й год Чжэндэ (1511 г.) кумульский чжуншунь-ван Султан-Баязет (Сутань-Баяцзи) отправил посла Аду-ходжу и других с дарами, а те незаконно скупали чай у населения. Императорским указом [отмечено] нарушение государственных запретов. Законом нужно уменьшить награду»29.
      Чай был одним из наиболее желанных предметов обмена с Китаем, он имел большое значение в повседневной жизни кочевников. Правящая династия Китая считала, что строгие правила, ограничивавшие вывоз чая из страны, являются действенной мерой по надзору и расширению китайского влияния на Туркестан. С точки зрения китайских чиновников, проводимая чайная политика обеспечивала контроль над «варварами» лучше, чем десятки тысяч хорошо вооруженных воинов30.
      В «Своде законов династии Мин» приводятся следующие сведения о товарах, входивших в статью разрешенных для купли приезжавшим в столицу послам и торговцам. О посольстве из Кумула, посетившего столицу, говорилось, что каждому человеку было разрешено купить: «чай — 50 цзиней (примерно 0,5 кг), фарфор «цинхуа» — 50 штук, медно-оловяный сосуд для супа — штук, тонкий шелк (газ) каждого цвета по 15 кусков, тюль (тафта) — 30 кусков, 3 ткацких челнока, вручную сотканное полотно — 30 кусков, хлопок — 30 цзиней, цветной ковер — 2 штуки, бумажные кони (с изображением бодисатв) — 300 листов, красители — 5 цзиней, фрукты, сахарный песок, сухой имбирь, каждого по 30 цзиней, лекарств — 30 цзиней, слива “муме” — 30 цзиней, черно-белые квасцы — 10 цзиней. Неразрешенных товаров много. На постоялом дворе открыт базар на 5 дней...»31 Из примера видно, что торговцы вывозили из Китая в свои страны огромное количество товаров, которые выгодно продавали, поэтому в свои последующие поездки они брали с собой еще большее число даров, а на самом деле товаров, чтобы обменять их у населения Китая.
      Послы и торговцы, составлявшие торгово-посольские караваны, отправленные под видом подношения даров, занимаясь куплей-продажей, по нескольку лет не возвращались домой. Например, в главе 3 «Мин Шицзун шилу» («Правдивых записей о Шицзуне, императоре династии Мин») сказано, что «в 1512 году турфанские [и] кумульские послы прибыли с дарами, торговали в столице. Остались на три-четыре года»32. Там же, в главе 100, есть сведения, что «в 1529 году из Кумула и других мест прибыли послы с дарами. По дороге останавливаются, торгуют, стремятся к выгоде, по прошествии года не возвращаются»33.
      В качестве преференций для стран Туркестана, Минский двор позволял их посольствам не платить взимаемые налоги и свободно торговать с населением. Поощряя приезды центральноазиатских посольств, император Чэнцзу (1403—1425) таким образом использовал местную политическую власть этого региона для устранения монгольской угрозы с севера. Как отмечено в «Повествовании о Западных странах», в главе 332 «Мин ши», в год восхождения на трон (1403 г.) Чэнцзу издал высочайший указ, в котором, в частности, было сказано: «... отныне всех чужеземцев пропускать в Китай, повиноваться»34.
      При подобной политике поощрения торговые караваны из стран, лежавших западнее Китая, «заполнили все дороги», их повозки, груженные товарами, «достигали более ста»35. В первую четверть XV в. торговые отношения Поднебесной с западными странами достигли наивысшего расцвета за весь период правления династии Мин.
      Естественно, что количество посольств из Туркестана стало увеличиваться, а число людей в них расти. Иногда прибывало до десяти посольств в год из одного государства. Еще предыдущее не успевало уехать, как следующее уже приезжало. Количество людей в них было различным, самое многочисленное насчитывало свыше 1800 человек36.
      Государства Центральной Азии старались поддерживать торговые отношения с Китаем, откуда поступали товары, ставшие уже необходимыми в повседневной жизни, а со стороны Минской династии торговля была важным действенным рычагом политического воздействия на ближайших соседей. Как пишет китайский историк Хэ Янь, правящие династии часто проводили так называемую политику «закрытых дверей» по отношению к отдельным странам Туркестана, наказывая таким образом их правителей37. Хотя на самом деле в китайских источниках есть свидетельства, как турфанский Султан-Ахмад, захватив Хами (Кумул), закрыл проход Цзяюйгуань, тем самым приостановив торговые отношения Китая с западными странами: «Султан-Ахмад... грабил все караулы, слышно напал на Сучжоу, опустошил Ганьчжоу. В 7-й год Хунчжи [1494 г.] закрыл Цзяюйгуань, прекратились дары из Сиюя (Западных стран), приказал недовольным возвратиться на Запад [домой], оставил 400 оседланных лошадей в Хами (Кумуле)...»38
      И все же, несмотря на частые конфликты между правителями Восточного Туркестана и династии Мин, в эпоху Мин установились сравнительно стабильные и регулярные торговые отношения, которые положительным образом влияли на расширение экономических и культурных взаимосвязей и на подъем хозяйственной деятельности внутри этих стран. Огромную роль в этом сыграл возрожденный Великий шелковый путь.
      Основатель династии Мин не уделял должного внимания отношениям с центральноазиатским регионом. Хотя, в китайских источниках есть записи о прибытии нескольких посольств от Амира Тимура за последние два десятилетия XIV столетия, вероятно, их составляли не официальные лица, а просто торговцы из Центральной Азии, которые называли себя посланниками Тимура, чтобы получить возможность заниматься коммерцией на рынке Китая. Купцы знали, что они могли проникнуть в Поднебесную только как официальные посланники, но не как частные лица39.
      Первым немногочисленным миссиям из Центральной Азии был оказан сердечный прием. Этот краткий период хороших отношений закончился прибытием посольства из Самарканда в октябре 1394 г., которое привезло 200 лошадей и письмо, якобы написанное Амиром Тимуром. Письмо расхваливало китайского императора и признавало его выдающейся личностью в мире40. Однако использование в тексте послания самоуничижительных слов, таких как «не знаем, как отблагодарить за милость», «счастье, которое дотоле нам не было ведомо», «с почтением услышал о совершенствах мудрейшего»41, вызывает сомнение в подлинности данного письма. Трудно представить, чтобы Амир Тимур, известный жестким и воинственным характером, написал такое заискивающее официальное послание.
      Минский император, тем не менее, польщенный «подчинением» известного мусульманского завоевателя, в 1395 г. послал дипломатическую миссию в Самарканд. Он отправил Фу Аня, Го Чжи, цензора Яо Чэня, евнуха Лю Вэя и еще 1500 чел., чтобы продемонстрировать свою благосклонность в обмен на лояльность. Ответное послание минского императора, в котором Амир Тимур именовался «вассалом», разгневало центральноазиатского правителя. Он распорядился задержать Фу Аня и все посольство, отправив их в турне по своей обширной территории от Самарканда до Исфахана с целью попытаться впечатлить своей империей42.
      Два года спустя, в 1397 г., китайский двор, обеспокоенный судьбой своих посланников, направил второе посольство во главе со специальным уполномоченным Чэнь Дэвенем, чтобы навести справки, но и оно также было задержано Тимуром. В следующем году император Мин Тайцзу умер, а волнения в стране после его смерти временно отвлекли китайское правительство от дальнейших действий43. Тимуридский историограф Шараф ад-Дин Али Йазди, описывая события 1397 г., упоминает о прибытии китайских послов в ставку Амира Тимура во время его зимовки в селе Чиназ Ташкентского вилайета. Согласно сведениям придворного историографа, китайские послы преподнесли соответствующие подарки. Амир Тимур, хорошо приняв послов китайского императора, разрешил им вернуться44.
      Новый император Китая Юнлэ, который взошел на престол в 1403 г., обеспокоенный тем, что послы, отправленные его отцом к Тимуру, все еще не вернулись из Центральной Азии, направил еще одно посольство, снабдив его 800 верблюдами45. Амир Тимур вновь задержал китайских посланников. По мнению американского историка Морриса Россаби, это преднамеренное оскорбление предвещало и подтверждало грандиозное намерение Тимура завоевать Китай и присоединить его к своей империи46. Россаби отмечает, что когда Амир Тимур начал свой поход на Восток, его сопровождали потомки монгольских ханов, которых он, возможно, планировал возвести на престол как новых правителей Китая47. С 1398 г. Тимур готовился к главному походу, посылая войска в восточном направлении к построенным фортам для обработки земель, чтобы обеспечить свою армию продовольствием в походе48. Китайский же двор, по всей видимости, был не в состоянии противостоять самой мощной силе того времени и, фактически, не осознавал всей серьезности возможного вторжения.
      Сведения китайских и тимуридских источников о взаимоотношениях Китая и империи Амира Тимура ставят под сомнение утверждение тайваньского историка Сюй Юйху о связи между экспедициями Чжэн Хэ и несостоявшимся вторжением Амира Тимура в Китай.
      Военно-морские экспедиции Чжэн Хэ к государствам Восточной Азии, в Индию, к восточному побережью Африки и в другие регионы были самыми захватывающими достижениями начала правления династии Мин. Естественно, что некоторые синологи стремились объяснить эти экспедиции потребностью минского двора стимулировать торговлю и подношения китайским императорам зарубежными посольствами, так называемой, «дани»; обеспечением себя роскошными вещами; желанием императора Юнлэ объявить иностранным правителям о своем воцарении на престол; его стремлением продемонстрировать соседям Китая процветание и мощь империи Мин, а также его попытками расширить знания о Китае во внешнем мире. Официальные хроники двора добавляют, что император хотел найти и, возможно, избавиться от экс-императора Чжу Юньвэня, которого он недавно сверг, но который не сгорел во дворце во время переворота, а ускользнул от преследования49.
      Автор биографии Чжэн Хэ Сюй Юйху50 в работе, изданной в 1958 г., высказывал мнение о том, что император Мин предпринимал морские экспедиции для заключения военных союзов с государствами Персидского залива, побережья Красного моря и Индийского океана в борьбе против Амира Тимура, мощного правителя Центральной Азии. Сюй указывал, что китайские династии вообще и династия Мин в особенности, опасались военного вторжения с севера и запада страны51. Он считал, что Мины признавали серьезность угрозы, исходившей от Тимура, и что сражения Чжэн Хэ и умиротворение нескольких княжеств в Юго-Восточной Азии были незначительными инцидентами, не соответствовавшими ключевым задачам его миссии. В целом, как он указывал, истинные цели миссии состояли в том, чтобы укрепить обороноспособность Минов против «варваров» с Запада и помешать им использовать в своих интересах волнения, сопровождавшие утверждение Юнлэ на троне.
      Как считает Сюй Юйху, минский двор не хотел ставить под угрозу миссию Чжэн Хэ и использовал поиск свергнутого императора как удобное прикрытие истинных намерений экспедиции, во всяком случае, император Юнлэ не уделял большого внимания поискам свергнутого им родственника.
      Казалось бы, можно согласиться с аргументами тайваньского ученого. Мины действительно опасались нападений своих северных и западных соседей. Китай, в конце концов, вынес столетнее правление монголов и четыре столетия нападений на его границы киданей, чжурчжэней и тех же монголов. Минский двор воспользовался бы любой возможностью получить союзников против потенциальных или фактических врагов с Запада. Известный ученый Ло Цзунпан соглашается с Сюем, отмечающим, что «целью [миссии Чжэн Хэ], должно быть, была демонстрация сочетания (комбинации) дипломатии и военно-морской мощи, чтобы побудить морские державы оказать поддержку Китаю в течение надвигающегося столкновения Китая с империей Тимура»52.
      Более тщательное исследование отношений Амира Тимура с минским Китаем, однако, подвергает серьезным сомнениям гипотезу Сюя, который не в состоянии объяснить несколько отправных моментов.
      Во-первых, если император Юнлэ смог израсходовать огромные материальные и людские ресурсы для экспедиций Чжэн Хэ, включая 317 судов и 27 870 чел. для первой экспедиции 1405 г.53, главным образом, чтобы заполучить союзников и открыть «второй фронт» против Амира Тимура, то не лучше ли было обеспечить перегруппировку войск и дополнительные поставки для своих армий на северо-западной границе? Нет никаких свидетельств, что Мины усиленно готовились встретить приближение армии Амира Тимура. Исследование китайских хроник приводит только к одной ссылке на силы, надвигавшиеся на Китай. Мы уже приводили сведения из «Мин ши», где император Китая приказывает своему главнокомандующему в Ганьсу сделать адекватные приготовления против предполагавшегося вторжения Амира Тимура.
      Во-вторых, два основных отчета о рейдах Чжэн Хэ, написанных компаньонами адмирала, опускают упоминание об Амире Тимуре. Если главной целью этих миссий было заключение военных союзов против правителя Самарканда, можно было бы предположить, что они отразят результаты этих предприятий.
      В-третьих, хотя дата первой экспедиции Чжэн Хэ совпадает с предполагавшимся вторжением Амира Тимура, шесть других военно-морских предприятий были проведены в периоды, когда минский двор и преемники Тимура достигли гармоничных коммерческих и дипломатических отношений. Если военная угроза Амира Тимура уже миновала, то почему Китай отправил такие дорогостоящие миссии в Юго-Восточную Азию, вокруг Индийского океана и к восточному побережью Африки?
      В-четвертых, в своих первых трех экспедициях 1405—1407, 1407— 1409 и 1409—1411 гг. Чжэн Хэ не проник дальше южной части Индии.
      Его путешествия не привели к государству, которое, возможно, могло бы стать союзником Китая против Амира Тимура. Четвертая экспедиция Чжэн Хэ дошла до государств Персидского залива, но поход начался в 1413 г., спустя годы после смерти Амира Тимура и после возобновления мирных и взаимовыгодных отношений между Минами и Тимуридами.
      Таким образом, с большой долей уверенности можно предположить, что связи между экспедициями Чжэн Хэ и неосуществленным вторжением Амира Тимура в Китай нет. Более вероятные объяснения морских путешествий Чжэн Хэ лежат в дипломатических и коммерческих целях минского двора в Юго-Восточной Азии и других регионах, которые посетил адмирал.
      Отношения же Китая и династии Тимуридов стабилизировались. Борьба за престол стала более неотложным делом в государстве Тимуридов, и, наконец, Шахрух (1377—1447), четвертый сын Амира Тимура, стал управлять империей своего отца. В 1407 г. Халил Султан отпустил Фу Аня и семнадцать выживших из 1500 китайцев, первоначально принявших участие в посольстве к Амиру Тимуру. Он также обеспечил сопровождение отправлявшихся домой китайцев, которые, вернувшись домой в Нанкин ко двору императора Юнлэ, сообщили о политической ситуации в государствах Центральной Азии54.
