Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.)

   (0 отзывов)

Saygo

Чумичева О. В. Страницы истории Соловецкого восстания (1666-1676 гг.) // История СССР. - 1990. - № 1. - С. 167-175.

Многолетнее Соловецкое восстание — одна из ярких страниц классовой борьбы в России. Совпадающее по времени с крестьянской войной под руководством Степана Разина, восстание проходило под старообрядческими лозунгами. Публикации Н. И. Субботина, Е. В. Барсова, Я. Л. Барскова содержат фактический материал в основном о кануне (до 1666 г.) и заключительном периоде восстания (1674—1676 гг.)1 Приведенные ими документы воссоздают картину осады монастыря, освещают действия царских властей по отношению к восставшим. Ситуация же в осажденной обители известна неполно, фрагментарно. Поэтому до сих пор не решены вопросы о социальном составе участников восстания, о развитии идейных воззрений повстанцев. Остаются пробелы и в изложении событий. Многое строится лишь на предположениях.

Первыми к описанию Соловецкого восстания обратились старообрядцы. Многочисленные предания легли в основу работы С. Денисова «История о отцех и страдальцех соловецких»2. В центре его — выступление благочестивых иноков за веру, доказательство их духовного, религиозного противостояния нечестивым властям.

В официальной церковной историографии утверждалось, что восстание было делом исключительно невежественных монахов и ограничивалось чисто религиозными вопросами3. Социальным составом повстанцев впервые заинтересовался П. С. Казанский, но он не имел источников для решения этого принципиально важного вопроса4. Результаты изучения темы в рамках церковной историографии суммированы в работах И. Я. Сырцова5. Он впервые привлек огромный фактический материал и никто из исследователей не превзошел его в этом. Менялись концепции, но не источниковая база. Сырцов впервые создал цельную картину возникновения и развития восстания, предпринял попытку его периодизации. Многие выводы Сырцова и сегодня не потеряли своего значения.

Историк-демократ А. П. Щапов обратился к анализу социально-политических причин возникновения старообрядчества. Он считал, что Соловецкое восстание носило политический, антимонархический характер. Его причина — «антагонизм Поморской области против Москвы»6.

В целом в досоветской историографии был собран основной фактический материал по соловецкому восстанию. Но не была дана классовая оценка восстания, не проанализирована идеология движения.

В советской историографии Соловецким восстанием занимались А. А. Савич, Н. А. Барсуков, А. М. Борисов7. Они сформулировали две различные концепции восстания.

По мнению Савича, причины восстания лежали в отношениях соловецкой вотчины и правительства. Протест был вызван централизаторской политикой правительства в середине XVII в. События носили острополитический характер. Религиозная оболочка, по утверждению Савича, сначала прикрывала суть конфликта, а затем была сброшена. Миряне поддержали монашеское выступление.

Совсем иное содержание видели в Соловецком восстании Барсуков и Борисов. Они отвергали значение старообрядчества в соловецких событиях. Для них не существовало разницы между государственной церковью и расколом. Единственной движущей силой восстания Барсуков и Борисов считали мирян, которые в 1674 г. окончательно порвали с реакционным влиянием монахов. С этого времени, собственно, и началось, по мнению этих ученых восстание. Барсукову удалось найти в фондах ЦГАДА некоторые новые источники по истории Соловецкого восстания. Однако он выявил далеко не все материалы. Работа с источниками проведена была крайне неудовлетворительно: часто встречаются фактические ошибки и натяжки; все, что не подходило под концепцию автора, отбрасывалось. Это лишает нас возможности пользоваться фактическим материалом его трудов.

Цель настоящей статьи, написанной на основе новых источников, до сих пор не введенных в научный оборот, — показать ход восстания, уточняя, а порой корректируя имеющиеся представления, раскрыть новые, доселе неизвестные страницы его истории. Привлеченные к исследованию документы представляют собой челобитные и отписки воевод, осаждавших обитель, соловецкого архимандрита Иосифа, распросные речи выходцев из монастыря и стрельцов, побывавших на Соловках, отпуски грамот и указов, направленных из Москвы к воеводам. Судя по составу документов, перед нами — части приказных архивов.

Опубликованные материалы и уже хорошо известные факты приводятся в тех случаях, когда без них невозможно понять события, изложенные в новых документах.

Gorskii.thumb.jpg.644cdf9c0612bbf4eef1f2

Meshcherinov.jpg.ec3240d3ccad660752ab981

SOLOVKI.thumb.jpg.f0d88fb3914c64a8654225

Противостояние церковной реформе 1652 г. началось в монастыре уже в 1650-х гг. В 1657 г. монастырь отказался принять новопечатные Служебники, а в 1661 —1664 гг. выступал против наречного пения, введенного по реформе8. К середине 1660-х гг. ситуация в обители накалилась. Во-первых, монастырь не мог до бесконечности игнорировать решение центральных властей; необходимость искать выход из тупика — одна из постоянных причин напряженности. Во-вторых, братия и миряне в основном очень решительно и категорически были настроены против любых изменений церковного обряда. Степень этой решимости ясно показало в 1663 г. так называемое «дело Геронтия», когда мелкие и случайные нарушения порядка службы вызвали настоящий бунт в монастыре против священника Геронтия и других лиц, участвовавших в богослужении9. В-третьих, внутри монастыря в 1660-х гг. сформировались две группировки, боровшиеся за власть и стоявшие на принципиально противоположных позициях. С одной стороны, в монастыре была промосковская партия, ориентировавшаяся на правительство и возглавлявшаяся архимандритом Варфоломеем. С другой — оппозиционная партия, руководимая энергичными богословски образованными лидерами — Ефремом Каргопольцем, Геннадием Качаловым, Ионой Брызгало, Александром Стукаловым, бывшим архимандритом Саввино-Сторожевского монастыря в Звенигороде Никанором, Герасимом Фирсовым, Геронтием. Активную роль в оппозиции играли некоторые ссыльные, например, князь М. В. Львов, саввино-сторожевский старец Тихон, дьякон Сильвестр и др.

Оппозиция в монастыре была направлена в первую очередь против архимандрита Варфоломея. В 1666 г. составляется обличительная челобитная, автором которой был Герасим Фирсов10. Новые материалы подробно рассказывают о составлении челобитной. Герасим написал текст и прочитал его своим единомышленникам, которые должны были подписать документ. В челобитной говорилось о «государевом слове» на архимандрита, но слушатели не поняли, в чем заключалось дело. Герасим отказался дать конкретные пояснения. Тогда они заявили, что, если Герасим «про то им не скажет, и они де к той челобитной рук своих не приложат». И Фирсов вынужден был рассказать о том, как близкий к Варфоломею инок Иринарх Тарбеев ругал царя в присутствии архимандрита11.

После подписания челобитной о ней узнал келарь Саватий Обрютин. Из опубликованных источников можно понять, что челобитная была похищена келарем, затем по требованию составителей разорвана12. Однако из новых документов выясняется, что Саватий пригласил составителя Герасима Фирсова и участника обсуждения Александра Стукалова к себе в келью и потребовал у них челобитную, которую и разорвал. Но клочки с именами подписавшихся отдал назад челобитчикам. Таким образом, вокруг челобитной началась острая борьба. В результате три главных челобитчика — Ефрем Каргополец, Геннадий Качалов и Александр Стукалов — на неделю были посажены в тюрьму.

Герасим Фирсов избежал ее, так как уехал в Москву на собор. С собой он захватил новый вариант челобитной13. Ее авторы просили царя сместить архимандрита Варфоломея, а вместо него поставить либо архимандрита Никанора, либо соловецкого священника Вениамина.

В то время, когда Герасим Фирсов и Александр Стукалов собирали подписи под челобитной на Варфоломея, в Москву поступил донос на ближайшего помощника архимандрита — келаря Саватия Обрютина по «государеву слову». Автором доноса был ссыльный дьякон Сильвестр. Переслать донос в Москву ему помогли кн. М. В. Львов, дьякон Тихон, послушник архимандрита Никанора Питирим, т. е. те же люди, которые подписывали челобитную на Варфоломея. Сильвестр сообщал в извете, что Саватий Обрютин говорил «непристойные речи» о царевиче Алексее Алексеевиче14.

Судя по всему, возникновение двух дел одновременно против архимандрита Варфоломея и келаря Саватия — не случайное совпадение. Можно предположить, что челобитная Фирсова и Стукалова, извет Сильвестра — две части единой акции по смене монастырских властей, общее дело, организованное оппозицией в монастыре.

Центральная власть пыталась остановить опасное для нее развитие событий в обители. В октябре 1666 г. в монастырь отправился ярославский архимандрит Сергий. Обстоятельства его поездки хорошо известны по публикации Н. И. Субботина15. Сергию не удалось найти общий язык с недовольными. И в источниках, и в литературе можно встретить, упоминание о какой-то другой комиссии, которая находилась в Сумском остроге под руководством стольника Алексея Севостьяновича Хитрово16. Чем занималась эта комиссия, каковы результаты ее деятельности, было неизвестно.

Среди новых материалов есть документы, прямо относящиеся к деятельности А. С. Хитрово в Сумском остроге17. Следствие по делу, начало которому положил извет Сильвестра, велось в Москве. 31 декабря 1666 г. Хитрово поехал в Сумской острог, чтобы закончить дело, допросив всех свидетелей. Заодно он должен был разобраться с делом по челобитной Фирсова и Стукалова на Варфоломея. В ходе следствия Сильвестр отказался от всех своих обвинений, но основные факты против Варфоломея (о беспорядках в монастыре, самоуправстве близких к нему лиц и т. п.) подтвердились. Правительство, убедившись в крайней непопулярности архимандрита Варфоломея и келаря Саватия Обрютина, приняло решение об их замене. Вместо Варфоломея соловецким архимандритом был поставлен бывший строитель московского подворья Иосиф, сторонник промосковской партии18.Никанора, несмотря на его покаяние на соборе 1666—1667 гг., соловецким архимандритом не назначили. Видимо, власти опасались сильного, авторитетного и не очень надежного архимандрита в отдаленной и неспокойной обители.

По окончании следствия в Сумском остроге Хитрово увез колодников кн. Львова, Саватия Обрютина, Иону Брызгало, Геннадия Качалова и др. в Москву. Таким образом, почти все лидеры начального этапа сопротивления в Соловецком монастыре в 1667 г. покинули обитель.

В ходе допросов Сильвестр заговорил не только о письмах со смутной угрозой «извести» царевича, но и об эсхатологических слухах, распространившихся в монастыре. Он изложил версию о том, что патриарх Никон является антихристом, так как имя его соотносится с апокалипсическим числом 666. Подтверждение видели и в желании Никона стать «папою») и в начатом им строительстве Новоиерусалимского монастыря19. Выяснилось также, что Алексея Михайловича считали в монастыре последним царем, «потому что де на московском государстве было семь царей. А осмого де царя не будет»20. Из речей Сильвестра можно понять, что в 1660-х гг. в Соловецком монастыре бытовала концепция чувственного антихриста, шли поиски конкретного человека, в котором он воплотился. Но наряду с этим старообрядцы обители читали сочинение анзерского священноинока Феоктиста «Об Антихристе и тайном царстве его», где формулировалась концепция духовного антихриста. Так накануне восстания в монастыре зарождается важный идеологический спор, подхваченный затем всеми старообрядцами.

Во время следствия Хитрово в Сумском остроге в монастыре не было одного из главных лидеров оппозиции — Александра Стукалова. 12 октября 1666 г. Александр, старец Варфоломей, слуги Фадей Петров и Иван поехали в Москву по решению черного собора просить царя поставить в Соловецкий монастырь нового архимандрита. Н. И. Субботин издал 4 документа, относящиеся к январю 1667 г.: члены черного собора беспокоятся о судьбе Стукалова и его товарищей. Они пишут в Москву к брату Александра — Ивану Ивановичу, так как до монастыря дошел слух об аресте и ссылке челобитчиков21.

Обнаружено дело о поездке в Москву старца Александра Стукалова. В его составе есть монастырский соборный приговор от 11 октября 1666 г. о направлении Александра в Москву, который начинается словами: «По благословению архимандрита Варфоломея и по приговору келаря Азария и казначея Варсонофия...» Цель поездки — выступление против архимандрита — не указана в документе. Варфоломей не мог одобрить этот приговор. Он никогда не признавал Азария келарем. Видимо, упоминание Варфоломея использовалось для доказательства покорности иноков царской воле, проявления миролюбия монахов.

В состав дела о поездке Александра Стукалова в Москву входят еще два документа — письма чернеца Абросимища с припиской вернувшегося в обитель спутника Стукалова Фадейки Петрова и старца Иева Щербака22. Оба письма адресованы Александру Стукалову и рассказывают о важном этапе борьбы монастыря — отказе подчиняться новому, назначенному летом 1667 г. церковным собором архимандриту Иосифу.

События, связанные с приездом архимандритов Варфоломея и Иосифа, хорошо известны по документам, опубликованным Н. И. Субботиным23. В них отказ подчиняться вновь назначенному архимандриту изложен с точки зрения противников восстания. Единственное свидетельство соловецкого монаха Кирилла Чаплина — это распросные речи, которые несут явный отпечаток официозности. Новые документы дают оценку событий с точки зрения рядовых участников восстания. Эти материалы отличаются от опубликованных Субботиным и по форме: там — официальные отчеты, здесь — частные письма, в которых слова о том, что монахи «нонеча... ожидают на себя осуждения» от царя, чередуются с вопросом, женился ли некий Сава Васильевич. Письма написаны по горячим следам событий. Архимандриты приехали в монастырь 14 сентября 1667 г., а письма написаны 5 октября. Что же узнаем мы из сопоставления всех документов?

Все источники сообщают, что первоначально Иосиф и Варфоломей остановились на Заяцком острове; туда прибыли келарь Азарий и казначей Геронтий с братией. Монахи отказались слушать царскую грамоту на Заяцком острове, потребовав официального черного собора в монастыре. Дальше начинаются разногласия в документах. Архимандрит Варфоломей просто сообщает о поездке в монастырь, идеологическом споре на соборе, оскорблениях со стороны соловецких монахов. Письма Иева Щербака и Абросима существенно дополняют картину. Подчеркивается нежелание архимандритов ехать в монастырь. Особенно активно протестовал Варфоломей. Соловецкие иноки настаивали на том, чтобы архимандрит прибыл в обитель. Свое требование старцы мотивировали тем, что Варфоломей «не считан» в казне. Архимандрит продолжал сопротивляться. Он даже отдал приказ своим слугам стрелять по соловецким монахам, но все же бывшему архимандриту пришлось поехать в обитель.

Для авторов писем важно то, что архимандриты привезли с собой вино. В письмах рассказывается, как старцы и трудники разбили ладью с вином, а пиво и вино вылили в море. Но их не занимает идеологический спор на черном соборе, который является центром рассказа у Варфоломея. Единственное, что они хотят знать, — «на чем государь положил... дела». Старцев еще не оставила надежда на изменение государственной политики в отношении нового и старого обряда. Но по тону писем можно понять: новый обряд принят не будет. И убежденность иноков от царского решения не зависит.

Монархические иллюзии, вера в то, что царь все решит «по справедливости», — одна из характерных черт идеологии восставших старообрядцев. Почти до конца, в самых отчаянных ситуациях верил в «исправление» Алексея Михайловича протопоп Аввакум. Вновь и вновь пишут царю соловецкие повстанцы. Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания.

Примерно в те же дни, когда в Соловецком монастыре горячо переживали приезд архимандритов, появляется наиболее знаменитый идеологический документ восстания — пятая соловецкая челобитная. Она датирована 22 сентября 1667 г.24 Текстология и история создания этого популярнейшего у старообрядцев памятника — отдельный вопрос. Но один из черновых списков этого сочинения показывает, сколь важным для соловецких повстанцев оказалось неприятие архимандрита Иосифа. В рукописи, находящейся в Соловецком фонде, после обычного окончания челобитной идет довольно большой отрывок. Авторы челобитной обвиняют Варфоломея и утверждают, что новый архимандрит Иосиф — друг Варфоломея — ничего в обители не изменит. В качестве доказательства рассказывается о вине, привезенном архимандритами и вылитом в море25. Эта часть написана очень горячо. Видимо, она дописана под влиянием последних событий: 14 сентября приехали Варфоломей и Иосиф; 22 сентября — дата утверждения челобитной собором. Но это дополнение стилистически не соответствует остальной челобитной. Весь тон документа — очень спокойный, доказательный. Челобитная посвящена проблемам идеологическим, богословским. На этом фоне неуместно выглядит обращение к частной теме. Видимо, это почувствовали и сами авторы. Дополнение осталось в черновике.

С июня 1668 г. Соловецкий монастырь был осажден26. Первым воеводой, возглавившим царские войска под стенами обители, стал Игнатий Андреевич Волохов. Летом 1672 г. его сменил Клементий Алексеевич Иевлев, пробывший под монастырем год — до лета 1673 г.27 В сентябре 1673 г. назначен был воеводой Иван Александрович Мещеринов, прибывший под монастырь лишь в январе 1674 г.28 Именно он взял монастырь в январе 1676 г., завершив многолетнюю осаду восставшей обители.

Действовали воеводы по-разному. Волохов не столько использовал военную силу (у него было немного стрельцов), сколько убеждал восставших подчиниться царским властям. Он посылал в монастырь своих стрельцов для переговоров, писал увещевательные грамоты29. В этот период еще существовали надежды утишить восстание без штурма монастыря. Иевлев попытался активизировать военные действия, сжег деревянные постройки под стенами монастыря. Но его попытки не увенчались успехом. Он, как и Волохов, подходил к стенам обители только летом, а осень и зиму проводил не на Соловецком острове, а на берегу — в Сумском остроге. Только с прибытием Мещеринова начинаются энергичные действия против восставших. Правительство посылает дополнительные войска, торопит воеводу, запрещает ему покидать Соловецкий остров даже зимой30.

Что же происходит тем временем внутри осажденного монастыря?

По опубликованным источникам и литературе сложилось представление о постоянной, непрерывной радикализации восстания, его прямолинейном развитии по нарастающей. Однако новые материалы полностью опровергают эту простую и ясную картину. Идеологическая борьба на протяжении всего восстания оказалась очень сложной, напряженной.

В Соловецком монастыре в течение всего восстания существовали два основных направления — умеренное и радикальное. Борьба между ними носила ожесточенный характер. На первых порах власть оказалась в руках наиболее радикального, решительного крыла восставших. Основными лидерами стали келарь Азарий, казначей Симон (казначея Геронтия, автора пятой соловецкой челобитной, в сентябре 1668 г. заточили в тюрьму за несогласие с руководителями восстания31), миряне Фадей Петров, Елеазар Алексеев и др. Оказавшись у власти, радикальные лидеры провели целую серию реформ и преобразований в монастырской жизни, в обряде, далеко превосходящих по смелости и совершенно иных по направлению, чем официальная церковная реформа 1652 г.

Во-первых, в великий пост 7 марта 1669 г. в монастыре были собраны и уничтожены все новопечатные книги32. Их оказалось много — 300—400. Все книги были вынесены из монастыря на берег, вырваны из переплетов и сожжены. Отдельно уничтожили изображения из книг, назвав их «кумирами». Видимо, старообрядцы выразили этим протест против новой формы перстосложения для благословения — именословной, которая была изображена на образах святых в книгах. Акт уничтожения книг стал выражением крайного неприятия новопечатной литературы.

Во-вторых, в обители были сняты старые четырехконечные кресты. Вместо них установили новые, восьмиконечные. Кресты были заменены также на выносных хоругвях, фонарях, пеленах33.Уничтожены были как раз старые кресты, не соответствовавшие той форме, которая признавалась старообрядцами как единственно правильная.

В-третьих, весной же 1669 г. в монастыре впервые в истории старообрядчества были введены бытовые и религиозные разграничения между «верными» и «неверными», т. е. греками. На пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья34.

В-четвертых, весной — летом 1669 г. (точная дата неизвестна) келарь Азарий, казначей Симон и др. ввели принципиально важное новшество. Из традиционной молитвы за царя они убрали конкретные имена, вставив слова о «благоверных князех». Вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилась просьба о здравии «православных архиепископов»35. Фактически это означало введение в монастыре (гораздо раньше, чем считалось) немоления за царя и патриарха — наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества.

И, наконец, из ряда источников улавливается, что в это же время были предприняты первые попытки восставших порвать со священниками, не поддерживавшими радикальные мероприятия восставших, отказаться от исповеди36.

Таким образом, лидеры восстания, провозгласив борьбу за сохранение «старых обрядов», в реальности начали решительные и смелые преобразования, затрагивающие как сферу обряда, так и принципиальные вопросы церковной системы, отношение к царской власти. Можно ли считать это внезапным, неожиданным? Нет.

Еще задолго до начала открытой вооруженной борьбы, осады монастыря царскими войсками некоторые лидеры оппозиции высказывали мнение о возможности и даже необходимости церковной реформы, но совсем не похожей на официальную реформу 1652 г. Так, Герасим Фирсов в послании к архимандриту Никанору (ок. 1657 г.) писал о том, что в обряде, богослужебных книгах невольно накапливаются ошибки37. Поэтому время от времени следует проводить кропотливую работу по их выявлению и устранению. Фирсов подробно описывал, как, с его точки зрения, нужно проводить эту работу. Сам Герасим предлагал вариант сверки современных книг и древних по вопросу об апостольских праздниках. Фирсов доказывал необходимость кардинальной перестройки системы церковных праздников. Но решительность этого раннего идеолога соловецкого восстания не относилась к политической области. Герасим Фирсов категорически выступал против изменений, неоправданных с богослужебной точки зрения. Политические доводы в культовых вопросах он отвергал.

Преемники Фирсова по руководству оппозицией, в частности его адресат — Никанор, приняв идею о возможности церковной реформы, проводили ее в другом направлении — в соответствии со своими политическими потребностями, нуждами борьбы. Сама логика вооруженных действий подвела оппозиционеров к необходимости разрыва с официальной церковью, царем.

Но далеко не все в монастыре готовы были принять смелые новшества Азария, Никанора и их товарищей. Восстание развивалось настолько стремительно, что основная масса участников не успевала за лидерами. Как следует из новых документов, в начале сентября 1669 г. инициаторы наиболее радикальных мероприятий восстания были схвачены и посажены в тюрьму38.

«В обедное время» 8 сентября четыре мирянина — Григорий Черный, Киприан Кузнец, Федор Брагин и Никита Троетчина — сумели освободиться и выпустили своих товарищей. Вооружившись, группа свергнутых лидеров попыталась застать врасплох новых руководителей монастыря— келаря Епифания, казначея Глеба и других — в трапезной. Но в бою радикальная группа снова потерпела поражение. 37 человек, в том числе Азарий, Симон, Фадей Петров, были связаны и высланы из монастыря. Ладью с ними нашли сумские стрельцы, поехавшие на рыбную ловлю. 19 сентября 1669 г. все лидеры радикального направления, кроме Никанора, по каким-то причинам не арестованного умеренными, оказались в руках Волохова39.

Итак, к власти в монастыре в сентябре 1669 г. пришли умеренные. Радикальные мероприятия отменяются, происходит возврат к более традиционным формам обрядов. На свободу выпускают стойкого защитника церковной традиции — Геронтия.

Однако уже в 1670 г. новые лидеры начинают переговоры с Волоховым о сдаче монастыря царским войскам. Власти монастыря просят у царя грамоту с обещанием милости, если ворота будут открыты40. В 1671 г. умеренные лидеры подтверждают, что монастырь откроет ворота, если царские войска снимут осаду, а вместо Иосифа царь назначит другого архимандрита. Причем умеренные добавляют, что в случае успеха соглашения обитель примет церковную реформу41. Умеренные лидеры категорически отказались от союза с мирянами, обвиняя радикальную партию в опоре на бельцов42.

Но соглашательская политика умеренных лидеров не означала, что восстание идет на убыль. Пока келарь Епифаний и казначей Глеб вели переговоры с Волоховым, Никанор «по башням ходит беспрестанно, и пушки кадит, и водою кропит, и им говорит: матушки де мои галаночки, надежа де у нас на вас, вы де нас обороните»43. Миряне, поддержанные частью иноков, стреляли по царским войскам. В 1670, 1671 гг. в монастыре неоднократно вспыхивали споры: можно ли стрелять по царским войскам. Энергичным противником вооруженных действий стал Геронтий. Он «о стрельбе запрещал и стрелять не велел»44. Но остановить развитие событий умеренные не могли. В августе — сентябре 1671 г. они потерпели окончательное поражение. Часть умеренных была заключена в тюрьму, другие бежали45. В начале сентября для дальнейших переговоров о сдаче монастыря приехали на Соловецкий остров стрельцы Волохова. Но они не застали уже ни Епифания, ни Глеба, ни других их единомышленников. Новое руководство монастыря категорически отказалось от любого компромисса с властями46.

Итак, двухлетний период правления умеренных закончился. Теперь восставшие снова вступили на путь радикализации. Означало ли это, что сопротивление восстанию в осажденном монастыре прекратилось? Нет. И об этом свидетельствует попытка переворота, во главе которой стоял соловецкий монах Яков Соловаров47.

Весной — летом 1670 г. Яков был в монастыре городничим старцем48. Он всегда относился к числу недовольных: и в период правления умеренных (в июне 1670 г.), и после победы радикальных (в октябре 1671 г.) до Волохова доходили слухи, что Яков готовит какой-то заговор. Выходцы из монастыря называли и его сторонников — священников Тихона Рогуева, Митрофана, Селиверста, Амбросима, старцев Еремея Козла, Тарасия Кокору, Киприана и его послушника Тихона и др. Все они, по словам выходцев, настроены были против восстания, хоть и молчали «страха ради» на черных соборах49. В 1671 г. Волохов узнает, что заговор Якова Соловарова раскрыт: сам Яков и его товарищи попали в тюрьму50.

Вскоре рассказы выходцев подтвердились. В октябре 1671 г. Яков Соловаров и конархист Михаил Харзеев были высланы из обители51. В Сумском остроге на допросе 25 октября 1671 г. Яков рассказал о своей попытке совершить переворот. Летом 1670 г., когда Волохов находился под монастырем, Яков собрал около 50 старцев и мирян. Они хотели открыть ворота и впустить Волохова с войсками в обитель. Но заговорщики решили, что их слишком мало, надо найти еще союзников. Однако, когда стали искать новых заговорщиков, информация о деятельности Соловарова дошла до монастырских властей. 14 июня Яков был арестован, но единомышленников не назвал. Больше года он провел в тюрьме, затем был выслан52. Яков Соловаров был решительным противником восстания. Это он доказал и на берегу, донеся на старца Сидора Несоленого, который хотел уехать на Соловки весной 1672 г.53

Однако, несмотря на уверения некоторых выходцев из монастыря в том, что противники восстания в Соловецкой обители сильны, Волохов не очень доверял им. Так, например, когда старец Кирилл заявил ему, что в Соловецком монастыре половина иноков «не мятежники», Волохов сообщил об этом в Москву, но добавил, что это не так. Есть ли кто-то в монастыре из противников, сколько их, — «о том в правду недоведомое дело»54.

В последние годы восстания основной силой его стали миряне. Это закономерно, так как именно на данном этапе военные действия обеих сторон достигли наибольшего размаха. В них ведущая роль принадлежала бельцам, хотя старцы также принимали участие в боевых действия, руководили отрядами мирян на стенах обители55.

В развитии восстания, безусловно, немалую роль сыграли пришлые люди. Еще в 1669 г. посетивший монастырь стрелец Петрушка Иванов отметил, что среди восставших «из московских бунтовщиков есть»56. В 1675 г. Мещеринов заявляет: «в Соловецком монастыре воры сидят схожие изо многих стран — з Дону и московские беглые стрелцы и салдаты, и из боярских дворов беглые холопи»57. В литературе о восстании неоднократно говорилось, что были в обители и разницы, хотя определенных свидетельств об этом нет. Новые материалы подтвердили смутное указание опубликованных источников. Один из разинцев, Петрушка, стал в монастыре пушкарем, другой — Григорий Кривоног — нашел способ пробираться по рвам к подкопам Мещеринова, закрываясь от ядер досками; так удалось сорвать строительство подкопов к стенам58.

Но активную роль мирян в восстании не нужно понимать как полное и бескомпромиссное размежевание с иноками. До последних дней восстания во главе монастыря стоял малый черный собор — келарь, казначей, соборные старцы. Архимандрита в монастыре не было, но во всех списках главных «завотчиков» обязательно звучит имя архимандрита Никанора. В период восстания он фактически выполнял роль соловецкого архимандрита. Келари и казначеи за время восстания неоднократно менялись: одних свергали (Азарий, Епифаний), другие, видимо, погибали. Новые материалы дают возможность представить последовательность смены келарей и казначеев. За годы восстания келарями последовательно были: Азарий — Епифаний — Маркел — Нафанаил Тугун59 — Феодосий (послушник Никанора) — Левкий, казначеями: Геронтий — Симон — Глеб — Мисаил; последний, умирая, передал все дела своему духовному отцу священнику Леонтию60.

Малый собор управлял повседневными делами монастыря. А все наиболее важные вопросы решались черным собором, на который собирались все старцы и миряне, жившие в обители. Не пускали на него лишь откровенных противников восстания61.Именно черный собор выслушивал и обсуждал царские и воеводские грамоты, принимал важнейшие документы, адресованные царю. Так, именно черный собор 28 декабря 1673 г. принял столь важное решение «за великого государя богомолье отставить» и «стоять друг за друга и помереть всем за одно»62. К черному собору апеллировали миряне, когда священники продолжали молить бога за царя63.

Миряне и иноки одинаково стояли за свое дело, вместе отрицали традиционные обряды, умирали без покаяния64, Участники восстания делились по своим убеждениям на различные группы, и это деление — именно по убеждениям, а не по принадлежности к инокам и бельцам.