      С 1408 г. султан Шахрух, став преемником отца, продолжил обмен посольствами с Китаем. В свою очередь, возможно посчитав, что смерть Тимура предоставила случай улучшить отношения между странами, император Юнлэ направил посольство в Герат с соболезнованиями по поводу смерти правителя. Главой китайского посольства был назначен Байэрцзиньтай, который по своему этническому происхождению не являлся ханьцем, что должно было еще раз свидетельствовать о расположении минского двора к этим взаимоотношениям55.
      Посольство было любезно принято в Герате в начале 1409 года. Сведения об этом содержатся и в тимуридских источниках. Историограф Гератского двора Камал ад-Дин 'Абд ал-Раззак Самарканди в «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» («Место восхода двух созвездий и слияния двух морей») сообщает о первом визите китайских послов, которые прибыли ко двору Шахруха от имени китайского государя. Они приехали с подарками и передали слова соболезнования по случаю смерти Амира Тимура. По сообщению Камал ад-Дина 'Абд ал-Раззака Самарканди, Шахрух «оказал всяческую милость им и разрешил возвратиться»56. В сочинении «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» при изложении исторических событий 1412—1413 гг. приводится текст письма китайского императора, отправленного к Шахруху57.
      У Фасиха Ахмада ал-Хавафи в его «Муджмал-и Фасихи» («Фасихов свод») также упоминается о прибытии китайских послов от минского императора во главе с Бу-таджин и Би-таджин. Послы вручили подарки и подношения, привезенные из Китая, правителю государства Шахруху58.
      Совместные центральноазитские посольства в Китай привозили много лошадей, львов и другие товары в дар. Например, в 1413 г. посольский караван составили торговцы городов Шираз, Герат, Самарканд, Турфан, Караходжа, Кашгар, которые достигли Нанкина с лошадьми, леопардами и львами, предназначенными для императора Юнлэ59.
      Необходимо отметить, что Юнлэ, в отличие от других китайских императоров, искренне интересовался исследованиями новых территорий. Он расспрашивал у прибывших послов о караванных маршрутах, расположении и передвижении монгольских племен. Память о монгольском господстве была еще свежа, отец Юнлэ сверг последнего монгольского хана династии Юань, и монголы продолжали представлять серьезную военную угрозу Минам. Ни один китайский император раннее не добивался такой известности как Юнлэ, и при этом ни один последующий император не предпринимал столько усилий, чтобы наладить отношения с зарубежными странами.
      В 11-й год своего правления (1413 г.) Юнлэ распорядился об отправке дипломатической миссии на запад с «ответными подарками» и шелком, которые необходимо было раздаривать местным правителям по пути следования каравана, чтобы заложить основы для будущих хороших отношений с правителями западных от Китая стран60. По настоянию императора глава делегации должен был обладать определенными дипломатическими способностями, так как предполагалось, что самая важная остановка посольства будет в Герате. Учитывая характер последних посланий хакана Шахруха к Юнлэ, нужно было отправить наиболее опытного и искусного дипломата. Император Юнлэ выбрал для этой миссии государственного служащего по имени Чэнь Чэн, которого сопровождали в первой поездке в Центральную Азию Ли Сянь, Ли Да и дворцовые евнухи. Чэнь имел большой опыт участия в зарубежных миссиях и до этой поездки. Кроме того, он служил в Палате Ритуалов, где «несомненно сталкивался с посланниками из разных мест»61.
      Успешное завершение дипломатической миссии Чэнь Чэна и собранные им сведения о народах Центральной Азии значительно продвинули развитие отношений между Минами и их западными соседями. Китайский двор богато вознаградил посланников из Самарканда, Герата, Турфана, Шираза и Караходжи, сопровождавших Чэнь Чэна при его возвращении из Центральной Азии. Выражая свое расположение к представителям иноземных государств, император устроил для них прием и одарил шелками и серебром62.
      На следующий год после завершения своей первой экспедиции в Центральную Азию, Чэнь Чэн, сопровождаемый евнухом Лу Анем, вновь направляется в Герат. Чэнь и Лу передали письмо китайского императора хакану Шахруху. Китайские источники не упоминают о нем, но копия письма сохранилась в тимуридских источниках. Так, Абд ар-Раззак Самарканди при изложении событий 1417 г. пишет о прибытии китайских послов в сопровождении 300 чел., во главе с чиновниками Би-Бачин, Ту-Бачин, Жат-Бачин и Татк-Бачин с соответствующим посланием63.
      После общепринятых приветствий в письме выражалось пожелание китайской стороны поддерживать хорошие отношения и свободную торговлю. В «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» сказано, что послы привезли в дар соколов, атлас и парчу, таргу, фарфор и другие многочисленные подношения64 Шахрух был, очевидно, впечатлен таким вниманием и ценными подарками, поскольку снарядил ответное посольство во главе с послом Ардашером таваджи, чтобы сопроводить Чэня в обратный путь65. На этот раз император Юнлэ наградил Чэнь Чэна за успешную миссию повышением. Еще одно китайское посольство покинуло Китай 30-го числа 10-го месяца 1418 г., что подтверждало хорошие взаимоотношения между Минами и Тимуридами. Чэнь Чэн не принимал участия в этой экспедиции, но евнух Ли Да, который служил в первой миссии Чэня в Центральную Азию, был во главе миссии. Посол Ардашер таваджи вернулся в Герат осенью 1419 г. в сопровождении очередных китайских послов, доставивших Шахруху подарки и письмо императора, полный текст которого приводится в сочинении Абд ар-Раззака Самарканди66. Из Герата одна часть китайского посольства направилась в иранский Шираз, где в то время правил Ибрагим Султан, сын Шахруха, а вторая — в Хорезм, к эмиру Шахмалику67.
      Очередное совместное посольство от правителей государств Центральной Азии прибыло в Пекин 14-го числа 12-го месяца 1420 г. и было принято китайским императором. Посольство от хакана Шахруха возглавляли послы Шади-ходжа и Кукча, от имени султана Байсунгура присутствовали послы Султан Ахмад и ходжа Гийас ад-Дин наккаш, от имени Мирзы Сойургатмыша — посол Ургудак. Посольство правителя Хорезма эмира Гийас ад-Дина Шахмалика (1413—1426) представлял посол Урду-ван68.
      В сочинении «Зубдат ат-таварих-и Байсунгури» («Байсунгуровы сливки летописей») приводится текст дневника ходжи Гийас ад-Дина наккаша. Хафиз-и Абру пишет, что посол начал вести свой дневник с того дня, как он выехал из Герата. День за днем записывал все, что видел в пути. Он описывал состояние дорог, городов, областей по которым проходило посольство, их благоустройство, местные обычаи, местных правителей, образ жизни и методы их правления. Все его путевые заметки за период с 1419 по 1422 г. были сделаны без пристрастия и предубеждения69.
      Отдельные главы дневника ходжа Гийас ад-Дина в последующем были включены историографами в их рукописные сочинения. Полный текст дневника на русском языке в переводе А. Буриева впервые был опубликован в 2009 году70. Дневник путешествия Гийас ад-Дина в Китай — один из важных источников для изучения дипломатических и торговых связей государств Центральной Азии с Китаем. Представители посольства были приняты императором, сопровождали его на охоте и развлекались на многочисленных приемах. Так как посланники центральноазиатских правителей проживали в Пекине около шести месяцев, наблюдения Гийас ад-Дина охватывают много аспектов жизни китайского общества и неоценимы для изучения минского Китая.
      В свою очередь, китайский император Юнлэ в июле 1420 г. поручил Чэнь Чэню возглавить очередное посольство в Центральную Азию. Продолжая традицию включения евнухов в состав посольств, направлявшихся в Западные страны, его сопровождал евнух по имени Го Цзин. Немного известно об этой миссии. Ни в тимуридской историографии, ни в хрониках Мин нет подробных отчетов о ней. Возможно, подобные миссии больше не были новинкой и, в свете нормализовавшихся отношений между Китаем и империй Тимуридов, уже не привлекали пристального внимания со стороны летописцев. Все, что известно о посольстве, это то, что оно достигло Герата, пройдя Самарканд, Хорезм, Бадахшан и другие государства, стимулировав эти страны посылать торговые посольства в Китай.
      После кончины императора Юнлэ в августе 1424 г., минский двор сократил число, а в последующем полностью прекратил отправку посольств в Центральную Азию, впрочем, как и в Юго-Восточную Азию и другие регионы.
      Совершенно очевидно, что первые правители династии Мин ценили тех, кто имел опыт ведения дел с иностранцами. Они вновь и вновь отправляли таких дипломатов как Фу Ань, Ишиха, Чэнь Чэн в Западные страны. Благодаря их отчетам, китайский двор был достаточно информирован о положении, обычаях и административной системе государств Центральной Азии.
      Китайская внешнеполитическая активность в Центральной Азии приходилась на эпохи Хань и Тан. В послетанский период отношения практически прекратились, и империи Мин пришлось начинать свою центральноазиатскую политику почти с той же исходной точки, что и Хань во II в. до н.э. Правление династии Мин продолжалось на протяжении почти трех веков, сопровождавшихся периодами подъема и годами смут, но достичь величия Танской империи она так и не смогла. Тем не менее, мы можем отметить, что, несмотря на первоначальные трения, дипломатические и торговые отношения Китая и государств Центральной Азии в рассматриваемый период развивались достаточно интенсивно, о чем свидетельствуют материалы китайских и тимуридских источников.
      Примечания
      1. История дипломатии. Т. 5. Кн. 1. М. 1974, с. 223.
      2. ХЭ ЯНЬ. Миндай Сиюй юй Чжунъюаньды тунгун хуши маои (ХЭ ЯНЬ. О взаимной торговле Китая с Западными странами в эпоху Мин). — Синьцзян лиши яньцзю (Исследования по истории Синьцзяна). № 2, 1986, с. 43.
      3. БОКЩАНИН А.А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI вв. М. 1968, с. 39.
      4. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна). Пекин. 1987, с. 233.
      5. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 329. Шанхай. 1958, с. 31 829 (3637а).
      6. Там же, с. 31 829 (36376).
      7. Там же.
      8. Там же, с. 31 826 (3634а).
      9. Там же, с. 31 832 (36406).
      10. ЗОТОВ О.В. Китай и Восточный Туркестан в XV— VIII вв. М. 1991, с. 79.
      11. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 226.
      12. Там же, с. 226.
      13. Там же, с. 222.
      14. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      15. Там же.
      16. Там же.
      17. ШЕФФЕР Э. Золотые персики Самарканда. М. 1981, с. 250—251.
      18. ЛУБО-ЛЕСНИЧЕНКО Е. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н.э. — III в.н.э. Л. 1961, с. 23.
      19. Там же.
      20. ШЕФФЕР Э. Ук. соч., с. 250—251.
      21. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 45.
      22. ЛАНЬ ЦИ. Цзиньтаодэ гусян — Самаэркань (ЛАНЬ ЦИ. Родина «золотых персиков» — Самарканд). Пекин. 2016, с. 27.
      23. Там же.
      24. Чжурчжэни — конфедерация племен тунгусского происхождения, обитавших на территории Северо-Восточного Китая, Северной Кореи, Приамурья и Приморья России в X— VII вв. В 1635 г. император Хуантайцзи (1592—1643), основатель династии Цин, распорядился изменить название своего народа с «чжурчжэни» на «маньчжуры».
      25. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      26. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      27. ДУМАН Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки даннической систе­мы. В кн.: Китай и соседи. М. 1970, с. 13—50.
      28. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      29. Там же, с. 237.
      30. МАРТЫНОВ А.С. О некоторых особенностях торговли чаем и лошадьми в эпоху Мин. В кн.: Китай и соседи в древности и средневековье. М. 1970, с. 234—250.
      31. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 237.
      32. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 46.
      33. Там же.
      34. Там же, с. 42—43.
      35. Там же, с. 43.
      36. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 219.
      37. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 42—50.
      38. ЧЖУН ФАН. Историко-географическое описание Кумула. Тайбэй. 1968, с. 19.
      39. ROSSABI M. Ming China and Turfan, 1406—1517. — Central Asiatic Journal. Vol. 16, № 3, 1972, p. 224.
      40. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 223.
      41. Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV— 1Х вв. Алматы. 1994, с. 45.
      42. BRETSCHNEIDER E. Medieval Researches from Estern Asiatic Sources. Vol. II. London. 1910, p. 145.
      43. FRANKE W. Addenda and Corrigenda to Pokotilov’s History of the Eastern Mongols During the Ming Dynasty. — Studia Serica. No. 3, 1949, p. 2—24.
      44. ШАРАФ АД-ДИН ‘АЛИ ЙАЗДИ. Зафар-наме. Ташкент. 1972, л. 295а.
      45. TELFER J. B. The Bondage and Travels of Johann Schiltberger, a Native of Bavaria, in Europe, Asia, and Africa 1396—1427. London. 1879, p. 28.
      46. ROSSABI M. Cheng Ho and Timur: Any relation? — Oriens Extremus. December, Vol. 20, No. 2, 1973, p. 132.
      47. Ibidem.
      48. Ibidem.
      49. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 596 (3405аб).
      50. XU YUHU. Cheng Не pingchuan (СЮЙ ЮЙХУ Жизнеописание Чжэн Хэ). Taibei. 1958.
      51. Ibid., p. 21—22.
      52. LO JUNGPANG. Policy Formulation and Decision-Making on Issues Respecting Peace and War. In: Chinese Government in Ming Times: Seven Studies. New York. 1969, p. 54—55.
      53. MILLS J.V.G. The Overall Survey of the Ocean’s Shores’. Cambridge. 1970, p. 10.
      54. Ibidem.
      55. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 222.
      56. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн. Лахор. 1933, с. 128—129.
      57. Там же, с. 219—220.
      58. ФАСИХ ХАВАФИ. Муджмал-и Фасихи. Дж. II. Тус — Мешхед. 1961, с. 210.
      59. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 864 (3672б).
      60. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      61. ROSSABI M. Two Ming envoys to Inner Asia. — Tong Pao. Vol. 62, No. 1—5, 1976, p. 18.
      62. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      63. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Ук. соч., с. 354—355.
      64. Там же, c. 354.
      65. Там же, с. 355.
      66. Там же, с. 382—386.
      67. Там же, с. 418.
      68. ХАФИЗ-И АБРУ Зубдат ат-таварих-и Байсунгури. Стамбул. Рукопись Библиотеки Фа­тих, № 4371/I, л. 578б.
      69. Там же, л. 578а-591а.
      70. Материалы по истории Казахстана и Центральной Азии. Вып. I. Астана. 2009, с. 168—206.