Соловецкий монастырь, хорошо укрепленный, изолированный морем, обладавший значительными запасами продовольствия и боеприпасов, казалось, мог держаться еще много лет. Мещеринов активными военными действиями, жестокой круглогодичной блокадой в 1675—1676 гг. пытался вынудить восставших сдаться. Он организовал подкопы под Белую, Никольскую и Квасопаренную башни, перекрыл приток воды в Святое озеро, остановив этим соловецкую мельницу65. Но подкопы были разрушены восставшими. А генеральный штурм монастыря через пустующую Сельдяную башню, предпринятый 23 декабря 1675 г. по совету выходцев, окончился поражением отряда Мещеринова66.

Зимняя осада, угроза голода (подвоз продуктов стал невозможен из-за того, что войска не ушли с острова) делали свое дело. В обители началась цинга; постоянный обстрел территории монастыря со специально построенных валов вел к массовым жертвам67. Но монастырь продолжал борьбу.

Как же был взят монастырь? Этот вопрос, казалось бы, давно ясен. Один из выходцев, старец Феоктист, указал, где в стене у Белой башни есть плохо заделанная калитка. В ночь на 22 января 1676 г. отряд в 50 человек во главе с майором Степаном Келеном и старцем Феоктистом сломал калитку, вошел в монастырь, а затем, растворив ворота, впустил остальные войска68.

Этот традиционный рассказ опирается на опубликованные документы: отчет воеводы Мещеринова на следствии. Но среди новых материалов есть фрагменты отписки Мещеринова о взятии монастыря, составленные по горячим следам событий. В ней финальный штурм в ночь на 22 января описывается несколько иначе69.

После неудачи 23 декабря 1675 г. у Сельдяной башни Мещеринов попытался возобновить строительство подкопов к Белой, Никольской и Квасопаренной башням. Одновременно воевода отдал распоряжение беспрестанно стрелять по этим башням, вынуждая защитников сойти со стен на этих участках. На этом этапе по трем башням выпущено было 700 ядер. Операция оказалась успешной для Мещеринова: когда подкопы были подведены к башням, там никого не было. Тогда в ночь на 22 января 1676 «за час до свету» у Белой и Никольской башен начался штурм. И «ратные люди на Белую башню взошли, и у той башни у калитки замок збили...» После этого начался бой внутри монастыря70.

Трудно судить, что произошло на самом деле у Белой башни темной и ненастной ночью 22 января, так как оба свидетельства исходят от Мещеринова, а других рассказов об этом нет.

Новые материалы содержат ценные подробности и о последнем эпизоде сопротивления восставших. Защитники заперлись в трапезной. Здание обстреливали, в окна метали гранатные ядра. Часть людей погибла, другие попали в руки Мещеринова. Всего он захватил 63 человека. Из них 35 были посажены в тюрьму, а 28 — казнены. Среди пленных были лидеры движения на последнем его этапе: келарь Левкий, казначей священник Леонтий, ризничий старец Вениамин (его в 1666 г. рекомендовал Фирсов на пост архимандрита), сотники Самко и Логин71. Отметим, что среди руководителей восстания Мещеринов не назвал архимандрита Никанора. Традиционные старообрядческие легенды рассказывают о героизме Никанора в последние часы восстания. Но приходится признать, что легенды ни на чем не основаны. Никанор назван среди главных «завотчиков» в октябре 1674 г. вместе с келарем Нафанаилом Тугуном72. Но в октябре 1675 г. названы и келарь Феодосий («никаноров послушник»), другие лидеры, а сам Никанор не упомянут73. Не исключено, что архимандрит Никанор, участвовавший в оппозиции на первых порах, прошедший все этапы восстания, не дожил до его поражения — к октябрю 1675 г. он уже умер.

Итак, новые материалы по истории Соловецкого восстания показывают, что борьба внутри монастыря была более напряженной, чем это считалось до сих пор. Уже на первом его этапе возникают резко антимонархические эсхатологические взгляды. Восстание развивалось не однолинейно. Оно пережило несколько крутых поворотов. И только мужество повстанцев, их убежденность в своей правоте дали возможность самому северному пункту русской обороны — Соловецкому монастырю — долгие годы жить своей жизнью, собирать недовольных и не выполнять царских приказов.

Примечания

1. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Изд. Н. И. Субботиным. Т. 3. М., 1878; Новые материалы для истории старообрядчества XVII—XVIII вв. Собр. Е. В. Барсовым. М., 1890; Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества // ЛЗАК (за 1911 г.) вып. 24, СПб., 1912.

2. Это произведение шесть раз издавалось в старообрядческих типографиях с 1788 по 1914 гг., а также бытовало в списках.

3. Игнатий, Донской и Новочеркасский. Истина святой Соловецкой обители. СПб., 1844; Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911 и др.

4. Казанский П. С. Кто были виновники соловецкого возмущения от 1666 до 1676 гг.? // ЧОИДР. М., 1867, кн. IV, с. 1 — 10.

5. Сырцов И. Я. Соловецкий монастырь накануне возмущения монахов-старообрядцев // Православный сборник, 1879, октябрь, с. 271—298; его же. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888.

6. Щапов А. П. Сочинения Т. 1, СПб., 1906, с. 414, 456.

7. Савич А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Пермь, 1927; Барсуков Н. А. Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Петрозаводск, 1954; его же. Соловецкое восстание (1668—1676 гг.): Автореф. канд. дис. М., 1960; Борисов А. М. Хозяйство Соловецкого монастыря и борьба крестьян с северными монастырями в XVI—XVII вв. Петрозаводск, 1966.

8. Материалы для истории раскола... т. 3. с. 7, 13—14, 80—81, 111.

9. Там же, с. 18—43.

10. Там же. с. 47—66.

11. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 38—40.

12. Материалы для истории раскола, т. 3, с. 114—115.

13. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 538, л. 40—41.

14. Там же, д. 533 и д. 538

15. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 125—164.

16. Там же, с. 196—198.

17. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533 и д. 538.

18. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 203—206.

19. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 4—6.

20. Там же, л. 4.

21. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 178—187

22. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 553.

23. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 207—208, 212, 276—282, 288—291.

24. Там же, с. 213—276.

25. ЦГАДА, ф. 1201, оп. 4, д. 22, л. 13—35.

26. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 25—26.

27. Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII в. Кострома, 1888, с. 276, 281.

28. Там же, с. 286.

29. ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 31—35, 29—30.

30. Там же, ф. 125, on. 1, 1674, д. 25, л. 2, 4—6; д. 23, л. 26.

31. Там же, Госархив, разряд XXVII, д. 533, л. 1.

32. Там же, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 7—18.

33. Там же, л. 9.

34. Там же, л. 4—5, 35—36.

35. Там же, л. 101, 96.

36. См.: Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337, 344; Новые материалы для истории старообрядчества..., с. 121.

37. См.: Показание от божественных писаний // Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова. — ПДП, вып. 188. СПб., 1916.

38. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 98.

39. Там же, л. 94.

40. Там же, л. 298.

41. Там же, л. 323.

42. Там же, л. 98—99.

43. Материалы для истории раскола..., т. 3. с. 327, 337.

44. Там же, с. 327.

45. Там же, с. 333, 341.

46. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1669, д. 5, л. 382—390.

47. В опубликованных источниках упоминаний об этом нет.

48. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1670, д. 5, л. 4, 193, 267.

49. Там же, 1671, д. 31, л. 33; 1670, д. 5, л. 4.

50. Там же, л. 71.

51. Там же, л. 118, 141.

52. Там же, л. 122—123, 131, 141—142.

53. Там же, л. 218—225.

54. Там же, л. 188—189.

55. Там же, 1675, д. 20, л. 10.

56. Там же, 1669, д. 5, л. 96.

57. Там же, 1675, д. 20, л. 5.

58. Там же, 1670, д. 5, л. 137; 1673, д. 16, л. 9.

59. В литературе ошибочно: Тугин.

60. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 33.

61. Там же, 1670, д. 5, л. 125.

62. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 337; ЦГАДА, ф. 125, on. 1. 1674, д. 26, л. 9—10.

63. Материалы для истории раскола..., т. 3, с. 328.

64. Там же, с. 343, 328.

65. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 9.

66. Там же, л. 10.

67. Там же, 1675, д. 20, л. 3—4.

68. Сырцов И. Я. Указ, соч., с. 301—303.

69. ЦГАДА, ф. 125, on. 1, 1673, д. 16, л. 2—12 (это документ 1676 г.)

70. Там же, л. 10—12.

71. Там же, л. 2, 12.

72. Там же, 1674, д. 26, л. 9.

73. Там же, 1675, д. 20, л. 10.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
      Тема здоровья будущей императрицы впервые возникает в переписке Николая и Аликс сразу после помолвки, с весны 1894 года. К обсуждению этой проблемы активно привлекается и английская королева Виктория. Неблестящее состояние здоровья принцессы Алисы не только не скрывалось накануне замужества ее родственниками, но наоборот, подчеркивалось ими. Дело в том, что королева Виктория была поначалу категорически против самой возможности этого брака1.
      В письме, написанном 25 мая 1894 г. в резиденции Балморал, королева Виктория подчеркивала запущенный характер болезни - "то, что она делает сейчас, надо было сделать прошлой осенью и зимой". Особый интерес представляет упоминание о том, что смерть отца и беспокойство за брата, споры о ее будущем "очень сильно подорвали ее нервную систему. Надеюсь, ты это поймешь и не будешь спешить со свадьбой, ведь ради твоего и своего блага она сначала должна выздороветь и окрепнуть"2. Королева была достаточно откровенна со своим родственником, т. к. особенности болезненной психики Гессенского дома были широко известны среди владетельных дворов Европы.

      Семья великого герцога Гессенского Людвига IV

      Дети Гессен-Дармштадского дома. 1978

      Королева Виктория и её родня. Кобург, апрель 1894 г. Рядом с королевой сидит её дочь Вики со своей внучкой Фео. Шарлотта, мать Фео, стоит правее центра, третья справа от своего дяди принца Уэльского (он в белом кителе). Слева от королевы Виктории — её внук кайзер Вильгельм II, непосредственно за ними — цесаревич Николай Александрович и его невеста, урождённая Алиса Гессен-Дармштадтская (полгода спустя они станут российскими императором и императрицей).

      Помолвка Николая и Аликс


      Царская семья. 1913
      После того, как к осени 1894 г. стало очевидно, что состояние здоровья Александра III безнадежно, был окончательно решен вопрос о невесте наследника. Алису Гессенскую срочно вызывают в Ливадию, прервав ее лечение. 20 октября 1894 г. Александр III умирает и принцесса Алиса Гессенская становится невестой русского императора.
      Говоря о здоровье русской императрицы Александры Федоровны, нельзя пройти мимо вопроса, связанного с проблемой гемофилии. О том, что родственники королевы Виктории несут в себе гены гемофилии, было известно. Эта болезнь была даже названа "викторианской". Механизм ее действия на генном уровне, конечно, не был тогда известен, однако, ее страшные последствия были известны хорошо. При заключении династических браков, носящих по большей части политический характер, чувства, как правило, не принимались во внимание. Естественно, возникает вопрос, что заставило согласиться на этот брак, последствия которого были очевидны, Александра III и, прекрасно знавшую все династические хитросплетения, его жену императрицу Марию Федоровну.
      Впоследствии, современники много писали об этом. А. Ф. Керенский упоминает в мемуарах: "Царь Александр, зная, что гемофилия из поколения в поколение поражала членов Гессенского дома, решительно воспротивился планам брачного союза, но, в конце концов, вынужден был уступить"3. Великий князь Александр Михайлович считал, что роковую роль сыграла небрежность, "которую проявил царский двор в выборе невесты Николая II"4. С ним был солидарен С. Ю. Витте, утверждавший, что цесаревичу невесту "серьезно и не искали, что было большой политической ошибкой"5. Весьма информированный английский посол в России Дж. Бьюкенен считал, что "Женитьба императора на принцессе Алисе Гессенской не была вызвана государственными соображениями"6. Балерина М. Кшесинская писала: "Государь и Императрица были оба против этого брака по причинам, которые остались до сих пор неизвестными. Но другой подходящей невесты не было, а времени терять было нельзя, и Государь и Императрица были вынуждены дать согласие, хотя чрезвычайно неохотно"7. Переписка за май-июнь 1894 г. между Марией Федоровной и Александром III свидетельствует, что императрица была больше озабочена состоянием здоровья второго сына Георгия Александровича, чем состоянием здоровья невестки. Сам же Александр III в это время боролся с развивавшейся болезнью.
      Уже после Февральской революции этот вопрос неоднократно обсуждался в самых различных периодических изданиях, причем в плоскости политической. В "Историческом вестнике" в апреле 1917 г. было напечатано: "Знал ли Николай II, что в роду Алисы Гессенской имеются гемофилики, - неизвестно. Но об этом хорошо знала сама Александра Федоровна и особенно князь Бисмарк. Существует предположение, что железный канцлер из вполне понятных политических расчетов умышленно подсунул наследнику русского престола Алису Гессенскую, кровь которой была заражена страшным ядом"8.
      Таким образом, во-первых, о гемофилии родственников королевы Виктории было известно всем заинтересованным лицам. Во-вторых, женитьба цесаревича на Алисе Гессенской не была вызвана серьезными династическими соображениями. В-третьих, вероятность заболевания гемофилией наследника русского престола принималась во внимание германской и европейской дипломатией, т. к. это объективно ослабляло персонифицированную самодержавную власть в России. В-четвертых, медики не имели никакого отношения к решению династических проблем и никаких консультаций с ними не проводилось.
      Возникает вопрос: почему император и императрица все-таки дали согласие на этот брак. Мемуаристы об этом умалчивают. Видимо, во второй половине 1894 г. сплелось воедино несколько факторов, которые роковым образом отразились на судьбах российской монархии. Прежде всего, это фактор времени. Александр III не ожидал, что в возрасте 49 лет перед ним может серьезно встать вопрос о престолонаследии и упустил время для спокойного решения этой проблемы. Кроме того цесаревич был увлечен Алисой Гессенской, а у больного императора и императрицы не оставалось ни времени, ни сил, для того чтобы переломить упрямство своего сына. Маловероятен, но возможен вариант, что "фактор гемофилии" был просчитан родителями цесаревича, которые были не просто родителями, но самодержцами. Александр III не считал, что его старший сын наделен волей и государственными талантами и поэтому проблематичность появления у него сына-наследника давала шанс на занятие трона третьему сыну императора - Михаилу Александровичу, который был любимцем отца и чертами характера, по его мнению, больше подходил на роль самодержца всероссийского. Второй сын императора - Георгий Александрович на этот момент был уже фактически приговорен медиками, которые еще в 1892 г. констатировали у него туберкулез. При таком раскладе, Александр III мог, хотя и неохотно, согласиться на данный брак. Это утверждение косвенно подтверждается А. А. Вырубовой: "Говорили, что Государыня Мария Федоровна жалела, что долго не было наследиика; впоследствии же сожалела, что больной Алексей Николаевич занял место ее здорового сына, великого князя Михаила Александровича"9.
      Алиса Гессенская достаточно долго не соглашалась на брак с наследником Российской короны по религиозным соображениям. Биограф Николая II А. Боханов высказывает предположение, что главной причиной, заставлявшей столь долго колебаться немецкую принцессу, была причина "медицинского свойства". "Сыновья ее старшей сестры Ирэны, вышедшей замуж за Генриха Прусского в 1888 г., были гемофиликами. Известно, что она читала труды австрийского естествоиспытателя Менделя, где анализировались важнейшие факторы наследственности. Она боялась"10.
      Впоследствии, за полгода до рождения наследника Алексея Николаевича, она узнала о смерти одного из своих племянников. Великая княгиня и сестра царя Ксения Александровна записала в дневнике 13 февраля 1904 г.: "Аликс вся в слезах, получила известие о смерти маленького племянника, младшего сына Irene! У него была ужасная болезнь английского семейства, и недавно бедный маленький упал со стула на голову - с тех пор он все болел и надежды на его выздоровление не было с самого начала!"11 Таким образом, к 1904 г. царская семья была вполне осведомлена о наследственной болезни среди потомков королевы Виктории мужского пола - гемофилии.
      Проблема престолонаследия во все времена тесно переплеталась с закулисными интригами. Особенно остро с этим вопросом столкнулась семья последнего российского императора. Главной династической задачей любой императрицы является рождение наследника престола. Однако, рождение четырех дочерей (1895 г., 1897 г., 1899 г., 1901 г.) подряд не только подорвало ее физические силы, но и сформировало предпосылки для развития проблем, связанных с психическим здоровьем.
      Череда дочерей в царской семье вызвала разочарование в обществе. В. П. Обнинский писал в 1913 г.: "свет встречал бедных малюток хохотом ... Оба родителя становились суеверны". При рождении Анастасии в 1901 г. в дневнике Ксении Александровны появляется запись: "Аликс чувствует себя отлично - но, боже мой! Какое разочарование!.. 4-ая девочка!". Дядя Императора, - великий князь Константин Константинович записал 6 июня того же года в дневнике: "Прости Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника и вот - четвертая дочь..."12.
      В ноябре 1900 г. в Ливадии Николай II тяжело переболел брюшным тифом, и в газетах начали регулярно печатать бюллетени о состоянии здоровья императора. Царская чета и, прежде всего, императрица, пытались зондировать возможность передачи трона, в случае смерти Николая II старшей дочери - великой княжне Ольге Николаевне. Таким образом, впервые вопрос о престолонаследии серьезно встал перед царской четой в конце 1900 года.
      Рождение подряд четырех дочерей, интриги, связанные с престолонаследием, страх от ожидания рождения больного наследника привели к формированию специфического отношения к медикам, связанным с императорской семьей.
      В ноябре 1903 г. во время пребывания царской семьи в Скреневицах императрица заболела настолько серьезно, что в газетах начали появляться бюллетени о состоянии ее здоровья. Заболевание было связано с воспалительными процессами в ухе, которые потребовали прокола перепонки. В дневнике А. Н. Куропаткина упоминается, что во время болезни императрица стремилась оставаться одна и даже приход в комнату фрейлин раздражал ее13. Это одно из первых мемуарных упоминаний о "раздражениях" императрицы, которые выплескивались на окружающих. Эти постоянные "раздражения" начали вызывать самые разнообразные слухи в аристократической и чиновной среде.
      Слухи о психическом нездоровье императрицы циркулируют в столице в период первой русской революции. В дневнике Е. А. Святополк-Мирской в феврале 1906 г. появляется запись о том, что "Александра Федоровна имеет дурное влияние, что она злая и ужасный характер, на нее нападают ражи, и тогда она не помнит, что делает"14. Рождение наследника и русская революция послужили отправными точками движения императрицы из семьи в политику. А. Ф. Керенский пишет, что "После рождения престолонаследника она стала уделять внимание делам государственным"15. Характерно, что начало широкого распространения этих слухов приходится на период острого политического кризиса.
      В 1907 г. во время обычного августовского круиза по финским шхерам императорская яхта "Штандарт" налетела на камень, не указанный в лоциях. Удар был столь сильным, что котлы сдвинулись с фундаментов, и яхту удалось снять только через 10 дней. На борту яхты находилась вся царская семья. Императрица была сильно испугана, прежде всего за детей, особенно за наследника, поскольку существовала реальная угроза взрыва котлов яхты. Видимо, произошедшее подтолкнуло процессы, которые впоследствии позволяли говорить недоброжелателям о ее психическом нездоровье.
      Осенью 1907 г. к императрице вновь начинаются визиты врачей. Судя по их количеству, медицинские проблемы были серьезными. С 11 по 30 ноября 1907 г. врач Царскосельского Дворцового госпиталя Фишер посетил императрицу 29 раз, с 1 по 21 декабря 13 раз16. То есть, всего 42 визита за полтора месяца. Видимо эти визиты продолжались и далее, поскольку сама императрица писала своей дочери Татьяне 30 декабря 1907 г.: "Доктор сейчас опять сделал укол - сегодня в правую ногу. Сегодня 49 день моей болезни, завтра пойдет 8-я неделя"17. Поскольку императрица писала дочери записки, то можно предположить, что она была изолирована от детей.
      В 1908 г. лечение императрицы было продолжено на водах в Наугейме, известном германском курорте. Это был второй визит императрицы на европейские курорты с 1899 года. Негативно относившийся к ней С. Ю. Витте в "Воспоминаниях" утверждает, что болезнь была "нервно-психического" характера, "отражающегося на сердце". Он подчеркивает, что Александра Федоровна болела ею "уже много лет". Характер лечения, по словам С. Ю. Витте, был связан с приемом лечебных ванн. Болезнь императрицы старались не афишировать, поэтому ванны она принимала в замке, принадлежащем Дармштатскому дому. По сведениям Витте, которого информировали "франфуртские профессора и знаменитости", лечение ее шло недостаточно рационально и "по этой причине Наугейм не принес ее величеству надлежащей пользы"18.
      В конце 1907 - начале 1908 гг. коренным образом меняется характер оказания медицинской помощи императрице. Если до 1907 г. медиков, занимавшихся ее здоровьем, было достаточно много, и число их визитов исчислялось сотнями, то в 1908 г. около императрицы появляется ее новый личный врач Е. С Боткин, сын знаменитого ученого лейб-медика С. П. Боткина. Императорской семье он был известен с русско-японской войны, когда в ходе боевых действий проявил себя с самой лучшей стороны. После его назначения визиты "посторонних" врачей были сокращены до минимума.
      Заболевание императрицы, начавшееся осенью 1907 г., которое обычно связывали с "сердечными припадками", продолжало развиваться, и весьма информированная А. В. Богданович в дневнике записывает (24 февраля 1909 г.): "Про царицу Штюрмер сказал, что у нее страшная неврастения, что у нее на ногах появились язвы, что она может кончить сумашедствием". Плохое состояние здоровья императрицы не было секретом и сплетни поступали к Богданович со всех сторон. В сентябре 1909 г. она записала: "Сегодня Каульбарс сказал, что царица совсем больна - у нее удушье, ноги опухли"19. Таким образом, ухудшение состояния здоровья императрицы в 1907 - 1909 гг. ее недоброжелатели начали связывать с "сумасшествием", а те, кто ей симпатизировал, с заболеванием сердца.
      А. А. Вырубова пишет о проблемах с сердцем: в Ливадии "все чаще и чаще повторялись сердечные припадки, но она их скрывала и была недовольна, когда я замечала ей, что у нее постоянно синеют руки и она задыхается. - Я не хочу, чтоб об этом знали, - говорила она"20. О проблемах с сердцем упоминается и в дневнике Ксении Александровны. 11 января 1910 г. она записала: "Бедный Ники озабочен и расстроен здоровьем Аликс. У нее опять были сильные боли в сердце, и она очень ослабела. Говорят, что это на нервной подкладке, нервы сердечной сумки. По-видимому это гораздо серьезнее, чем думают"21. Великий князь Константин Константинович записал в дневнике 26 января 1910 г.: "Между завтраком и приемом Царь провел меня к Императрице, все не поправляющейся. Уже больше года у нее боли в сердце, слабость, неврастения"22. Для лечения императрицы активно применяют успокаивающий массаж. Александра Федоровна писала Николаю из Царского села: "Была массажистка, голова лучше, но все тело очень болит, влияет и погода... идет доктор, я должна остановиться, кончу позже"23. Таким образом, в аристократической среде, начиная с 1907 г., широкое распространение получают слухи о психическом нездоровье императрицы, а близкие к ней люди пишут о больном сердце.
      В июле 1910 г. царская семья, как и в 1908 г., уезжает в Наугейм, где изолированно живет в замке Фридберг. Как следует из письма царя к Марии Федоровне (11 ноября 1910 г.) Александру Федоровну в это время снова беспокоят "боли в спине и в ногах, а по временам и в сердце"24. Царская семья старалась не предавать огласке личные проблемы, в том числе и связанные со здоровьем, и поэтому оказывалась совершенно безоружной против великосветских сплетен. Так, А. А. Бобринский в дневнике (26 ноября 1910 г.) без всяких сомнений констатировал, что "Ее психическая болезнь - факт"25.
      О том, каково было психическое состояние императрицы в действительности можно судить в основном по мемуарам. Никаких документов медицинского характера в архивном фонде личной канцелярии Александры Федоровны не обнаружено. При этом необходимо иметь в виду, что мемуаристика того периода в основном негативна по отношению к императрице. Со всей определенностью можно сказать, что проблемы, связанные с сердцем, продолжали сохраняться, но при этом нарастали и психологические нагрузки, связанные с периодическими кризисами в состоянии здоровья цесаревича Алексея.
      Осень, проведенная в Спале в октябре 1912 г., тяжелейшим образом отразилась на физическом и душевном здоровье императрицы. Цесаревич Алексей был при смерти и медики фактически заявили о своем бессилии. Но после вмешательства Г. Е. Распутина (как искренне считала императрица) ребенок был спасен и она впервые за несколько недель позволила себе расслабиться после неимоверного напряжения. Император в письме к матери (20 октября 1912 г.) подчеркивал, что "Она лучше меня выдерживала это испытание".
      Новое испытание для здоровья императрицы было связанно с празднованиями, посвященными 300-летию династии Романовых. Еще не оправившаяся от ужаса осени 1912 г. в феврале 1913 г. она выглядела не лучшим образом. Бывший министр народного просвещения гр. И. И. Толстой записал в дневнике (21 февраля 1913 г.): "молодая императрица в кресле, в изможденной позе, вся красная, как пион, с почти сумашедшими глазами, а рядом с нею, сидя тоже на стуле, несомненно усталый наследник... Эта группа имела положительно трагический вид"26.
      В 1914 г. началась первая мировая война. Это заставило Александру Федоровну отвлечься от личных проблем, в том числе и от проблем, связанных с состоянием ее здоровья. Большинство современников в один голос утверждают, что она стала гораздо более энергичной, ее внешний вид изменился в лучшую сторону. После серьезных неудач на фронте весной 1915 г. у императора начинает вызревать решение занять пост Верховного главнокомандующего. В этом намерении Александра Федоровна горячо поддержала мужа. Генерал Ставки Ю. Н. Данилов утверждает: "Несомненно одно: решение было принято не только с одобрения императрицы, но и под ее настойчивым давлением"27. Собственно с этого момента начинается прямое участие императрицы в политической жизни страны.
      Поскольку с весны 1915 г. Александра Федоровна все плотнее втягивается в хитросплетения политической жизни России, состояние ее здоровья перестает быть делом только царской семьи, а становится объектом интереса публичной политики. А поскольку политика во все времена была достаточно грязной, то именно с этого времени все активнее муссируется в обществе тема психического нездоровья царицы. В эту уязвимую точку и для императора и для императрицы оппозиция без устали била на протяжении почти двух лет.
      Разность политических убеждений, в том числе и обращенных в прошлое, порождает множественность мнений. То, что Александра Федоровна была политическим деятелем, как по своему положению, так и фактически со второй половины 1915 г., в этом нет сомнений. Как у любого политика у нее были как противники, так и соратники. Поэтому приводимые ниже мнения уместно разделить как по временному признаку, так и по признаку политических предпочтений или человеческих симпатий.
      Уже в 1915 - 1916 гг. современники отчетливо понимали мифологизированность облика императрицы. Великий князь Андрей Владимирович писал в сентябре 1915 г.: "Почти вся ее жизнь у нас была окутана каким-то туманом непонятной атмосферы. Сквозь эту завесу фигура Аликс оставалась совершенно загадочной. Никто ее в сущности не знал, не понимал, а потому и создавали догадки, предположения, перешедшие впоследствии в целый ряд легенд самого разнообразного характера"28. Кшесинская писала о ней как о женщине больших душевных качеств и долга29. Сын Вильгельма II, наносивший визит царской чете в январе 1903 г., упоминает о ее нервности, подчеркивая, что она не могла "исправить" этого недостатка и при этом "казалась тоже недовольной и даже мрачной"30. Дочь П. А. Столыпина - М. П. Бок подчеркивает скованность Александры Федоровны в общении с малознакомыми людьми: "Красные пятна появились на ее щеках, и видно было, как она ищет тему, не находит ее, и отойти, поговорив лишь минуты две не хочет"31. О подобном же пишет в дневнике и посол Франции в России М. Палеолог. В июле 1914 г. он записал: "Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы ... До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина видимо борется с истерическим припадком". Через месяц, в августе 1914 г., он вновь фиксирует внешний облик царицы: "Она едва отвечает, но ее судорожная улыбка и странный блеск ее взгляда, пристального, магнетического, блистающего, обнаруживает ее внутренний восторг"32.
      С чувством глубокого уважения и симпатии об Александре Федоровне отзывался председатель Совета министров в 1911 - 1914 гг. В. Н. Коковцов, подчеркивая, что "Это была в лучшем смысле слова, безупречная жена и мать"33. Вместе с тем, Палеолог, ссылаясь на Коковцова, упоминает, что в августе 1916 г. он говорил об Александре Федоровне как о больной, страдающей неврозом, галлюцинациями, "которая кончит мистическим образом и меланхолией"34. Великая княгиня Ольга Александровна добавляет, что "Аликс наиболее часто была объектом клеветы. С навешанными на нее ярлыками она так и вошла в историю"35. Подруга императрицы Лили Ден категорически заявляла: "я не замечала в ней ни малейших признаков истерии. Иногда Ее Величество охватывал внезапный гнев, но она обычно умела сдерживать свои чувства"36. Палеолог, собиравший слухи по великосветским гостиным, и сам распространявший их, во время обеда с великой княгиней Марией Павловной в октябре 1916 г. охарактеризовал императрицу следующим образом: "если не считать мистических заблуждений, более закаленный характер, чем у царя, более сильный ум, более авторитетная добродетель, душа более воинствующая, более властная"37.
      Среди мемуаристов были авторы, которые пытались объективно охарактеризовать то место и роль, которую сыграла Александра Федоровна в политической истории России. Английский посол Дж. Бьюкенен четко разделял ее личностные качества и политическую деятельность. Он писал: "Касаясь роли императрицы, я показал, что она, хоть и была хорошей женщиной, действовавшей по самым лучшим мотивам, послужила орудием ускорившим наступление окончательной катастрофы"38.
      В распространении негативных слухов об императрице немалую роль играли ее ближайшие родственники. Великая княгиня Мария Павловна в 1916 г. писала: "бывали дни, когда казалось, что ее состояние безнадежно ... она постепенно теряла психическое равновесие"39. Монархист В. М. Пуришкевич, считавший, что именно Александра Федоровна, приблизив к себе Распутина, подорвала престиж самодержавной власти в глазах народа, писал, что "царица страдала припадками в крайне тяжелой форме; эти припадки, по заключению профессора Бехтерева, были на нервной почве, как следствие тяжелого душевного состояния; услуги врачей были тщетны. Государь был в отчаянии. Ожидал, что императрица сойдет с ума. У нее появились на этой почве фантастическая религиозность и непонятная склонность к "странникам"40.
      Ф. Ф. Юсупов писал, что Александра Федоровна "страдала болезнью нервной системы и тяжелым неврозом сердца: это действовало на ее душевное состояние и часто омрачало атмосферу в царской семье"41. M. B. Родзянко пытался объективно разобраться в трагедии императрицы: "Причины такого ее душевного состояния объяснить, конечно, трудно. Было ли это последствием частого деторождения, упорной мысли о желании иметь наследника, когда у нее рождались все дочери, или крылось ли это настроение в самом ее душевном существе - определить я не берусь. Но факт ее болезненного мистического и склонного к вере в сверхъестественное настроения, даже к оккультному, - вне всякого сомнения". Он добавляет, что "по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерическими припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания... Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета Министров И. Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: "Это клинический вопрос""42. Одним из самых последовательных недоброжелателей императрицы был С. Ю. Витте. Свои воспоминания он написал еще при ее жизни, они пристрастны и субъективны, как всякие мемуары, но Витте и не стремился к объективности, он прямо высказывал свою негативную оценку личности и деятельности царицы. "Только ненормальность "истеричной" особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на императора"; "Он женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей его в руки, что было нетрудно, при его безволии"43.
      Есть одно свидетельство самого Николая II, которое часто цитируется. Об этих словах, сказанных царем П. А. Столыпину, мы узнаем из книги его дочери, то есть фактически через третьи руки. Бок передает слова отца: "Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот, что он мне недавно ответил: "Я с Вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы". Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна"44. Современники отмечали, что к распространению этих слухов причастно окружение Столыпина. Так, в 1911 г. А. А. Бобринский в дневнике писал: "не так императрица Александра Федоровна больна, как говорят. Столыпину выгодно раздувать ее неспособность и болезни, благо неприятна ему. Правые теперь будут демонстративно выставлять императрицу, а то, в угоду, как оказывается, Столыпину, ее бойкотировали и замалчивали и заменяли Марией Федоровной"45.
      Подогревало слухи о психическом нездоровье императрицы влияние на императрицу Распутина. В связи с этим в великокняжеской среде обсуждались различные прожекты - от заточения императрицы в монастырь, до отстранения царя от власти. В ноябре 1916 г. великий князь Николай Михайлович писал вдовствующей императрице Марии Федоровне: "Есть только один способ, каким бы неприятным он ни казался Сандро и Павлу, - самые близкие, т. е. Вы и Ваши дети, должны проявить инициативу, пригласить лучшие медицинские светила для врачебной консультации и отправить Ее в удаленный санаторий - с Вырубовой или без нее - для серьезного лечения. В противном случае будьте готовы ко всяким случайностям". После убийства Распутина в конце декабря 1916 г. он же писал: "Я ставлю перед Вами всю ту же дилемму. Покончив с гипнотизером, нужно постараться обезвредить А. Ф., т. е. загипнотизированную. Во чтобы то ни стало надо отправить ее как можно дальше - или в санаторий, или в монастырь. Речь идет о спасении трона - не династии, которая пока прочна, но царствование нынешнего Государя. Иначе будет поздно"46. За неделю до февральской революции Юсупов в письме к великому князю Николаю Михайловичу утверждал, что "с сумасшедшими рассуждать невозможно" и предлагал отправить Александру Федоровну в Ливадию47.
      Александра Федоровна в силу своего характера была не способна на компромиссы, неизбежные в политической жизни. Более того, она не понимала и не принимала их. По мнению современников,она была в большей степени проникнута духом абсолютной самодержавной власти, чем сам император. Что касается "сумасшествия", о котором постоянно твердили ее недоброжелатели, то можно утверждать, что его не было. Были неизбежные стрессы, от которых не застрахован ни один человек. Многочисленные слухи, окружавшие императрицу, были следствием напряженной политической борьбы вокруг первых лиц Империи и надо признать, что психологическое давление на императорскую чету было эффективным и принесло политические дивиденды в феврале 1917 года.
      Примечания
      1. БОХАНОВ А. Романовы и английский королевский дом: династические узы и политические интересы. - Отечественная история, 2000, N 3.
      2. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Николай и Александра. История любви. М. 1998, с. 86.
      3. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Россия на историческом повороте. М. 1993, с. 108.
      4. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М. 1991, с. 151.
      5. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. I960, с. 285.
      6. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 216.
      7. КШЕСИНСКАЯ М. Воспоминания. М. 1992, с. 48.
      8. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф.7б, д. 248, л. 5.
      9. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Страницы из моей жизни. Берлин. 1923, с. 41.
      10. БОХАНОВ А. Император Николай II. М. 1998, с. 116.
      11. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 242.
      12. ОБНИНСКИЙ В. П. Последний самодержец. М. 1992, с. 61; МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 211.
      13. КУРОПАТКИН А. Н. Дневник. Н. Новгород. 1923, с. 103.
      14. СВЯТОПОЛК-МИРСКАЯ Е. А. Дневник. Август 1904 - октябрь 1905 г. Исторические записки. Т. 77. М. 1965, с. 284.
      15. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Ук. соч., с. 109.
      16. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 525, оп. 1, д. 58, л. 1.
      17. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 304.
      18. ВИТТЕ СЮ. Воспоминания. Т. З, с. 533, 534.
      19. БОГДАНОВИЧ А. В. Дневник. Три последних самодержца. М. 1924, с. 457, 466.
      20. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Ук. соч., с. 20.
      21. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 323.
      22. Великий князь Константин Константинович Романов. Дневники. Воспоминания. М. 1998, с. 323.
      23. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 330.
      24. Из переписки Николая и Марии Романовых в 1907 - 1910 гг. Красный архив. Т. 1 - 2(50- 51). М. 1932, с. 193.
      25. БОБРИНСКИЙ А. А. Дневник. 1910 - 1911. Красный архив. Т. 1. М. 1928, с. 140.
      26. ТОЛСТОЙ И. И. Дневник. 1906 - 1916. СПб. 1997, с. 428.
      27. ДАНИЛОВ Ю. Н. На пути к крушению. М. 1992, с. 22.
      28. Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. 1915 г. Л. 1925, с. 82.
      29. КШЕСИНСКАЯ М. Ук. соч., с. 38.
      30. Записки германского кронпринца. М. 1923, с. 61.
      31. БОК М. П. Воспоминания о моем отце П. А Столыпине. Нью-Йорк. 1953, с. 265.
      32. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время мировой войны. Пг. 1923, с. 30, 111.
      33. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911 - 1919. М. 1991, с. 404.
      34. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин. Воспоминания. М. 1923, с. 87.
      35. ВОРРЕС Й. Последняя великая княгиня. М. 1998, с. 224.
      36. ДЕН ЛИЛИ. Подлинная царица. М. 1998, с. 26.
      37. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин, с. 94.
      38. БЬЮКЕНЕН Дж. Ук. соч., с. 23.
      39. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 455.
      40. ПУРИШКЕВИЧ В. Дневник. М. 1990, с. 130.
      41. Там же, с. 6.
      42. РОДЗЯНКО М. В. Крушение империи. Л. 1929, с. И, 18.
      43. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2, с. 474, 332.
      44. БОК М. П. Ук. соч., с. 331.
      45. БОБРИНСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 144.
      46. Письма Великого князя Николая Михайловича вдовствующей Императрице Марии Федоровне. - Источник. 1998, N 4, с. 17, 21.
      47. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 526.
    • Александра Федоровна Гессен-Дармштадтская
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
    • Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность
      Автор: Saygo
      Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. - 2001. - № 4. - С. 42-70.
      История про то, как граф Павел Александрович Строганов во время Французской революции конца XVIII в. под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, - популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах жизни юного русского аристократа в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим впоследствии видным монтаньяром, писали А. И. Герцен, Ю. Н. Тынянов и М. А. Алданов1. Часто к судьбе Строганова обращались и историки, посвятившие ему ряд статей и глав монографий2. Однако до сих пор еще никому из ученых не удавалось использовать все источники по теме исследования, рассеянные по архивам Франции, Италии и России3.
      Наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак4, купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Но де Виссак ввел в научный оборот лишь небольшую часть этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив работу над книгой, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова5. Помимо упомянутых документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Однако значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, много неточностей и искажений текста оригинала.
      После Октябрьской революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Они-то и легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне6. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789-1790 гг., этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто.
      В. М. Далин, посвятивший пребыванию П. А. Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось как на русском, так и на французском языках7, был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), которая не была доступна западным специалистам.
      И только совсем недавно благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма автор этих строк получил счастливую возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по интересующей нас теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я ниже и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания П. А. Строганова в революционной Франции.

      Александр Сергеевич Строганов с женой Екатериной Петровной и детьми. 1778

      Павел Строганов. 1795

      Шарль-Жильбер Ромм

      Теруань де Мерикур

      Последние монтаньяры. Шарль Роно, 1882
      * * *
      Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видную роль в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, "цареубийцей", проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних якобинцев, осужденным на смерть после прериальского восстания в 1795 г. Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец, отличившийся в кампаниях 1808-1809 и 1811-1814 гг.
      С конца 1779 г. и до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали - от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Швейцарии, Франции. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем - великий архитектор, зодчий Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем - видный русский дипломат, и его француз-гувернер Ж. Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.
      О том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга взгляды. По словам великого князя Николая Михайловича, "в первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу. Они отправились через Лион сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж"8. По мнению же Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение он ссылался на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: "Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях"9. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.10
      В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10 (21) мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней, как отбыл в Овернь, добавил: "Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна"11. А в конце мая, как отмечалось в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе12. Но уже 3 (14) июня Павел написал отцу из Риома13.
      Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической - из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку14. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.
      По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершила письмо: "Во дворе происходит что-то необычное... Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма. - А. Ч.) - все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом"15. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником - "русским принцем". Так жители Жимо окрестили молодого Строганова.
      Миет донесла до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова. "Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы.
      Иностранного в нем - только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния"16.
      В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на "уроках" присутствуют племянники Ромма - Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: "Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы - все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности"17.
      Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг нее потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Но и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня 1788 г. стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.
      Обо всем этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник ("журнал") Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем свидетельствует первая же фраза: "19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись"18. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нем сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого "журнала" составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.
      В первом из писем Павел рассказывал о религиозном празднике в Риоме: "Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжает к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, который весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный"19.
      Второе послание отцу содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: "Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cure (кюре. - А. Ч.) им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей"20.
      Третье из писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем. Судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, которую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785-1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России21. Не удивительно, что ко времени отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем, "особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные произведения, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет"22.
      В литературе нередко встречается мнение, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Так, советская исследовательница К. И. Раткевич писала: "Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей"23.
      В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и подчас омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого "естественного человека", которого Руссо изобразил в знаменитом трактате "Эмиль, или о воспитании". Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: "Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук"24. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: "Выходя из моих рук... он будет прежде всего человеком"25.
      Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Руссо Эмиля, особенно когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жаловался то на "излишнюю живость" Попо, то на его "инертность и лень". Учитель и ученик ссорились, не разговаривали порою по много дней. Тогда Ромм переходил на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, вроде следующего: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! Если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом"26. К концу пребывания в России Ромм даже обращался к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: "Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании"27.
      Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже просил у отца разрешения покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт28. Однако ссоры с воспитателем, как правило, заканчивались раскаянием юноши. Так, уже через три дня после этой отчаянной просьбы Павел писал родителю: "Вы знаете, что мой величайший порок до сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне его простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость". После чего Ромм добавлял: "Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно"29.
      Внешне же отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны невозможно было догадаться о существовавшем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: "Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того, чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он (Ромм. - А. Ч.) взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворять. Он был обузой для него (Ромма. - А. Ч.) и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков: характер его улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой Дядя прав"30. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с которым Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществлявшейся им системы воспитания.
      Обладая почти неограниченной властью над подопечным, Ромм охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образом поведения. О нескольких таких случаях Миет сообщала в письмах: "Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино - никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он (Ромм - А. Ч.) подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. [...] Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.
      Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он (Ромм - А. Ч.) на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат, и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: "Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю". Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель"31.
      И все же покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в это время дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Он весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако конфликты не прекращались. "Милостивой государь и почтенный отец мой, - писал Павел. - Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца нехотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я, узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться"32.
      Но, как свидетельствовала Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе33.
      * * *
      Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю в упоминавшемся выше письме без даты: "Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов"34. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.
      В отправленном из Лиона письме от 27 августа (7 сентября) 1788 г. Павел так рассказывал отцу о первом этапе их вояжа: "Мы выехали из Риома августа 9-го дня (правильно: 19-го. - А. Ч.) и были потом в Сент-Этиене, в Форе, где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале"35. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии - заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. "Семь лет назад, - пометил в блокноте Ромм, - Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей"36.
      В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября (1 ноября) молодой человек сообщал отцу: "Брат (Г. А. Строганов. - А. Ч.) поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца"37. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?
      8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать 4 мая следующего года Генеральные штаты. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоявших выборах, не остался незамеченным. Ну, а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого 10 лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Очевидно, желание своими глазами увидеть подготовку к этому историческому событию и заставило Ромма направиться с учеником в Париж. Он так объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: "Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше"38. По наблюдению Галанте-Гарроне, о возникшем тогда у Ромма интересе к общественным делам свидетельствовало и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появилась политическая брошюра "Письма о нынешних волнениях в Париже"39.
      Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября (1 ноября) о ближайших планах, также связывал свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: "Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинции Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента"40. Последняя фраза относилась к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминалось. Такое умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре революционных событий. Кстати, о них Павел в дальнейшем информировал отца весьма подробно и регулярно. Осенью же 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.
      И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появлялись в его корреспонденции наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: "Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось и привлекло великое множество приезжих"41.
      В исторической литературе высказывались разные суждения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и Далин: "Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь"42. А по утверждению Галанте-Гарроне, "Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г."43 Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещал отца: "Уже три дня тому назад как мы в Париже"44. Ну, а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16-3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу Строганову45 датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.
      Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: "Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что "мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ". Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение"46. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: "Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности"47.
      Возражая великому князю Николаю Михайловичу, Галанте-Гарроне полагал, что Ромм, изменив намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Однако итальянский исследователь считал, что такое образование состояло прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, "не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого русского, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки"48. Но перемену фамилии Строгановым Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: "Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в то время, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой"49. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, но датировал это несколько более поздним временем:
      "Вскоре, 7 августа (1790 г. - А. Ч.), он получил диплом члена Якобинского клуба... Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)"50.
      Изучение всей совокупности известных к настоящему времени документов позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. Все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоце- нивали влияние политического фактора на его планы того времени. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности? В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря 1788 г. Ромм делился с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: "Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти"51. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствовало и его письмо А. С. Строганову от 12 (23) февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо52. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии Павла. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему решение о перемене имени было принято одновременно с принятием решения о поездке в Париж - в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: "Я счел уместным изменить имя Попо. Барон (Г. А. Строганов. - А. Ч.) также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя "Очер" по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно"53. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября (1 ноября): "Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе (Париже. - А. Ч.), то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер - имя вашего завода"54.
      В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно записям в книге расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а позже Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства55. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 (23) февраля Павел отмечал: "Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири"56. В письме от 31 марта (11 апреля) он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом де Соссюром57, с которым познакомился еще в Женеве. Письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Другой источник, а именно - переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками58.
      В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта (11 апреля), которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца, весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели, с одной стороны, мы оскорблены чем-нибудь, можем, с другой, нас утешать тем, что противное тому хуже б было"59.
      * * *
      В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпел серьезные изменения. Ромм и его подопечный начали регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдали за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования ученика. В мае он направил А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем60. По мнению Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. - накануне отъезда на родину Г. А. Строганова, т.е. до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания61. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая62 - неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы в отношении своего питомца: "К концу года мы намереваемся проехать в южные провинции, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам [...]. Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучанию права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он (Павел. - А. Ч.) освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта"63.
      Столь замечательным прожектам суждено было остаться только на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для Павла более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она стала регулярно появляться в его письмах к отцу. Так, 15 (26) июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден"64.
      А Ромм в посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касался политических тем, рассказывая преимущественно об успехах юноши в учебе. Так, в письме от 16 (27) июня он сообщал: "Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте"65. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, т.е. 3 (14) июля, Ромм в письме, ни словом не упомянув о происходившем на улице, ограничился обсуждением исключительно учебы: "Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но оная для нас важна, а именно - прислать нам те предметы, которые уже давно собираете для нас и которые могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании"66.
      Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 (20) июля известил отца о случившемся:
      "Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и Вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно"67, - Ромм от себя добавил: "Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии"68.
      С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. 24 июля (4 августа) Попо рассказывал о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии69. Сам Ромм в тот же день направил А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: "Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции"70. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и вся остальная Франция, "великим страхом". Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудорожена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику71.
      Между тем "политическое образование" Ромма и Строганова продолжалось, поглощая почти все их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали едва ли не ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинули лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж72. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика "предмета": "В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным"73.
      В какой степени эти "уроки" были усвоены Павлом Строгановым? Политика действительно стала наиболее подробно освещавшейся в его корреспонденции темой. Особое внимание он уделял положению с продовольствием, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 (20) сентября 1789 г. - "Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают, к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)"74; 23 сентября (4 октября) - "Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется"75. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. И в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 (22) ноября 1789 г. - "Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок"76, 2 (13) декабря - "Здесь все мирно и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму"77. Письмо от 17 (28) декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавлял: "Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах"78. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторил то же самое: "Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире"79.
      И это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября (6 декабря) Ромм описывал ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: "Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош"80. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи81. Так же отзывается о роли Лафайета в событиях 5-6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4 (15) октября как собственное мнение, так и мнение наставника ("я с господином Ромом думаю"). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводил ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно - "заговор" противников реформ: "Теперь Париж весьма спокоен, меры, которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но, на против, кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренней войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю, что это совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l' assemblee nationale (Национального собрания. - А. Ч.) и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружали против себя около пятнадцати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries (Тюильри. - А. Ч), охраняем гражданским войском, а не лейб- гвардиями; с тех пор все в Париже в современном мире. L'assemblee nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо я уверен, что нечего бояться"82.
      Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным являются свидетельством значительного влияния на Павла Строганова взглядов наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходившее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш- Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию83, то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19 (30) августа Павел писал в Петербург: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени, как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что, имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить, ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь"84.
      Ромм же в письмах старому графу не раз жаловался на "моральную инертность" своего воспитанника85. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел все больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?86 Во всяком случае она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. уже являлся одним из наиболее активных вдохновителей "левых" своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершавшиеся в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5-6 октября он, например, писал: "Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех"87. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность этой операции, мимоходом дал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: "При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piete (ломбарды. - А. Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой. - А. Ч.)"88. В письме тому же адресату от 14 (25) января Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль89.
      Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах к отцу, составляли удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них доброжелательно, но все же с позиции стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходившего и в какой-то степени даже испытывая от него душевный дискомфорт. Что у него вызывало действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми тогда столкнулась Россия, - войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. - это повторявшееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздиравших Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. (10 января 1790 г.) он сообщал: "Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились"90. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружавшей действительности ярко проявились в их совместном письме от 14 (25) января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России: "Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире"91.
      Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января (8 февраля), где он восхищался действиями французского монарха по умиротворению общества и выражал тревогу из-за возможной болезни русской государыни: "Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием a 1'assemblee nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля 1'assemblee nationale приметили особливо сии слова: "се bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aime quand on veut me consoler de mes peines" ("этот добрый народ, который мне так дорог и которым, как говорят мне, когда хотят утешить меня в моих печалях, я любим". - А. Ч.). Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем"92.
      К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12 (23) марта в пользу внешнего и внутреннего мира: "Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренней мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире"93.
      Думаю, нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который опасался неодобрения старым графом своих методов "гражданского воспитания" его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей, если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка. С отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходившее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Более того, не ограничиваясь этим, он высылал отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал Галанте-Гарроне94, свидетельствует тот факт, что именно Павел сообщал в письмах отцу о таких посылках95. Ромм же - никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправлявшихся в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо96. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.
      Такое постоянство во мнениях свидетельствует об уже сложившейся и устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее не смогло поколебать никакое влияние революционной среды, которое существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник стали одними из завсегдатаев трибуны, отведенной для зрителей. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов "левой" и ошикать "правых". О царившей в их среде атмосфере экзальтации можно судить по зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма: "11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева. - А. Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание. П. Очер, очевидец "97.
      Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали "Общество друзей закона". Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и "гражданина Очера", в члены клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боек и еще около 20 их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, была Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26 лет, она прославилась своим активным участием в походе парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибунах Национального собрания. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания "Друзей закона" проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур - архивистом.
      История этого клуба детально исследована Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах "Друзей закона", охватывающих время с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба; 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручено формальное задание - собрать сведения о кандидатах на вступление в общество98. Как видим, деятельность Строганова в рядах "Друзей закона" отнюдь не отличалась активностью; он выглядел на заседаниях молчаливым статистом. Зато Ромм был подлинной душой и лидером общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.
      И все же участие Павла в политическом клубе должно было производить на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил в изоляции, ведя, в соответствии с учением Руссо, существование "простое и уединенное". Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему "дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве"99. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ100. Теперь же, среди "Друзей закона", Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в это время ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщил де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: "Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов"101. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак не делал подстрочных ссылок, из-за чего сегодня трудно судить, на чем основано это утверждение.
      Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено так: "У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции [...]. Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некоего господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки. [...] И наконец он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова102. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение"103. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось неприятным сюрпризом: "Визит полицейского агента, - написал он 12 марта, - мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что Вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В нашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут"104.
      Более чем прозрачную рекомендацию А.С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал выполнять. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции - празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч105, которую принесли 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания, пообещав не расходиться, пока не примут конституцию. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая (1 июня) посвящено встрече с де Мейсом106, обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоявшей поездке в провинцию: "Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию"107. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9-10 июня ответа А. С. Строганова, о коем известно из письма Павла от 13 июня: "Милостивый государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять, мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан"108.
      Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только такой уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигался предлог, позволявший отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: "Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте - нет"109.
      В действительности Ромм не был заинтересован в отъезде. Подготовка к выше упомянутому празднеству, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов "Общества Клятвы в Зале для игры в мяч", созданного для подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись среди других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальном собрание обращением "Общества клятвы в Зале для игры в мяч"110.
      Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день - о чем есть пометка в записной книжке Ромма111 - пришло письмо А. С. Строганова от 10 июня, теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: "Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось, и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие и не пожить в Вене? [...] Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг"112.
      На какие обстоятельства намекал старый граф? Входивший в ближнее окружение Екатерины II, он видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3 (14) мая 1790 г.: "Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций; умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество"113. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным "не медля покинуть эту страну"114. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.
      Письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщил Остерману: "Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство"115. И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: "Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным"116.
      Из текста донесения Симолина видно, что к тому времени русское посольство в Париже уже пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами, а также о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имевшуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в частности, связанные с разведкой117. На него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.
      Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, что от него вскоре официально потребовали российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил наставника сына всякой возможности и далее откладывать отъезд. Ромм был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в то время, когда его революционная карьера обретала весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают его сильнейшее раздражение. 17 июля он жаловался графине д' Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: "Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей всеми правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу?"118.
      Столь же откровенное недовольство сквозило и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Однако на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах "воспитания свободного человека" и лишь излил обиду на якобы выраженное ему недоверие: "Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете".
      Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: "Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном - и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому". Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не поехал с учеником в Вену, а сообщил, что будет в Жимо "дожидаться окончательного решения" старого графа119.
      И вот, когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно - вступление "гражданина Очера" в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату общества, это произошло 7 августа120. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом121. Спустя еще три дня они отправилась в путь122. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости этого шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса "политического воспитания" юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в "свободные люди". С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая волю старого графа. Это предположение подтверждается тем, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей123, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла. Однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.
      В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19 (30) августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: "Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю. - А. Ч.); мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня [...]. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu (лье. - А. Ч.) от сюда"124. Напротив, Ромм почти не скрывал раздражения и писал едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: "Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей - величайшим уроком"125.
      Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5 (16) сентября он писал старшему Строганову: "Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына"126.
      Но от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16 (27) июля с известием о "неподобающем" поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н.ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: "Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда (sic), учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение"127. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: "Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Александра [Сергеевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propagand Libertate (пропаганды свободы. - А. Ч.)"128.
      Из Франции же и далее продолжали поступать компрометировавшие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14 (25) августа, в которой посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации "представителей народов мира" (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: "Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи"129.
      Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: "Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева"130.
      Пока Ромм не узнал - это произошло лишь два месяца спустя - о неблагоприятном для себя решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и оставаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: "Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему Вашего сына"131.
      И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о "политическом образовании". Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались почти полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который "поддерживает народное дело", Миет продолжала: "Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка (мать Ромма. - А. Ч.) смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство - естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все - братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом"132. Очевидно, эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.
      Наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, он вел активную революционную пропаганду и среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные российскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября (5 октября) и 18 (29) октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывал о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо "архипатриотические проповеди", публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть "принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности"133. По словам Гильерми, Ромм учил крестьян: "Все, что им (крестьянам. - А. Ч.) говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием"134. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь российское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: "Этот г-н Ромм связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе"135.
      Политические разговоры, очевидно, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию, Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисовала перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: "Я убеждена, что он (Попо. - А. Ч.) никогда бы Вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из Ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в Вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока Ваши мудрые советы принесут свои плоды (курсив мой. - А. Ч.), Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов"136.
      В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли это, что Ромм сумел превратить своего ученика в "деятельного" революционера, в "первого русского якобинца" не по форме, а по убеждению?137 Для такого вывода у нас оснований нет. Якобинизм русского графа - парадокс, оказавшийся столь привлекательным для литераторов, - в действительности лишь красивая романтическая легенда. Последние месяцы пребывания "гражданина Очера" во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой был занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября - и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдал за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Загруженность же Ромма общественными делами позволяла Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика: "Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того времени, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.
      Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий"138.
      Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: "Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика [...]. Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское "событие" вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено"139. Де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации140. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну, а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма141. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790-1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного таким образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, "Поля Очера", А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек142. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.
      Существовала, однако, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5 (16) сентября он писал: "Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтобы она также помирилась с турками"143. А вот строки из его послания от 4 ноября (н. ст.):
      "Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно (sic) примирения. Я его больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большей части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно"144.
      В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции российских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: "Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно - подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора"!145.
      Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением своих политических взглядов. Этот документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем146. Послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против "деспотизма", и прославление "народа, поднявшего знамя свободы". И все же ключевой для характеристики его воззрений в целом является следующая фраза: "В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России" (курсив мой. - А. Ч.).
      12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию147. Получив эту весть, Ромм и его подопечный направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те 12 лет, что воспитатель и воспитанник провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: "Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления"148. И Ромм поддержал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами149. Однако их дороги уже разошлись навсегда.
      Отколе Телемак к нам юный вновь явился
      Прекрасен столько же и взором и душей?
      Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,
      Из нежных отческих Улиссовых очей!
      Се юный Строганов, полсвета обозревший,
      В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;
      Граф юный, трудности путей своих презревший,
      Родителя в дому во здравии обрел.
      А что же Мантор с ним уже более не зрится?
      Как Фенелонова Минерва он исчез,
      Так баснь сия во яве совершится,
      Он Телемаковых достоин будет слез150.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Исследовательский грант 98-01-00089.
      1. См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые. - Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т., т. 20, кн. 2. М., 1960, с. 520-555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер. - Прометей, вып. 1. М., 1966; Алданов М. Юность Павла Строганова. - Алданов М. Очерки. М., 1995.
      2. Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. "Русский принц" и француз-"цареубийца" (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе). - Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.
      3. Подробнее см.: Tchoudinov A. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. - Gilbert Romme (1750-1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1996, p. 79-87; idem. Annales historiques de la Revolution francaise, 1996, N 304, p. 257-265.
      4. Vissac M. de. Romme Ie Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.
      5. Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов, т. 1-3. СПб., 1903.
      6. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959; idem. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire (1750-1795). Paris, 1971.
      7. Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор. - Вопросы истории, 1966, N 6, с. 207-213; его же. Первый русский якобинец. - его же. Люди и идеи. М., 1970, с. 9-21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Petersbourg. A propos du retourde Stroganov et Russie. - Gilbert Romme (1750-1795) et son temps. Actes du Colloque tenu a Riom et Clermont (10-11 juin 1965). Paris, 1966, p. 69-80; idem. Le premier jacobin russe. - idem. Hommes et idees. Moscou, 1983, p. 7-21.
      8. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 61.
      9. Museo del Risorgimento di Milano (далее - MRM), Romme MSS, carton 1, d. 19.
      10. Galante Canone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 149.
      11. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА), ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова на русском языке публикуются с сохранением орфографии оригинала, проставлена лишь пунктуация, отсутствующая в изначальном тексте. Послания, написанные на французском, даны в переводе.
      12. Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979, p. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в мое распоряжение это редкое издание.
      13. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 113-113об.
      14. Там же, л. 114, 116. См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др.
      15. Bouscayrol R. Op. cit., p. 31-32.
      16. Ibid., p. 32.
      17. Ibid., p. 38-39.
      18. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 345, л. 2.
      19. Там же, д. 348, л. 113-113об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 3 (14) июня 1788 г.
      20. Там же, л. 115.
      21. Там же, л. 25. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 5 октября 1785 г.
      22. Там же, л. 277об. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 5 (16) апреля 1787 г.
      23. Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР). - Ученые записки Ленинградского государственного университета. Л., 1940, N 52. Серия исторические науки, вып. 6, с. 265. Ср.: "Его моральное влияние на Строганова было огромным". - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      24. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 11.
      25. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. - Руссо Ж.- Ж. Педагогические сочинения. М., 1981, с. 30.
      26. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 49-51.
      27. Там же, с. 258.
      28. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 107-107об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 23 февраля (5 марта) 1788 г. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 353.
      29. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 108об. - 109. П. А. Строганов и Ж. Ромм - А. С. Строганову, 8(19) марта 1788 г.
      30. Bouscayrol R. Op. cit., p. 36-37.
      31. Ibid., p. 35-36.
      32. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 117.
      33. Bouscayrol R. Op. cit., p. 43.
      34. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un revolutionnaire, p. 149.
      35. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 118.
      36. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 48.
      37. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      38. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 29.
      39. См. Ibidem.; Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 156.
      40. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 120-120 об. Оригинал по-французски.
      41. Там же, л. 122-122об.
      42. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 9.
      43. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 157 (ср. р. 162).
      44. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 124.
      45. Там же, л. 299-299об.
      46. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 63.
      47. Там же, с. 64.
      48. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 155.
      49. Ibid., p. 157.
      50. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      51. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 125.
      52. Там же, л. 301-302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789-1790 гг.). - Россия и Франция XV1II-XX вв., вып. 2. М., 1998, с. 56-58.
      53. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19.
      54. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      55. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      56. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 126.
      57. Там же, л. 128. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786-1788) d' apres les archives russes. - Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumieres. Annales Benjamin Constant, v. 18-19. Lausanne, 1996.
      58. См. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162-167.
      59. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 128.
      60. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 273-275.
      61. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      62. "Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии". - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 304. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 14(25) мая 1789 г.
      63. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 274-275.
      64. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 130. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 355.
      65. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 305.
      66. Там же, л. 307.
      67. Там же, л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      68. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 131 об.
      69. Там же, л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      70. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 308.
      71. См. "Великий страх" в Оверни. Публ. К. И. Раткевич. - Красный архив, М., 1939, N 3(94), с. 255-259.
      72. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 167.
      73. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 176-177.
      74. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      75. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      76. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 142.
      77. Там же, л. 146.
      78. Там же, л. 148-148об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 58-59.
      79. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1. д. 348, л. 150.
      80. Там же, л. 144 об.
      81. С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 173.
      82. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 140-140об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 358.
      83. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 123.
      84. Там же, л. 134.
      85. Там же, л. 308, 146об. См., например, письма от 24 июля (4 августа) и от 2(13) декабря 1789 г.
      86. Ромм и ранее высказывал недовольство по поводу "чрезмерной" медлительности воспитанника, его склонности к созерцательности и долгим размышлениям. - Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 323.
      87. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20.
      88. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 135.
      89. Там же, л. 152об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 60.
      90. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 150.
      91. Там же, л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 59-60.
      92. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1,с.359.
      93. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 360.
      94. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 236.
      95. См. его письма от 24 июля (4 августа) ("мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах") и от 4(15) октября ("я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной"). - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 133-133 об., 140 об.
      96. См. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 5.
      97. Ibidem. Оригинал по-французски.
      98. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 462, 467, 469.
      99. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 301. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 12(23) февраля 1789 г.; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 56.
      100. Bouscayrol R. Op. cit., p. 54.
      101. Vissac M. de. Op. cit., p. 122.
      102. А. Машков - секретарь российской дипломатической миссии в Париже. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке. - Россия и Франция XVIII-XX вв., вып. 3. М., 2000, с. 82, 87.
      103. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36.
      104. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251.
      105. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 225.
      106. Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: "Де-Мейс - художник по миниатюре" и его парижский адрес. - MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      107. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 61-62.
      108. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 160.
      109. Там же, л. 161.
      110. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 227-234.
      111. Ibid., p. 237 note 4; MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      112. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, on. 1, т. 1, д. 312, л. 30-31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251-252.
      113. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина. - Литературное наследство, т. 29/30. М., 1937, с. 430.
      114. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 480, л. 50-50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      115. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 435.
      116. Там же, с. 436.
      117. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Указ. соч., с. 82.
      118. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 238.
      119. См. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 275-278.
      120. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 4.
      121. Ibid., d. 5.
      122. См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19(30) августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа "последними числами июля", хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10-12.
      123. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 235, note 1.
      124. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 162-162об.
      125. Там же, л. 163.
      126. Там же, л. 165.
      127. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 437.
      128. Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901, с. 202.
      129. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 441.
      130. ГАРФ, ф. 728, oп. 1, т. 1, д. 312, л. 28-29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 252-253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Op. cit., p. 133-134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750-1795). К истории русской образованности нового времени. - Русский архив, 1887, N 1, с. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 15.
      131. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 169.
      132. Bouscayrol R. Op. cit., p. 108.
      133. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 205-208об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 13-14.
      134. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 321-322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      135. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      136. Bouscayrol R. Op. cit., p. 113.
      137. Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10, 17, 21.
      138. Bouscayrol R. Op. cit., p. 110.
      139. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 73-75.
      140. Vissac M. de. Op. cit., p. 132-133.
      141. Bouscayrol R. Op. cit., p. 111-112.
      142. Municipalite de Gimeaux. Registre municipal. 1790-1781, p. 11.
      143. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 164.
      144. Там же, л. 168.
      145. Bibliotheque Nationale. Nouvelle Acquisitions Rrancais (далее - BN. NAF), 4790.
      146. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 301- 304.
      147. BN NAF, 4790. Ж. Демишель - Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г.
      148. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: "декабря с. ш. 11-го 1790 года, н. ш. 1-го". По-видимому, правильно - 1(12) декабря.
      149. Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 304-308, 311-318. См. также анализ этих документов: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 246-248.
      150. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 17. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова.
    • Успенский В. С. Павел Александрович Строганов
      Автор: Saygo
      Успенский В. С. Павел Александрович Строганов // Вопросы истории. - 2000. - № 7. - С. 85-103.
      В июле 1769 г. барон Александр Сергеевич Строганов женился на дочери сенатора князя П. Н. Трубецкого 20-летней красавице Екатерине. После свадьбы супруги решили уединиться от суеты Петербурга в приобретенном ими в парижском предместье Сен-Жермен доме. Здесь и появился на свет их единственный сын Павел 7 июня 1772 г., до него родилась дочь Наталья, скончавшаяся в раннем возрасте.
      По прошествии нескольких лет, посещая в Париже дом графа А. Г. Головкина, Строганов познакомился с преподавателем сына графа, наставником в точных науках. Это был внешне невзрачный, неуклюжий человек маленького роста, с большой головой, покрытой длинными прямыми волосами с челкой, на желтом лице - глубоко сидящие подслеповатые глаза. Но все эти недостатки вовсе не замечались при близком общении с ним. Его речь была ясной, мысли - четкими, обнаруживалась редкая эрудиция во многих областях науки, искусства и явный талант воспитателя. Это и был будущий воспитатель Павла Жан Жильбер Ромм, родившийся в маленьком французском городке Оверни и получивший у монахов солидное образование. Барон Строганов посчитал этого француза вполне достойным быть учителем своего единственного сына и 1 мая 1779 г. подписал с ним долгосрочный договор о преподавании наук и воспитании Павла до его 18-летнего возраста. Заключив этот контракт, барон с женой и сыном выехали в Петербург, а Ромм стал готовиться к отъезду в Россию1.
      Семейная жизнь Александра Сергеевича Строганова складывалась драматически. Первой его супругой была дочь государственного канцлера графа М. И. Воронцова фрейлина государыни Анны. Обручение состоялось 20 сентября 1757 г., по желанию самой императрицы Елизаветы Петровны, в Петербурге, в покоях деревянного дворца на Невском проспекте во время придворного бала в присутствии знатных особ. Свадьбу сыграли в феврале 1758 года. Невесте в ту пору было 15 лет, а жениху - 24. Однако супружество с молодой, красивой, кроткого нрава женой оказалось несчастливым. После смерти Елизаветы на престол взошел внук Петра I - Петр III, при нем канцлер Воронцов был первым человеком в государстве. Он был верен ему. Оставался верен и после того, как Петр III был низложен своей супругой и убит в Ропше. Взгляды Воронцова разделяла и его дочь Анна, в то время, как ее супруг был убежденным приверженцем деяний новой государыни Екатерины II. Эти противоречия отразились и на семейных отношениях, участились ссоры, доходившие до громких скандалов. Анна вернулась в дом родителей. Обращение к Екатерине II с просьбой разрешить расторгнуть этот брак не имело результата в течение нескольких лет. Закончилась эта тяжба только со скоропостижной смертью 27-летней бездетной Анны в феврале 1769 года.