    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян
      By Saygo
      Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян // Вопросы истории. - 1977. - № 11. - С. 212-219.
      Сравнительно немногие герои литературных произведений могли бы похвастаться такой известностью, как д'Артаньян - персонаж романов А. Дюма-отца "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". У этого персонажа имелся исторический прообраз - реальный д'Артаньян, живший и действовавший в XVII веке. Похождения первого давно уже составили яркую страницу мировой литературы, а приключения второго были достаточно примечательными эпизодами истории той эпохи, когда во Франции утвердилась абсолютная монархия. Реальный д'Артаньян, истинный сын своего времени, прошедший путь от малоизвестного потомка обедневшего провинциального дворянского рода до генерала, верой и правдой служил этой монархии. Если вспомнить, что то было время становления французской буржуазии как класса и попыток неограниченно правивших королей утвердить свое господство, балансируя между двумя социальными силами - феодалами и буржуа1; что Франция вела продолжительные и кровопролитные войны; что в самой стране развернулась острейшая классовая и политическая борьба, - будет понятно, почему такая фигура, как д'Артаньян, может представлять вполне определенный интерес.
      Однако проследить его деяния не так-то просто. Их отчасти заслонили собой творческие конструкции ряда мастеров пера, который открывается писателем конца XVII - начала XVIII в. Г. Куртилем. В середине этого ряда стоит Дюма-отец, а завершают его авторы многочисленных историографических и литературоведческих эссе прошлого и настоящего столетий. Их создатели, разобравшись в некоторых основных фактах, одновременно противоречат друг Другу в существенных деталях, осложняя и без того запутанный вопрос. Прежде всего отметим нередкое смешение в одном прообразе литературного героя минимум трех фактически существовавших военно-политических деятелей, так что реальный д'Артаньян (до XVIII в. эта фамилия писалась несколько иначе, а читалась Артэньян) буквально един в трех лицах.
      Расчленим же эту "троицу". Все д'Артаньяны имели отношение к одноименному феодальному поместью в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи (округ Тарб, кантон Викан-Бигорр). К концу прошлого столетия в селении Артаньян, давно пришедшем в упадок, проживало немногим более 600 человек. Но в средние века местный замок был цитаделью графства в Беарне, этой южной части Гаскони2. Гаски (гасконцы) - северное, офранцузившееся крыло пиренейских басков, смешавшихся с галлами и вестготами, еще сохраняли к XVII в. языковые и культурно-этнические отличия особой народности, быстро втягивавшейся тем не менее в общефранцузскую жизнь. Когда король Наварры и частично владетель Гаскони стал французским королем Генрихом IV, вслед за ним потянулись на север и иные обитатели южного края. Они покровительствовали друг другу, тащили товарищей "наверх", сообща подставляли конкурентам ножку и образовали в Париже настоящее землячество. Поскольку Генрих IV и его сын Людовик XIII больше доверяли землякам, то подразделение королевских конных мушкетеров (официально получили звание королевских в 1622 г.), несшее придворную службу, состояло почти исключительно из гасконцев, а они использовали уникальный шанс и, подражая коронованным соотечественникам, делали парижскую карьеру. Немало гасконцев было также среди королевских гвардейцев. В данных ротах, позднее - полках, служили и все интересующие нас д'Артаньяны.
      Этот фамильный графский титул достался им по женской линии, от семейства Монтескью-Фезансак. Городишко Монтескью, имевший в начале XX в. менее 1 тыс. жителей, находится в департаменте Жер3. Он был древней столицей баронства Арманьяк, откуда в XIV и XV столетиях "арманьяки" - дворянские отряды титулованных бандитов - уходили на большую дорогу. Самый известный из графов д'Артаньян той эпохи, Пьер де Монтескью (1645- 1725 гг.), как раз и являлся уроженцем Арманьяка. Сначала королевский паж, а потом мушкетер, он воевал за интересы Французской монархии на полях Фландрии, Бургундии и Голландии, сражался в 1667 г. при Дуэ, Турнэ и Лилле, в 1668 г. - при Безансоне, а на рубеже XVIII в. за участие в ряде боевых кампаний был введен в избранное число военных правителей провинций. Как генерал-майор4, затем генерал-лейтенант, полномочное лицо короля, он практически неограниченно повелевал в Артуа и Брабанте5. Став в 1709 г. маршалом Франции (именно тогда он официально сменил имя д'Артаньян на Монтескью), он поднялся еще выше и распоряжался в Бретани, Лангедоке и Провансе, а в 1720 г. вошел при малолетнем Людовике XV в регентский совет6. Различные эпизоды бурной жизни этого гасконца были впоследствии по мелочам использованы при лепке образа литературного героя. Но в целом перед нами - "другой" д'Артаньян, хотя и сыгравший в истории Франции более важную роль, чем персонаж известных романов.
      Еще один д'Артаньян той эпохи также являлся современником своих нечаянных соперников по будущей славе и тоже внес самим фактом своего существования долю путаницы в вопрос о прототипе литературного героя. Носивший от рождения имя Жозеф де Монтескью, этот граф д'Артаньян (1651 -1728 гг.) стал 17-ти лет мушкетером, служил в армейских частях, в гвардии и вновь мушкетером, причем достиг, как и его однофамильцы, не только генеральских званий, но даже офицерских в войсках королевской свиты (должность среднего офицера мушкетеров считалась выше полевой генеральской). Так, он получил чин гвардии капитана в 1682 г., корнета (то есть всего лишь прапорщика) мушкетерской кавалерии в 1685 г., бригадного генерала в 1691 г., младшего лейтенанта мушкетеров в 1694 г., генерал-майора в 1696 г., капитан-лейтенанта 1-й роты мушкетеров в 1716 году7. Любопытно, что и Пьер, и Жозеф воевали под начальством третьего, "основного" д'Артаньяна, причем Жозеф был его двоюродным братом со стороны матери, а после его смерти перенял титул д'Артаньян.
      Прежде чем перейти к этому третьему (но далеко не последнему) обладателю столь известной фамилии, чье место в исследовании особенно существенно, целесообразно сказать о том, каким же образом он попал в литературу. Заслуга эта принадлежит Гасьяну Куртиль де Сандра (1644 - 1712 гг.), современнику всех трех исходных д'Артаньянов. К 1678 г. он достиг чина полкового капитана, но пренебрег военной карьерой ради публицистики. Имея знакомых среди лиц высшей знати, Куртиль долгие годы тщательно собирал слухи и сплетни, записывал чужие рассказы и хронику дня, интересовался семейными архивами, приобретал редкие издания и в результате накопил массу любопытных сведений. Он написал десятки романов, очерков, памфлетов и фельетонов на исторические, политические, военные и амурные темы, предав огласке множество тайн, интриг и интимных вещей из жизни французского двора, Парижа и сотен разнообразных людей. После его кончины осталось 40 томов рукописей, в которых хватило бы колоритного материала еще не одному писателю. Во Франции при Людовике XIV напечатать все это было абсолютно невозможно. И Куртиль в 1683 г. уехал в Голландию, где и начал серию публикаций, иногда под своим именем, иногда под псевдонимом Монфор, а иногда анонимно, причем значительная часть его сочинений, увидевших свет в Амстердаме и Лейдене, имеет выходные данные вымышленного издателя Пьера Марто в Кёльне. Как только Куртиль возвратился на родину, его арестовали, чтобы припугнуть. Выйдя на свободу, он снова уехал в Голландию и до 1702 г. не выпускал пера из рук. Вторично вернувшись в Париж, угодил на девять лет в Бастилию, вскоре после чего умер8.
      Среди его сочинений имелось и такое: "Воспоминания г-на д'Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого"9. Первый том охватывает время до 1649 г., второй - до 1655 г., третий - до 1673 года. Автором, как видим, назван офицер мушкетеров, живший практически незадолго до того, как книга увидела свет. К тому же начальников самого почетного рода войск знали тогда во Франции все. Эти обстоятельства позволяли современникам проверить реальность приводимых в сочинении фактов и считать Куртиля публикатором или редактором-составителем, придавшим каким-то запискам распространенную форму мемуаров. Не случайно данные воспоминания неоднократно цитируются затем в работах различных писателей и историков начала XVIII в, как бесспорные. Написанные простым и ясным языком, содержащие ряд ярких эпизодов, хотя взаимно и не связанных, но объединенных вокруг увлекательной биографии, воспоминания любопытны сами по себе в качестве памятника эпохи. И даже если бы потом не появился писатель Дюма, то рано или поздно они все равно привлекли бы к себе внимание специалистов, после чего неизбежно встал бы вплотную вопрос о личности мемуариста. Среди не менее полудюжины д'Артаньянов, чьи биографии в той или иной мере отразились в этих воспоминаниях, лишь один был в описываемое время главным начальником мушкетеров. К тому же его жизненный путь более, чем у других, приближается официальной канвой событий к узловым пунктам повествования, изданного якобы в Кёльне. Так мы подошли к третьему, основному прототипу человека, прославленного Александром Дюма.
      Но в воспоминаниях 1700 г. никаких генеалогических сведений о герое не содержится. Их выявили по крохам в малодоступных источниках за последние 100 лет. Его матерью была Франсуаза де Монтескью, род которой владел замком Артаньян. Отцом являлся Бертран II, барон де Бац (точнее - Баатц), граф де Кастельмор, чьи предки приобрели все эти титулы, купив их у казны. Они были тесно связаны соседством, хозяйственными и политическими интересами с представителями будущей династии Бурбонов, а дед "нашего" д'Артаньяна барон Мано III10 провел детство в компании короля Генриха IV и считался его близким товарищем. Родившегося между 1611 и 1623 гг. внука последнего звали Шарль. Любопытно, что ни Куртиль, ни позднее Дюма, который заставил гасконца родиться в 1607 г., не приводят этого имени. Куртиль, избегавший порою точности, мог сообразовывать свои действия с тем, что многие иные представители графской семьи д'Артаньян были еще живы и занимали видные должности, а Дюма просто не знал, как зовут его героя...
      Покинув Гасконь ради столицы, Шарль де Бац воспользовался протекцией своего дядюшки при дворе, оперся на опыт уже служивших мушкетерами старших братьев и поступил в гвардию кадетом. В XVIII столетии это понятие не вполне совпадало с его нынешним значением. Кадетами (то есть буквально "малышами") называли тогда находившихся на военной службе юношей, проходивших предофицерскую практику. На деле же это означало, числясь в должности, довольно беспутно проводить время среди себе подобных. Знаменитый военный деятель Людовика XIV, фортификатор и академик С. Вобан так отзывался о кадетах: "Все это люди по большей части безродные, без заслуг, ничего не дающие службе, они ничего не замечают, ни о чем не думают и ничего не знают, кроме фехтованья, танцев и ссор, да к тому же еще весьма дурно образованы"11. Именно в Париже, куда Шарль попал на много лет позже, чем того захотелось Дюма, он окончательно переменил имя со стороны отца - граф де Кастельмор - на имя по линии матери - граф д'Артаньян, так как материнская родня была знатнее. Он участвовал в осаде Арраса в 1640 г., где прошел школу молодечества в одной компании с такими забияками, как С. Сирано де Бержерак12; стал мушкетером в 1644 г.; с 1646 г. находился в свите кардинала Мазарини и выполнял в разных местах его тайные поручения; получил в 1649 г. чин лейтенанта гвардии, в 1650 г. - гвардейского капитана, а в 1658 г. удостоился звания младшего лейтенанта королевских мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. После того как Людовик XIV добавил к первой, серой роте мушкетеров вторую, черную, с пелериной иного цвета, д'Артаньян навсегда оставил гвардию и исполнял должность командира "серых", заменяя самого герцога Неверского. Под 1667 г. источники упоминают о нем как о капитан-лейтенанте мушкетеров (капитаном же числился сам король!) и бригадном генерале армейской кавалерии. При дворе он занимал посты начальника королевских птиц и королевских собак, а погиб в 1673 г. при осаде Маастрихта, руководя действиями двух других д'Артаньянов, но годом раньше (а не несколькими мгновениями, как у Дюма) успел стать "полевым маршалом", то есть генерал-майором. Что касается его личной жизни, то хотя Дюма предпочел нарисовать его бездетным холостяком, гасконец женился незадолго до смерти на зажиточной дворянке Анне-Шарлотте де Шанлеси и имел детей, причем наследный принц и герцогиня де Монпансье участвовали в крещении одного из них13.
      Псевдокёльнские воспоминания выхватили из его биографии отдельные события, касавшиеся не столько карьеры (что тут особенного?), сколько пикантных подробностей личной жизни и придворных междоусобиц. Неизвестно, знавал ли Куртиль персонально кого-то из д'Артаньянов и откуда он добыл факты для своего труда. Приходится верить сочинителю на слово. Все читавшие Дюма могут найти у Куртиля, правда, в обрамлении иных деталей, уже знакомые им события и фигуры: путешествие молодого человека из Гаскони в Париж, столкновение с неким Ронэ (у Дюма - Рошфор14) и потеря письма к командиру мушкетеров де Тревилю, дуэль возле Пре-о-Клерк, вражда с кардинальской стражей, служба в роте королевских гвардейцев дез Эссара, объятия безыменной кабатчицы (Дюма нарек ее Бонасьё), ужасная миледи. В роман "Двадцать лет спустя" попали служба у кардинала Мазарини, поездка через Ла Манш в связи с событиями Английской революции; в роман "Виконт де Бражелон" - арест суперинтенданта финансов Н. Фуке. В то же время Куртиль ничего не пишет об истории с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу Бекингэму. Отсюда видно, что Дюма черпал материал не из одних "Воспоминаний г-на д'Артаньяна", ибо алмазные подвески фигурируют в сочинении П. Л. Рёдрера "Политические и любовные интриги французского двора", а ряд других фактов и эпизодов заимствован из произведений "Трагикомические новеллы" П. Скаррона, "Занимательные истории" Г. Тальмана де Рео и т. д.; еще обильнее заимствования во втором и третьем романах трилогии15.
      Препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 г., в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-е годы XVII в., а Пьеру и Жозефу - в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они наполняют жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепление случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, - деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма как писателя его исторические романы не столько "исторические", сколько "романы".
      В это суждение следует тем не менее внести одну поправку. Дюма мог все поставить с ног на голову, когда речь шла о масштабных классовых поединках, о "большой политике". Но он удивительно точен, описывая цвет мушкетерской накидки или форму шпажного эфеса. Правда, причина того объясняется не только его эрудицией. У Дюма имелось множество сотрудников, иногда известных, а порою безыменных, помогавших ему собирать материал и придавать собранному первоначальные контуры16. Почти все из своих 250 или более топ" литературных произведений Дюма-отец написал в содружестве, хотя главная их часть носит лишь его имя. Соавторы часто ссорились, особенно из-за финансовой стороны дела, но кооперацию прерывали не сразу. Как раз при работе над "Тремя мушкетерами" роль гида по старинным сочинениям, этим шкатулкам, набитым увлекательными эпизодами, взял на себя Огюст Маке.