      Павел Строганов. Жан-Батист Грёз, 1772

      Павел Строганов. Элизабет Виже-Лебрен, 1790-е

      Павел Строганов. Джордж Доу

      А. П. Строганов (сын графа). Варнек А. Г., 1812

      Софья Владимировна Голицына (урожденная Голицына) в трауре. 1820
      Александру Сергеевичу не повезло и во втором браке. Вернувшись из Парижа в Петербург, его жена, мать Павла, всерьез увлеклась фаворитом Екатерины II 24-летним красавцем, обладавшим к тому же великолепным тенором, Иваном Корсаковым, которого властительница держала при себе более полутора лет. Узнав об этой любовной связи, государыня разгневалась и отослала Корсакова в Москву. За ним, признавшись во всем мужу, отправилась и Екатерина Петровна. Глубоко переживая эту семейную драму и все еще любя жену, Строганов, в силу своего благородного характера, оставил жене дом в Москве, подмосковное имение Братцево и выделил значительную сумму денег. Таким образом, законный супруг в 46 лет сделался как бы "полувдовцом". Теперь его заботой было воспитание сына, который оставался при нем.
      Приезд гувернера Ромма в Петербург совпал с отъездом матери Павла в Москву. Отец причину этого отъезда старался, насколько это возможно, скрыть от мальчика хотя бы на время и, чтобы не травмировать сына, отправил его с новым гувернером в длительную поездку по России, по своим поместьям. Кроме этой, предложенной отцом поездки, Павел Строганов в сопровождении Ромма побывал на берегу Белого моря, в Олонецкой губернии, в Новгороде, Вологде, Москве, Туле, Киеве, Керчи, Крыму, преодолев разнообразный и длительный маршрут, и это все в каретах да колясках. До приезда из Франции Павел не знал русского языка - говорил и писал по-французски. Таким образом, Павлу и Ромму пришлось постигать русский язык вместе.
      Ромм приехал из Парижа, когда Павлу исполнилось семь лет. Французу во дворце Строганова было предоставлено несколько комнат с обширной библиотекой, физическим, минералогическим и другими кабинетами для занятий. Ромм - всегда сдержанный, подтянутый, педантичный - старался воспитывать сына вельможи в спартанском духе. Заявив себя как опытный педагог, Ромм был приглашен давать уроки и в другие дома петербургской знати. В 1781 г. он был удостоен высокой чести быть представленным Екатерине II. В память об этом дне он через барона Строганова передал императрице изготовленную им самим необыкновенную чернильницу с двигающимися Солнцем, Луной и фигурками, обозначающими месяцы и дни.
      Когда Павлу исполнилось 15 лет, он вновь покинул великолепный трехэтажный фамильный дворец, что красуется в Петербурге у Полицейского моста на углу Невского проспекта и реки Мойки. На этот раз он уезжал в Швейцарию. Несмотря на то, что он был еще совсем неопытным юношей, он, поскольку принадлежал к именитым людям, был назначен в звании поручика в Преображенский полк и зачислен адъютантом к князю Г. А. Потемкину. Отправился Павел в эту дальнюю дорогу также со своим гувернером, следившим за воспитанием сына барона вот уже почти восемь лет.
      Ромм был доволен своим воспитанником. По мнению Ромма, он умный, устремленный, незаурядный молодой человек, хотя и не лишенный некоторых недостатков. Попо (так по-домашнему, на французский манер называли Павла его родные и близкие) "по природе дик, невнимателен, не сосредоточивается ни на чем. У Попо часты минуты нетерпения, забывает о своем долге и сам собой недоволен, ему хочется сделать лучше и он ищет вдохновения. Он более горд и независим - советуется когда ему хочется, сам обсуждает и разбирает данный ему совет без уважения к собеседнику и без доверия к его здравым доводам и отвергает советы, как ему вздумается"2. Эти качества убеждают Ромма в самостоятельности Попо, в его твердом характере: "Я хочу из него сделать человека, и он будет таковым, когда я его выпущу из своих рук"3.
      Ромм, наблюдая и возмущаясь весьма предосудительным поведением матери Павла, пишет графине, что он в отсутствие отца или его не намерен допускать к ней сына, так как это может отрицательно повлиять на нравственного мальчика3.
      К отъезжающим был представлен слуга Попо швейцарец Франц-Иосиф Клеман. Вместе с ними отправлялся в путь и бывший крепостной человек барона, проявивший редкие способности в архитектуре и живописи, Андрей Воронихин. Этому любознательному самородку предоставлялась возможность познать новое не только в архитектуре и живописи, но и в механике, математике, в естественных науках. Андрей был почти на 13 лет старше Павла, но эта, казалось бы, значительная разница в возрасте не была особенно ощутимой, так как их многолетнее общение в семье барона и обоюдное влечение к наукам обнаруживали немало схожих интересов.
      Когда барону Строганову, тяготевшему к гуманитарным наукам, любившему искусство, живопись, скульптуру, литературу и театр, стало известно о 18-летнем сыне дворового человека, проявившем незаурядные способности в рисовании, он отправил юношу в Москву учиться живописи и архитектуре. Андрею повезло - ему удалось получить знания у таких видных архитекторов, как Василий Баженов и Михаил Казаков. Через два года Андрей вернулся в Петербург, показал Строганову свои рисунки и эскизы, и тот без колебаний поручил ему некоторые работы в пострадавших от пожара интерьерах своего дворца на Невском проспекте, построенного самим Варфоломеем Растрелли, В 1786 г. Воронихину исполнилось 27 лет. По совету и настоянию Ромма, осуждавшего крепостничество, Строганов вручает Воронихину вольную. И в этот же год он с сыном барона отправляется в Швейцарию.
      Около двух лет они пробыли в этой стране. Местом постоянного их пребывания была Женева. Здесь они посещали занятия в аудиториях университета и школы изящных и прикладных искусств, слушали лекции, которые читали самые лучшие ученые. Изучали химию, физику, ботанику, знакомились с производством на заводах и фабриках, свободное время отдавали развлечениям, фехтованию, верховой езде. В эти дни юный Павел, переживая ход событий объявленной Турцией войны с Россией, преисполненный патриотических чувств, писал отцу из Женевы: "Я вам сделаю просьбу, которая верно вас удивит. Я с тех пор как услышал, что война с турками началась, чрезвычайно желаю ехать в Россию, дабы мне соединиться с полком, и вас покорно прошу мне оное дозволить. Во Франции один 12-летний юноша был удостоен ордена святого Людовика, а мне уже скоро будет 16 лет. Война в моем отечестве, а я не еду служить в моем месте; мне стыдно здесь мундир носить... Ежели вы будете согласны на мое желание, то прошу купить 3 или 4 лошади; я бы желал, чтобы они не были стары, к огню привычны, а особливо, чтобы они были крепки в голове и послушны. Когда мы были в Украине, у графа Петра Александровича Румянцева, то он обещал взять меня адъютантом; ежели бы я смел чаять это, я бы весьма был счастлив. Я вас покорно прошу рассмотреть мою просьбу, которую я вам делающие как шутку. Вы не можете вообразить, какую радость вы мне учините, позволивши ехать". Ясно, что отец отказался удовлетворить благородный порыв юного сына.
      Пополнив запас знаний, Павел и Ромм вернулись в Петербург, но ненадолго. Уже весной 1789 г. они уезжают вновь, на этот раз - во Францию, в Париж. Для Попо этот город особенно знаменателен, ибо именно здесь он появился на свет и провел семь первых лет своей жизни.
      Итак, молодой Строганов после десятилетнего перерыва снова в Париже. Теперь ему 17 лет. Его приезд во Францию совпал с тревожными событиями, повлиявшими на дальнейшую историю этой страны. Еще в 1788 г. начались волнения крестьян, выступления обнищавших горожан, протесты буржуазии - все это так называемое третье сословие объединилось в желании свергнуть феодально-абсолютистский строй Франции. Теперь же обстановка получила наибольший накал - усилился конфликт между королевским двором, привилегированным обществом и третьим сословием. Была создана Нижняя палата Национального собрания. В письме к отцу 15 июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великого голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже премножество войск собрано, чтобы от возмущения удерживать народ, который везде ужасно беден"4.
      Оказавшись в водовороте этих событий, Ромм принял в них самое деятельное участие на стороне недовольных властью - это соответствовало его убеждениям. К нему без колебаний присоединились и его русский воспитанник, и Андрей Воронихин. Лавина вооруженного народа направилась в Сент-Антуанское предместье на штурм крепости-тюрьмы Бастилии. Грозная мрачная крепость казалась неприступной. Но несмотря на то, что комендант крепости велел стрелять в осаждавших, они, преодолев рвы, в нелегком сражении 14 июля 1789 г. взяли Бастилию. Строганов, Воронихин и Ромм были свидетелями штурма этой цитадели. В письме к отцу Павел сообщал: "Мы недавно ходили смотреть Бастилию, которая, как вы знаете, была последним возмущением парижанами приступом взята, и по взятии оной теми же парижанами решено, чтобы ее сломать, что теперь и исполняют; всем позволено туда входить, когда работников нет; то есть ежедневно, после семи часов вечера и по воскресеньям; мы видели там несколько тюрем, снабженных одним камельком, стулом, столиком, одной постелью и одним судном в той же самой комнате; они освещены одним окном сквозь стену шести футов толщины, имеющую три больших железных решетки. Между прочим, видели одну тюрьму, которая длины имеет только, чтобы одному человеку лечь, и не имеет более трех футов ширины; в углу имеет нужник и один столик без стула и без постели, но в одном месте с укрепленною в стене железной цепью; сия маленькая комната очень темна; на стене оной много очень написано, но я не мог ничего разобрать по причине темноты. Я вам не скажу ничего больше о Бастилии, ибо мы вам сделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пришлю о нынешних делах, где найдете об оной описано"5.
      При штурме крепости и в другие дни этих событий среди толпы выделялась чрезвычайно экзальтированная, красивая, молодая, стройная женщина в яркой красной амазонке, в большой шляпе, украшенной перьями, за широкий пояс были заткнуты сабля и два пистолета. То там, то здесь она появлялась перед толпой и произносила зажигательные речи. Ее знали многие парижане. Это была Теруань де Мерикур - актриса и певица, родившаяся в бедной деревушке близ Льежа. 17-летний Павел с восторгом следил за этой необычной воительницей.
      Бастилия пала - это послужило началом Великой французской революции. В Париже за продовольствием стояли огромные очереди - наступал голод. В начале октября большие толпы обнищавших парижан, в основном женщин - работниц бедных кварталов, вооруженных пиками, саблями, тянущих за собой пушки, двинулись к королю в Версаль, решив, что если король будет находиться в Париже, тогда он и его сторонники будут лишены возможности осуществить контрреволюционный переворот. Группа женщин сумела проникнуть во дворец, и некоторые из них были допущены к Людовику XVI. Ему были переданы требования о его немедленном переезде в столицу. Король был вынужден пойти на это. Таким образом, переехав в парижский дворец Тюильри, он оказался пленником французского народа. Переехало из Версаля и Национальное собрание.
      Это событие было отражено в письме Павла к отцу 4 октября 1789 г.: "Недавно, что было еще в Париже великое сметение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в присутствии короля и королевы многие ругательства против L'Assamblee Nationale и народного банта, который есть синего, красного и белого цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около 15.000 человек из парижского гражданского войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette. Сии последние их просьбами принудили короля со всею его фамилию переехать в Париж, где они прибывают в Tuileries, охраняем гражданским войском, а не лейб-гвардиями. С тех пор в Париже все в совершенном мире. L'Assamblee Nationale так же отныне прибудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо уверен, что нечего бояться"6.
      Всегда степенный, сосредоточенный, молчаливый, даже не пьющий вина, рано лысеющий Жильбер Ромм теперь словно переродился - появилась быстрота в движениях, открылся взрывной темперамент. Ему теперь было не до наук, которыми он всегда жил, - отныне он озабочен идеями революции во имя свержения монархии. В январе 1790 г. Ромм вместе с единомышленниками основывает "Общество друзей закона". Не отстает от него и молодой Строганов - пример воспитателя заразителен, он с юношеским азартом следует за Роммом. Почти каждый день ездит с ним в Национальное собрание, где порой и сам принимает участие в жарких дискуссиях. Павел восхищен деятельностью наиболее активных вождей революции, ему нравится Жан Поль Марат - видный ученый-физик, естествоиспытатель, доктор медицины, исследователь в области оптики, который так же, как и Ромм, оставил науку и целиком отдался политической борьбе.
      Казалось немыслимым, чтобы молодой российский аристократ - барон, числящийся офицером гвардии императрицы, сын сенатора, предводителя санкт-петербургского дворянства, богатейшего человека России, владельца поместий, крепостных, хозяина над наемными рабочими своих предприятий, будет захвачен идеями революционно настроенных французов. Видимо, Павел Строганов несмотря на молодой возраст объективно сравнивал истинное положение французов всех сословий при монархическом правлении, с тем, что видел в России.
      Строганов вступает в "Общество друзей закона", где ему поручают обязанности библиотекаря. В списках общества не значится фамилия Воронихина. Надо полагать, что его деятельность в революционных событиях не была столь активной, он старается уделять больше времени своим профессиональным занятиям - изучению древней и новейшей архитектуры, живописи, ботаники, физики и истории Парижа.
      Поскольку Павел прекрасно владел французским языком, то никто и предположить не мог, что он русский. Но на всякий случай, чтобы скрыть его истинную принадлежность к российской аристократии, Ромм предложил Павлу изменить имя. Теперь его знали как Поля Очера. Очер - это название места и реки под Пермью, где отец Павла имел заводы.
      Членом "Общества друзей закона" становится и Теруань де Мерикур, которой доверено заведовать архивом этого общества. Молодой россиянин счастлив соседству с красивой француженкой - это, кажется, его первое по-настоящему страстное увлечение. Те, кто видят вместе Очера и Теруань, недвусмысленно намекают на более интимные отношения между ними.
      Россия сведения о тревожных революционных событиях во Франции получает через свое посольство в Париже, которое возглавляет И. М. Симолин. Вице-канцлер гр. Остерман 4 июня 1790 г. в зашифрованном письме писал из Петербурга в Париж: "Русские подданные, находящиеся в Париже, со времен беспорядков, потрясающих это королевство, не остались спокойными наблюдателями: одних побудили к выступлению в Национальную гвардию, другие оказались так или иначе вовлеченными в это всеобщее брожение умов". Более подробные сообщения содержатся в газетах "Петербургские ведомости" и "Московские ведомости". Екатерина Вторая чрезвычайно озабочена происходящим во Франции. По ее указанию отправляется зашифрованное распоряжение о немедленном возвращении всех русских, находящихся в этой стране. Ее тревожит возможность русских попасть под влияние антимонархических настроений. Она отчетливо помнит волнительные переживания в дни пугачевского бунта, находящегося в ссылке грозного писаку Александра Радищева, автора крамольного, с ее точки зрения, сочинения "Путешествие из Петербурга в Москву". Известны ей и другие настроения, которых надо опасаться. Так что нечего делать россиянам во взбунтовавшейся Франции.
      В эти дни Жильбер Ромм вступает в политический клуб, именовавшийся "Якобинским", поскольку его заседания проходили в помещении церкви монашеского ордена, именовавшегося "Jacobins". Был принят в клуб, конечно, и Поль Очер. Ему вручили диплом за подписью президента этого клуба Антуана Барнава и с печатью из красного воска, на которой значилось: "Vivre libre on mourir!" ("Жить свободным или умереть!").
      Теперь Очер, первый и, пожалуй, единственный русский якобинец разгуливает в костюме, ставшим модным для якобинцев: широкие холщовые штаны, короткая куртка, свободная рубашка без жабо с небрежно повязанным галстуком, деревянные башмаки, а на голове красный фригийский колпак с трехцветной кокардой. Порой Очеру и Ромму не хватает средств на жизнь, но их выручают наиболее бережливые и экономные Андрей Воронихин и слуга Клеман.
      Под влиянием бурных парижских событий и идей своего воспитателя Очер с волнением размышляет о будущем России: "Лучшим днем в моей жизни будет день, когда я увижу Россию, обновленную такой же революцией. Может быть, я буду играть там ту же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо"7. Это - о графе Оноре Габриеле Мирабо, который, обладая выдающимся даром оратора, в начале революции смело обличал абсолютизм.
      Посол Симолин, стараясь как можно точнее выполнить приказ императрицы, составляет список россиян, находящихся во Франции. В этот список попадает и Павел Строганов, о деятельности которого догадывалась королевская полиция и донесла в русское посольство. В июльском 1790г. очередном донесении в Петербург Симолин извещал о сообщенной ему фамилии Строганов: "Я его никогда не видел, и он не сообщал о себе никому из своих земляков... Говорят, что он изменил фамилию"8.
      Екатерина II, получив донесение, в котором сообщалось о нежелательной деятельности отпрыска барона Строганова и о пагубном влиянии на него француза Ромма, разгневалась: мало того, что во Франции революция, так там еще подвизается российский дворянин, активно поддерживающий эту революцию. И она велит отцу немедленно отозвать сына-якобинца. На доносе о Павле Строганове имеется карандашная надпись рукой Екатерины II: "Покажите Строганову, дабы знал, как и к чему сына его готовят"9.
      Александру Сергеевичу очень не хотелось идти на разрыв с Роммом, но гнев государыни и беспокойство за будущее сына, вынудили его решиться на это. В июне он написал письмо Ромму в мягких уважительных тонах, где объяснял причину отзыва сына и сопровождавшего его Воронихина: "Я долго сопротивлялся, мой дорогой Ромм, грозе, которая на днях разразилась... и я вынужден отозвать своего сына, лишить его уважаемого воспитателя как раз в то самое время, когда сын мой наиболее нуждается в его советах"10.
      В ответном письме Ромм успокаивал отца, уверяя, что Павел правильно воспитывается в духе свободы и независимости. Еще пытаясь задержать отъезд Павла в Воронихина, Ромм, в угоду барону, увозит их подальше от революционного Парижа. Все четверо, вместе со слугой, тайно покидают дом в предместье Сен-Жермен, где они обитали. Чтобы не быть узнанными, они надели матросские одежды и с минимумом багажа, в августовскую жару пешком отправились в неблизкий путь на родину Ромма в Оверни. По дороге в Эрменовиле они посещают могилу французского просветителя Жан Жака Руссо.
      В Жим о Ромм продолжает активную деятельность: проводит беседы с населением, пропагандируя те идеи, к которым он привержен, убеждает, что теперь власть принадлежит не королю, а Национальному собранию. В этом городке неожиданно умирает Клеман, прослуживший при Павле 15 лет. Его похороны вылились в демонстрацию, над могилою звучали революционные речи Ромма и Очера. На памятнике усопшего значилось: "Франц-Иосиф Клеман, служил Полю Очеру - графу Строганову". Текст этот появился в газетах. Таким образом, псевдоним Павла был раскрыт. Об этом стало известно послу Симолину, который спешно послал донесение в Петербург, после чего последовало более строгое указание немедленно вернуть Павла Строганова в Россию.
      Александр Сергеевич отправляет за сыном своего племянника полковника Н. Н. Новосильцева, который прибывает в Париж 1 декабря, узнает о местонахождении Павла и дает о себе знать в Оверни. Ромму приходится с тяжелым сердцем выдать своего воспитанника, ставшего теперь его близким соратником и единомышленником.
      В первых числах декабря 1790 г. Поль Очер, а теперь снова Павел Строганов, готовится покинуть Париж. Новосильцев торопит. После прощального обеда в ресторане Ришье, Строганов и Воронихин расстаются с Роммом навсегда. На следующий день после их отъезда Ромм писал одному из друзей: "Он уехал вчера вечером... не требуйте от меня никаких подробностей об этом горестном расставании. Я сейчас слишком ошеломлен тем горем, которое все это мне причинило"11. Ромм долго хранил при себе портрет Попо, где он был запечатлен мальчиком.
      Удрученный своим отъездом 18-летний Павел на пути в Россию писал 12 декабря 1790 г. отцу: "Сколь скоро, что господин Ромм и я, быв в Оверни, узнали, что вы послали Николая Николаевича Новосильцева с письмами для нас, то мы и поехали на его встречу в Париж, где я получил ваше письмо и не без печали в нем читал, что мне надобно расстаться с господином Роммом, после двенадцати годового сожития; но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сомневаться в моем повиновении и будьте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления.
      Ежели я вам не писал из Парижа, это для того, что суеты очень скорого отъезда мне не дали времени. Мы приехали сюда сего утра, в добром здравии; наша коляска в таком худом состоянии, что мы принуждены ее здесь оставить и другую купить. Мы думаем ехать отсюда в Вену столь скоро, сколь нам можно будет, и что может случиться 4-го сего месяца по старому штилю; я вам буду писать из Вены"12.
      Прибыв в Страсбург, Строганов 14 декабря отправил письмо Ромму, в котором искренне сожалел об отъезде из Парижа: "Я вспоминаю об этой прекрасной революции, свидетелями которой мы были... и с ужасом приподнимаю край завесы, скрывающей от меня будущее, страшный призрак деспотизма. Это зрелище мне ненавистно, и тем не менее я должен к нему приблизиться... Я видел целый народ, восставший под знаменем свободы, и я никогда не забуду этого мгновения"13.
      По возвращении Павла в Петербург случилось то, чего он опасался, - ему запрещено жить в столице. Его отправили под присмотром того же Новосильцева на постоянное жительство в подмосковное имение Братцево, которое принадлежало его матери, проживающей теперь в Москве.
      Немного известно о периоде пребывания Павла Александровича в Братцево. Известно только, что жил он там более пяти лет, сблизился с домом княгини Н. П. Голициной, увлекся ее дочерью Софьей и просил ее руки. По поводу невесты Г. Р. Державин сочинил такие стихи: "О, сколь, Софья! Ты приятна. // В невинной красоте своей, // Как чистая вода прекрасна, // Блистая розовой зарей!" Богатую свадьбу справили в Братцево. От этого брака в 1795 г. родились сын, названный в честь деда Александром и через год - дочь Наталья.
      Счастливый год рождения первого ребенка омрачился сообщением из Парижа о необычной смерти Жильбера Ромма. Находясь далеко от Франции, Строганов постоянно и внимательно следил за всеми событиями, происходившими в этой стране. К тому времени Франция, переживавшая бурные революционные события, оказалась еще и в состоянии войны с Австрией.
      В эти дни Ромм - деятельный якобинец - ратует за обучение народных масс, а став членом Законодательного собрания, решает вопросы законодательства, кроме того, нередко председательствует в Национальном Конвенте. В истории Великой французской революции он оставил значительный след, предъявив в Конвент тщательно разработанный им вместо существующего григорианского календаря совершенно новый - республиканский с иным названием месяцев и дней. Особенность этого календаря состояла в том, что он делился на 12 месяцев по 30 дней в каждом. Оставшиеся в конце года пять или шесть дней были посвящены какому-либо особенному празднику. Введение календаря с 22 сентября 1792 г. сопровождалось торжественными церемониями и карнавалами. Календарь французской революции действовал более 13 лет. Пользовались им, после отмены, вновь через 65 лет в дни Парижской коммуны.
      Когда власть в Конвенте захватили так называемые термидорианцы - контрреволюционная буржуазия, это вызвало новое возмущение народных масс и возникновение одно за другим двух восстаний, названных жерминальским и прериальским (по названию месяцев революционного календаря). Восставшие требовали возврата якобинской конституции, работы, хлеба, борьбы с продовольственной спекуляцией. Якобинцев преследовали, арестовывали. Оба восстания были жестоко подавлены - правители Франции приступили к новому терроту. Группа арестованных якобинцев, в которую попал и Ромм, была отправлена подальше от Парижа под усиленным экскортом и заключена в крепость Торо в департаменте Финистер. Буквально за несколько дней до ареста вечный холостяк Ромм, которому уже было под 45 лет, женился на вдове, оказавшейся беременной. Что теперь ждало жену арестованного якобинца и будущего приемного ребенка?
      Когда члены Конвента решили, что новых волнений ожидать не следует, арестованных вернули в Париж и предали суду. Шестерых главных обвиняемых приговорили к смертной казни - к гильотине. Такую казнь все осужденные посчитали постыдной. После того как их вывели из зала суда и оставили в помещении для арестантов, приговоренный Гужон достал из одежды добытый невесть каким способом кинжал и закололся. Вынув кинжал из тела товарища, закололся и Ромм. Так же поступили остальные четверо. Ромм, Гужон и Дюкенуа скончались сразу, трое других - Дюруа, Бурботт и Субрани еще были живы, когда их тела взвалили на телегу, привезли к эшафоту на площади Революции и уложили под нож гильотины. Это свершилось 17 июня 1795 года. Узнав о такой самоотверженной смерти всех шестерых, Павел Строганов был потрясен14.
      В 1796 г., незадолго до кончины Екатерины II, Павлу Строганову разрешено было покинуть Братцево. Закончился этот принудительный "карантин", надо полагать, потому, что утихла опасность новых революционных волнений во Франции. "Провинившийся" с женой переезжает в Петербург, во дворец отца на Невском проспекте. В эти дни ему присваивается, пока еще низшее, придворное звание камер-юнкера.
      Взошедший на престол после смерти матери Павел I в 1798 г. жалует Александра Сергеевича Строганова титулом графа. Должно заметить, что этот титул он уже имел, но не русского происхождения. Еще в 1761 г., будучи в Вене по случаю бракосочетания эрцгерцога Иосифа, австрийская императрица Мария Терезия одарила его титулом графа Священной Римской империи. Теперь Строганов стал российским графом. Соответственно становится графом и его сын Павел, получивший к тому времени звание действительного камергера с правом носить парадный мундир, на фалдах которого изображены были золотые ключи15.
      Его неистовый отец - любитель искусств - еще интенсивнее занимается пополнением своих и без того богатых коллекций. Им собрано множество картин, скульптур, эстампов, медалей, камней, монет. Его как одного из виднейших знатоков в этой области и крупного мецената Павел I назначает президентом Академии художеств. С 1800 г. граф с достоинством занимает эту должность. При нем деятельность Академии ожила, были привлечены лучшие художественные силы России, виднейшие профессора живописи, светила отечественного зодчества. Это был взлет русского классицизма. Период президентства Строганова называют "Золотым веком" Академии. В этом же году он получает еще одну не менее важную должность - директора Императорской библиотеки. Обе эти должности Строганов занимает до конца своих дней.
      Значительные изменения произошли и в жизни Андрея Воронихина Проявив себя как зрелый архитектор во многих работах, он в год вступления графа Строганова в Академию художеств получает звание архитектора и право преподавать в Академии. Устроилась и его семейная жизнь Женой его стала дочь пастора в Петербурге англичанка Мери Лонд - художница чертежница, достаточно сведущая в архитектуре. Супруги получили жилье в здании Академии художеств. В это же время за картину "Вид на строгановскую дачу" Воронихин удостоился звания академика перспективной и миниатюрной живописи.
      Пребывание Павла Строганова в Петербурге ознаменовалось близким общением со старшим сыном Павла I Александром. Во время их разговоров выявилась общность их взглядов - оба они осуждали положение России, в котором она находится при Павле I. В беседах нередко затрагивались вопросы государственных преобразований. Строганов охотно без опаски, делился теми революционными идеями, которые были близки ему и которые он лично защищал будучи во Франции. Наследник сочувственно относился к этим взглядам, что видно из писем Александра к своему воспитателю в детстве Фредерику Сезару Лагарпу: "Мне думалось, что если когда-либо придет и мои черед царствовать, то, вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятить себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкой в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль. Я поделился ею с людьми просвещенными, со своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов и молодой князь Чарторийский, мой адъютант, выдающийся молодой человек"16.
      Правление Павла I с его полицейским режимом, армейской муштрой, строжайшей цензурой, нервозности, доходящей порой до самодурства, было неугодно многим. Большая группа дворян, гвардейских офицеров, чиновников составила заговор, чтобы убрать императора и заменить его другим. Наследник знал об этом заговоре и не противился тому. Не было ли тут некоторого влияния революционно настроенного Павла Строганова и примера свержения Людовика XVI?
      И когда в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в покоях Михайловского замка, окруженного каналами с подъемными мостами, был задушен российский император, его наследник, названный теперь Александром I, скрыв истину, сообщил в официальном манифесте: "Судьбою Всевышнего угодно было прекратить жизнь Любезного Родителя Нашего государя императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апопликсическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца"17. Коронование Александра I состоялось в сентября.
      Новому государю было 24 года. Молодой правитель благоволил к Павлу Строганову, часто посещал его дом. В дружбе с женой Павла состояла и супруга императора. Появились завистники. Так, некто Ф. Ф. Вигель замечал о Строганове: "Приятное лицо и любезный ум жены его сблизили с ним императора Александра, а его добродетель не могла после разлучить с ним. Ума самого посредственного, он мог только именем и фортуной усилить свою партию". Суждение явно предвзятое, ибо знавшие его были совсем противоположного мнения: очарователен, благороден внешне, прост в отношении с другими, без зазнайства - человек дела. Его девиз на личной печати "пес timeo, пес spero" (не боюсь, не надеюсь) можно расценивать так: "Не боюсь трудностей, преград, не надеюсь ни на кого, все должен осуществлять только сам". На сохранившихся портретах его лицо и осанка вдохновенны, взгляд открытый.
      В беседах император и молодой граф, увлеченные прекрасными идеями, обсуждали возможности новых реформ на пользу государства. Одна из идей Строганова была изложена в записке императору от 9 мая 1801 года. В ней предлагалось учредить "Негласный комитет" сторонников этих реформ, в котором обсуждались бы возможности государственных преобразований. Делать этот комитет негласным, с секретными заседаниями надлежало для того, чтобы не возбуждать у деятелей прошлых лет - противников нового - преждевременных кривотолков и нежелательного сопротивления.
      Приводим выдержку из довольно пространной записки Строганова императору, написанную по-французски: "В последнем разговоре, который я имел с Вашим Величеством, я старался уяснить себе некоторые из высказанных Вами мыслей по поводу важного вопроса о государственных преобразованиях; а так как раньше, прежде чем приступить к постройке этого сооружения, необходимо привести в порядок накопившиеся соображения и собрать в одно целое, я полагал, если только я верно понял Ваши намерения, что не будет излишним представить Вашему Величеству общий вывод переданных мне Ваших желаний относительно этого великого дела... Итак, если я верно понял мысль Вашего Величества, можно установить следующее: реформа должна быть созданием государя и тех, которых он выберет своими сотрудниками, и никому постороннему не должно быть известно, что Ваше Величество взяли на себя почин такого дела. За сим мы установили, что реформа должна коснуться всех отраслей администрации и что возможное создание конституции могло бы быть следствием этой предварительной работы... Ваше Величество, надо полагать, желаете свободу, при неприкосновенности имущества, ввести управление справедливое, на почве нужд родной страны, и этим подготовить умы, принять даруемое, без опасений и с радостью, как закон, оберегающих всех и каждого от произвола на общее благо".
      В это же время был представлен и общий вывод основных положений об организации комитета для взаимной работы по преобразовательной реформе: "Для полноты труда, первоначальное назначение которого переработать порочное управление, затем заменить его законами, долженствующими остановить действие существующего произвола, дать ряд мудрых мер, с теми изменениями, которые потребуют обстоятельства, все это имеет первенствующее значение и может быть разрешено с успехом особым комитетом, специально созданным для этой цели.
      Предстоит двойная задача: с одной стороны, щадить умы от нежелательного предубеждения против реформ, с другой - понять настолько настроение общества, чтобы не возбуждать неудовольствия напрасно. Это требует заседаний секретных... Сложность предстоящих занятий и необходимости войти во все подробности мелочей потребует усидчивого и последовательного труда со стороны Вашего Величества... Обратив внимание на опасность увлечения теорией, идущей часто в разрез с практикой, надо отдать предпочтение опытности, которая скорее разберется в злоупотреблениях. А поэтому следует пригласить людей сведущих и хорошо знающих различные отрасли управления... думаю, надо держаться следующих начал: Необходимо создать комитет. В основе своей организации и по способу работы он должен быть негласным. Для единодушной связи при занятиях необходимо руководство Вашего Величества"18.
      Понимая недостатки прошлого правления, Александр I одобрил создание "негласного комитета", этого неофициального совещательного органа. В него входили приближенные к царю, так называемые молодые друзья, помогающие ему в реформаторской деятельности: П. А. Строганов - 29 лет, А. Е. Чарторыйский - 31 год, В. П. Кочубей - 33 года, Н. Н. Новосильцев - 39 лет. Н. К. Щильдер рассказывал: "После кофе... император удалялся, но пока остальные гости разъезжались, четыре избранника вводились через особый вход в небольшую туалетную комнату, смежную с покоями их величеств. Туда приходил государь и там в его присутствии и при его участии происходили оживленные и продолжительные прения по вопросам о реформе безобразного здания"19.
      Члены комитета отстаивали новые общественные идеи, которые имели место во Франции и изменяли европейскую жизнь. Наиболее активным среди них был "самый пылкий" - Строганов. Памятуя о провозглашенной в дни Великой Французской революции "Декларации прав человека и гражданина", он ратовал за законное признание прав человека в России, заботился об улучшении жизни крестьян, доказывал необходимость отмены крепостного права, занимался вопросами народного просвещения, резко отзывался о дворянстве, замечая, что "это сословие самое невежественное, самое ничтожное и в отношении к своему духу - наиболее тупое"20. Ему же принадлежит мысль о замене устаревших петровских Коллегий Комитетом министров. Противники этих преобразований - старшее поколение - называли реформаторов вольтерьянцами и якобинцами.
      "Негласный комитет" просуществовал с 1801 по 1803 г., и с его "подачи" в правление Александра I было осуществлено немало полезных преобразований. И когда в 1802 г. произошла реформа административного управления России, был издан манифест об учреждении министерств. Министром внутренних дел стал В. П. Кочубей, а обязанности товарища этого министра были возложены на П. А. Строганова. При этом назначении он получил чин тайного советника и звание сенатора.
      Министром юстиции назначили Г. Р. Державина. Ему в ту пору было около 60 лет. Заседая в Сенате, в горячих спорах, отстаивая некоторые старые взгляды, он расходился с графом А. С. Строгановым, а что касается "дружной четверки" при Александре, так он их просто ненавидел и в своих заметках увековечил: "Тогда все окружающие государя были набиты конституционным французским и польским духом, как-то: князь Чарторыйский, Новосильцев, граф Кочубей, Строганов"21. Державин величал их "коварными и корыстными" или "якобинской шайкой". Он даже осмеял всех в басне "Жмурки"22. Павел Строганов был огорчен такой суровой оценкой поэта, который когда-то сочинил добрые стихи по поводу его бракосочетания. Он осуждал его сенаторскую деятельность, замечая: "После мнения Державина, представленного письменно в Сенат им самим, нельзя ничего ожидать от его ложных идей"23. Конечно, при новых порядках нашлось много людей, осуждающих поведение Гаврилы Романовича, и, по совету государя, ему пришлось оставить пост министра, на котором он пребывал не более одного года.
      Не всем предлагаемым реформам суждено было осуществиться. Незыблемой оставалась царская монархия и крепостное право с его обычными порядками. Даже такой либеральный политический деятель, как М. М. Сперанский, имевший близкие отношения с императором, предлагавший большую программу реформ и составивший разумный "План государственного преобразования", и тот не смог осуществить своих замыслов. Будучи несправедливо оклеветанным перед царем, он был уволен с должности и выслан из Петербурга - в Нижний Новгород. Если Александр I в начале своего правления уделял достаточно много внимания делам внутренней политики государства, то к 1803 г. он ко всему этому стал относиться прохладнее, реформаторский пыл царя поостыл. Он мог поддержать в помыслах своих сторонников, но когда дело доходило до осуществления предлагаемого, то он мог, в силу свойственной ему осторожности, нерешительности, дать задуманному, что называется, задний ход. В этом - причина незаконности некоторых реформ, которые он намечал в начале царствования. Теперь в дискуссиях с императором надлежало быть весьма осторожным и осмотрительным. Строганов замечал: "Вступив в спор с императором, следовало опасаться, чтобы не заупрямился, и благоразумнее было отложить возражение до следующего случая"24. Любопытно свидетельство современников - до конца жизни Александр I не мог о каком-нибудь сложном предмете вести разговор по-русски.
      Теперь императора больше заботила внешняя политика и, главным образом, события во Франции, где пришедший к власти корсиканец провозгласил себя в 1804 г. императором Наполеоном Первым, деятельность которого сопровождается захватническими тенденциями. К этому времени Наполеон основными противниками, согласно своим стратегическим планам, считал Англию, Австрию и Россию. Обстановка накалялась, и начались военные действия этих стран против Наполеона. Руководил этой компанией со своими советниками, главным образом, 28-летний Александр I, еще не имевший достаточного опыта в этом деле, как искушенный и талантливый 35-летний стратег Наполеон.
      Граф Павел Строганов, осознавая, в какой опасности находится отечество, свои заботы о переустройстве правления России несколько отодвигает, и все его помыслы теперь направлены к военной карьере. Он просит царя освободить его от должности товарища Министра внутренних дел. Александр дал согласие при условии, что в походах он будет находиться в штабе при его особе. С этого времени он участвует в сложных и незначительных боях под пушечными ударами противника, восхищаясь при этом мужеством отважных русских солдат.
      2 декабря 1805 г. П. А. Строганов командует отрядом в кровопролитном генеральном сражении в Моравии в районе г. Аустерлиц, кончившимся разгромом русских и австрийских войск, попавших в ловушку (английские войска в военных действиях не участвовали). Часть русских соединений была оттеснена на замерзшие пруды, под ударами ядер противника лед провалился, и много русских солдат погибло. Строганов в этих первых в жизни боях несмотря на то, что не имел специального военного образования, показал себя с самой лучшей стороны, обнаружив незаурядный талант командира. В. А. Жуковский заметил: "Наш смелый Строганов Хвала! // Он жаждет чистой славы: // Она из мира извлекла // Его на путь кровавый!"25.
      А Наполеон торжествовал победу. Объезжая свои войска после сражения, он воскликнул: "Этот вечер самый прекрасный в моей жизни!"26. По сей день в Париже, в соборе Дома инвалидов, где похоронен Наполеон, находится алтарь с прозрачными желтыми стеклами, который в память этой победы называется "Солнце Аустерлица".
      Вскоре после аустерлицкого сражения Александр I отзывает несправившегося со своей миссией полномочного посла в Великобритании графа С. Р. Воронцова и на его место направляет в Лондон П. А. Строганова с поручением объяснить английскому правительству положение Европы после Аустерлицкого боя. Новый русский посланник, не имеющий опыта дипломата, с успехом уладил много спорных вопросов. Один из них - дело барона П. Я. Убри, немца по происхождению. В свое время Екатерина II, а затем и Александр I подписали русско-английский союзный оборонительный трактат. К этому трактату присоединилась и Австрия. Наполеон, окрыленный победами, в своей дипломатической тактике пытался поссорить союзников и заключить соглашение с Англией и Австрией без России, пригласив их представителей на переговоры в Париж. Союзники отказались вести эти переговоры без России. В Париж со стороны Англии поехал лорд Ярмут, а со стороны России князь Чарторыйский, управлявший тогда Министерством иностранных дел, рекомендовал Строганову послать "со светлой головой и благородным чувством" барона Убри.
      Этот посланник, напуганный, как и многие, успехами Наполеона, особенно после Аустерлица, вопреки данным императором инструкциям, в нарушение министерских предписаний, тайком от английского уполномоченного лорда Ярмута, 8 июля 1806 г. подписал мирный трактат России с Францией.
      Через некоторое время, осмыслив ужасный промах содеянного, в письме к Строганову он сознавался в нарушении высочайших указов, надеясь, что ввиду особых обстоятельств ему будет прощен этот проступок: "Нахожу [необходимым] оправдать свое поведение, противное полученным мною инструкциям, и сегодня же еду в Петербург, куда везу свой трактат и свою голову на плаху, если я поступил дурно"27.
      По этому поводу Строганов послал сообщение Александру I, указав, какие меры он предпринял для обезвреживания последствий поступка Убри. Таким образом, в результате умелых действий Строганова трактат, подписанный Убри, был аннулирован, и тесный союз России и Англии в борьбе против Наполеона устоял. Миссия Строганова в Лондоне увенчалась полным успехом.
      Военные действия России, Англии, Австрии и присоединившейся к ним Пруссии против французской армии нарастали. Строганов, вынужденный время от времени находиться при персоне Александра I, был ущемлен в свободе действий при тех ситуациях, в которые он попадал во время военных сражений. Кроме того, ему претили интриги и каверзы среди жаждущих быть в свите императора, поэтому он подал прошение Александру и, получив разрешение, поступил волонтером, то есть добровольцем, в действующий авангардный отряд опытного воина, служившего ранее под командованием А. В. Суворова, атамана Донского казачьего войска М. И. Платова. Таким образом, в этом отряде впервые появился высокопоставленный вельможа в чине тайного советника и сенатора. Платов был польщен таким пополнением и доверил Строганову командовать одним из казачьих полков. Это доверие было полностью оправдано.
      По разработанному плану воины строгановского полка 24 мая 1807 г. неожиданно напали на обоз одного из виднейших наполеоновских маршалов Луи Даву. Французы отчаянно защищались, но были смяты, оставив на поле боя свыше 300 убитых и раненых. Много французов было взято в плен. Казаки захватили канцелярию Даву, его экипаж и несколько личных вещей: мундир маршала, шляпу, футляр маршальского жезла. Все эти вещи долго хранились в семье Строгановых, кроме футляра, который был передан в новоотстроенный Казанский собор при его освещении.
      Генерал Л. Л. Беннигсен писал в донесении: "Граф П. А. Строганов оказал вчера отличный подвиг с атаманским казачьим полком, который генерал-лейтенант Платов отдал под его начальство; перейдя вплавь реку Алле, он мгновенно атаковал неприятеля, разбил его, положил на месте по крайней мере до 1000 человек и взял в плен 4 штаб-офицера, 21 офицера и 360 рядовых"28. Он же сообщил отцу Павла в Петербург: "Мне весьма приятно уведомить Ваше сиятельство, что сын ваш, хотя и не служа в военной службе, отличился необыкновенным образом, сделав знаменитейший подвиг... Позвольте мне Ваше сиятельство поздравить вас с толико достославным сыном вашего подвигом"29.
      Как правило, Строганову в военных действиях приходилось участвовать в авангарде. Так было и при сражении под Гейльсбергом. За военные успехи он был награжден орденом Георгия 3-й степени и получил звание генерал-майора.
      26 июня 1807 г. между воюющими сторонами был заключен мир в местечке Тильзит. Этот мир был выгоден и для России и для Франции. Наполеон надеялся использовать эту передышку для подготовки нового наступления на Россию, а Александру было необходимо перевооружить армию и найти новых надежных союзников во внешней политике; кроме того, Тильзитский договор позволил укрепить российские позиции на Берегах Балтийского моря.
      Но недолгой была передышка, в 1808 г. Россия вступила в войну со Швецией. Строганов назначается командиром лейб-гренадерского полка в корпусе П. И. Багратиона. Его полк получает сложнейшее задание - перейти по льду на Аландские острова, через которые возможен путь к Стокгольму. Багратион писал Строганову: "Я согласен, что переход этот довольно труден; но я уверен, что Ваше сиятельство не пропустит случая, который принесет вам большую честь и увенчает начатую экспедицию несомненным успехом"30. Строганов оправдал доверие. В это время шведы запросили мира, и пришлось с неменьшими трудностями пройти обратный путь, покинув эти острова. Эта война завершилась присоединением провинций, населенных финнами. На этой территории было создано в составе России Великое княжество Финляндское с автономным управлением.
      Едва были улажены отношения со Швецией, как начался новый конфликт - с Турцией. Багратион был назначен командующим Молдавской армией. Следуя за ним на театр военных действий, Строганов снова оказался в отряде под командованием Платова и вместе с ним занял Кюстенджи. В одной из операций против Великого визиря, пытавшегося освободить Силистрию, отряд Строганова обратил в бегство большое соединение турок, преследуя их на протяжении 15 верст. Пытавшийся освободить Силистрию визирь в июне-июле 1810 г. был вновь разбит. За эти операции Строганов получил значительное количество наград: золотую шпагу с надписью "За храбрость", орден Святой Анны с алмазными знаками к ней и орден Владимира 2-й степени.
      После удачной компании против турок князь Багратион был отозван из Молдавской армии, и на его место назначили графа Каменского, человека сложного характера, неуживчивого, завистливого. Строганов, исполнительный, откровенный в своих мнениях, не привыкший льстить и подлаживаться даже к вышестоящему начальству, не найдя с Каменским понимания, отказался находиться под его началом.
      Багратион, наверное, знал об этой размолвке и писал 2 сентября 1811 г. Строганову из Житомира "для передачи собственноручно": "Я бы желал, чтобы вас назначили ко мне в армию. Я был всегда преисполнен моею благодарностью за службу вашу. Если вам угодно служить со мною, есть вакантныя здесь 3 дивизии, то есть и то командуют, но настоящего нет. Попросите министра, я уверен, что он не откажет; тем паче, что всякому желает он доброго"31.
      Строганов, видимо, отказался от этого предложения и уехал в Петербург. Его приезд в столицу совпал со значительным событием - закончилось строительство Казанского собора, предназначенного для перенесения в него древней иконы Казанской богоматери, считавшейся покровительницей дома Романовых и русского воинства. Архитектором собора был Андрей Воронихин. Строительству предшествовал строгий конкурс, на котором было представлено несколько проектов таких выдающихся зодчих, как Ч. Камерон, Дж. Кваренги, Н. Львов, Ж. Т. де Томон, художник П. Гонзаго. Павлу I вариант Камерона показался более совершенным, и он был склонен его утвердить, но 14 ноября 1800 г. по настоянию председателя комиссии по строительству собора, президента Академии художеств графа А. С. Строганова государь изменил свое мнение и утвердил другой проект, разработанный еще мало известным архитектором, бывшим крепостным графа Андреем Воронихиным.
      Прошло со дня закладки собора десять напряженных лет. Все это время, неустанно, вникая во все мелочи, следил за строительством А. С. Строганов. И вот на Невском проспекте воздвигнуто величественное здание с обильной колоннадой, облицованное желтым пористым известняком. Павел Строганов искреннее радовался успеху Воронихина. За многие годы общения с ним он видел, как долго и с каким упорством тот постигал искусство архитектуры. И вот теперь, по его проекту воздвигнут лучший собор в Петербурге!
      Торжественное освящение собора состоялось 15 сентября 1811 года. По окончании этой церемонии граф А. С. Строганов, приятно возбужденный и разгоряченный, в сопровождении приятелей направился пешком в свой дворец на Невском, благо это было почти рядом. Во дворце по случаю открытия собора был дан великолепный бал, на который собралась вся знать города.
      Путь графа от собора до дворца в скверную, ветреную, промозглую погоду оказался роковым, граф занемог - простудился и через несколько дней скоропостижно скончался. Ему было 78 лет. Отпевали графа под сводами нового собора. При скорбном обряде присутствовал Александр I с императрицей.
      После смерти графа в строгановском дворце хранилось обрамленное в серебряную рамку на подставке с двумя женскими фигурками, одна с крестом, другая с чашей в руках, письмо к сыну: "Павел, сын мой, я тебе повторял сто раз - и днем и ночью, во всякое время и всюду, нужна вера в единого и истинного Бога. Он на небесах, он везде, без Него все ничто и все исполнено Им. Он велик. Он добр, я верю в Него. Сверх того, будь добрым русским, подчиняйся требованиям страны, где родились все твои. Будешь ли ты начальником или подчиненным, будешь ли ты при Дворе или не будешь, имей в глубине своего сердца следующия, многократно тебе мною говоренные слова: будь добр, будь прям, будь уверен, сын мой, что когда желаешь того, что достижимо, достигнешь всего, чего пожелаешь. Мое самое большое желание, сын мой, чтобы цель твоей жизни заключалась в любви к правде, ко всему возвышенному, ко всему прекрасному"32. Сын всегда помнил строки этого письма и старался следовать наказу отца.
      Павлу Строганову досталось огромное наследство: много земель, лесов, заводов, соленых варниц, крепостных людей и прочего, не говоря о художественных ценностях. Но наряду с этим богатым наследством достались и немалые долги, и это у богача, о котором Екатерина II говорила: "Вот человек, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может".
      После ухода второй жены Александр Сергеевич вел широкую светскую жизнь, не жалея денег: покупал картины, скульптуры, другие произведения искусства, пополняя свою и без того богатую коллекцию. Долгов оказалось около 3 млн рублей. У сына покойного графа таких денег не было, пришлось искать взаимодавцев, но это оказалось непросто. Выручил Государственный Заемный банк, ссудив нужную сумму.
      Казанский собор был освещен 15 сентября 1811 г., а 19 октября состоялось не менее значительное событие- открылся Царскосельский лицей. Это событие имеет отношение к нашему повествованию, поскольку служить в этом мужском учебном заведении, предназначенном для детей дворянской знати и государственных чиновников, был приглашен опытный преподаватель французской словесности, как это ни парадоксально, брат одного из главных руководителей Великой Французской революции Жан Поля Марата, Давид Мара. Мара - такова настоящая фамилия этой многочисленной семьи выходцев из Швейцарии, состоящей из отца, матери, четырех сыновей и двух дочерей. Давид Мара, родившийся на 13 лет позже Жан Поля, по своему образованию принадлежал к числу передовых людей того времени; он встречался с Вольтером, участвовал в восстании женевских демократов. После поражения этого движения 28-летний Давид бежал в Россию, где был принят гувернером в семью русского барина В. П. Салтыкова. Когда же разгорелись события Французской революции, было довольно рискованно признавать себя братом грозы монархического строя Жан Поля Марата. Давид сменил фамилию. Это произошло, видимо, в 1793 г., когда в Париже был убит его брат. А. С. Пушкин в небольшой заметке вспомнил: "Будри, профессор французской словесности Царскосельского лицея, был родной брат Марата. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он родом из Будри. Он очень уважал память своего брата"33.
      Подобная смена фамилии произошла и с Павлом Строгановым, когда он, в свое время, стал Полем Очером.
      К сожалению, пока не обнаружено документальных данных, но, размышляя логически, можно вполне предположить, что Павел Строганов мог встречаться с Будри, братом того, с кем общался во время бурных событий в Париже, тем более, что Давид переписывался с братом вплоть до смерти последнего.
      К тому времени, когда Будри поступил на службу в Царскосельский лицей, проработав до этого в Институте благородных девиц ордена св. Екатерины и в Петербургской губернской гимназии, он стал уже располневшим господином с солидной лысиной, покрытой париком. Примерный его облик можно представить по карикатуре лицеиста Алексея Илличевского. Его приятель Александр Пушкин весьма одобрительно отзывался о своем преподавателе французского языка и, надо думать, в беседах с ним не ограничивался только учебной программой.
      В рапорте о лицейских воспитанниках в 1813 г. Будри замечает о Пушкине: "Он понятлив и даже умен. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений, сколь и прекрасной памяти, ему место среди первых в классе по французскому языку"34.
      Но вернемся к графу Павлу Строганову, который на время оставил военное поприще. Едва он упорядочил дела в своих владениях, как Россию облетело новое тревожное известие: в ночь с 23 на 24 июня 1812 г., без объявления войны, французские войска осуществили дерзкую переправу через реку Неман. У границы России сосредоточилось более половины наполеоновской армии - 640 тыс. человек. Началась Отечественная война.
      Граф Строганов, покинув поместье, немедленно выехал к западной границе в соединение под командованием генерал-лейтенанта А. А. Тучкова, где принял сводную дивизию. Под натиском войск Наполеона дивизии пришлось отступить к Смоленску. 4-6 августа французы начали штурмовать город, но русское командование, сосредоточив большое количество войск, отбило этот штурм, однако под натиском превосходящих сил противника русские войска были вынуждены оставить Смоленск. В боях за этот город наиболее сильный натиск врага пришелся на дивизию Строганова, располагавшуюся на старой Смоленской дороге у дер. Утица. Под началом Строганова солдаты этой дивизии сражались особенно самоотверженно.
      26 августа состоялось новое крупнейшее сражение неподалеку от Можайска, при селении Бородино. В распоряжении М. И. Кутузова было 120 тыс. войск, у Наполеона - 135 тысяч. Ожесточенная битва, которую впоследствии Наполеон назовет "битвой гигантов", началась в 5 часов утра. О подробностях этого беспримерного сражения написано много, мы же отметим здесь самое активное, смелое участие в нем всех подразделений, которыми командовал Строганов. Это кровопролитное сражение, продолжавшееся 15 часов, закончилось огромными потерями наполеоновской армии - в 60 тыс. человек и отступлением на исходные рубежи. Русские войска, отстояв свои позиции, потеряли 40 тыс. убитыми. Наполеону был нанесен настолько сильный удар, что он уже не смог от него оправиться, - это был переломный момент в ходе всей войны. За успешные действия в боях при Бородино граф Строганов был произведен в генерал-лейтенанты.
      После изгнания французов из Москвы Кутузовым был разработан новый план преследования наполеоновской армии. На время некоторого затишья на Калужской дороге в дер. Тарутино был создан лагерь для отдыха войск. В это время Строганов командовал 1-ой гренадерской дивизией, входящей в состав 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Тучкова. После гибели генерала командовать корпусом назначили Строганова.
      Недолгой была передышка в Тарутино. 6 октября здесь завязался ожесточенный бой, через шесть дней состоялось еще более ожесточенное 18-часовое сражение под Малоярославцем, 4 и 5 ноября в тяжелых боях под Красным селом также участвовал корпус Строганова. За длительное время без отдыха, в походах, в труднейших сражениях, особенно после боев под Красным, здоровье 40-летнего Строганова расстроилось, тревожили легкие, пришлось сделать передышку и уехать в Петербург лечиться.
      Приезд Строганова домой был радостью для близких. Он оказался в окружении семейного уюта и заботы. Супруга Павла Александровича Софья Владимировна была женщиной необыкновенного ума, разностороннего образования, причем никогда не кичилась своим высоким происхождением и положением. В своем доме она была рада принять и простых людей - литераторов, ученых, людей искусства. Она усердно занималась литературой, языками, даже перевела часть "Божественной комедии" Данте Алигьери "Ад". Преданная семье и домашним устоям, она, кроме сына Александра, родила еще четырех дочерей, вышедших замуж за состоятельных людей своего круга: Аглаида - за князя Голицина, Елизавета - за князя Салтыкова, Ольга - за графа Ферзена, а Наталья - за своего родственника барона С. Г. Строганова.
      В эту вынужденную от боев паузу Павлу Александровичу необходимо было упорядочить дела своей семьи, а их накопилось предостаточно. В составленном им майоратном акте значилось в Пермском, Оханском, Соликамском, Кунгурском и Екатеринбургском уездах Пермской губ. 45 875 душ мужского пола!35. Не говоря о Петербурге и других уездах.
      Но граф Строганов не мог заниматься своими имениями в то время, когда изгнанный с территории России Наполеон еще оставался на землях Польши и Пруссии. И он снова едет в Действующую армию, но теперь не один, а вместе с 18-летним сыном Александром. Он появляется с ним на тех участках фронта, где против Франции, кроме России, выступают Пруссия, Швеция и Австрия. Действуя в авангарде польской армии с 23 сентября по 6 октября 1813 г., П. А. Строганов успешно командовал егерской бригадой генерал-майора Глебова. С 6 октября отряды Строганова двигались к Лейпцигу. 16-18 октября под Лейпцигом произошло грандиозное сражение, названное позже "Битвой народов". Наскоро собранная французская армия потерпела сокрушительное поражение. Мужественно сражался, находясь в войсках под командованием Беннигсена, и молодой Александр Строганов, чудом оставшийся в живых,- под ним была убита лошадь. За участие в этом бою он был награжден орденом св. Александра Невского.
      В дальнейших преследованиях французской армии, командуя дивизией в войсках наследного принца шведского в компании 1813г., Строганов очищает от французов Гановер, крепость Штаде и ниже Гамбурга - устья рек Эльбы и Везера. Затем он участвует в военных действиях уже на территории Франции под Шампобером, Монмарелем и Вошаном.
      23 февраля под Крайоном началось сражение, которым руководил сам Наполеон. В этой операции французов насчитывалось до 30 тыс., а в отрядах генерал-лейтенантов Строганова и Воронцова - не более 16 тыс. человек. В этом кровопролитном сражении французы потеряли 8 тыс. убитыми и ранеными, а россияне - 1 529 убитыми и 3 256 ранеными. Во время этого свирепого боя находящемуся в отряде князя И. В. Васильчикова Александру Строганову ядром противника снесло голову. Сын был убит почти на глазах отца. В рапорте генерала барона Сакена М. Б. Барклаю-де-Толли от 27 февраля 1814 г. о количестве жертв сказано: "Юноша храбрый и милый граф Строганов тут же жизнь свою положил, и многие другие офицеры". В скорбном стихотворении писатель С. Н. Глинка замечал: "Во дни сии, средь грозных боев, // Пал юный Строганов! ... он пал, // в глазах отца, в рядах героев: // Расцвел, блеснул, погас, увял..."36.
      Несмотря на тягчайшее потрясение и горе, как бы ища своей смерти и движимый желанием отомстить за сына, Строганов нашел в себе силы вновь сразиться с неприятелем в Лаонском бою. Это сражение почти на подступах к Парижу. Оказавшись на территории Франции, он мечтал вступить в Париж вместе с сыном, с русскими войсками. Ему хотелось привести сына на то место, где он родился, показать улицы, где проходили его юные годы. Но смерть перечеркнула эти мечтания. Теперь он с прахом сына через Германию возвращался в Петербург. 19-летнего Александра Строганова с почестями похоронили в Александро-Невской Лавре.
      На этом же кладбище Строганову пришлось возложить цветы еще на одну, почти свежую могилу. За два дня до гибели его сына под Красном, в Петербурге скончался от апоплексического удара его верный спутник молодых лет, близкий ему человек - архитектор Андрей Воронихин.
      Потеря сына, болезнь легких, да ко всему этому неблагоприятный петербургский климат вконец подорвали здоровье Павла Александровича. Он переживал, что не может больше участвовать в походах. И все же, как мог, он старался быть причастным к армейским делам. В 1814 г. он стал активным членом Комитета по вспомоществованию неимущим увечным воинам. И он был очень рад, когда узнал, что в марте 1814 г. русские войска и их союзники вошли в Париж. Порадовало его и известие, что Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу.
      После покорения Парижа к многочисленным наградам графа Строганова прибавилась еще одна - орден св. Георгия 2-ой степени. Всякое событие во Франции Строганов воспринимал всем сердцем. С огорчением он узнал о побеге Наполеона с Эльбы, следил за "стодневным" его правлением и вновь радовался победе англо-голландских и прусских войск в Бельгии при Ватерлоо, где Наполеон был вконец разбит.
      20 ноября 1815 г. в Москве скончалась мать Павла Александровича, оставив сына ее и Ивана Корсакова Василия, который был сводным братом П. А. Строганова и носил фамилию Ладомирский.
      Между тем болезнь графа прогрессировала, врачи окончательно определили - чахотка. Решено было отправить больного на лечение в теплые края в Португалию, в Лиссабон. В мае 1817 г. он в сопровождении жены и племянника барона А. Г. Строганова отплывает на корабле из Кронштадта. Достигнув Копенгагена, Строганов понял, что ему становится хуже. Предчувствуя недоброе, Павел Александрович, любя жену и не желая ее огорчать своей болезнью, притворяясь, что не так уж сильно болен, настоял на том, чтобы она сошла на берег. Через некоторое время после того, как судно покинуло Копенгаген, больному стало хуже, и он скончался на руках племянника. Сухопутный воин расстался с жизнью в море.
      Графа Павла Александровича Строганова похоронили 5 июля 1817 г. в Александро-Невской лавре рядом с сыном. На похоронах присутствовали Александр I, императрица, великие князья и высокопоставленные лица. Архимандрит Филарет произнес пространное надгробное слово.
      Среди множества тесно соседствующих захоронений в настоящее время можно найти два гранитных надгробия семейства Строгановых. На одном можно с трудом разобрать, что там похоронены Сергей Григорьевич и Александр Сергеевич Строгановы. Несколько лучше разбираются буквы на другом надгробье: "С упокоением Того Который есть Воскресении живот. Преданы Здесь Земле граф Павел Александрович Строганов Его императорского Величества Генерал Адъютант Генерал Лейтенант командовавший Лейб, гвардии 2-ю пехотной Дивизии в прежней его гражданской службе. Тайный советник, Сенатор Министр внутренних дел. Товарищ и главного управления Училищ: член многих российских и разных иностранных Орденов. Кавалер. Родившийся во Франции 1774 годе июня в 7 день37. Скончавшийся близ Копенгагена в 1817 года июня в 10-й день" и "Единственный сын его граф Александр Павлович Строганов - христолюбивый воин положивший жизнь за свое отечество во Франции под Крайоном 23 февраля 1814 года в кровопролитнейшей битве между 15-ю тысячами российских войск Войск, которыми предводительствовал Его родитель и слишком 50-ти тысячною неприятельскою армией под личным начальством Наполеона Бонапарт" (грамматика надписи сохранена).
      Граф Строганов прожил всего 44 года, но его короткая жизнь вместила множество событий. С детства постоянные переезды, путешествия, военные сражения, кратковременный отдых на биваках, почти всегда - напряженные тревожные дни, но и в этой суетной жизни Павел Строганов, склонный к свободолюбию, патриот своего Отечества, сделал достаточно, чтобы оставить заметный след в истории России.
      Примечания
      1. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ вел. князь. Граф Петр Александрович Строганов. В 3-х тт. СПб. 1903. Т. 1, с. 59.
      2. Там же.
      3. Там же, с. 283.
      4. Там же, с. 60.
      5. Там же, с. 62.
      6. Там же, с. 61.
      7. PINGANT L. Les francais en Russie et les russes en France. 1886.
      8. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 231-233.
      9. ДАЛИН В. М. Люди и идеи. М. 1970, с. 14.
      10. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 75.
      11. Там же, с. 78.
      12. Там же, с. 301.
      13. Там же, с. 303.
      14. Там же, с. 88.
      15. Полное Собрание Законов. Т. XXXVI, N 19, 779.
      16. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 99.
      17. Там же, с. 92, 94.
      18. Там же, с. 95-96.
      19. Там же, с. 97.
      2. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      21. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 118.
      22. ДЕРЖАВИН Г. Р. Сочинения. Т. 3. СПб. с. 554.
      23. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 119.
      24. Там же, с. 105.
      25. Стихотворение В. А. Жуковского "Певец во стане воинов", написанное им в 1812 году.
      26. SOREL A. L'Europe et la Revolution France. Vol. VI, p. 519.
      27. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 3, с. XVI.
      28. Там же. Т. 1, с. 178.
      29. Там же, с. 179.
      30. Там же, с. 181.
      31. Там же. Т. 3, с. 258.
      32. Там же. Т. 1, с. 34.
      33. ПУШКИН А. С. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1949, с. 166.
      34. Летопись жизни и творчества Пушкина. Л. 1991, с. 68.
      35. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      36. Русский вестник, 1817, ч. 2, NN 13, 14.
      37. Дата 1774 г. считается ошибочной. Сам П. А. Строганов признавал 1772 год. См. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 37.
    • Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. В. Последний царь и внешняя политика // Вопросы истории. - 2001. - № 6. - С. 3 - 24.
      В литературе о Николае II значительно больше внимания уделяется его роли во внутренней жизни страны, чем во внешней политике. Между тем, как раз в области иностранных и близко связанных с ними военных дел власть последнего царя оставалась неограниченной до самого свержения. На протяжении более чем двух десятилетий во всех принципиально важных вопросах, и особенно в критические моменты, ему принадлежало последнее решающее слово.
      Оценивая личное влияние монарха, не приходится, конечно, забывать об объективной обстановке, определявшей общее направление политики России. Обострялось соперничество великих держав, в котором наряду с традиционными силовыми факторами все большую роль играли экономическое и особенно финансовое могущество, колониальные владения, политическое развитие и уровень культуры. Контуры будущего столкновения уже вырисовывались в виде противостояния Тройственного и русско-французского союзов в Европе и обострения отношений России с Японией и другими державами на Дальнем Востоке.
      Особенность положения России заключалась в том, что одновременно возросло значение проблемы модернизации страны. Вставал вопрос, сохранится ли она как великая держава, сделав экономический, политический и культурный рывок, или будет относительно слабеть и утрачивать свои позиции. А это в свою очередь зависело от того, удастся ли на длительный срок сохранить внешний покой, избежать международных столкновений.
      Выбор правильного курса затрудняла отсталость государственного устройства страны, где не было ни коллегиального правительства, ни законодательных палат, и все решения в конечном счете принимал царь, не имевший какого-либо собственного аппарата. Многое, таким образом, зависело от способностей и личных качеств самодержца.
      О роли последнего царя во внешней политике высказаны противоположные мнения. А. М. Зайончковский замечал, что в то время, как при Николае I, Александре II и Александре III было по одному министру иностранных дел и проводился стабильный международный курс, в последнее царствование сменилось восемь глав МИД и политика менялась с каждым новым министром. Он лишь повторяет в этом случае небеспристрастное мнение С. Ю. Витте о Николае как "флюгере", причем не учитывает изменившегося характера международных отношений, обусловливавшего частые повороты во внешнеполитическом курсе. У С. С. Ольденбурга, напротив, Николай II предстает самостоятельным и целеустремленным политиком, который, обходя препятствия, порой отклоняясь в сторону, "в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели"1. Позволительно усомниться в том, что политика последнего царя была действительно столь целеустремленной, если, конечно, не понимать под этим ее неизменно имперский и консервативный дух.
      Известно, что Николай II не обладал твердостью характера Александра III и поначалу легко поддавался влиянию окружающих, нередко даже меняя под их воздействием свои решения. Но к этому нужно сделать некоторые оговорки. Во-первых, воспитание и пример отца заложили в его сознании тот взгляд на миссию России в мире и свою роль в ее осуществлении, от которого он не отступал. Во-вторых, свою уступчивость Николай сознавал как слабость и со временем разработал ряд приемов, позволявших ему, не вступая в полемику, в которой он был не мастер, проводить собственную точку зрения. Убеждение в своей правоте давала ему вера в то, что Бог не оставит своего помазанника в минуту трудных решений.
      Более важным недостатком представляется его неспособность обобщать информацию и предложения, поступавшие от разных ведомств, вырабатывать на этой основе курс политики и следить за его неуклонным проведением.
      С самого начала царствования проявился и такой недостаток Николая, как воинственность и самонадеянность. Эта черта правителя была особенно некстати для страны, нуждавшейся в целях модернизации во внешнем спокойствии. Витте уже в 1896 г. приходилось убеждать царя, что каждый год, прожитый Россией в мире, "равносилен выигрышу хорошего и полезного сражения"2.
      Воссоздание взглядов и роли Николая II во внешней политике затрудняет характер имеющихся источников. "Дневник" царя малосодержателен. Воспоминаний он не писал, не писал и аналитических записок - последнее было делом подчиненных. Плодом личного творчества Николая II являлась его переписка, к счастью, сохранившаяся и в значительной мере опубликованная, и многочисленные пометы на дипломатических документах. Эти "резолюции" большей частью лаконичны, но взятые вместе они дают определенное представление о взглядах и настроениях царя. Иногда, впрочем, очень редко, он писал коротенькие записки министру иностранных дел, договариваясь о срочных делах.
      Николай II царствовал свыше 20 лет, и за это насыщенное событиями время его взгляды в области внешней политики, естественно, эволюционировали. Его реальная роль в решении иностранных дел на протяжении правления также менялась. Она была минимальной в первые годы, когда молодой монарх только осваивался с новыми функциями, значительно возросла на рубеже веков, накануне и во время войны с Японией. Затем последовал период некоторого ослабления личного влияния царя, связанный с неудачами на Дальнем Востоке, некоторой трансформацией государственного аппарата и воздействием П. А. Столыпина и А. П. Извольского, и новая активизация непосредственно накануне и в годы мировой войны.