      Маке был историографом национального быта, преподавателем лицея Карла Великого. Его статьи, разбросанные по различным периодическим изданиям и посвященные деталям повседневной жизни в прошлом, известны лишь узкому кругу специалистов. Они напоминают по содержанию сочинения русского ученого И. Е. Забелина17, а по стилю - А. К. Толстого с тою разницей, что калибр французского автора значительно мельче. Популярнее были пьесы и романы последнего. Не обладавший пылкой фантазией и сочным языком Дюма, Маке зато очень аккуратен и достоверен при описании старинной мебели, одежды, зданий, оружия, пищи и т. п. Дюма мог как угодно пререкаться с Маке, но абсолютно доверял ему, когда тот создавал материальный фон сочиненной автором интриги18. Кроме того, помогали Дюма подбирать материал еще и писатель Поль Мёрис и драматург Жюль Лакруа, консультировавшийся у своего брата, знаменитого библиографа-медиевиста Поля Лакруа. Вот почему литературный д'Артаньян одевался, ел, скакал и сражался точь-в-точь, как его реальный прототип. Так что здесь историкам не в чем упрекнуть Дюма.
      "Три мушкетера" были впервые опубликованы в 1844 г., "Двадцать лет спустя" - в 1845 г., "Виконт де Бражелон" - между 1848 и 1850 годами. Во вступлении к роману писатель рассказывает, что, найдя в библиотеке "Воспоминания г-на д'Артаньяна", он с интересом прочитал их и обратил внимание на загадочные псевдонимы трех мушкетеров - Атос, Портос, Арамис. Долго искал он разгадку, пока не наткнулся с помощью ученого мужа Полена Пари19 на рукопись "Памятная записка г-на графа де Ла Фер о некоторых событиях, случившихся во Франции в конце правления короля Людовика XIII и начале правления короля Людовика XIV". Этот граф расшифровывает три псевдонима, причем рукопись его столь интересна, что Дюма решил представить ее на общий суд20. Таким образом, хотя писатель и упомянул о труде Куртиля, но тут же отвлекающим маневром переключил внимание читателей на иной источник. Конечно, он придумал бы другой маскирующий ход, если бы знал, что подлинный Атос, олицетворявший у него графа де Ла Фер21, никак не мог написать что-либо о правлении Людовика XIV, ибо скончался после дуэли в том же 1643 г., когда умер Людовик XIII и когда "наш" д'Артаньян еще не стал даже мушкетером.
      Роман произвел фурор. Имя д'Артаньяна было у всех на устах. В кратчайший срок мещанский ажиотаж сделал четвертого мушкетера национальным героем и возвел его на пьедестал едва ли не рядом с Орлеанскою девой. Публике хотелось знать, где и когда фактически действовал ее кумир. И трилогия еще не подошла к концу, как любители исторической правды уже полезли в старинные хроники. Такой серьезный человек, как хранитель отдела печатных изданий Королевской библиотеки Эжен д'Орьяк, публикует двухтомную книгу22, с которой, собственно, и началось "артаньяноведение". Не обнаружив истоков компетентности Дюма, он тем не менее установил реальность бытия д'Артаньяна и переиздал записки Куртиля. Тут читатели стали забрасывать вопросами самого Дюма. Последний отмалчивался. Правда, в 1868 г. он в издававшемся им эфемерном журнале-мотыльке "Le D'Artagnan" поместил несколько попутных высказываний насчет происхождения своих героев, но не столько прояснил вопрос, сколько затемнил его.
      За дело взялись местные патриоты, особенно гасконские краеведы. Статья следовала за статьей. Постепенно они добились установки мушкетерам памятников и открытия мемориальных досок. Кроме того, был накоплен немалый фактический материал. В начале XX в. увидели свет исследования, в которых проблема ставилась достаточно широко. Подверглись изучению на базе разнообразных источников все персонажи трилогии, вместе и порознь. На этом пути специалисты добились ощутимых успехов. Так, Жан де Жоргэн проследил родословную и карьеру де Тревиля (фактически - Труавиль), а также установил, кого именовали Атосом, Портосом и Арамисом. Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д'Артаньян. Атос - двоюродный племянник де Тревиля Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос - сын военного чиновника-протестанта Исаак де Порто. Арамис - сын квартирмейстера мушкетерской роты и двоюродный брат (или племянник) де Тревиля Анри д'Арамиц23.
      Фундаментальной была работа крупного архивиста и источниковеда Шарля Самарана24. Обобщив и подытожив уже накопленное наукой, он произвел, помимо того, самостоятельные изыскания, включая обследование сотен малоизвестных изданий за два века, и обстоятельно рассказал о месте рождения д'Артаньяна и его родственниках, его жизни в Париже, службе в гвардии и мушкетерах, домашнем быте, роли в борьбе между двумя министрами финансов - Кольбером и Фуке, взлете его военной звезды, деятельности на посту правителя г. Лилля и гибели во время второй голландской кампании французской армии. С тел пор ни один исследователь не сумел добавить к результатам, полученным Самара-ном, ничего сколько-нибудь ощутимого. Не сделала этого даже английская "Дюма-ассоциация", 2 - 4 раза в год выпускавшая особый журнал25.
      Советский читатель, не знакомый со специальной французской литературой, мог встретить в 1928 г. первое четкое, но беглое упоминание об эксплуатации Дюма-отцом записок Куртиля - в великолепном этюде А. А. Смирнова, касавшемся литературной техники Дюма26. Однако в ту пору у нас никто не сопоставлял детально романа и его текстового предшественника27. Так, еще и в 1941 г. Т. В. Вановская ошибочно полагала, что Дюма как фактограф - не более чем плагиатор, который "целиком" почерпнул материал из Куртиля, включая даже "самые мелкие детали"28. За последнее время в различных периодических изданиях начали появляться небольшие статьи, авторы которых достаточно вольно и обычно в сенсационном духе излагают вышеописанные сведения о Шарле д'Артаньяне, взятые к тому же преимущественно из вторых или даже третьих рук29. Советские историки почти не занимались этим сюжетом. Исключением является книга Е. Б. Черняка30, где вопрос освещен хотя и не очень подробно, но весьма квалифицированно. Немалый интерес вызывает в ней описание тайных заданий, которые Шарль получал от Мазарини.
      Что касается семейства де Бац - д'Артаньян в целом, то с XVI столетия и до XIX почти все его представители отличались едва ли не фанатической приверженностью к династии Бурбонов. Особенно "прославился" на этом поприще Жан де Бац, который в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в. неоднократно учинял контрреволюционные заговоры с целью спасти от народного суда взятых под стражу Людовика XVI, Марию-Антуанетту и их приближенных, потом бежал в эмиграцию, вернулся при Консульстве, а после Реставрации был возведен за заслуги перед династией, как и многие его предки, в генеральское звание31.
      В заключение - еще два слова о Шарле. Стало уже тривиальностью, что когда заходит речь о самом известном герое романов Дюма, то литературоведы, как правило, употребляют эпитет "верная шпага". Действительно, Шарль д'Артаньян был в определенном смысле слова "верной шпагой", яростно защищая интересы феодального класса и его государства.
      Примечания
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 172.
      2. M. Bois, C. Durier. Les Hautes-Pyrenees, etude historique et geographique du departement. Tarbes. 1884.
      3. H. Polge. Auch et la Gascogne, le Gers en quatre jours. Toulouse. 1958.
      4. Генерал-майор назывался в ту пору "полевой маршал" (le marechal des camps), выше которого стоял генерал-лейтенант. Еще выше - маршал Франции, иначе маршал короля (R. -P. Daniel. Histoire de la milice francaise. Vol. II. P. 1721). Между прочим, герой Дюма, ставший лишь "полевым маршалом", то есть вторым снизу генералом (младшим считался бригадный), отнюдь не являлся маршалом в нашем понимании слова. Так что все подобные истолкования, встречающиеся и у Дюма, и у переводчиков его на русский язык, и v неспециалистов, ошибочны.
      5. P. Anselme. Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. P. 1733, p. 684.
      6. H. Leclercq. Histoire de la Regence pendant la minorite de Louis XV. Vol. 2. P. 1921.
      7. G. Sigaux. Preface au C de Sandras. Memoires de Monsieur d'Artagnan. Mayenne. 1965, p. 18.
      8. J.-M. Querard. La France litteraire. T. XI: A-Razy. P. 1854; В. М. Woodbridge. Gatien de Courtilz, sieur du Verger. P. 1925.
      9. "Memoires de M. d'Artagnan, capitaine-lieutenant de la premiere compagnie des mousquetaires du rois, contenant quantite de choses particulieres et secretes qui se sont passees sous le regne de Louis le Grand". Cologne. 1700.
      10. F.-A. Aubert de la Chesnays des Bois. Dictionnaire de la noblesse. Vol. II. P. 1785.
      11. Цит. по: G. Mongredien. La Vie quotidienne sous Louis XIV. P. 1948, p. 153.
      12. P. Brun. Savinien de Cyrano Bergerac. Gentilhomme parisien. L'Histoire et la legende. De Lebret a M. Rostand. P. 1909, p. 13. Знакомство д'Артаньяна и де Бержерака, в свою очередь, обросло легендами. Их использовали Поль Феваль-сын и Максимьян Лассэ, написавшие роман "Д'Артаньян против Сирано де Бержерака" (P. Feval-fils, M. Lassez. D'Artagnan contre Cyrano de Bergerac. P. 1925).
      13. A. Jal. Dictionnaire critique de biographie et d'histoire. P. 1872, pp. 70 - 73; Gerrard-Gailly. introduction a "Memoires de Charles de Batz-Castelmore Cornte d'Artagnan". P. 1928, passim. Or. Жаль приводит в своем словаре автограф д'Артаньяна, а Жерар-Гайи - его письма. Из них вытекает, что бравый мушкетер был не ахти каким грамотеем: царапал, как кура лапой, орфографию же считал, вероятно, предрассудком.
      14. Ничего не ведая о Ронэ, писатель решил заменить его, использовав еще один любопытный труд Куртиля - "Воспоминания г-на графа де Рошфора" (в оригинале имя и титул последнего даны под инициалами: "Memoires de M.l.C.d.R.". Cologne. 1687). Между прочим, они гораздо известнее "Воспоминаний г-на д'Артаньяна" и только за первые полвека своего существования выдержали 11 изданий. Знатоки западноевропейской литературы XVII в. вообще считают их лучшим творением Куртиля (W. Fuger. Die Entstehung des historischen Romans aus der fiktiven Biographie in Frankreich und England. Munchen. 1963, S. 26).
      15. См.: А. А. Смирнов. Александр Дюма и его исторические романы. Вступительная статья к кн: А. Дюма. Три мушкетера. Л. 1928, стр. XIX; А. Моруа. Три Дюма. М. 1962, стр. 204 - 206.
      16. Е. de Mirecourt. Fabrique de romans: Maison Alexandre Dumas et compagnie. P. 1845.
      17. В частности, его двухтомные труды "Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст." (М. 1862 - 1869) и "История русской жизни с древнейших времен" (М. 1876 - 1879).
      18. G. Simon. Histoire d'une collaboration: Alexandre Dumas et Auguste Maquet. Documents inedits. P. 1919.
      19. Алексис-Полен Пари - член Академии надписей, преподаватель средневековой литературы в Коллеж де Франс (G. Paris. Notice sur Paulin Paris. Extrait de Г "Histoire litterairet; de France", t. XXIX. P. 1885).
      20. A. Dumas. Les trois mousquetaires. Vol. 1 R. 1844, pp. I-II, VII-IX.
      21. Ла Фер - кантональная столица в Ланском округе департамента Эн. Замок и дворец в ней были построены феодальными сеньорами Куси, потом переходили из рук в руки, а в период гугенотских войн ими завладели лигёры. После взятия селения в 1596 г. войсками Генриха IV дворец и замок принадлежали государству. Никаких графов де Ла Фер в роду Атоса никогда не существовало (см.: "La Grande Encyclopedie". T. 17. P. 1886, pp. 269 - 270).
      22. Е. d'Auriac. D'Artagnan, capitaine-lieutenant des mousquetaires. Vol. 1 - 2. P. 1847 (мы пользовались вторым, однотомным изданием: Р. 1888).
      23. J. de Jaurgain. Troisvilles, d'Artagnan et les Trois Mousquetaires, etude bio-graphique et heraldique. Nouv. ed. P. 1910, pp. 230 - 250.
      24. Ch. Samaran. D'Artagnan, capitaine des mousquetaires du rois. Histoire veridique d'un heros de roman. P. 1912 (мы пользовались аутентичным изданием: Р, 1939),
      25. Нам известны первые 11 его выпусков, пришедшиеся на 1955 - 1959 годы: "The Dumasian". Keyghley (Yorks).
      26. А. А. Смирнов. Указ. соч., стр. XIX.
      27. См., например, Ю. Данилин. Торговый дом А. Дюма и К°. "Новый мир", 1930, N 2, стр. 243.
      28. Т. В. Вановская. Исторические романы Александра Дюма. "Ученые записки" Ленинградского университета, серия филологических наук, 1941, вып. 8, стр. 136. Позднее это мнение постепенно стало меняться (см., например, послесловие М. Трескунова к книге: А. Дюма. Три мушкетера. М. 1959; Б. Бродский, Л. Лазебникова. Подлинная история серого мушкетера Шарля д'Артаньяна. "Наука и жизнь", 1964, N 10).
      29. Ср. анонимную заметку "Три мушкетера и д'Артаньян - кто они?". "Юность", 1960, N 1, стр. 100 - 101; В. Квитко. Памяти д'Артаньяна. "Неделя", 1976, N 27, стр. 7.
      30. Е. Б. Черняк. Приговор веков. М. 1971, стр. 171 -173. Пользуемся случаем, чтобы выразить автору искреннюю благодарность за полученную от него полезную информацию. Некоторые хронологические и иные расхождения между его очерком к нашей заметкой объясняются, по-видимому, тем, что мы пользовались разными источниками, и каждый считает свои более надежными. Такие несовпадения пока неизбежны, поскольку в биографии д'Артаньяна еще много темных мест.
      31. См. о нем: L. G. Lenotre. Un conspirateur royaliste pendant la Terreur: le baron de Batz (1792 - 95) d'apres des documents inedits. P. 1896.
    • Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века
      By Saygo
      Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века // Вопросы истории. - 1977. - № 3. - С. 68-84.
      В последнее время в советской востоковедческой литературе уделяется много внимания проблеме взаимоотношений Китая с сопредельными странами и народами в древности и средневековье1. Работы советских авторов вносят существенный вклад в освещение теории и практики внешних сношений китайского правительства с иноземцами. Между тем указанная общая проблема имеет еще один важный, но пока еще малоизученный аспект: китайская политика в отношении различных племен и народов, которые в течение длительного периода существования Китайской империи попадали под ее непосредственную власть, то есть, с точки зрения императорского правительства, превращались в "иноплеменных подданных".
      Как известно, колыбелью китайской цивилизации был бассейн среднего и нижнего течения реки Хуанхэ. Отсюда китайская государственность и культура в течение многих веков постепенно распространялись вширь в разных направлениях, преимущественно на юг. Границы империи и ареала преобладания китайской культуры со временем претерпевали многие изменения. В связи с этим некитайские племена и народы, населявшие обширные районы Центральной и Восточной Азии, могли оказываться под властью императорского Китая. Одни из них в той или иной степени сохраняли свои национальные черты, другие постепенно ассимилировались. Расширение пределов империи сопровождалось процессом внутренней колонизации китайцами территорий, ранее занятых некитайским населением. В этих условиях китайским властям неизбежно приходилось сталкиваться с проблемой управления инонациональными, не населенными или не в достаточной степени заселенными ханьцами (китайцами) районами. Иными словами, требовалась выработка определенных принципов национальной политики.
      Формирование такой политики было тесным образом связано с отмеченной выше проблемой отношений Китая с внешним миром. Вполне естественно, что во многих случаях, особенно на ранней стадии развития китайской государственности, весьма трудно проследить четкие грани между подходом к "внешним" и "внутренним" иноземцам. Нивелирующее влияние в этом плане оказывала широко распространенная в идеологии древнего и средневекового Китая догма, согласно которой все некитайские народы рассматривались как дикие, некультурные и необузданные варвары и одновременно как потенциальные подданные единственного на земле полноправного владыки - китайского монарха. Тем не менее процесс выделения национальной политики в особую сферу внутренних дел неизменно шел, диктуемый практическими потребностями.
      Этот процесс в целом пока еще мало изучен. В советской литературе он получил частичное освещение лишь применительно к самому позднему, подводящему к истории нового времени рубежу, то есть периоду господства в стране династии Цин, а точнее - XVII - началу XIX века2. Однако это была маньчжурская династия, укрепившаяся в Китае после долгого сопротивления китайского народа. Поэтому национальной политике императорского двора в данный период (и более всего в конце XVII - начале XVIII в.) был свойствен ряд особых черт. Что же касается более раннего времени, то в какой-то мере пробел в исследованиях восполнен монографией Р. Ф. Итса, посвященной южнокитайскому региону и охватывающей III в. до н. э. - XVI в. н. э.3. Но основное внимание в работе уделено этнической истории обитавших здесь народов, а не политике китайского правительства на национальных окраинах страны.
      Поэтому в данной статье, отнюдь не претендуя на всестороннее освещение поставленного выше вопроса, мы попытаемся рассмотреть наиболее характерные черты политики императорского двора в отношении своих некитайских подданных в начале XV века. Этот период, ограниченный в целом первой четвертью названного столетия, избран не случайно. До этого времени значительные пространства нынешней территории Южного и Юго-Западного Китая фактически не принадлежали ему, хотя формально и включались в административную систему империи в VII-XIV веках4. Лишь в начале XV в. здесь окончательно утверждается китайское господство и складывается во многом новая политическая ситуация5. С указанного момента императорское правительство вплотную сталкивается с проблемой "освоения" данных районов. Кроме того, в конце XIV - начале XV в. происходит определенная стабилизация китайских рубежей на севере и северо-западе империи. После длительного господства иноземных завоевателей (XII - середина XIV в.) северные ее районы вновь интенсивно осваиваются китайскими властями. И здесь опять-таки встает необходимость регулировать отношения с оставшимся там инонациональным населением.
      В документах начала XV в. (императорских указах и инструкциях двора генералам и местным властям) сохранились некоторые высказывания, дающие представление о тех основных принципах, которыми китайское правительство намеревалось руководствоваться в своих отношениях с некитайским населением страны6. В наиболее общем виде эти принципы отразились, например, в инструкции императора Чжу Ди (1402 - 1424 гг.) от 12 марта 1403 г. по поводу действий китайской администрации в Юньнани. Ее текст, в частности, гласил: "Путь к удержанию иноплеменников7 в повиновении заключается в том, чтобы они знали о своей подчиненности8 императорскому двору и не утрачивали способности оставаться в рамках подданных"9. Подобная "способность" поддерживалась тем, что военные наместники китайского двора в отдаленных от центра провинциях получали полномочия и приказания "держать инородцев в страхе и покорности"10.
      Однако наряду с этим можно проследить стремление правительства не злоупотреблять чисто военными методами удержания в покорности некитайского населения. В этом отношении весьма характерна следующая инструкция двора от 4 мая 1409 г.: "Издревле велось у нас убивать врагов-иноплеменников. Однако непременно ставить задачей убивать их - это не путь к умиротворению далеких краев. Хоть они упорны и жестоки и с трудом обращаются к цивилизации, однако натура у них не звериная и их можно приручить..."11. Такой подход был продиктован отнюдь не гуманными или же филантропическими соображениями. Просто к описываемому времени китайское правительство на опыте убедилось, что методы неприкрытого подавления не всегда приносят ожидаемые плоды и что только с их помощью справиться с освободительными стремлениями иноплеменного населения весьма трудно. Прямым подтверждением этого может служить инструкция двора от 11 октября 1402 г. генералу Хань Гуану, направляемому в Гуандун и Гуанси для "умиротворения" края. В ней говорилось: "Иноплеменники... легко поднимают бунты. За ними трудно усмотреть. Чем больше их убивают, тем труднее ими управлять"12.
      "Мягкий" подход отнюдь не означал полного отказа от применения жестких и крутых мер в отношении некитайского населения. В той же инструкции 1402 г. говорится: "Вам надлежит, прибыв на место, усмирять их (иноплеменников. - Л. Б.). Опирайтесь на тех из них, кто добродетельно исполняет свой долг, тех же, кто не предан единственно долгу-убивайте"13. Военная сила и методы прямого подавления широко практиковались в национальной политике Китая в начале XV века. Следовательно, речь шла о намерениях сочетать подобные меры с более гибкими средствами "приручения" некитайского населения. Но и такой подход сам по себе заслуживает внимания. Культивируемое в Китае веками отношение ко всем иноземцам, будь то "внутренние" или "внешние", как к варварам, сопоставление их природы со звериной порождали у некоторых китайских политиков мнение, что с этими людьми не может быть иных отношений, кроме враждебности и подавления силой. Например, в ноябре 1406 г. Чжу Ди говорил придворным: "Иноплеменники добывают средства к существованию грабежами и убийствами. Разве подозревают они о существовании этикета и долга? Поэтому мудрецы считали, что этими людьми не следует управлять"14. Однако император не соглашался полностью с упомянутым мнением "мудрецов". Смысл всего высказывания сводился к тому, что управлять некитайским населением можно и нужно, но опять-таки применяя гибкую тактику.
      Осуществление подобных принципов зависело от конкретной ситуации в тех или иных районах империи. В национальной политике китайского правительства начала XV в. можно условно выделить два основных направления: на северных и северо-западных рубежах, где в пределах империи проживало определенное количество чжурчжэней (протоманьчжур), корейцев, монголов (дадань), западных монголов-ойратов (вацзэ), уйгур, и в юго-западных провинциях, где значительные пространства были заселены племенами и народами чжуан, мяо, ицзу, яо, ли и прочими народностями.
      Различия в подходе китайского правительства к этим двум направлениям обусловливались, во-первых, военно-стратегическими целями. На северо-западных рубежах были сосредоточены основные военные силы империи - как оборонительные, так и наступательные. Юго-западные провинции играли гораздо меньшую роль в этом плане. Например, Гу Чжэн - военный наместник двора в Гуйчжоу - в своем докладе императору о ситуации на окраинах страны в октябре 1403 г. писал: "Я полагаю, что когда в Юньнани и Лянгуане, лежащих на далеких рубежах, иноплеменные разбойники время от времени поднимают воровские мятежи, то это подобно яду от пчелиных укусов и не стоит обращать на это внимания... Только лишь новые поколения северных иноземцев, чьи номады сильны и воинственны, таят в душе коварные намерения и исподволь подкарауливают подходящий момент для нападения на наши границы. Строя государственные планы дальнего прицела, следует глубоко побеспокоиться о северных иноземцах..."15. Хотя здесь заметно нарочитое пренебрежение к освободительной борьбе народов Юго-Западного Китая (постулат о безопасности во вверенных Гу Чжэну районах должен был укрепить его репутацию при дворе), господствующие умонастроения китайских политиков отразились в докладе довольно четко. Во-вторых, к описываемому времени границы империи Мин на севере охватывали лишь часть Южной Маньчжурии, а на северо-западе шли к югу от монгольских степей. Поэтому под контролем китайских властей еще не жило сколько-нибудь значительное число чжурчжэней, монголов и других народов, а национальный вопрос еще недостаточно отделился от внешнеполитических проблем. Наоборот, на юго-западе страны некитайские народности составляли значительную часть населения. В XV в. здесь продолжался процесс внутренней колонизации, и национальный вопрос стоял очень остро.
      Для северо-западного региона (или же направления национальной политики) была характерна подчиненность основных целей военно-стратегическим расчетам. Китайские власти охотно принимали монголов, чжурчжэней, уйгур и представителей прочих народностей, желавших поселиться на территории империи. Это диктовалось двояким стремлением: с одной стороны, ослабить сопредельные племена, а с другой - получить новых солдат для пограничной службы, ибо все "пришедшие и присоединившиеся" зачислялись в войска. Таким путем китайское правительство пыталось использовать феодальную раздробленность монгольских, чжурчжэньских и других племен и создать определенную буферную зону на границах империи16. Наличие инонациональных воинских контингентов на северо-западных границах (в особенности монгольских конных отрядов) многократно зафиксировано в "Мин Тай-цзун ши лу". В частности, императорский указ от 31 октября 1403 г. говорит о многочисленности монгольских воинов, служащих империи17.
      Обычно оказывавшиеся в пределах досягаемости китайских местных властей или же добровольно пожелавшие поселиться в империи монгольские, чжурчжэньские, уйгурские и прочие феодалы и племенные вожди должны были сделать специальное представление двору. Для этого либо они сами или их подчиненные направлялись в столицу, либо местные китайские власти докладывали в центр об их желании. Посланцев "милостиво" принимали при дворе. Затем следовал приказ о присвоении этим феодалам и вождям китайских званий. Это, в свою очередь, сопровождалось вручением (или передачей) соответствующей китайской парадной одежды и регалий, а иногда еще и дарами. Получавшие звания "назначались" императором командирами отрядов, состоявших из их сородичей и подчиненных. Число людей, зависимых от "приходящих и присоединявшихся" феодалов и вождей, могло, как свидетельствуют источники, колебаться от десятка до нескольких тысяч человек. Они получали право жить на указанной территории. Формируемые таким путем из инонационального населения воинские подразделения вливались в состав местных китайских военно-административных единиц - вэев18.
      Описанная процедура титулования не отнимала у представителей инонациональной знати права быть полновластными хозяевами среди "приводимых" ими подчиненных. Китайское правительство предпочитало не посягать на своеобразную внутреннюю автономию клановых, племенных и других объединений некитайского населения, попадавшего на территорию империи. Зависимости иноплеменных "глав" придавался характерный для периода феодализма личностный характер: император выступал сюзереном, принимающим их на службу. В этом свете важно подчеркнуть, что монгольским, чжурчжэньским и прочим командирам, служившим в китайских войсках, в отличие от китайских офицеров и военных чиновников разрешалось подносить императору "дань" и получать ответные дары от двора.
      Во всей этой структуре прослеживается прямое сходство с принятой в рассматриваемое время в Китае практикой отношений с зарубежными племенами и народами на северо-западе. Китайское правительство всемерно поощряло и провоцировало прибытие оттуда посланцев с подарками, именовавшимися данью императору. В ответ на это двор посылал свои дары и назначал тех, от чьего имени приходили посланцы, командирами местных, зарубежных вэев. При этом китайцев мало интересовало как местоположение этих вэев, так и реальный статус назначаемого "главы" в местной социальной иерархии. Последние автоматически причислялись китайской стороной к числу вассалов императора и получали положенные начальнику вэя чины и регалии. Естественно, что такие зарубежные вэи практически ни в какой степени не были подчинены имперским властям19. Это осознавалось и в самом Китае. Недаром, чтобы не путать отмеченные единицы с настоящими, китайскими вэями, эти зарубежные образования именовались "цзими вэй", то есть "вэй, связывающий (силы иноземцев)"20. Такая тактика внешних отношений преследовала определенные цели. Во-первых, в ней отражались соответствующе упомянутой теории "связывания иноземцев" (цзими) принципы типа "разделяй и властвуй". Во-вторых, здесь содержались элементы задабривания иноземной знати, "привлечения ее к Китаю добрым отношением". Наконец, в-третьих, система номинально подвластных императору зарубежных владений при случае могла служить (и служила) оправданием агрессивных акций в зарубежных краях.
      Очевидное сходство в обращении китайского двора со своими "внутренними и внешними вассалами" приобретает в этом свете глубокий смысл. Отрыв отдельных групп от своих единоплеменников и использование "пришедших" в китайских войсках служило усилению междоусобной розни среди сопредельных народов; "милостивое" отношение двора к "присоединившимся" (чины и регалии, дары, невмешательство в прерогативы местной верхушки) - поощрению перехода под власть империи, "привлечению сердец" к Китаю; кажущаяся унификация в обхождении с "внутренними" подданными, как с "внешними" - облегчению реального подчинения последних.
      Однако наряду с этим, при всем внешнем сходстве в отношениях с "иноплеменными подданными" и иноземцами на северо-западе, здесь можно проследить и некоторые различия. Несмотря на сохранение известной внутренней автономии среди инонациональных подданных в пределах империи, идеалом китайских политиков было достичь с ними полного "единения", то есть в конечном итоге ассимилировать их. В одной из инструкций, посланных из столицы главнокомандующему войсками в Ганьсу Сун Шэну, говорилось: "Единение с пришедшими и присоединившимися является особой заботой императорского двора. Отсутствие единения ведет к стыду и огорчениям, а также к несоблюдению сдавшимися и присоединившимися к нашим пределам пути покорности"21. Такое единение понималось, естественно, как постепенное приобщение инонациональных подданных к китайским нормам и обычаям, ибо перенятие китайцами чужих нравов и образа жизни издавна приравнивалось к аморальным поступкам.