      Николай Карлович Гирс

      Алексей Борисович Лобанов-Ростовский




      Русско-японская война. Царь перед солдатами

      Царь на броненосце "Александр Суворов"

      Царь и З. П. Рожественский
      Николай и Эдуард VII


      Николай и кайзер Вильгельм II

      Царь и Георг V

      1. В начале царствования
      Ранняя смерть Александра III застала его преемника недостаточно подготовленным к заведованию внешнеполитическими делами. Правда, новый император был неглуп, довольно образован, владел тремя главными европейскими языками, но практическим опытом управления он не обладал. Отец не привлекал его к решению международных вопросов. Наследник не был в курсе даже секретных документов русско-французского союза. Его знакомство с зарубежной жизнью ограничивалось поездкой в ранней молодости по странам Южной и Восточной Азии. По личным склонностям молодой монарх больше тяготел к армии и флоту, чем к дипломатическим делам. Тем не менее к руководству внешней политикой обязывало его не только положение, но и сознание тесной связи ее с международным престижем империи, высоко поднятым при Александре III. И Николай принялся за новое ему дело если не с энтузиазмом, то во всяком случае с прилежанием, избегая первое время каких-либо новаций и следуя рекомендациям министров и советам близких родственников.
      Первый же возникший перед ним вопрос - как заявить о себе - Николай решил по совету уже дряхлого министра иностранных дел Н. К. Гирса и энергичного Витте. Зарубежные правительства были оповещены: "Россия пребудет неизменно верна своим преданиям: она приложит старания к поддержанию дружественных отношений ко всем державам, и по-прежнему в уважении к праву и законному порядку будет видеть верный залог безопасности государства". Принципы и начала, которыми руководствовался Александр III, остаются в силе3. Это заявление вполне соответствовало желанию молодого царя следовать заветам "незабвенного отца". В чем же состояли эти заветы?
      Александр III порвал с "романтическими" иллюзиями своих предшественников и решительно выдвинул на первый план национальные интересы России, как он их понимал. Царь-"миротворец" предпочитал избегать военных конфликтов в Европе, могущих стимулировать "беспорядки" в его империи. Сказанное распространялось и на Балканы. Это не означает, что Александр III был принципиальным противником войны. Он лишь считал ее крайним средством, применимым в благоприятной ситуации для достижения действительно национальной цели. Такой целью царь считал овладение Константинополем и Черноморскими проливами4. На Азию, расширению влияния в которой Александр III придавал большое значение, его осторожность распространялась лишь отчасти: здесь желательно было не вступать в конфликты с другими великими державами, с собственно же азиатскими народами можно было особенно не церемониться. Наконец, при Александре III проявилась тенденция к изоляции России, проистекавшая как из антирусской политики западных держав, так и великодержавно-националистического курса Петербурга. Царь говорил сыну, что у их страны нет настоящих друзей. Но обстоятельства не позволили удержаться на этой позиции и в конечном счете привели Россию к союзу с Францией, остававшемуся до времени секретным.
      Вскоре после вступления Николая на престол Гирс скончался. Пост министра иностранных дел достался 70-летнему князю А. Б. Лобанову-Ростовскому - отпрыску одного из древнейших в России дворянских родов. Выбор, кстати, не соответствовавший первоначальному желанию молодого монарха, оказался удачным, если не считать возраста и здоровья (через полтора года после назначения князь умер). Лобанов был умным, опытным и осторожным дипломатом. Его программа развивала наследие Гирса в направлениях укрепления союза с Францией, поддержания статус-кво на Ближнем Востоке, поисков контакта с Австро-Венгрией ради спокойствия на Балканах, активизации политики на Дальнем Востоке. Он также следовал линии равноудаленности от Англии и Германии, используя их противоречия и стремясь не допустить присоединения Альбиона к Тройственному союзу. Министр сумел завоевать доверие и уважение царя, который поддерживал рекомендуемый им курс.
      На роль "великого визиря" при молодом монархе, включая область иностранных дел, претендовал также Витте. Излишняя напористость и неаристократические манеры последнего были несимпатичны Николаю II, но царь проявлял терпение, отчасти из уважения к выбору родителя, отчасти потому, что и сам не мог отказать министру финансов в уме и энергии.
      В первые же годы правления Николаю II пришлось вырабатывать внешнеполитический курс как на Дальнем Востоке, так и в балканско-ближневосточном регионе. Японо-китайская война и намерение Японии утвердиться в южной Маньчжурии и Корее поставили Россию перед выбором: или совместно с другими державами побудить Японию к умеренности, или не ссориться с победительницей, а постараться получить компенсации для себя. Николаю II показалось, что представляется счастливый случай получить в виде вознаграждения нужный России незамерзающий порт на Тихом океане (в данном случае он думал о Корее). Но созванное по этому поводу особое междуведомственное совещание под влиянием Витте склонилось к иному решению. Царь вызвал главных участников совещания к себе и после обсуждения согласился с мнением большинства5.
      Принятое решение, смысл которого состоял в отказе от немедленной компенсации ради будущих выгод, содержало в себе элемент риска. Но расчет на то, что Япония не решится пойти на столкновение с Россией, оказался верным. К тому же Лобанову удалось заручиться поддержкой Франции и Германии. Япония уступила, отказавшись от замысла утвердиться на континенте, но с того времени занялась энергичной подготовкой к войне с Россией.
      В Петербурге принимали меры к укреплению позиций на далекой окраине: ускоряли сооружение Великой Сибирской железной дороги, осуществили сближение с Китаем, постепенно наращивали вооруженные силы в регионе. Это соответствовало как заветам Александра III, так и собственным взглядам нового царя, стремившегося укрепить позиции России в Азии и прежде всего на Дальнем Востоке. Ольденбург называет его стремление "большой азиатской программой". Вряд ли, однако, молодой монарх был способен самостоятельно предложить серьезную программу. Ее вырабатывали более знающие и опытные люди, такие как Э. Э. Ухтомский, Д. И. Менделеев и, конечно, Витте. Уже в 1895 г. Витте возбудил вопрос о проведении части Сибирской магистрали через Маньчжурию, что позволяло значительно сократить ее протяженность и потребные расходы, а также сэкономить время. У этого проекта были серьезные противники, указывавшие на его рискованность. Но Николай II, лично возглавлявший Комитет Сибирской железной дороги, поддержал Витте и поручил ему и Лобанову согласовать условия предполагаемой железнодорожной концессии в Маньчжурии6.
      Поскольку переговоры на эту тему с Китаем по дипломатическим каналам продвигались слишком медленно, решено было использовать приезд в Россию на коронацию Николая II первого канцлера Китая Ли Хунчжана. По договоренности с Витте царь направил в Порт-Саид для встречи и сопровождения высокого гостя своего личного представителя, в роли которого выступал востоковед, журналист и финансист Э. Э. Ухтомский. В трудных переговорах Лобанова и Витте с Ли Хунчжаном заметную роль сыграло личное воздействие Николая II. На аудиенции он выразил канцлеру твердое желание, чтобы железнодорожная концессия в той или иной форме была предоставлена России7. Успеху дела способствовало заключение 22 мая 1896 г. секретного русско-китайского оборонительного союза, направленного против Японии. Царь оценил заслуги Лобанова и Витте в развитии русско-китайских отношений, наградив их крупными денежными суммами.
      В середине 90-х годов возник также ближневосточный кризис, вызванный обострившейся внутренней борьбой в Турции, массовым избиением там армян и вмешательством держав, преследовавших преимущественно своекорыстные цели. В ходе кризиса встал вопрос и о Черноморских проливах. Русский Главный штаб предложил перед лицом угрозы появления иностранных флотов в Дарданеллах подготовиться к занятию Верхнего Босфора. Хотя замысел в таком виде имел объективно оборонительный смысл, он был все же очень рискован, так как мог стимулировать несвоевременный для России раздел Османской империи. Николаю II казалось, однако, что в случае принятия его страной мер по ограждению своих интересов на проливах другие державы не посмеют вмешаться. Он признал скорейшее завершение приготовлений на Черном море необходимым и велел рассмотреть этот вопрос на особом совещании. Началась серия заседаний представителей военного, морского и финансового ведомств, которая не столько продвинула подготовку, сколько констатировала ее недостаточность.
      Осенью 1896 г. обстановка на Ближнем Востоке вновь обострилась. Угроза вторжения английского, австрийского и итальянского флотов в Дарданеллы приобрела реальные очертания. Не исключена была перспектива установления коллективной опеки держав над Портой. В правящих кругах России обозначились два направления. Одно из них, возглавляемое Витте, выступало за согласованные действия с остальными европейскими державами. Представители другого считали необходимым предупредить действия соперников занятием Верхнего Босфора силами флота и десантом. Этот проект активно отстаивал, в частности, посол в Турции А. И. Нелидов. Ему симпатизировал и царь. Две точки зрения столкнулись на совещании в Царском Селе 23 ноября 1896 г., где возобладали сторонники единоличных силовых действий. Николай II в дискуссии прямо не участвовал, но согласился с мнением большинства.
      Вскоре, однако, от идеи десанта пришлось отказаться. И не только в силу недостаточности морских и сухопутных средств. Выявились расхождения с Францией, касавшиеся принципиального вопроса о применимости при вероятных осложнениях союзных обязательств8.
      В конце лета - осенью 1896 г. Николай II, по инициативе Лобанова, совершил поездку по европейским столицам, посетив Вену, Берлин, Лондон и Париж. В трех последних столицах его, после внезапной смерти Лобанова, сопровождал только безликий товарищ министра иностранных дел Н. П. Шишкин, так что царь оказался в большой мере предоставлен самому себе. Перед поездкой он, конечно, получил разъяснения от Лобанова, но повседневного контроля и помощи, в которых молодой монарх нуждался, больше не было.
      В Берлине Николай II от участия в переговорах благоразумно уклонился и в беседах с Вильгельмом II ограничился традиционными заверениями в дружбе и выражением недоверия к политике Англии. В следующей стране пребывания Николай повел себя уже более уверенно. Он имел две беседы с премьер-министром и министром иностранных дел Р. Солсбери по широкому кругу конкретных вопросов: о ближневосточном кризисе и судьбах Османской империи, о будущем Египта и статусе Суэцкого канала и, наконец, о Черноморских проливах. По оценке исследователя вопроса, в ходе этих объяснений выявились отсутствие у царя четкой и последовательной позиции и неподготовленность его к самостоятельному ведению дипломатических переговоров. Кое-что из советов Лобанова он, конечно, воспринял, но собственные импровизации оказались малоудачными, и послу Е. Е. Ставлю пришлось задним числом корректировать высказывания монарха9.
      То же повторилось в Париже, где Николая II к тому же воодушевили необычайная пышность встречи и льстивая предупредительность собеседника - опытного министра иностранных дел Г. Аното. Последний уговорил царя направить русскому послу в Турции инструкцию (аналогичную направляемой одновременно французскому послу), больше отвечавшую интересам Франции. Проект инструкции предусматривал расширение компетенции Управления оттоманского долга и кооперацию с Англией, если удастся достигнуть соглашения с ней по египетскому вопросу. Проект встретил возражения в Петербурге со стороны старшего советника МИД В. Н. Ламздорфа, а также Витте; запротестовал и посол Нелидов. Николай сначала надеялся переубедить их, но затем пошел на попятную.
      Европейская поездка способствовала формированию взглядов молодого царя на отношения России с великими державами. У него сложилось мнение, что Франция очень дорожит союзом с Россией, а с Германией можно ладить. Поэтому целесообразно, не принимая на себя новых обязательств, продолжать играть связующую роль между континентальными державами. Политика "владычицы морей" по-прежнему вызывала у него подозрения.
      Из ближневосточного кризиса Николай II извлек урок, что к решению вопроса о проливах его империя пока не готова и предсказать, когда сложится благоприятная ситуация, невозможно. "Нам только можно наметить цели нашей политики в вопросе о проливах, - писал он, - и захват Дарданелл, само собой разумеется, самое желательное. Но когда и как можно достигнуть этой цели - этого теперь сказать нельзя. Это вполне зависит от обстоятельств"10.
      А пока желательно было стабилизировать положение на Балканах, и здесь открывалась перспектива соглашения с Австро-Венгрией, тоже заинтересованной тогда в сохранении статус-кво на полуострове. Такое соглашение и было заключено весной 1897 г. в результате ответного визита в Петербург императора Франца-Иосифа. Оно помогло спасти Грецию от последствий поражения в военном конфликте с Турцией и передать остров Крит под опеку "концерта великих держав".
      В конце июля 1897 г. Петербург посетили Вильгельм II и германский статс-секретарь по иностранным делам Б. Бюлов. В связи с обсуждением торговых взаимоотношений, немецкая сторона выдвинула идею европейского таможенного союза против США, только что принявших протекционистский тариф. Но ухудшение отношений с Америкой не отвечало интересам России. Витте предложил взамен совместные таможенные меры континентальных государств Европы против всех заокеанских стран, включая Англию. Однако это не устроило германских политиков. Когда некоторое время спустя кайзер прислал царю меморандум "О необходимости образовать против США торгово-политическую коалицию европейских государств", Витте дал об этом предложении категорически отрицательное заключение, и Николай II наложил резолюцию: "Дело сие предать забвению"11.
      В августе 1897 г. царю нанес ответный визит президент Франции Ф. Фор. Эта встреча глав двух государств знаменательна тем, что на ней впервые открыто прозвучало слово "союз". Царь, таким образом, шел в общем направлении, очерченном Лобановым.
      2. Первые плоды самодержавного руководства
      В начале царствования Николая II Витте в доверительной беседе с издателем "Нового времени" А. С. Сувориным высказал предположение, что у молодого императора "дело понемногу пойдет, в лет 35-36 он будет хорошим правителем". Министр финансов ошибся в своих расчетах. Николай "оперился" даже раньше, чем он предполагал, но стал отнюдь не тем идеальным в понятии Витте монархом, который следует советам мудрого "великого визиря". Под влиянием жены и придворных, самодержец проникся убеждением, что он лучше своих министров понимает предначертание России. Представления царя о внешнеполитических задачах империи впечатляли. Новый военный министр А. Н. Куропаткин, с которым Николай был откровенен, передавал их так: "У нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы". Царю представлялось, что министры по ведомственным соображениям задерживают исполнение его планов, но он лучше них "понимает вопросы славы и пользы России"12. Авантюристические задатки, проявлявшиеся уже в первые годы нового царствования, переросли в размашистый аннексионизм, доведший вскоре Россию до провала на Дальнем Востоке.
      Легковесному скольжению по опасному пути во многом способствовал преемник Лобанова на посту министра иностранных дел граф М. Н. Муравьев - человек, по удачной характеристике И. С. Рыбаченок, скорее хитрый, чем умный, не блиставший в профессиональном отношении, но зато ловкий царедворец, склонный с улыбкой соглашаться на "всякую заявленную государем мысль" и "со всяким мнением, имевшим государево сочувствие"13. Такое поведение Муравьева лишь содействовало росту самоуверенности Николая.
      В ноябре 1897 г. Германия захватила китайскую бухту Цзяочжоу на Шаньдунском полуострове. Муравьев, знавший о настроениях царя, предложил не ссориться с Берлином, а и самим захватить какой-либо другой порт, например Таляньвань на Ляодунском полуострове. Николай II охотно согласился с ним: "Я всегда был того мнения, что будущий наш открытый порт должен находиться или на Ляодунском полуострове или в северо-восточном углу Корейского залива"14. Созванное по этому поводу особое совещание при участии Витте высказалось против муравьевского предложения, грозившего подорвать русско-китайский союз и обострить отношения с другими державами. Но прошло лишь немногим более двух недель, как царь по докладу Муравьева приказал русской эскадре войти в Порт-Артур и Таляньвань, чтобы там и остаться (аргументом послужила возможность занятия этих бухт Англией). Союзу с Китаем был нанесен тяжелый удар.
      В феврале 1898 г. новое особое совещание высказалось за аренду южной части Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Таляньванем, проведение туда ветки КВЖД и посылку в Порт-Артур отряда русских войск. Царь не только согласился с этой рекомендацией, но и почти одновременно повелел Витте отпустить дополнительно 90 млн. руб. на военное судостроение, имея в виду прежде всего усилить Тихоокеанскую эскадру. При содействии Витте утверждение России на Ляодунском полуострове было вскоре оформлено в виде долгосрочной аренды с концессией на постройку железнодорожной линии (Южно-Маньчжурской железной дороги). Николай II был очень доволен таким исходом дела. "Это так хорошо, что даже не верится", - написал он на докладе Витте о соглашении с Китаем15.
      Но эта успешная на первый взгляд акция имперской политики обострила отношения с Англией, Японией и Соединенными Штатами. Англия еще в конце января 1898 г. предложила России войти в соглашение о разделе сфер влияния на Ближнем и Дальнем Востоке. Перед лицом обострения противоречий с Францией и Германией "владычица морей" искала опоры на путях выхода из "блестящей изоляции". В Петербурге к английской инициативе отнеслись с недоверием. Это объяснялось и длительным соперничеством и нежеланием повредить русско-французским отношениям. Николаю II представлялось также, что "нельзя делить существующее независимое государство на сферы влияния". В то же время смягчение русско-английских отношений после занятия Порт-Артура было желательно. И царь дал указание: "Наши переговоры с Англиею в настоящее время могут касаться только дел Дальнего Востока"16.
      Более общий вопрос о русско-английском сближении не получил разрешения. Тогда британский кабинет обратился с предложением о союзе к Германии. Берлин на это не пошел, полагая, что ни с Францией, ни с Россией Англия договориться не сможет, и желая сохранить свободу рук. В мае 1898 г. кайзер известил Николая II об английском предложении, откровенно намекая, что хотел бы получить компенсации за свой "благородный" отказ. Царь на этот раз казался на высоте. Он ответил Вильгельму, что Англия еще недавно делала и России "весьма соблазнительные предложения". "Мне очень трудно, а то и невозможно, - продолжал он, - ответить на твой вопрос, полезно ли будет для Германии принять предложения Англии? Я не знаю, какая им цена. Ты должен сам принять решение, что лучше, и что необходимо для твоей страны"17. В английском обращении к Германии царь усмотрел проявление коварства "туманного Альбиона" и утвердился в мнении о невозможности какого-либо соглашения с ним общего характера.
      Но соглашение с Англией по частному вопросу - о сферах железнодорожных интересов в Китае - было в апреле 1899 г. заключено. Для смягчения ситуации на Дальнем Востоке потребовались также новые уступки Японии в Корее. С желанием сгладить напряженность международных отношений связана, по-видимому, и инициатива России в созыве 1-й Гаагской конференции мира, которую Ольденбург вряд ли правомерно приписывает лично Николаю II. Царь лишь поддержал идею своих министров, исходя в частности из соображений личного престижа - ему хотелось, подобно отцу, прослыть миротворцем.
      Но отношения с Пекином в результате лишь ухудшились. Трезвый расчет подсказывал, что надо остановиться, чтобы закрепиться на достигнутых рубежах. Николая же заносило все дальше. Зловещую роль в этом сыграла печально известная "безобразовская клика".
      Еще в феврале 1898 г. В. М. Вонлярлярский и А. М. Безобразов через графа И. Н. Воронцова-Дашкова обратились к царю с предложением при посредстве частной, негласно протежируемой правительством компании утвердиться в Корее и создать преграду на пути японской экспансии в Маньчжурии. Во второй записке, переданной через вел. кн. Александра Михайловича, они рекомендовали создать на пограничной между Китаем и Кореей реке Ялу боевой авангард под видом охранной стражи. Деятели клики маскировали свои корыстные и карьеристские мотивы националистско-патриотической фразеологией, противопоставляя "интернациональному" методу Витте "русское начало". С государствами и народами Востока безобразовцы рекомендовали разговаривать исключительно с позиций силы.
      Николаю II все эти рекомендации пришлись по вкусу. Он усмотрел в авантюристических идеях клики "государственную важность". Царь распорядился перекупить облюбованную без образ овцами ялуцзянскую лесную концессию на имя состоявшего при Министерстве двора Н. И. Непорожнего и снарядить в Корею экспедицию, поставив во главе всего дела своего шурина вел. кн. Александра Михайловича и Воронцова- Дашкова, а "исполнительную часть" возложить на Безобразова и Вонлярлярского. Средства на эти первые шаги царь выделил из "кабинетских", то есть личных сумм18. По его указанию был подготовлен проект создания Восточно-Азитской промышленной компании. Концессию Непорожнего переоформили на деятелей клики Н. Г. Матюнина и М. О. Альберта. Первым объектом предпринимательской деятельности компании должна была стать упоминавшаяся ялуцзянская концессия.
      Тем временем обстановку на Дальнем Востоке осложнило восстание ихэтуаней. Для Николая оно явилось подтверждением мысли о "желтой угрозе" с Востока. Царь не сомневался, что "азиатов" нужно "проучить". По его указанию Россия приняла участие в походе войск держав на Пекин и оккупировала Маньчжурию. После подавления народного восстания русские войска оставались в Маньчжурии: возник соблазн обусловить вывод их "гарантиями" особого положения России в крае. Инициатива и наиболее далеко идущие запросы исходили от главы военного ведомства Куропаткина. Витте и новый министр иностранных дел В. Н. Ламздорф опасались чрезмерными требованиями осложнить отношения с другими державами. Николай сначала колебался, и Витте писал с досадою: "Нет линии, нет твердости, нет слова, а Куропаткин бесится"19. В конечном счете три министра согласовали между собой условия эвакуации Маньчжурии, которые царь утвердил, но китайское правительство, используя противоречия держав, отказалось принять навязываемые требования. Переговоры с ним то прерывались, то возобновлялись.
      Тем временем обострились отношения России с Японией, Англией и США. В январе 1902 г. Англия и Япония заключили союз, имевший откровенно антирусскую направленность. Государственный департамент Соединенных Штатов выступил с заявлением, в котором солидаризировался с целями союза. На Дальнем Востоке запахло порохом. Царской дипломатии пришлось умерить требования на переговорах с Китаем, что позволило в марте 1902 г. заключить соглашение об эвакуации Маньчжурии в течение полутора лет.
      Активная политика на Дальнем Востоке требовала обеспечения европейского тыла. В апреле 1899 г. последовало соглашение о подтверждении и конкретизации условий союза с Францией. С этой целью в Россию приезжал французский министр иностранных дел Т. Делькассе, который был принят Николаем II. В сентябре 1901 г. царь посетил Францию, где присутствовал на маневрах французского флота в Дюнкерке и армии в Реймсе. В мае 1902 г. в Петербург с ответным визитом прибыл новый президент Франции Э. Лубэ, торжественно встреченный Николаем II. Визиту предшествовала русско-французская декларация по поводу англо-японского союза, с предупреждением о возможности принятия союзниками мер по охране своих интересов на Дальнем Востоке. В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не склонна была поощрять дальневосточные увлечения Петербурга.
      Противоположную линию проводила Германия, о чем свидетельствовали встречи Николая II с Вильгельмом в Данциге (сентябрь 1901 г.), Ревеле (август 1902 г.) и Висбадене (октябрь 1903 г.). Германский император обещал царю гарантировать в случае конфликта на Дальнем Востоке спокойствие на западной границе России и ее морских рубежах на Балтике. Он коварно советовал Николаю II стать "адмиралом Тихого океана", "скромно" оставляя за собой роль "адмирала Атлантического". В то же время от совместного с Россией и Францией дипломатического выступления на Дальнем Востоке Германия уклонилась.
      В марте 1902 г. японское правительство предложило России заключить конвенцию о разграничении сфер интересов на Дальнем Востоке. В ответ были запрошены более конкретные пожелания. Среди царских министров, дипломатов и военных были деятели, сознававшие опасность надвигавшегося конфликта. Николай II не разделял их тревоги. Он был убежден, что маленькая Япония не посмеет напасть на огромную Россию - целый континент, так что решение вопроса, быть или не быть войне, за Петербургом, а не за Токио. Кроме того, царь по впечатлениям ранней молодости полагал, что японское войско это все же не настоящая армия и в случае столкновения с русской от нее останется лишь мокрое место20. В этих заблуждениях Николая поддерживали "безобразовцы" и сомкнувшийся с ними министр внутренних дел В. К. Плеве.
      В июне 1901 г. Комитет министров, зная о расположении царя к проекту Восточно-Азиатской промышленной компании, утвердил ее устав. А в январе 1902 г. Николай предписал Витте открыть Безобразову кредит на 2 млн. руб. "для придания веса и значения поручаемому ему мною (царем. - А. И.) делу"21. Царским вниманием и поддержкой предприятие пользовалось и в дальнейшем. В декабре 1902 г. Безобразов по поручению Николая II выехал в Маньчжурию для изучения положения на месте и налаживания лесного дела на Ялу. В Порт-Артуре он нашел общий язык с главным начальником Квантунской области адмиралом Е. И. Алексеевым. По возвращении из поездки Безобразов представил доклад, где расхваливал состояние предпринимательства на Ялу и организованную там военную охрану и одновременно критиковал деятельность ведомства Витте и других причастных к делу министерств. Царь выразил одобрение взглядов Безобразова и подарил ему свой портрет с надписью "Благодарный Николай".
      Между тем по окончании первого этапа эвакуации Маньчжурии в царском правительстве вновь возникли разногласия. Куропаткин настаивал на присоединении к России северной части края или превращении ее в протекторат, наподобие Бухары, с чем Витте и Ламздорф не соглашались. Безобразовцы предлагали вести дело к присоединению всей Маньчжурии. Николай, которому казалось, что он "только теперь набирает силу", склонялся к авантюристическому курсу.
      26 марта 1903 г. под его председательством состоялось особое совещание по вопросу об образовании, с целью усилить стратегическое положение России в бассейне Ялу, частного общества для эксплуатации русских концессий в Маньчжурии и Корее. Основой для обсуждения послужила записка безобразовца А. М. Абазы о деятельности Восточно-Азиатской компании. Он добивался для общества особых привилегий и государственной поддержки. Идею автора записки поддержали Николай II во вступительном слове, а также, хотя и с некоторыми оговорками, Плеве и вел. кн. Алексей Александрович. Витте и Ламздорф не рискнули прямо противоречить царской воле, но предложили, чтобы деятельность общества велась на строго легальной основе и носила исключительно коммерческий характер. Совещание приняло половинчатые рекомендации, не удовлетворившие ни одну из сторон. Представители обеих групп апеллировали к царю.
      После недолгих размышлений Николай II сделал выбор в пользу "решительного метода". В начале мая 1903 г. он направил телеграмму Алексееву и отбывшему на Дальний Восток Куропаткину, предлагая им принять энергичные меры в духе "нового курса", чтобы не допустить проникновения в Маньчжурию иностранного влияния и поднять боеготовность России в регионе. 6 мая царь демонстративно назначил Безобразова статс-секретарем, а другого участника клики К. И. Вогака - генералом свиты. На проведенном новым царем совещании пробезобразовская настроенность царя была настолько очевидна, что противостоять ему было небезопасно. Витте и Ламздорф потерпели полное поражение, а их оппоненты восторжествовали. Вскоре последовало и учреждение Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке, в число пайщиков которого вошли придворные и представители аристократии по личному выбору царя, а также члены безобразовской клики.
      Для дальнейшей корректировки политической линии Николай II вновь направил на Дальний Восток Безобразова. Тот провел в Порт-Артуре совещание с участием Алексеева и Куропаткина, которое наметило предъявить Китаю длинный список требований о "гарантиях", обусловливающих постепенный вывод войск из Маньчжурии, завершить меры по укреплению обороноспособности России в регионе и оставить "охранную стражу" на Ялу.
      В середине июля 1903 г. Япония сформулировала, наконец, свои притязания в Корее и Маньчжурии, после чего начались длительные переговоры по дипломатическим каналам. 30 июля Николай издал указ о создании на Дальнем Востоке наместничества во главе с Алексеевым, который подчинялся только Особому комитету Дальнего Востока под председательством самого царя. Это решение, принятое по рекомендации безобразовцев, вносило в управление далекой окраиной параллелизм и неразбериху, одновременно затрудняя и тормозя переговоры с Японией. Не способствовало успеху переговоров и длительное пребывание царя в Германии у родственников жены. Витте, еще пытавшийся вставлять палки в колеса "новому курсу", получил в августе отставку.
      15 декабря, по возвращении из Германии, Николай II созвал совещание, чтобы обсудить предложение Алексеева: прервать переговоры ввиду неуступчивости японцев. Царь напомнил о событиях 1895 г. когда твердая позиция России заставила Японию отступить. Видно было, что перспектива войны его не очень смущает. Все же совещание, учитывая недостаточную готовность к войне, склонилось к продолжению поисков компромисса.
      Следующее особое совещание состоялось 15 января 1904 г., уже после получения от Японии фактически ультимативной ноты. Царь на заседании не присутствовал, но позднее говорил с его участниками по отдельности. Он лично сформулировал некоторые идеи относительно ответа Японии22.
      Русские предложения были направлены Японии 22 января. Царь считал их последней уступкой: если не примут, то как Бог даст. 24 января Япония разорвала дипломатические отношения с Россией. Николай впервые за время переговоров стал нервничать: "Воевать так воевать, мир так мир, а эта неизвестность становится томительною"23.
      Последнее перед войной особое совещание под царским председательством собралось 26 января. Николай отклонил предложение Ламздорфа прибегнуть к посредничеству третьей державы. Было намечено предписать Алексееву атаковать японцев, если они перейдут в Корее 38-ю параллель. Поздним вечером того же дня поступили известия, что японский флот напал на русские суда в Корее и Маньчжурии.
      Наглость Японии, осмелившейся напасть на Россию, да еще нарушив при этом международное право, вызвала раздражение царя. Он заявил Ламздорфу, что будет вести войну до решительного конца - до полной нейтрализации империи микадо, "так чтобы она не могла больше иметь ни войска, ни флота"24. Министру пришлось уговаривать Николая проявить сдержанность, чтобы не столкнуться с враждебной коалицией или конгрессом, как в 1878 году. Царь остался недоволен осторожностью Ламздорфа и решил взять подготовку условий будущего мира в свои руки, опираясь на советы безобразовцев. На междуведомственное совещание при МИД было возложено лишь обсуждение будущего русских экономических предприятий на Дальнем Востоке.
      Николай II разделял взгляд безобразовцев, что нужно не только изгнать японцев из Кореи и закрепиться там самим, но и присоединить к России Маньчжурию. В манифесте 18 февраля 1905 г. он сформулировал также задачу установить господство "на своем берегу Тихого океана, как то мировой державе подобает"25. Эти амбициозные прожекты оказались нереальными.
      Русско-японская война ускорила процесс перегруппировки великих держав вокруг Англии и Германии, затронувший также Россию. Ее союзница Франция пошла на сближение с Англией. Николай II отнесся к заключению англо-французской Антанты сдержано: "Поблагодарить за любезное сообщение. Нам к этому соглашению присоединяться не следует, так как оно нас не касается непосредственно". Осенью 1904 г. произошел известный "гулльский инцидент", резко обостривший англо-русские отношения. Конфликт постаралась использовать в своих целях германская дипломатия. Вильгельм по телеграфу предложил царю парализовать угрозу войны, создав комбинацию двух империй и потребовав от Франции также присоединиться. Николай ответил кузену Вилли, что целиком разделяет его чувства и согласен с рекомендуемым средством "уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство". Ламздорфу не без труда удалось тогда настоять на приоритете союза с Францией и невыгодности переориентации внешней политики. В июле 1905 г. Николай II в тайне от своих министров все же заключил союз с Германией26, рассчитывая не столько улучшить международное положение России, сколько укрепить позиции самодержавия перед лицом революции. Но его новацию постигла неудача. Франция не хотела и слышать о союзе с Германией, а на разрыв с Францией не решился и сам царь. В конечном счете Ламздорф вместе с вел. кн. Николаем Николаевичем и Витте сумели переубедить императора, и Бьеркский договор с Германией не вступил в силу.
      Еще ранее Николаю пришлось признать бесперспективность и опасность продолжения войны с Японией перед лицом революции. Царь принял добрые услуги президента США Т. Рузвельта в организации встречи русских и японских уполномоченных и, хотя с большой неохотой, согласился поставить во главе русской делегации нелюбимого Витте. Николай настаивал на таких условиях мира, которые не ущемили бы великодержавного достоинства России. Его инструкции Витте и телеграфные указания из Петербурга не облегчили задачи первого уполномоченного.Все же Витте удалось справиться с трудной задачей, заключив мир "почти благопристойный". За это он заслужил весьма своеобразную монаршую благодарность. Николай возвел Витте в графское достоинство. В то же время в придворных, светских и военных кругах, не без молчаливого поощрения царя, распространялась версия, будто Витте уступил японцам Южный Сахалин без согласия самодержца. Недоброжелатели злорадно именовали его теперь "графом Полусахалинским".
      3. Накануне мировой войны
      Поражение на Дальнем Востоке и революция поколебали международный престиж России и побудили ее внести существенные коррективы во внешнюю политику. Новый курс - политика соглашений и балансирования - должен был обеспечить внешнюю передышку, необходимую для успокоения и реформ внутри страны и возрождения ее военной мощи. Проводниками его стали способный и энергичный министр иностранных дел А. П. Извольский и твердый властный председатель Совета министров П. А. Столыпин. Николай II, обескураженный неудачами своей во многом личной политики последних лет, на время стушевался и предоставил Извольскому и Столыпину осуществлять необходимые перемены. Но это не означало ни отказа его от своих прерогатив, ни кардинального пересмотра собственных взглядов.
      Когда Извольский попытался сделать шаг в сторону европейской практики и разграничить заключаемые Россией соглашения на подлежащие предварительному рассмотрению законодательными палатами и поступающие непосредственно на ратификацию царю, Совет министров с ним не согласился и Николай II поддержал мнение большинства министров, охранявшее его прерогативы. Еще раньше с согласия царя был отклонен проект члена Государственного совета, в прошлом известного дипломата П. А. Сабурова о создании совещательного собрания, наподобие Комитета финансов, для предварительного рассмотрения важнейших внешнеполитических дел. Николай II, как и Ламздорф, предпочитал по-прежнему созывать особые междуведомственные совещания по своему усмотрению27. Ему пришлось, правда, мириться с обсуждением некоторых вопросов иностранной политики в Совете министров, но царь, как показали дальнейшие события, не отказался от старой практики принятия важных решений с глазу на глаз с министром иностранных дел.
      Николай II не внес заметного конструктивного вклада в заключение соглашений 1907 г. с Японией, Англией и Германией. Его личная позиция в регулируемых этими соглашениями вопросах была скорее жесткой, но он не стремился навязывать ее творцам новой политики. При обсуждении вопроса о соглашении с Англией он солидаризовался с мнением офицеров Генерального штаба, что в прошлом она выступала "самым энергичным, беспощадным и вредным" политическим противником России. Это не помешало ему дать согласие на подписание конвенции 1907 г. с Англией. Когда Япония предъявила финансовые претензии в 50 млн. иен по содержанию военнопленных, Николай реагировал возмущенной репликой "Не может быть", но у него хватило здравого смысла не срывать урегулирование из-за престижного, но второстепенного вопроса28.
      В ходе переговоров с великими державами в 1906-1907 гг. проявились симпатии царя к консервативным Центральным империям. Беседуя с австрийским министром иностранных дел А. Эренталем осенью 1906 г., Николай II поддержал его идею о необходимости дружбы трех империй в интересах отстаивания общих монархических интересов. Об этом же говорилось при встрече царя с Вильгельмом II летом 1907 г. в Свинемюнде. И когда последовал Балтийский протокол с Германией, Николай не скрыл своего удовлетворения: "Очень рад достигнутому соглашению"29. В то же время на него неприятно подействовала попытка Германии сорвать заграничный заем России 1906 года.
      Заметную роль сыграл Николай II во время Боснийского кризиса, подвергшего испытанию политику соглашений и балансирования. Тогда в правящих кругах России обозначились две "партии": сторонников строго оборонительной политики (Столыпин, В. Н. Коковцов и их единомышленники) и тех, кто считал возможным добиться внешнеполитического успеха в контакте с Англией дипломатическими или малыми военными средствами (Извольский, Ф. Ф. Палицын). Николай II поддержал авантюристический замысел министра иностранных дел, переоценив достижения российской политики за последнее время. Переговоры Извольского - Эренталя и их сделка в Бухлау последовали с ведома царя и заслужили его одобрение. Когда же единоличные действия министра иностранных дел вызвали протест правительства Столыпина, Николай II занял промежуточную позицию. На словах открестившись от сделки в Бухлау, он в то же время позволил Извольскому продолжать поездку по европейским столицам, то есть попытался довести до конца его дипломатическую игру.
      При дальнейшем развитии кризиса Николай, по своей инициативе, попробовал вмешаться. Когда в конце ноября 1908 г. пришло письмо от австрийского императора Франца Иосифа, он подумал, что, быть может, еще не все шансы упущены. 29 ноября царь встретился с личным представителем Вильгельма II. Гинце. Император стал убеждать его, что можно найти взаимоприемлемый выход из кризиса: достаточно договориться об открытии для русского флота Черноморских проливов - больше ему ничего не нужно. В Берлине подумали, что настал подходящий момент вбить клин между Россией и Англией, и 6 декабря последовал ответ, что кайзер готов оказать поддержку русским притязаниям. Но тут Николаю пришлось под влиянием своих министров скорректировать позицию, и он заявил, что не хочет усложнять задачи предполагаемой международной конференции по вопросу об аннексии Боснии и Герцеговины внесением в ее повестку этого нового вопроса, его можно будет поставить позже и решить сообразно нормам международного права путем переговоров со всеми заинтересованными державами30. Стало ясно, что Россия не намерена отказываться от своих требований о международной конференции и компенсациях для Турции и балканских стран, то есть дело вернулось к исходной точке.
      Теперь правящие круги Германии утвердились в своем намерении наказать "неблагодарную" Россию. В начале марта 1909 г. ей был предъявлен фактический ультиматум. Телеграфное обращение Николая II к кайзеру не помогло. Совещание министров под председательством царя признало вмешательство в вероятный австро-сербский вооруженный конфликт невозможным, что предопределило отступление. В письме матери 18 марта 1909 г. Николай II откровенно объяснил это сознанием военной слабости: "Раз вопрос был поставлен ребром - пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться... Тем более, что нам со всех сторон было известно, что Германия совершенно готова к мобилизации". На следующий день он сделал многозначительную приписку, что форма и метод германских действий были просто грубыми, "и мы этого не забудем". Если целью было отделить нас от Франции и Англии, то она, конечно, не достигнута. "Подобные способы склонны привести к противоположному результату". В обращении к Вильгельму II царь предупреждал, что "окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией"31.
      Все же и после Боснийского кризиса политика соглашений и балансирования в силу необходимости продолжалась, а Николай II вносил свой вклад в ее осуществление. По его инициативе в июне 1909 г. состоялось свидание с Вильгельмом II в финских шхерах, позволившее улучшить накалившиеся было отношения с Германией. В следующем месяце Николай II отдал визиты президенту К. Фальеру, а затем королю Георгу V, во время которых подтвердил верность союзу с Францией и согласию с Англией. Сложнее складывались отношения с Австро-Венгрией, которые по личному указанию царя носили строго официальный характер. В Петербурге Двуединую монархию подозревали в намерении развивать экспансию на Балканах. Правда, формально отношения с Веной были в начале 1910 г. нормализованы, но опасения оставались. Выхода искали в разных направлениях - создания балканского союза, соглашения с Италией, а также улучшения отношений с Германией в надежде, что она удержит союзницу от неосторожных шагов.
      Одна из последних серьезных попыток улучшить отношения России с Германией относится к 1910-1911 годам. Инициатива Потсдамского свидания двух императоров принадлежала Николаю II, хотя решение о переговорах было принято русской стороной под явным нажимом Германии. При беседах с кайзером в Потсдаме Николай II просил его об умеряющем воздействии на Австро-Венгрию на Балканах, пообещав со своей стороны не поддерживать враждебной Германии политики Англии. Вильгельм II в общих словах выразил согласие. Но попытки германских политиков добиться письменного соглашения в смысле этих заверений успеха не имели. Практическим результатом длительных последующих переговоров стала не общеполитическая, а региональная сделка, по условиям которой Россия обязалась не препятствовать сооружению Багдадской железной дороги и даже содействовать в будущем соединению ее с персидской железнодорожной сетью, а Германия признала северную Персию областью специальных интересов России. Николай II одобрил это соглашение, хотя и не выразил по поводу его заключения какого-либо энтузиазма32. Да условия сделки и не давали к тому основания.
      В последние предвоенные годы роль царя в определении внешнеполитического курса стала снова возрастать. Постепенное восстановление военной мощи России придавало ему уверенности. Тяжелые воспоминания о дальневосточном фиаско слабели. Сошли со сцены и политики, способные контролировать его направляющую деятельность, прежде всего Столыпин.
      Сазонов оказался податливей, во всяком случае более гибким, чем самоуверенный Извольский. Императрица и Распутин тоже немало преуспели, стараясь внушить царю веру в его провиденциальную миссию. Личностные моменты переплетались с действием объективных тенденций. В то время Россия достигла определенных успехов как в деле военной подготовки, так и в экономическом развитии. С другой стороны, столыпинская политика "успокоения и реформ" не принесла ожидаемого результата. В правящих кругах столыпинский курс стал подвергаться сомнению, включая его внешнеполитический аспект. Осторожность, балансирование между Англией и Германией постепенно уступали место поискам иных средств обеспечения интересов России. Она идет на укрепление и развитие франко-русских обязательств (морская конвенция) и стремится заручиться английской поддержкой на случай европейского конфликта (поездка Сазонова в Англию). В борьбе внутриправительственных группировок Николай проявлял склонность поддержать сторонников более решительного курса.
      Обострение ситуации на Ближнем Востоке в 1912-1913 гг. побудило царя конкретнее определить свою позицию в делах региона. Николай II не принадлежал к числу панславистов. В центре его внимания здесь всегда стоял вопрос о Черноморских проливах. Он вполне разделял мысль отца, что пришла пора не России таскать каштаны из огня для балканских народов, а наоборот, балканским народам послужить интересам России. Николай выступил за скорейшее окончание Итало-турецкой войны в результате совместных примирительных усилий пяти великих европейских держав. Создание Балканского союза его первоначально не тревожило ("Мы сделали все, что необходимо, для того, чтобы они сидели спокойно, и нечего опасаться"), пока итальянцы не переносили войну на европейскую территорию. Когда же Балканская война приблизилась вплотную, царь сформулировал свою позицию в следующих словах: "Я настаиваю на полном невмешательстве России в предстоящие военные действия. Но, конечно, мы обязаны принять все меры для ограждения своих интересов на Черном море"33. Эти слова определенно свидетельствуют о приоритете, отдаваемом Николаем II интересам России в проливах по сравнению с возможными переменами на Балканском полуострове. Царь придерживался этой линии на протяжении обеих Балканских войн. Конфликты Сербии и Черногории с державами Тройственного союза беспокоили его все же меньше, нежели опасность изменения статуса проливов и Стамбула к невыгоде России.
      Это не означает, конечно, что он равнодушно относился к военным приготовлениям Австро-Венгрии, направленным отчасти против самой России. В ноябре 1912 г., в разгар австро-сербского конфликта, царь даже согласился с предложением военного министра В. А. Сухомлинова провести частичную мобилизацию против Австро-Венгрии, но затем под влиянием Коковцова и Сазонова пошел на попятный, заменив эту меру на менее вызывающую - задержку демобилизации солдат последнего года службы. Военно-подготовительные меры России провоцировались значительно более широкими мобилизационными мероприятиями Двуединой монархии. 5 (18) декабря Николай констатировал по поводу донесения своего представителя в Вене: "Сам посол признает, что мобилизация всей армии почти закончена. Это крайне серьезно"34. В дальнейшем назревавший конфликт с Австро-Венгрией все же удалось урегулировать, в чем Николай II принял личное участие, приняв доверенное лицо императора Франца Иосифа князя Гогенлоэ.
      В мае 1913 г. Николай II предпринял последнюю перед мировой войной попытку улучшить отношения с Германией. Он использовал для этой цели свое пребывание на свадьбе дочери Вильгельма II с принцем Кумберлэндским. В беседе с кайзером царь заявил, что удовлетворен существующим положением на Балканах и готов отказаться от прежних русских притязаний на Константинополь, оставив Турцию в роли "привратника" на проливах, если Германия, со своей стороны, удержит Австрию от политики захватов, чтобы балканские государства могли сами устраивать свою судьбу. Вильгельм уклонился от принятия этого предложения35.
      Если в ходе 1-й Балканской войны "европейский концерт" великих держав удавалось хотя бы формально поддерживать (лондонская конференция послов), то 2-я Балканская война знаменовала собой его очевидный крах. Русская дипломатия приложила все усилия, чтобы предотвратить столкновение вчерашних союзников. 26 мая (8 июня) Николай обратился с личным письмом к болгарскому царю и сербскому королю, настаивая на необходимости сохранить мир и союз. Он предупредил их об ответственности перед славянством и о том, что Россия сохраняет за собой свободу действий в отношении возможных последствий непримиримых шагов. Вспыхнувшую войну между Болгарией и ее вчерашними союзниками осложнило вмешательство Турции. Побудить державы коллективными усилиями остановить Турцию России не удалось. Николай II с раздражением писал матери: "Европа тоже хороша, дозволяя туркам открыто смеяться и нарушать ее решение относительно турецко-болгарской границы! Все это потому, что нет никакого concert europeenne, а существуют не доверяющие друг другу державы. Это грустно, но верно!"36
      Царь был недоволен как позицией партнеров по Согласию, так и в особенности линией Германии, которая не сдерживала Австро-Венгрию, а напротив, поощряла ее к неуступчивости. Новое мирное урегулирование в регионе не сгладило и внутрибалканских противоречий. Чувствовалось, что достигнутая передышка недолговечна. Николай II говорил французскому послу Т. Делькассе, что мир продлится 3-4 года, максимум 5 лет37. Его оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.
      В конце 1913 - начале 1914 г. серьезный удар по русско-германским отношениям нанесла посылка миссии Лимана фон Сандерса, свидетельствовавшая о намерении Германии занять в Стамбуле такое положение, которое позволило бы ей окончательно запереть Россию в Черном море. Для Николая II она оказалась тем более неприятной, что компрометировала его лично: германские политики уверяли, будто он был предуведомлен о посылке миссии и не возражал против нее, что только формально соответствовало истине. Болезненность эффекта от германской акции усиливалась и тем обстоятельством, что она совпала по времени с очередной тревогой по поводу вероятного перехода в близком будущем превосходства на Черном море к турецкому флоту. Николай II считал, что с этим примириться нельзя и необходимо предпринять чрезвычайные меры для сохранения русского преобладания в Черноморском бассейне38.
      Усилия, приложенные русской дипломатией, чтобы договориться с Германией о пересмотре условий контракта Сандерса, а также воздействовать при поддержке партнеров на Турцию, не привели к существенным результатам. Хотя Сандерс перестал командовать корпусом в Стамбуле, влияние его миссии в Турции не уменьшилось. Русскому правительству пришлось проглотить горькую пилюлю, и царь расписался в бессилии, наложив резолюцию: "Не следует более настаивать"39.