      Конкретные шаги, предпринимаемые китайскими властями для этого, в описываемое время еще не были систематическими, но тем не менее их можно обнаружить. В октябре 1403 г. император дал распоряжение "даровать" китайские фамилии служившим в китайских войсках монгольским воинам22. Впоследствии присвоение китайских фамилий инонациональным подданным производилось и за определенные заслуги и без особого повода23. Данная мера, несомненно, была направлена к большему "единению" с некитайцами. В том же русле шло распространение на них порядка наследования сыновьями младших и средних офицеров должностей и званий своих отцов24. Этот порядок был принят в описываемое время в китайской армии. Заслуживает внимания упоминание в источнике о попытках сажать солдат некитайского происхождения на землю, то есть распространить на них порядок содержания войск, поддерживаемый в то время в Китае25.
      В 1407 г. в источниках зафиксирован единственный в описываемый период случай создания на северо-западе страны гражданской административной единицы из инонационального населения - чжангуаньсы ("управления старшего чиновника"). Оно было учреждено в Яньтуне в провинции Шаньси. В него вошло 47 укрепленных оборонительными сооружениями поселков с населением в 1100 дворов (домохозяйств). Начальником управления - "старшим чиновником" - был назначен местный командир одного из упомянутых укрепленных поселков. Весьма важно подчеркнуть, что вошедшие в управление дворы должны были нести налоги и повинности в пользу китайского вэя Укай26. Подобные "управления старшего чиновника" культивировались китайским правительством на юго-западе империи. Они не были характерны в рассматриваемое время для северо-западного направления национальной политики. Поэтому данный факт представляет интерес, ибо свидетельствует об известной общности конечных целей этой политики в обоих регионах. В свете достижения "единения" с инонациональным населением любопытно также привлечение контингентов монгольской конницы к походам китайских войск в Монголию27. Демонстрируя свое расположение к "пришедшим и присоединившимся", императорский двор предписывал местным властям внимательно относиться к нуждам некитайского населения. В связи с этим последнему мог выдаваться из казны скот, продовольственная помощь и ссуды28.
      В то же время китайские власти не переставали испытывать недоверие к инонациональному населению на северо-западе страны. Опасения и подозрения отразились во многих документах, направлявшихся в начале XV в. из столицы местному высшему военному начальству. Один из указов командованию в Ганьсу, например, гласил: "Местные монгольские правительственные (то есть служащие Китаю. - А. Б.) войска - все подстрекаются людскими речами на смуту. Боюсь, что они дезертируют или восстанут"29. Другой аналогичный указ предостерегал: "Военные люди из местных монголов в Ганьсу в глубине души питают мятежные намерения"30. Эти опасения имели основания, ибо, несмотря на попытки китайского правительства "привлечь сердца" инонациональных подданных к Китаю, реальная обстановка, в которую попадали "пришедшие и присоединившиеся", побуждала их подниматься на освободительную борьбу. В качестве мер предосторожности против волнений инонациональных отрядов китайское правительство прибегало к переселению их на другие, не обжитые ими места и к размещению рядом с ними китайских воинских соединений для большего контроля и устрашения31. Но подобные действия лишь усиливали недовольство некитайского населения. Например, поводом к восстанию в апреле 1410 г. монгольских отрядов, служивших в вэях Лянчжоу и Юнчан в Шэньси, явилось намерение властей переселить их в другие районы32.
      Освободительное движение некитайского населения на северо-западе страны наиболее отчетливо прослеживается в 1410 - 1413 годах. Можно предположить, что причиной этого, кроме притеснений со стороны местных китайских властей, послужило начало в 1409 - 1410 гг. серии крупных походов китайских войск в Монголию и связанное с этим пробуждение национальных чувств у находившихся в пределах империи монголов. Так или иначе вслед за отмеченным восстанием в Шэньси, подавление которого затянулось до конца года, последовали новые выступления. В августе 1411 г. отмечено движение монголов в Нинся, длившееся до марта следующего года33. В марте 1412 г. начался мятеж под начальством Коточи в Ганьсу, продолжавшийся до лета этого года34. Наряду с ним в апреле 1412 г. зафиксирован еще один очаг восстания некитайского населения в Ганьсу35. В августе того же года вспыхнуло новое восстание монголов в Нинся, а в сентябре вторично взбунтовались инонациональные войска в вэях Лянчжоу и Юнчан36. Подавление различных очагов этого последнего из перечисленных движений стоило китайцам немалых усилий и затянулось до лета 1413 года37. В июне 1410 г. и мае 1412 г. происходили восстания мусульманского (уйгурского) населения в районе расположения вэя Сучжоу в Ганьсу38.
      Характерно, что все описанные движения подавлялись силой оружия без каких- либо попыток вступать с восставшими в переговоры. Такие попытки неизменно предпринимались в, случае восстаний китайского населения. Даже при неповиновении некитайского населения на юго-западе страны императорское правительство не всегда и не сразу прибегало к военной силе. На северо-западе, напротив, в инструкциях двора указывалось, что при малейшем противодействии следует сразу же усмирять непокорных при помощи войск. Предписывалось даже "уничтожать на месте" всех некитайцев, которые так или иначе оказывают содействие восставшим39. Таким образом, освободительное движение некитайских народов на северо-западных рубежах империи подавлялось более жестоко, чем восстания китайского населения внутри страны и даже чем в других национальных районах.
      В юго-западных районах империи, населенных различными некитайскими народами, минское правительство преследовало не военно-стратегические цели, а решало задачу расширения и упрочения своей административной системы управления. Это требовало немалых усилий и применения несколько иных, чем на северо-западе, методов национальной политики. Как уже отмечалось, значительные районы Южного и Юго-Западного Китая к началу XV в. фактически оставались полностью вне контроля китайских властей. В первую очередь это относится к горным районам современных китайских провинций - Гуйчжоу и западной части Хунани. Попытки предшествующих властителей Китая из династий Сун и Юань (монгольской) установить здесь свое господство не имели успеха. Неудачной была и аналогичная попытка основателя династии Мин Чжу Юань-чжана, предпринятая в конце XIV века40. Помимо того, много "диких", как определяют китайские источники, а на деле не подчиненных китайским властям районов оставалось в провинциях Сычуань, Юньнань, Гуанси и на о. Хайнань.
      Намереваясь активно освоить упомянутые районы, китайское правительство в начале XV в. прибегало к тактике сочетания военного вмешательства и угроз с "привлечением сердец" инонационального населения мирным путем. При этом инструкции из столицы предписывали отдавать предпочтение последнему. Например, в октябре 1403 г. двор рекомендовал военному наместнику в Юньнани Му Шэну: "Если возможно, берите за образец привлечение сердец иноплеменников к цивилизации, а не непременно посылайте войска"41. Причины приверженности к такой гибкой политике, как уже отмечалось, заключались в понимании несовершенства методов исключительно военного подавления для закрепления своего господства в осваиваемых районах. К тому же, действия войск в труднодоступных и отдаленных от центра империи местах зачастую, как показывал предшествующий опыт, были малоэффективны. "Сначала они (инонациональные подданные. - А. Б.) все обращаются к цивилизации, а затем - снова становятся разбойниками; правительственным войскам трудно их искоренить"42, - писал в конце 1403 г. один из чинов военного ведомства в своем докладе двору о положении в Гуанси. Помимо того, император рекомендовал Му Шэну придерживаться мирной тактики лишь по возможности, отнюдь не сковывая его полномочий переходить в случае необходимости к прямому подавлению.
      В чем же конкретно выражалось "привлечение" некитайского населения юго-западных окраин "к цивилизации"? Местные китайские власти, как гражданские, так и военные, силой, угрозами или же по взаимной договоренности заставляли ранее самостоятельные поселения и прочие инонациональные объединения признавать свое подданство императору. Обычно к обнаруженным "диким иноплеменникам" посылался манифест от имени китайской администрации, где предлагалось принять такое подданство и содержались завуалированные угрозы на случай неподчинения. Затем в случае надобности пускались в ход войска, а при "согласии" включался механизм, уже знакомый по северо-западному региону: в столицу направлялся либо представитель подчинившихся, либо посылался доклад местных китайских властей об их желании "придти и присоединиться". В ответ следовало высочайшее утверждение, и "местные главы" получали китайские чины, титулы и регалии. При этом в юго-западном регионе гораздо чаще прослеживается последний вариант - именно доклад китайских властей о присоединении новых инонациональных подданных, а не поездки их посланцев ко двору. Число подчиняемых могло колебаться от нескольких десятков до нескольких десятков тысяч человек. Подобная картина наблюдается в начале XV в. в отношении самых разнообразных народов в различных провинциях юго-запада страны43.
      Во многих случаях одновременно с направлением "привлекающих" манифестов стягивались войска для подавления возможного сопротивления44. В свою очередь, применение армии не исключало дальнейших попыток "привлечения иноплеменников" манифестами. В этом случае в обмен на покорность давалось обещание приостановить военные действия и отвести войска45. Иначе говоря, при всем отмеченном предпочтении мирного "умиротворения" некитайского населения, последнее практически осуществлялось с позиции силы и органически сочеталось с методами прямого давления. Центральное правительство поощряло старания местных властей по "привлечению" инонационального населения "к цивилизации", о чем свидетельствуют распоряжения практиковать рассылку "привлекающих" манифестов46. За успехи в приобретении новых подданных китайские чиновники и военные получали награды и поощрения.
      Что же касается административного устройства "присоединившихся" в юго-западном регионе, то оно не было единообразно. В некоторых случаях их могли просто вливать в состав китайских уездов, практически почти уравнивая в обязанностях с местным китайским населением47. Но чаще инонациональные подданные получали своеобразную автономию. На первых порах императорское правительство было готово довольствоваться общим, пусть даже формальным выражением подчинения с их стороны. Это четко отразилось в словах императора, произнесенных в конце 1406 г.: "Путь управления иноплеменниками таков: как только они подчиняются, то можно оставлять их в покое"48. Такой подход был до известной степени продиктован реальной обстановкой в указанном регионе. Китайская колонизация южных и юго-западных провинций страны, хотя и шла уже многие столетия, но все же не была столь глубока и широка, чтобы послужить достаточным основанием для быстрого и повсеместного внедрения чисто китайских порядков. Даже к началу XVI в. китайская переселенческая колонизация здесь еще не была достаточной49. Поэтому, административно осваивая данные провинции, китайцы нуждались в определенном союзе с социальной верхушкой местных племен и народов. Отражением этого и явилось сохранение некоторых ее прерогатив, к чему и сводилась упомянутая автономия.
      При учете отмеченной обстановки становится более понятна та осторожность, которую центральное правительство настойчиво советовало соблюдать местным китайским властям в отношениях с "пришедшими и присоединившимися". Например, одна из инструкций императора по этому поводу гласила: "Поскольку иноплеменники обращаются к культуре, следует действенным образом поддерживать их в этом. При малейшем посягательстве на их интересы они перестанут быть искренними по отношению к императорскому двору. Следует немедленно направить распоряжение... оберегать их. Еще следует предусмотрительно дать приказание местным властям, что их долг - до конца идти по пути сердечности и мирных отношений с ними"50. Американский исследователь Ч. О. Хакер называет такую тактику "затягивающе-вежливой"51.
      Конкретное выражение упомянутая автономия находила в применении известной системы "ту сы" ("местных управлений"). Ее сущность весьма точно отражена в китайских источниках, где говорится: "Со времени Хуньу (конец XIV в. - А. Б.) для управления теми юго-западными иноплеменниками, которые приходили в подчинение, использовались их собственные прежние чиновники"52." Уточнения требует лишь следующее: под чиновниками здесь подразумевается племенная и феодальная верхушка некитайских народов, получавшая, как отмечалось выше, чины и регалии от императорского двора. Учитывая суть данной системы, исследователи приходят к справедливому выводу, что она консервировала социальные отношения у некитайских народов53.
      Метод оставления во главе покоряемого инонационального населения местных вождей и князьков при условии их подчинения императорской власти прослеживается, согласно китайским источникам, еще с конца II - начала I в. до н. э.54. Однако именно в рассматриваемый период, а точнее, в конце XIV - начале XV в., система "ту сы" приобретает черты особого и разработанного направления внутренней политики. Создается целая градация "местных управлений". Наиболее низкой единицей было уже упоминавшееся "управление старшего чиновника" ("чжангуаньсы"). Возглавлявший его "местный управитель" получал полный шестой чиновный китайский ранг55. Следующей, более высокой ступенью служили "управления умиротворения" (аньфусы), возглавлявшиеся людьми, получившими пятый вспомогательный чиновный ранг. Еще выше стояли "управления полного умиротворения" (сюаньфусы), во главе которых должны были находиться чиновники четвертого вспомогательного ранга. На вершине этой пирамиды стояли "управления полного успокоения" (сюаньвэйсы), руководимые чиновниками третьего вспомогательного ранга. Кроме того, в "Мин ши" называется еще один разряд подобных управлений - "управления привлечения и возмездия" (чжаотаосы)56. Практическое применение их на материале источников начала XV в. не прослеживается и ранг возглавлявших их чиновников не называется. Но судя по тому, что при соблюдении в "Мин ши" отмеченной градации эти управления поставлены источником выше "управления умиротворения", но ниже "управления полного умиротворения", они должны были возглавляться чиновником полного пятого ранга.
      При всей кажущейся стройности обрисованной системы ее применение на практике не было столь определенно. Образование той или иной из перечисленных административных единиц не имело четких критериев и диктовалось конкретными обстоятельствами. Единообразного порядка подчинения вышеозначенных единиц также не существовало. Как наглядно прослеживается по источникам, "управления старшего чиновника" могли, например, подчиняться либо военному командованию провинции57, либо "управлениям полного успокоения"58, либо расквартированному поблизости военному гарнизону59. При этом вид подчинения мог изменяться в зависимости от распоряжений китайских властей60. Само существование таких "управлений" не было стабильно. Правительственная администрация могла произвольно менять статус отдельных единиц, например, преобразовывать "управления полного успокоения" в "управления старшего чиновника" и так далее61. Помимо того, китайские власти были вольны вообще упразднять подобные автономные образования, подчиняя инонациональное население контролю обычной китайской администрации62. Исчезали автономные "управления" и по собственной воле: население иногда просто разбегалось63. Наконец, образование перечисленных выше единиц на территориях расселения некитайских народов сочеталось с учреждением здесь обычных форм имперского административного деления - уездов, округов, областей и так далее. Причем во главе их могли ставиться не только китайские, но и "местные" чиновники, облеченные соответствующей должностью64.