      В ходе борьбы вокруг миссии Сандерса произошел важный психологический перелом в настроении руководства МИД России и самого Николая II. 23 декабря Сазонов представил царю записку, в которой утверждал, что поражение России в этом кризисе "может иметь самые гибельные последствия". С одной стороны, очередное отступление не предохранит Россию "от возрастающих притязаний Германии и ее союзников, начинающих усваивать все более неуступчивый и непримиримый тон во всех вопросах, затрагивающих их интересы. С другой стороны, во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укоренится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного согласия может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стараться искать обеспечении своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря". Сазонов высказался в пользу совместных с Францией и Англией решительных мер давления на Турцию, не взирая на риск вмешательства Германии и серьезных международных осложнений. Министр просил о созыве особого междуведомственного совещания, которое обсудило бы его предложения40.
      Николай II согласился с инициативой Сазонова. На особом совещании 31 декабря / 13 января под воздействием председательствовавшего Коковцова была все же намечена более осторожная линия - продолжать настояния в Берлине и лишь в случае неудачи перейти к предлагаемым МИД мерам воздействия на Турцию, при обязательном условии участия не только Франции, но и Англии. Вскоре после этого царь отправил излишне осторожного Коковцова в отставку, и на первое место в правительстве вышла группа А. В. Кривошеина, Сухомлинова и присоединившегося к ним Сазонова.
      Из конфликта вокруг миссии Сандерса царь сделал и другой вывод: Европа окончательно разделилась на два враждебных лагеря, и пытаться восстановить европейский концерт безнадежно. Оставалось сделать то, что еще возможно - укрепить связи между Россией, Францией и Англией, превратив Тройственное согласие в открытый оборонительный союз. Предпринимать усилия в этом направлении русская дипломатия начала уже в феврале 1914 года. В объяснениях с французским и английским послами Николай II принял личное участие41. Но Англия идею союза отклонила, хотя только такое открытое присоединение ее к Франции и России могло охладить Центральные державы. На Даунинг стрит предпочитали, исходя прежде всего из внутренних соображений, сохранить видимость свободы рук. Взамен с английской стороны была предложена форма секретных условных соглашений, уже принятых в отношениях между Францией и Англией. Русская дипломатия и царь уступили.
      Таким образом, политика соглашений и балансирования претерпела дальнейшую эволюцию. Если от лавирования между Англией и Германией отказались раньше, то вплоть до начала 1914 г. проводилась линия на отсрочку большой войны в интересах лучшей подготовки, что требовало уступок. Теперь русское правительство и царь настроились не отступать более под нажимом Центральных держав, хотя обещания поддержки со стороны Англии носили пока лишь общий, неконкретный характер.
      Была ли уступчивость Петербурга Англии в данном вопросе оправданна? Думается, что нет. Руководители русского МИД и сам царь явно недооценили значение русской военной мощи в расчетах британских политиков. Это значение было столь велико, что позволяло добиться если не открытого союза, то по крайней мере заверений в солидарности в случае очередного международного кризиса. Как известно, ни того, ни другого не было достигнуто. Хуже того, русская дипломатия позволила партнеру превратить само сближение двух стран в предмет торга вокруг позиций в зависимых странах Среднего Востока, и в ходе этих переговоров Николай обращался с письмом к королю Георгу42. Последняя стадия переговоров с Англией проходила уже на фоне июльского кризиса, закончившегося мировой войной.
      4. "Великая война" и падение самодержца
      Николай II вступил в 1914 г. хотя и не в воинственном настроении, но в сознании возможности близкого конфликта и необходимости встретить вероятные грозные события с твердостью. Иллюзий в отношении Германии и возможности оторвать ее от Австрии у него больше не было. Отношения с партнерами по Антанте так или иначе упрочивались. Казалось, сильнее могло тревожить его неспокойное внутреннее положение страны. Верный П. Н. Дурново подал ему записку с предупреждениями об угрозе социальной революции. Царь полагал, однако, что лучше знает свой народ, его верность трону и патриотизм в случае военных испытаний.
      Известия об убийстве Франца Фердинанда огорчили царя, но сначала мало встревожили. Николаю представлялось, что дипломаты и министры излишне паникуют. Он давно лично знал действующих лиц развертывавшейся драмы и рассчитывал на их здравый смысл и добрую волю. Впрочем, мысль выдать Сербию на милость Австрии ему в голову тоже не приходила. Когда стали поступать тревожные слухи о готовившемся неприемлемом ультиматуме Белграду, царь дал этому вполне определенную оценку: "По-моему никаких требований одно государство не должно предъявлять другому, если, конечно, оно не решилось на войну". В такой ситуации важно было выработать единую линию поведения с Францией, чему способствовали переговоры Николая с президентом Р. Пуанкаре и главой французского правительства А. Вивиани во время их визита в Петербург. Дипломаты подготовили текст соглашения о скоординированных действиях, а в тостах, которыми обменялись царь и президент, подтверждалось намерение двух держав отстаивать мир "в сознании своей силы", с честью и достоинством.
      Едва французские гости покинули берега России, как австрийские политики предъявили Сербии заранее согласованный с Берлином ультиматум. Николай узнал о нем от Сазонова утром 11/24 июля. Царь нашел австрийский демарш "возмутительным", дал согласие на созыв чрезвычайного заседания правительства и велел держать его в курсе дальнейших событий.
      На состоявшемся в тот же день заседании Совет министров высказался за дальнейшие усилия в пользу мира, но одновременно наметил серьезные военно-подготовительные меры, включая частичную антиавстрийскую мобилизацию. Николай II одобрил эти рекомендации, собственноручно добавив к числу подлежащих мобилизации Балтийский флот43. Эта последняя мера не представляла серьезной угрозы для Германии, но показывала, что царь не очень верит в ее нейтралитет.
      12/25 июля царь собрал заседание Совета министров под своим личным председательством, что свидетельствовало о чрезвычайной важности дела. Решено было, не начиная пока даже частичной мобилизации, ввести в действие на всей территории империи "Положение о подготовительном к войне периоде". В то же время военный министр получил полномочия принимать иные необходимые меры, с согласия царя и с последующим доведением до сведения Совета министров. Тем самым военные приготовления приобретали общероссийский характер, а дальнейшие решения по их развитию сосредоточивались в руках царя и военного министра. Правительство отступало на второй план, зато возрастало влияние военных.
      14/27 июля Николай II, еще не утративший надежды на мир, поручил Сазонову попробовать договориться с другими державами о передаче австро-сербского спора на рассмотрение Гаагского трибунала. Но в Париже и Лондоне не поддержали этой инициативы, видимо, считая, что она не имеет шансов на успех и уповая на английское предложение о посредничестве четырех держав (Англии, Франции, Германии и Италии)44.
      Русская дипломатия продолжала добиваться привлечения на сторону России и Франции британского партнера, солидаризируясь с английскими инициативами. 15/28 июля от А. К. Бенкендорфа из Лондона поступили обнадеживающие сведения, но в тот же вечер Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Оставалась надежда на Германию. В ночь на 16-е царь вступил в обмен телеграммами с Вильгельмом, продолжавшийся до самого объявления Германией войны России. Возникшая у Николая II в ходе телеграфной переписки надежда на компромисс даже побудила его на которое время отменить собственное решение об общей мобилизации. Колебания Николая объяснялись, думается, не только и не столько верой в Вильгельма, сколько осознанием тяжелой ответственности за принимаемое решение. Последний шанс он, вероятно, видел в применении к австро-сербскому конфликту арбитража в соответствии с Гаагской конвенцией. Но Вильгельм II даже не обратил внимания на этот призыв, смертельно обидев этим царя - формального инициатора Гаагских конференций.
      Телеграфировал Николай II и королю Георгу, призывая его открыто поддержать Францию и Россию в борьбе за сохранение европейского равновесия45. Августейший кузен отвечал доброжелательными, но слишком общими фразами. Впрочем, вскоре нарушение Германией нейтралитета Бельгии решило вопрос о вступлении в схватку Англии. Война приобрела общий характер.
      Шовинистические манифестации, которыми встретили объявление войны Петербург и Москва, ободрили царя после тревог и переживаний предыдущих дней. Особенно большое впечатление произвела на него демонстрация думского единства. По мнению Николая II, Дума на этот раз оказалась не только достойной своего назначения, но и верно выразила волю нации, так как весь русский народ почувствовал нанесенное Германией оскорбление. "Я думаю, - писал он, - что мы увидим теперь в России нечто подобное тому, что произошло во время войны 1812 года"46. Этот оптимизм оказался чрезмерным, что, правда, выяснилось не сразу.
      Одним из первых дипломатических вопросов, возникших с началом войны, стал польский. Потребность привлечь симпатии поляков определялась их положением на границах трех соседних империй. Российский МИД подготовил проект манифеста, в котором ставилась задача объединения всех польских земель "под скипетром русского царя" с предоставлением "целокупной Польше" свободы "в своей вере, в языке, в самоуправлении", то есть автономии в пределах России. Документ предполагалось опубликовать от имени императора, но И. Л. Горемыкин и министр внутренних дел Н. А. Маклаков убедили его в несвоевременности личного обращения, и с ним от имени царя выступил верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич. В дальнейшем борьба в русском правительстве вокруг польского вопроса продолжалась, причем Николай II симпатизировал более консервативному крылу, отстаивавшему предоставление полякам куцей автономии.
      Будущее поляков являлось лишь частью более общего вопроса о целях войны. Инициатива его широкой постановки принадлежала Сазонову, сообщившему еще 1/14 сентября М. Палеологу и Дж. Бьюкенену свой "эскиз" картины будущего передела мира, который вскоре был дополнен требованием свободы прохода русских военных судов через Черноморские проливы. Эти первые наметки делались, разумеется, не без ведома царя, но лично он вступил в игру несколько позднее, когда почва уже была подготовлена.
      8/21 ноября Николай пригласил к себе французского посла Палеолога, перед которым развил свои взгляды на условия предстоящего мира. Они обсудили возможности, связанные с победоносным исходом войны, когда противник будет принужден просить пощады. Царь считал главной задачей союзников уничтожение германского милитаризма, устранение кошмара германской гегемонии в Европе и исключение всякой возможности реванша со стороны побежденного соперника. Палеолог также настаивал на необходимости гарантий и возмещений. Затем Николай в основном повторил проекты, которые уже развивали перед союзниками Сазонов и Кривошеин: это "исправление границы" с Восточной Пруссией, присоединение Познани и части Силезии к "целокупной Польше", переход к России Галиции и Северной Буковины, что позволило бы империи достигнуть "естественных пределов". Предстояло решить судьбу армян в Малой Азии, освободив их от турецкого ига, изгнать турок из Европы и решить в пользу России проблему проливов. Царь предлагал также сократить германскую территорию на Западе путем возвращения Франции Эльзас-Лотарингии и, быть может, передачи ей рейнских провинций. Бельгия получила бы в виде компенсации область Аахена, Дания - Шлезвиг с Кильским каналом, а на границе Голландии возник бы свободный Ганновер. Сама Германия должна была получить иное устройство, во всяком случае с исключением доминирования Пруссии и правления Гогенцоллернов. Большие перемены планировал царь на Балканах. Сербия получила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании, Греция - южную Албанию, а Италия- Баллону. Болгария могла бы получить от Сербии компенсации в Македонии. Царь думал положить конец австро-венгерскому союзу, отделив от империи Габсбургов Чехию, так что Австрия свелась бы в конце концов к старым наследственным владениям - Немецкому Тиролю и Зальцбургской области.
      Царь, как ранее Сазонов, соглашался на все, что Франция и Англия сочтут нужным потребовать в обеспечение их интересов, в частности, на раздел между ними германских колоний. Он выступил за то, чтобы условия мира вырабатывали только Франция, Россия и Англия, и настаивал на сохранении их союза после войны. Прочный и длительный мир могло дать лишь сохранение сплоченности этих держав47.
      Обращение Николая II именно к представителю Франции объяснялось не только старыми союзническими отношениями. Зондаж, предпринятый ранее Сазоновым и Кривошеиным, показал, что позиция Франции, особенно в европейских вопросах, ближе России, чем английская.
      По-иному, неожиданно для русских правящих кругов, повернулась ситуация в ближневосточном регионе, в вопросе о судьбе проливов. Здесь Англия проявила больше гибкости и дальновидности, чем Франция. Вступление Турции в войну на стороне Центральных держав и нападение германо-турецкого флота на черноморское побережье позволили России поставить этот вопрос перед союзниками "в полном объеме", то есть предложить радикальное решение.
      Общий подход Николая II к разделу империи султана определился сразу после турецкого выступления. В специальном царском манифесте говорилось, что "безрассудное вмешательство Турции... откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря". Некоторое время он еще продумывал формы реализации замысла. Но уже в начале 1915 г. при обсуждении вопроса в правительстве он имел вполне сложившуюся точку зрения. Царь заявил, что признает "только одно решение этого вопроса: присоединение обоих проливов". Сазонов привлек Николая к давлению на менее уступчивую Францию. 3/16 марта в беседе с Палеологом он заявил: "Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов... Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи". 4 марта царь утвердил пределы территорий, на которые претендовала Россия при решении вопроса о проливах48. В тот же день Бьюкенену и Палеологу был передан меморандум, где эти требования излагались со ссылкой на волю царя. Переговоры с союзниками были, как известно, доведены до успешного конца, хотя Франция сопротивлялась на месяц дольше Англии.
      Заметим, что союзники пошли навстречу России в вопросе о проливах в 1915 г., когда Германия перенесла центр тяжести военных усилий на Восток, вынудив русскую армию отойти из Галиции, отдать противнику Царство Польское с Варшавой и часть Прибалтики. В этой тяжелой ситуации Николай II 23 августа 1915 г. принял на себя верховное командование русской армией, что способствовало общему ухудшению правительственного управления, усилению влияния на государственные дела императрицы и Распутина, "министерской чехарде". В законодательных учреждениях сплотилась оппозиция; "Прогрессивный блок" обвинял власть в неспособности вести победоносную войну. Замена царем дряхлого Горемыкина на распутинца Штюрмера не улучшила положение. Позиции Сазонова, участвовавшего в "министерской стачке" против смены главковерха, оказались подорванными.
      Он еще успел принять участие в выработке соглашения о разделе Азиатской Турции. Согласие союзников на присоединение к России проливов было обусловлено обещанием Петрограда поддержать осуществление их планов "как в Оттоманской империи, так и в других местах". Конкретизируя свою часть сделки, Англия и Франция разработали и в 1916 г. сообщили России свой проект раздела азиатских владений Турции. Его условия были не вполне приемлемы для России. Сазонов воспользовался успехами русской армии на Кавказском фронте, чтобы сформулировать некоторые поправки к соглашению. Царь поддержал своего министра, указав, что если русской армии "удастся дойти до Синопа, то там и должна будет пройти наша граница"49. Союзникам пришлось учесть русские пожелания. А в июле 1916 г. царь отправил Сазонова в отставку. Возражения Парижа и Лондона, видевших в Сазонове залог следования России прежним внешнеполитическим курсом, не были приняты во внимание. Новым министром иностранных дел стал тот же Штюрмер, которого Англия и Франция не без некоторого основания подозревали в склонности к сепаратному миру.
      Настроения в пользу примирения с Германией действительно проявлялись в то время в среде правых и в придворных кругах. Царь держался более стойко. 12 декабря 1916 г. он издал приказ по армии и флоту, в котором заявил о преждевременности мира, коль скоро "враг еще не изгнан из захваченных им областей", а "обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее, ныне разрозненных, областей еще не обеспечено"50.
      Все же западные союзники были настолько встревожены возможностью выхода России из войны, что принимали предупредительные меры, то воздействуя на русское правительство и лично на царя, то заигрывая с оппозицией. Николай II реагировал на непрошеные советы довольно резко, потребовав даже отзыва Бьюкенена.
      Февральская революция не только изменила соотношение сил внутри России, но и существенно повлияла на ее отношение к войне. Последний царь внес свою лепту в развернувшуюся сразу после революции борьбу вокруг этого вопроса. В акте об отречении он призвал армию и народ продолжать войну до победного конца. Но его личная роль во внешней политике России была уже сыграна.
      Заключение
      Николай II и по законам, и по традиции, и по убеждению являлся полновластным руководителем внешней политики России на протяжении всего своего царствования. В этой деятельности он следовал принципам самодержавия как основы могущества страны, ее великодержавия, веры в божественную поддержку помазанника и его православной империи.
      Историческая обстановка николаевского правления была сложна и противоречива. С одной стороны, обострение противоречий между великими державами вело к столкновениям как в Европе, так и на Дальнем Востоке. С другой - приобрела особую остроту проблема модернизации страны, успех же ее зависел от сохранения на более-менее длительный срок внешнего покоя.
      Руководство политикой империи осложнялось отсталостью ее государственного аппарата, включая ту его часть, которая ведала иностранными делами; в этой области управления особое значение приобретали личные качества самодержца. Николай II был, как представляется, политическим деятелем средних государственных способностей, тогда как обстановка была весьма неординарной.
      В первое десятилетие царствования он отличался воинственностью, склонностью преувеличивать силы России, стремлением в некоторых важных вопросах выйти из-под опеки министров. Николай решительно поддержал "безобразовцев" и Плеве против Ламздорфа, Витте и Куропаткина и принял на себя ответственность за "новый курс" на Дальнем Востоке, ускоривший злосчастное столкновение с Японией.
      После тяжелой неудачной войны и революции царь примирился с политикой соглашений и балансирования, преследовавшей цель отсрочить решение важных внешнеполитических вопросов до восстановления сил страны, хотя его авантюристическая жилка изредка давала о себе знать.
      В 1912-1914 гг. политика соглашений и балансирования под влиянием сдвигов в международной и внутренней обстановке серьезно эволюционировала. Россия по своей инициативе стала на путь укрепления отношений с Францией и Англией. Русская дипломатия и лично Николай II не сумели заручиться открытым или хотя бы определенным обязательством Англии поддержать франко-русский союз в случае столкновения с Германией и Австро-Венгрией. Во внутриправительственной борьбе в России царь стал на сторону группировки, считавшей нецелесообразным и опасным дальнейшие уступки Центральным державам. В результате Россия вступила в мировую войну, не завершив ни модернизации, ни уже намеченных военных программ.
      Наконец, Николай II несет личную ответственность за несовершенство аппарата принятия внешнеполитических решений в России, так как последовательно выступал против попыток внести изменения, хоть отчасти ограничивающие прерогативы царской власти.
      Примечания
      1. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Царствование императора Николая II. T. I. М. 1992, с.39.
      2. ЛАМЗДОРФ В.Н. Дневник. 1894-1896. М. 1991, с. 405; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1622, оп. 1, д. 4, л. 1-3.
      3. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 46.
      4. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, д. 3048а, л. 46-47.
      5. Первые шаги русского империализма на Дальнем Востоке. - Красный архив, 1932, т. 3 (52), с. 76; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 583.
      6. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 214-215; НАРОЧНИЦКИЙ А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860-1895. М. 1956, с. 791-792.
      7. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 936, л. 40 об.; Пролог русско-японской войны. СПб. 1916, с. 36.
      8. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с.139.
      9. ПОНОМАРЕВ В. И. Свидание в Бальморале и русско-английские отношения 90-х годов XIX в. - Исторические записки, т. 99. М. 1977.
      10. РЫБАЧЕНОК И. С. Орудие, направленное против России. - Источник, 1995, N 1.
      11. ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч. Т. 2, с. 121-124; ФУРСЕНКО А. А. Борьба за раздел Китая и американская доктрина открытых дверей. М.-Л. 1956, с. 209-215.
      12. Дневник А. С. Суворина. М. 1923, с. 339; Красный архив, 1922, т. 2, с. 31-32.
      13. Красный архив, 1931, т. 3 (46), с. 130, 127.
      14. Там же, 1932, т. 3 (52), с. 102.
      15. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 133, л. 2-3; д. 19, л. 1 об; ВИТТЕ С. Ю. Ук. соч., т. 2, с. 142.
      16. АВПРИ, ф. Секретный архив министра, д. 163/165, л. 3.
      17. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 1, с. 95, 96.
      18. РГИА, ф. 1622, оп. 1, д. 706, л. 1-16.
      19. Красный архив, 1926, т. 5 (18), с. 39-41.
      20. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе. - Российская дипломатия в портретах. М. 1992, с. 313.
      21. РГИА, ф. 1622, oп. 1, д. 681, л. 1.
      22. РЫБАЧЕНОК И. С. Николай Романов и Ко. 317-318.
      23. Красный архив, 1922, т. 2, с. 106.
      24. АВПРИ, ф. Личный архив А. А. Савинского, оп. 834, д. 20, л. 67 об., 70.
      25. РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны, с. 282; АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905г., д. 40, л. 24-26.
      26. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904г., д. 35, л. 29; Красный архив, 1924, т. 5, с. 9; Сб. договоров России с другими государствами, 1856-1917. М. 1952, с. 335-336.
      27. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1906 г., д. 54, л. 272-274; 1905 г., д. 81, л. 102-104 об.
      28. Российский государственный военно-исторический архив, ф. 2000, on. 1, д. 155, л. 54; МАРИНОВ В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной. М. 1974, с. 27.
      29. CARLGREN W. М. Iswolsky und Aehrenthal vor der bosnischen Annexionkrise. Uppsala. 1955, S. 103-104, 108; АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 380/387, л. 75, 76, 79 об.
      30. БЕСТУЖЕВ И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М. 1961, с. 260-261; Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette. Bd. 26/1, S. 380-382.
      31. Красный архив, 1932, т. 1-2 (50-51), с. 188; ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 38.
      32. Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Сер. 2, т. 18, ч. 1, с. 173, 174.
      33. МОЭИ, т. 20, ч. 1, с. 236; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 108.
      34. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Кн. 2. М.1991, с. 181- 186; АВПРИ, ф. Комиссии по изданию документов "Международные отношения в эпоху империализма", д. 196, л.202-204.
      35. ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Ук. соч., т. 2, с. 102-103.
      36. АВПРИ, ф. Секретный архив, д. 318/321. л. 20-21; ф. Комиссии, д. 329, л. 887.
      37. Там же, ф. Комиссии, д. 420, л. 1024.
      38. Там же, ф. Секретный архив, д. 461/480, л. 20.
      39. Там же, ф. Политархив, д. 3310, л. 42.
      40. АВПРИ, ф. Политархив, д. 33096, л. 2-6.
      41. LIEVEN D. Nicholas II. Twilight of the Empire. N. Y. 1994, p. 197; Documents diplomutiques francais. 3e Ser. T. 9, p. 234-235, 414-417; t. 10, p. 113-114.
      42. МОЭИ. Сер. 3, т. 5,-с. 64-65.
      43. Там же, т. 4, с. 299; т. 5, с. 4, 5, 45, 38-40.
      44. Там же, с. 59-60; Письмо Государя Императора Николая II от 14/27 июля 1914г. на имя С. Д. Сазонова. Белград. 1941.
      45. МОЭИ. Сер. 3, т. 5, с. 359-361.
      46. LIEVEN D. Op. cit., p. 204.
      47. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время войны. М. 1991, с. 126-130.
      48. Европейские державы и Турция во время мировой войны. Т. 1. М. 1925, с. 364, примеч. 4; т. 2. М. 1926, с. 124; ПАЛЕОЛОГ М. Ук. соч., с. 168; МОЭИ. Сер. 3, т. 7, ч. 1, с. 392-393.
      49. Сб. договоров России, с. 453.
      50. МАРТЫНОВ Е. И. Царская армия в Февральском перевороте. Л. 1927, с. 48.