      Весьма интересен вопрос, насколько далеко распространялась, или, наоборот, насколько ограничивалась самостоятельность "местной" администрации в рамках обрисованной системы автономии. Как уже отмечалось, китайцы сохраняли определенные прерогативы социальной верхушки некитайского населения. Отсюда не исключено, что в некоторых случаях их могло удовлетворять чисто формальное признание верховной власти императора местными вождями. Получение китайских чинов и регалий в этих обстоятельствах никак не ограничивало их власти над соплеменниками. Признание такого положения содержится в китайских официальных источниках. Например, о некитайских народах в Сычуани записано: "Сообщают, что они сами имеют своих тиранов и, хотя принимают титулы и звания от императорского двора, но на деле сами являются правителями тех земель"65. В пользу определенной свободы рук "местной администрации" говорит и такой факт, как арест и ограбление одним из таких "чиновников" императорского посланца, проезжавшего через его территорию66.
      Подчеркивая особое положение "местных чиновников", императорский двор практиковал поддержание с ними "даннических отношений", то есть "разрешал" им присылать в столицу "дань из местных товаров" и посылал ответные дары. Распространение этого принятого во внешнеполитических отношениях империи порядка на инонациональных подданных также свидетельствует о том, что их ставили в особое от прочих положение, продолжая считать до некоторой степени "иноземцами". Как и в случае с зарубежными странами, для отдельных групп некитайских чиновников устанавливались определенные нормы отдаривания за доставляемую "дань"67. Назначались и сроки присылки ими "дани", часто совпадавшие с периодичностью, требуемой китайцами от иностранцев, - раз в 3 года68. В начале XV в. двор устраивал пышные приемы "посольств" от "местных чиновников" в составе нескольких десятков и даже сотен человек69. В то же время, не желая чтобы "дань" служила обузой для инонациональных вождей, Чжу Ди высказывался за то, что "в посольском деле не стоит быть слишком требовательным"70. Такое подчеркнутое приближение некитайских подданных к иностранцам, несомненно, способствовало закреплению особых прав местной социальной верхушки.
      Вместе с тем во многих конкретных случаях выражение покорности инонационального населения китайскому двору могло сопровождаться вполне ощутимыми ограничениями власти прежних вождей. В этом плане весьма симптоматичен такой шаг, как предписание от 5 ноября 1404 г. поставить при всех "иноплеменных главах" в Юньнани китайских "помощников", которые были бы "искушены в делах" управления71. Официально это мотивировалось незнанием такими главами китайского языка и норм делопроизводства. Но значение данного шага от этого не меняется: таким путем местные племенные объединения включались в орбиту китайского административного аппарата. Вполне вероятно предположить, что нечто подобное могло практиковаться не только в пределах одной Юньнани. Сами китайцы были не склонны расценивать учреждаемые ими автономные административные единицы как пустую формальность, ничего не менявшую в жизни инонационального населения. Упомянутая административная система рассматривалась сама по себе как фактор, сдерживающий и ограничивающий некитайские народы империи. В "Мин ши", например, по этому поводу записано: "Учреждали... различные военные и гражданские чины начальников управлений полного успокоения и сами такие управления, чтобы связывать силы (цзими) иноплеменников"72. Там, где обстоятельства позволяли это, китайская администрация не упускала случая усилить свой контроль в автономных единицах.
      Характерно также отношение китайского правительства к той фактической самостоятельности "местных тиранов", которая отмечена, в частности, в приведенной выше цитате о положении в Сычуани. Констатируя такую самостоятельность, источник продолжает: "Поэтому вплоть до конца правления династии Мин часто приходилось утруждаться карательными походами против них"73. Иначе говоря, имперские власти отнюдь не были склонны довольствоваться таким положением и стремились активно бороться с проявлениями реального неподчинения под маской признания покорности. В рассматриваемом аспекте ограниченности прав некитайской администрации в рамках автономии показательны и такие факты, как прецедент безнаказанного избиения до смерти палками "местного чиновника" китайским офицером или же превращение другим военным иноплеменных подданных в своих рабов74.
      Наконец, немалое значение в решении затронутой проблемы имеет вопрос о налогообложении "приходящих и присоединившихся". Выше уже говорилось о предоставлении ими "дани" двору. Помимо престижного момента, этот порядок мог нести и определенные экономические функции75. Не исключено, что в некоторых случаях китайское правительство ограничивалось лишь поставляемыми "в дань" местными товарами. Но наряду с этим уже с 1403 г. в источниках встречаются сведения о включении некитайского населения в налоговые списки-реестры, что прослеживается затем на примере многих народов юго-западных провинций Китая76. Одновременно начинают фиксироваться данные о недоимках в основных и дополнительных налогах с некитайского населения этого региона77. В Гуйчжоу после подчинения этой территории в 1414 г. стали создаваться специальные налоговые управления, "шуйкэсы"78. Таким образом, "дань" отнюдь не везде и не всегда заменяла тяжелое ярмо китайского налогообложения, которое несли "присоединявшиеся" народы. Правда, желая приспособить систему налогов к специфическим местным условиям, китайские власти практиковали здесь изъятие основного налога не только зерновыми, как это было обычно в собственно Китае, но и другими местными продуктами: золотом, серебром, киноварью, чаем, лошадьми, продуктами моря и так далее79. Но это не меняло сути. При всей возможной приспособляемости налогообложение национальных окраин в пользу китайской казны было существенным ограничением их автономии и оказывало значительное влияние на положение некитайских народов и племен в юго-западных провинциях страны.
      Исходя из вышеизложенного, вряд ли можно согласиться с мнением, что китайская система управления инонациональным населением полностью оставляла без вмешательства извне существовавшие у них порядки80. Как явствует из источников, в начале XV в. описанная автономия в одних случаях могла иметь реальный смысл, а в других - быть сильно ограниченной. Такое различие зависело от конкретных обстоятельств: соотношения сил, географического положения (труднодоступности местности), местных традиций, традиций освободительного движения, стратегических расчетов китайцев и так далее. В частности, многое могло зависеть от характера подчинения автономных административных единиц. Если они отдавались в распоряжение аналогичных, но более высоких по китайской иерархии автономных образований или же подчинялись непосредственно императору, то автономия могла сохраняться в большей степени. Если же попадали под контроль военного командования провинции или ближайшего военного гарнизона, то условия для самостоятельных действий значительно суживались. Даже оставляя (в немалой степени вынужденно) определенную свободу местной социальной верхушке, императорское правительство не переставало стремиться к тому, чтобы его власть в окраинных национальных районах страны была вполне реальной. Задача "приручить иноплеменников" не снималась, хотя для достижения этой цели китайское правительство было вынуждено прибегать к различной тактике.
      Наглядным свидетельством того, что императорское правительство не желало ограничиваться описанной системой автономии и стремилось к дальнейшей китаизации национальных районов, является образование в 1413 - 1414 гг. новой китайской провинции Гуйчжоу на территории, издавна заселенной народом мяо. Этот шаг можно считать кульминационным: в национальной политике в описываемое время. Здесь отразились многие характерные для нее черты и методы. Попытка покорения Гуйчжоу в конце XIV в. была, как отмечалось, неудачной. Более того, на рубеже следующего столетия из-под китайской власти освободились те районы Гуйчжоу, которые ранее считались включенными в состав империи. Но уже весной 1403 г. правительство Чжу Ди вновь подчиняет их, учредив здесь 14 управлений старшего чиновника81. В дальнейшем междоусобная борьба племен мяо была использована для вооруженного вмешательства и захвата всей их страны. В 1413 г. сюда вторглась китайская армия в 50 тыс. человек82. Уже 3 марта этого года Гуйчжоу получила "вспомогательный" статус провинции империи, а через год, в марте 1414 г., этот статус был окончательно утвержден83. Здесь были созданы обычные для Китая органы провинциальной власти - общеадминистративные, военные и судебные, проведено новое территориальное районирование. В последнем случае наблюдалось сочетание традиционных китайских административных единиц и отмеченных выше автономных образований.
      Первоначально Гуйчжоу разделили на 8 областей (фу) и 4 округа (чжоу), сохранив в их подчинении 75 управлений старшего чиновника. Характерно, что все эти единицы были подведомственны имперскому ведомству налогов, то есть приобщены к китайской системе налогообложения. Кроме этих "гражданских" территориальных делений, в новой провинции были организованы 18 воинских вэев, подчинявшихся центральному военному ведомству. Оно же распоряжалось еще 7 управлениями старшего чиновника в Гуйчжоу, имевшими военизированный характер (то есть их население было приписано к военному сословию). В дальнейшем чиновные учреждения и посты, а также административное деление в Гуйчжоу неоднократно менялись. В целом правительство пыталось придерживаться порядка, чтобы в каждой области было по 6 округов и по 4 управления старшего чиновника. Но, как сообщает источник, эти единицы "то разделяли, то соединяли и реформировали по-разному"84. К управлению местными делами на уровне ниже областного могли привлекаться и "местные чиновники"85. Это облегчалось тем, что к описываемому времени у мяо уже достаточно четко выделилась социальная верхушка, приобретшая определенные административные функции86. "Местные чиновники" сохраняли "право" посылать "дань" императору. Но контроль за их назначениями на должность и преемственностью их функций был передан в руки столичного ведомства чинов. Высшее командование над всеми "местными войсками", то есть отрядами, состоявшими из воинов-мяо, поручалось центральному Военному ведомству87.
      Таким образом, в системе организации управления и районирования новообразованной провинции были использованы некоторые черты автономии, оставлявшиеся за местной некитайской социальной верхушкой. Но они тесно переплетались с ординарными китайскими порядками и осуществлялись при сохранении высшего контроля в руках китайской администрации. Отсюда можно заключить, что отмеченная автономия играла вспомогательную роль и использовалась императорскими властями как орудие для закрепления своего господства. Покорение Гуйчжоу и организация здесь провинции были осуществлены с помощью прямого военного давления. Это лишний раз говорит о том, что китайское правительство в начале XV в. при всей рекомендуемой им осторожности в подходе к инонациональному населению и стремлении "привлекать сердца добрым отношением", отнюдь не ограничивалось подобными методами и при возможности прибегало к грубой силе.
      Образование провинции Гуйчжоу и связанное с этим еще большее укрепление китайского господства на юго-западе империи завершает собой многовековую борьбу китайских властей за прочное овладение территориями, населенными местным некитайским населением88. Но это отнюдь не означает, что инонациональное владычество не встречало сопротивления. Вся первая четверть XV в., как до, так и после 1413-1414 гг., заполнена героической освободительной борьбой коренных жителей юго-западных провинций империи против установления китайского господства. Уже в январе 1403 г. правительство Чжу Ди было вынуждено признать, что "различные иноплеменники юго-запада с трудом покоряются и с легкостью поднимают мятежи"89. Это, естественно, не было новостью для китайцев. Указ, посланный военным властям в Сычуани в мае 1409 г., констатировал: "Такое положение, что иноплеменники бунтуют, тянется издавна"90.
      Рассматриваемый период в этом плане не являлся исключением. В комментариях китайских хронистов к одному из указов императора по поводу национальной политики дана следующая обобщенная характеристика описываемого момента: "В те времена иноплеменники восставали и не подчинялись, по временам приходя в ярость"91. Официальная китайская идеология относила упомянутую ярость за счет естественных дурных качеств всех "варваров". "В сердце у иноплеменников измена"92, - писал военный из Гуанси в уже цитированном докладе двору в конце 1403 года. На деле же такая "измена" имела вполне реальные основания. В этой связи следует вспомнить приведенные выше слова того же военного из Гуанси о том, что некитайские подданные сначала приобщаются к "цивилизации", а затем снова бунтуют. Здесь заключен глубокий смысл: первоначально, выражая номинальную покорность далекому императорскому двору, некитайское население еще не сталкивалось непосредственно с гнетом китайских властей. Позже, испытав на себе этот гнет, оно поднималось на борьбу. Возможно, конечно, и другое объяснение: пока китайские войска действовали или угрожали "присоединяемым", последние подчинялись, но после ухода войск и ослабления давления - вновь стремились обрести независимость.
      Правительству Чжу Ди уже с первых месяцев своего существования пришлось столкнуться с освободительным движением некитайских народов в юго-западных провинциях. В сентябре 1402 г. началось движение среди инонационального населения в Гуанси. Повстанцы "оказывали сопротивление, убивали китайских чиновников и солдат". Для подавления применялись и дипломатические и военные средства. В декабре 1403 г., истребив около 1200 человек местного населения, китайцы овладели положением93. В мае 1405 г. из Гуанси поступил доклад о подавлении нового восстания, а буквально через несколько дней - о начале следующего94. Аналогичная картина наблюдалась здесь два года спустя: в феврале 1407 г. пришло донесение об усмирении "иноплеменных разбойников", а в марте началось новое движение95. Оно быстро разрасталось, так как в это время значительная часть китайских войск из Гуанси была переброшена во Вьетнам. В результате императорским властям пришлось срочно стягивать войска из Хугуана, Юньнани, Гуй-чжоу и даже отозвать часть солдат из Вьетнама96. Восстание было подавлено к ноябрю 1407 года. Освободительное движение народов яо и мяо в Гуанси вновь вспыхнуло в октябре 1412 года. Его непосредственной причиной послужил рост налогового гнета. Китайским властям удалось справиться с ним где-то в конце того же года97. Восстания инонациональных подданных в Гуанси происходили также в 1415 и 1423 годах98. Вооруженные выступления некитайского населения Юньнани зафиксированы в 1405 и 1423 годах99. Установление китайского господства в Гуйчжоу сопровождалось вспышками сопротивления народа мяо в 1404 г., дважды в 1408 г. и еще раз в 1410 году100. Вооруженной борьбой отмечено и провозглашение Гуйчжоу провинцией в 1413 - 1414 годах. В декабре 1415 г. здесь началось новое восстание101. В 1413-1414 гг. шло освободительное движение народа мяо в Сычуани. Для его подавления туда были переброшены войска из Хугуана и Гуйчжоу102. В середине 1415 г. в Сычуани вспыхнуло восстание народа жун103. Волнения некитайского населения в Хугуане отмечены в 1405 г., 1410, дважды в 1414 и еще раз в 1420 году104.
      Все эти движения можно рассматривать как закономерную реакцию на усиление китайского гнета в национальных районах на юго-западе империи. Но в целом правительству Чжу Ди удалось справиться с сопротивлением подчиняемых народов. Дело здесь не только в перевесе сил и превосходстве китайской армии, но и в известной заинтересованности социальной верхушки некитайских народов в союзе с китайскими феодалами. Такой союз помогал местной знати закрепить свое господствующее положение и приобщиться к новым, характерным для китайцев, способам эксплуатации основной массы населения. Закреплению китайского влияния способствовала также племенная и национальная разобщенность народов, населявших юго-западные провинции. Источники свидетельствуют, что китайцы умело использовали в своих интересах подобную рознь.
      При возникновении междоусобных конфликтов среди своих инонациональных подданных правительство Чжу Ди предпочитало воздерживаться от непосредственного вмешательства. Несмотря на просьбы враждующих сторон о помощи, императорский двор ограничивался лишь манифестами с рассуждениями о благости мира. Официально такая тактика объяснялась двором следующим образом: "Нападения южных иноплеменников друг на друга случаются издавна. Схватить одного-двух из них и наказать - не будет достаточно для преобразования их грубых нравов... А если торопиться с наказанием,., то это лишь помешает обращению сердец людей из далеких краев к Китаю"105. Главное, на что местным китайским властям предписывалось обращать внимание при такого рода конфликтах, - это повиновение всех враждующих сторон императорской администрации. Например, на запрос Му Шэна относительно позиции во время междоусобиц в Юньнани в 1403 г. последовал ответ двора: "И нападающие и пострадавшие уже платят налоги в императорскую казну, что свидетельствует об отсутствии зла в их сердцах"106. Единственное, что пугало правительство, - это возможность перерастания мелких распрей в острые конфликты, грозившие свергнуть китайскую власть. Поэтому местным войскам предписывалось быть в постоянной готовности при междоусобных столкновениях инонационального населения107.
      Таковы основные направления и методы национальной политики императорского правительства Китая в первой четверти XV века. Они были весьма неоднородными. В зависимости от обстоятельств мог варьироваться ряд средств: от номинального провозглашения верховенства императора, предоставления своеобразной автономии и культурного проникновения до прямого воздействия силой и военного подавления. Но все эти методы преследовали одну общую цель - всемерное закрепление китайской власти и влияния на национальных окраинах империи.
      Примечания
      1. Не ставя целью привести полный перечень работ по данной тематике, отметим для примера такие исследования, как: "Китай и соседи в древности и средневековье". М. 1970; В. А. Александров. Россия на дальневосточных рубежах. М. 1969; А. А. Бокщанин. Китай и страны Южных морей в XIV-XVI вв. М. 1968; И. С. Ермаченко. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М. 1974; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства (1635- 1758 гг.). М. 1964; Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974; В. С. Таскин. Материалы по истории сюнну. Т. I. М. 1968; т. 2. М. 1973; Л. И. Думан. Традиции во внешней политике Китая. "Роль традиций в истории и культуре Китая". М. 1972; Ю. Л. Кроль. О концепции "Китай - варвары". "Китай: общество и государство". М. 1973, а также доклады и сообщения Л. И. Думана, В. С. Кузнецова, Г. П. Супруненко, М. Сушайло и Н. Мадеюева, К. Ш. Хафизовой, И. И. Хвана опубликованные в материалах ежегодного симпозиума: "Научная конференция "Общество и государство в Китае" (М. 1970; М. 1971; М. 1972; М. 1973; М. 1974, М. 1975).
      2. Л. И. Думан. Аграрная политика цинского (маньчжурского) правительства в Синьцзяне в конце XVIII в. М.-Л. 1936; И. С. Ермаченко. Указ. соч.; В. С. Кузнецов. Экономическая политика цинского правительства в Синьцзяне. М. 1973; Г. В. Мелихов. Указ: соч.
      3. Р. Ф. Итс. Этническая история юга Восточной Азии. Л. 1972.
      4. Там же, стр. 268.
      5. Там ж , стр. 244, 259.
      6. Основным источником для написания данной статьи послужила "Мин Тай-цзун ши лу" ("Хроника правления Тай-цзуна из династии Мин"), составленная в 1430 г. и охватывающая события с 1399 по 1424 год. Этот источник, так же как и аналогичные хроники правления других императоров из династии Мин (1368 - 1644 гг.), является одним из наиболее полных и ценных пособий для изучения политической истории Китая в XIV-XVII веках. Были также использованы разделы о "местном управлении" ("ту сы"), то есть некитайских народах на юго-западе страны, из династийной истории "Мин ши", составленной в 1678 - 1739 годах.
      7. В собирательном плане китайские источники не разделяют некитайские народы на "иноземцев" и "иноплеменных подданных", обозначая их терминами "и" (как в данном случае), а также "мань", "маньи" и прочими. Поэтому, если национальная принадлежность в тексте конкретно не указывается, то эти собирательные термины можно переводить и как "иноземцы" и как "иноплеменные подданные" в зависимости от того, идет ли речь о народах, живших в пределах империи или вне ее.
      8. Для обозначения подчинения инонационального населения в китайских источниках чаще всего употребляются термины "гуй хуа", "гуй сян" (как в данном случае), "гуй фу", "лай гуй" и другие, которые точнее всего можно перевести как "обратиться к цивилизации", но которые несут в себе конкретный смысл "покориться" или же "подчиниться".
      9. "Мин Тай-цзун ши лу". Сянган. 1964 - 1966, цз. 17, стр. 311.
      10. Там же, цз. 15, стр. 277; цз. 103, стр. 1340.
      11. Там же, цз. 90, стр. 1189 - 1190.
      12. Там же, цз. 12-второй, стр. 216.
      13. Там же.
      14. Там же, цз. 60, стр. 875.
      15. Там же, цз. 23, стр. 422.
      16. Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.). "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 258.
      17. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 24, стр. 442.
      18. Вэй - китайское воинское соединение, юридически состоявшее из 5600 солдат и командиров. Вэи размещались на определенной территории и носили названия по месту своего расположения. Командование вэя пользовалось здесь определенными административными полномочиями. Поэтому вэй был не только воинским соединением, но отчасти и военно- административной единицей. Этот факт подтверждается и тем, что личный состав вэев практически никогда не соответствовал указанной юридической цифре, намного отклоняясь от нее в ту или другую сторону (см.: Н. П. Свистунова. Организация пограничной службы на севере Китая в эпоху Мин. "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 218, 222, 226, 228).
      19. Подробнее см.: Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.), стр. 251 - 274.
      20. Политика "связывания сил иноземцев" была разработана в Китае еще в древности. Она заключалась, с одной стороны, в разжигании распрей и вражды среди зарубежных племен и народов, а с другой - в задабривании иноземной знати: подарках, династийных браках, клятвенных обязательствах и так далее.
      21. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 43, стр. 681.
      22. Там же, цз. 23, стр. 427 - 428.
      23. Там же, цз. 44, стр. 692; цз. 107, стр. 1380 - 1381.
      24. Там же, цз. 77, стр. 1041.
      25. Там же, цз. 130, стр. 1610. В Китае в конце XIV-XV вв. была распространена система военных поселений (туньтянь), подразумевавшая привлечение солдат к обработке земли и снабжение их сельскохозяйственным инвентарем, чтобы они могли "и пахать, и сражаться".
      26. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 66, стр. 933.
      27. Там же, цз. 107, стр. 1380 - 81, 1386 - 87, 1391.
      28. Там же, цз. 43, стр. 681; цз. 44, стр. 695; цз. 129 , стр. 1598 - 1599.
      29. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505.
      30. Там же, цз. 130, стр. 1610.
      31. Там же.
      32. Там же, цз. 102, стр. 1324.
      33. Там же, цз. 117, стр. 1492; цз. 124, стр. 1559.
      34. Там же, цз. 125, стр. 1567; цз. 128, стр. 1593.
      35. Там же, цз. 126, стр. 1575.
      36. Там же, цз. 130, стр. 1612; цз. 131, стр. 1619.
      37. Там же, цз. 131, стр. 1621; цз. 134, стр. 1635; цз. 135, стр. 1650 - 1651; цз 135, стр. 1657 - 1658; цз. 140, стр. 1682.
      38. Там же, цз. 104, стр. 1352 - 1354; цз. 127, стр. 1534.
      39. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505; цз. 103, стр. 1342 - 1343.
      40. Р. Ф. Итс. Указ, соч., стр. 268, 276,
      41. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 23, стр. 425.
      42. Там же, цз. 25, стр. 460.
      43. Там же, цз. 43, стр. 688; цз. 44, стр. 701; цз. 52, стр. 777; цз 55, стр. 816 - 818; цз. 73, стр. 1015 - 1016; цз. 101, стр. 1318; цз. 122, стр. 1540; цз. 139, стр. 1676, цз. 141, стр. 1692.
      44. Там же, цз. 141, стр. 1693.
      45. Там же, цз. 51, стр. 767.
      46. Там же, цз. 41, стр. 673.
      47. Там же, цз. 55, стр 816 - 817; цз. 122, стр. 1540.
      48. Там же, цз. 60, стр. 875.
      49. W. Eberhard. Social Mobility in Traditional China. Leiden. 1962, p. 20.
      50. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 38, стр. 647 - 648.
      51. Ch. O. Hucker. The Traditional Chinese State in Ming Times. Tucson. 1961, p. 21.
      52. "Мин ши", - "Эршиу ши". Т. 9. Шанхай. 1935, цз. 310, стр. 7867 (4).
      53. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 277; Ch. O. Hucker. Op. tit., pp. 21 - 22.
      54. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      55. В традиционной китайской табели о рангах было 9 градаций (начиная с первого как с высшего ранга). Но каждый ранг имел две ступени-"полный" (более высокий) и "вспомогательный" (то есть неполный). Таким образом, пирамида рангов практически была восемнадцатиступенчатой.
      56. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      57. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 44, стр. 689; цз. 60, стр. 874; цз. 75, стр. 1033.
      58. Там же, цз. 44, стр. 689; цз. 67, стр. 938.
      59. Там же, цз. 63, стр. 907.
      60. Там же, цз. 78, стр. 1053.
      61. Там же, цз. 52, стр. 792 - 793.
      62. Там же, цз. 145, стр. 1717; цз. 147, стр. 1729.
      63. Там же, цз. 64, стр. 912; цз. 66, стр. 932; цз. 175, стр. 1920 - 1921.
      64. Там же, цз. 30, стр. 551; цз. 31, стр. 560; цз. 52, стр. 777; цз. 76, стр. 1039.
      65. "Мин ши", цз. 311, стр. 7870 (1).
      66. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 114, стр. 1454.
      67. Там же, цз. 19, стр. 346 - 347.
      68. Там: же, цз. 54, стр. 806; цз. 177, стр. 1933 - 1934.
      69. Там же, цз. 87, стр. 1156, 1158; цз. 16, стр. 296, 297.
      70. Там же, цз. 86, стр. 1137.
      71. Там же, цз. 35, стр. 610.
      72. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      73. Там же, цз. 311, стр. 7870 (1).
      74. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 47, стр. 720; цз. 87, стр. 1158.
      75. Например, установленная в 1403 г. с управления полного умиротворения Пуань "дань" должна была состоять из 3000 даней (около 310 т) зерна ("Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298).
      76. Там же, цз. 20, стр. 364; цз. 55, стр. 816 - 817; цз. 81, стр. 1089; цз. 149, стр. 1743; цз. 150, стр. 1745; цз. 161, стр. 1825; цз. 182, стр. 1963.
      77. Там же, цз. 17, стр. 311.
      78. Там же, цз. 154, стр. 1776.
      79. Там же, цз. 17, стр. 311; цз. 56, стр. 829; цз. 116, стр. 1479; цз. 125, стр. 1568; цз. 155, стр. 1788.
      80. Ch. O. Hucker. Op. cit., pp. 21 - 22.
      81. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298.
      82. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      83. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 137, стр. 1661; цз. 149, стр. 1735.
      84. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      85. Там же.
      86. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 271.
      87. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      88. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 244, 277.
      89. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 15, стр. 277.
      90. Там же, цз. 90, стр. 1191.
      91. Там же, стр. 1190.
      92. Там же, цз. 25, стр. 460.
      93. Там же, цз. 11, стр. 191; цз. 15, стр. 274 - 275; цз. 25, стр. 457.
      94. Там же, цз. 41, стр. 671 - 672, 672 - 673.
      95. Там же, цз. 62, стр. 896; цз. 64, стр. 910.
      96. Там же, цз. 70, стр. 982; цз. 72, стр. 1011 - 1012.
      97. Там же, цз. 132, стр. 1624; цз. 135, стр. 1645.
      98. Там же, цз. 162, стр. 1837; цз. 256, стр. 2370; цз. 263, стр. 2403.
      99. Там же, цз. 49, стр. 737 - 738; цз. 254, стр. 2362.
      100. Там же, цз. 80, стр. 1075; цз. 84, стр. 1120; цз. 151, стр. 1760.
      101. Там же, цз. 170, стр. 1899.
      102. Там же, цз. 138, стр. 1671; цз. 142, стр. 1699, 1707; цз. 144, стр. 1710; цз. 147. стр. 1727.
      103. Там же, цз. 166, стр. 1859 - 1860.
      104. Там же, цз. 38, стр. 647; цз. 105, стр. 1360 - 1361; цз. 155, стр. 1789; цз. 157, стр. 1800; цз. 225, стр. 2212.
      105. Там же, цз. 30, стр. 545.
      106. Там же, цз. 23, стр. 424 - 425.
      107. Там же, цз. 44, стр. 699 - 700.
    • Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      By foliant25
      Просмотреть файл Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      Название: Римская история. Книги LI-LXIII
      Автор: Кассий Дион Коккейан
      Перевод: с древнегреческого под редакцией А. В. Махлаюка
      Издательство: Санкт-Петербург, Нестор-История
      Год: 2014
      ISBN: 978-5-44690-378-1 (Нестор-История)
      Формат: DjVu
      Размер: 15 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, распознанный слой, оглавление
      Страниц: 680
      "В издании публикуется первый полный перевод с древнегреческого языка на  русский LI-LXIII книг «Римской истории» Кассия Диона (163/164— после 230 г.), в которых освещаются события от утверждения у власти Октавиана после его победы у мыса Акций над Марком Антонием и Клеопатрой (31 г. до н. э.) и до начала  гражданской войны после смерти Нерона, последнего правителя из династии Юлиев -- Клавдиев, включая недолгое правление императора Отона (69 г. н. э.). Эта часть труда Диона является важнейшим историческим источником, который дает  целостное представление о правлении первого принцепса и его преемников (Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона), существенно дополняя свидетельства других греческих и римских историков. Перевод снабжен подробными научными комментариями, основанными на современных исследованиях раннего принципата. 
      Книга предназначена для специалистов по античной истории и классической филологии, для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов, а также для всех интересующихся античной историографией, историей и культурой Древнего Рима."

      Автор foliant25 Добавлен 15.07.2019 Категория Античный мир