Донгаров А. Г., Пескова Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940)

   (0 отзывов)

Saygo

Донгаров А. Г., Пескова Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940) // Вопросы истории. - 1991. - № 1. - С. 33-49.

Советско-германское соглашение о разграничении сфер интересов в Восточной Европе, в частности в Прибалтике, закрепленное в секретном протоколе к Договору о ненападении от 23 августа 1939 г., означало, в терминах реальной политики, ликвидацию фундамента, на котором в межвоенный период прибалтийские страны строили свою независимость, - использование противоречий между интересами великих держав в этом регионе: СССР не хотел уступать его Германии, Германия - Советскому Союзу, а западные державы - как Германии, так и большевистской России. Великобритания и Франция, активно проводившие политику подталкивания Гитлера на Восток, в том числе на прибалтийском направлении, устранились несколько раньше. Их фактическое попустительство Германии в захвате Клайпеды в марте 1939 г. - яркий пример этой политики. Теперь же, 23 августа, из фундамента прибалтийской независимости был вынут последний камень - группа советско- германских противоречий. Напомним, что согласно протоколу Эстония и Латвия были отнесены к сфере советских государственных интересов, а Литва - германских1.

Поэтому не случайно известие о советско-германском сближении породило в прибалтийских странах серьезные опасения за свою независимость. Поверенный в делах СССР в Литве Н. Г. Поздняков сообщал в Народный комиссариат иностранных дел (НКИД), что в этой стране пакт Молотова - Риббентропа вызвал "волну явного беспокойства". Уже 24 августа директор Политдепартамента литовского МИД Э. Тураускас пригласил Позднякова и попросил дать информацию "о том значении, которое он (пакт. - Авт.) будет иметь для прибалтийских стран, в частности для Литвы". В последующие дни этот вопрос задавали Позднякову многие литовские государственные деятели2. Литовский посланник в Москве Л. Наткявичюс пытался выяснить в НКИД, "затрагиваются ли в какой-либо степени интересы Литвы заключением советско-германского договора о ненападении"3. Такие же настроения господствовали в Латвии и Эстонии. В Таллинне, например, правительство дважды и подолгу заседало, чтобы оценить новое международное положение Эстонии.

Эти настроения объяснялись просочившимися в политические и дипломатические круги, а также в прессу сведениями о секретных договоренностях, состоявшихся между СССР и Германией. Полпред в Риге И. С. Зотов сообщал в этой связи в НКИД: "Приезд Риббентропа в Москву и заключение пакта вначале вызвали настороженность во всех кругах, чувствовались нотки боязни существования сделки СССР и Германии... Враги СССР и мира, пользуясь тем, что имеется благоприятная почва, начали распространять слухи о предполагающемся разделе Польши и стран Прибалтики между СССР и Германией"4.

31 августа 1939 г. Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов выступил на внеочередной сессии Верховного Совета СССР с речью, в которой отрицал наличие каких-либо договоренностей с Германией о разделении сфер государственных интересов5. По сообщениям советских полпредов из Латвии, Литвы и Эстонии, эта речь внесла некоторое успокоение в местные политические круги6.

В то время внешняя политика СССР на прибалтийском направлении имела ярко выраженный оборонительный характер. Начавшаяся через 8 дней после подписания советско-германского пакта война на западе Европы (как тогда все ожидали, длительная и кровопролитная) означала, что в обозримом будущем германская агрессия Советскому Союзу не угрожала. А вот реакцию Англии и Франции на возможную попытку советизации Прибалтики Сталин с уверенностью прогнозировать не мог. Поэтому было решено ограничиться пока заключением со странами Прибалтики договоров о взаимопомощи, предусматривающих ввод на их территорию советских войск при сохранении у власти существовавших там режимов.

24 сентября 1939 г. эстонская правительственная делегация во главе с министром иностранных дел К. Сельтером прибыла в Москву для подписания торгового соглашения. Ее приезд был использован для того, чтобы добиться согласия Эстонии на заключение пакта о взаимопомощи. В первый же день переговоров в Кремле делегации были вручены проекты пакта о взаимопомощи и протокола, подготовленные советской стороной7. 24 сентября Молотов заявил Сельтеру: "Если вы не хотите заключать с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется использовать для обеспечения своей безопасности другие пути, может быть, более крутые, более сложные. Прошу Вас, не вынуждайте нас применять по отношению к Эстонии силу"8.

Первоначальный советский проект пакта, который Сельтер докладывал своему правительству 26 сентября, был составлен в самых общих чертах: предусматривались советская военная помощь Эстонской Республике, а также полная ее поддержка как в хозяйственной области, так и в сфере внешней политики и дипломатии. Эстония предоставляла Советскому Союзу право иметь в ее портах свои базы для стоянки кораблей военно-морского флота и аэродромы на островах9. Специально отмечалось, что Эстония остается суверенным государством10.

В качестве дополнительного нажима на Эстонию с целью ускорить ее решение о заключении пакта был использован ряд инцидентов, которые при необходимости могли интерпретироваться как casus belli. 19 сентября Молотов сделал представление эстонскому посланнику в Москве в связи с имевшим место побегом из Таллиннского порта при попустительстве властей интернированной польской подводной лодки11. 28 сентября в "Правде" появилось сообщение ТАСС о потоплении накануне в Нарвском заливе неизвестной подводной лодкой советского торгового судна "Металлист"12. В обоих случаях Эстония не взяла на себя ответственности за случившееся13. Совершались также полеты советских бомбардировщиков над эстонской территорией14.

На случай отклонения прибалтийскими республиками советского предложения о заключении пактов о взаимопомощи имелась военная альтернатива. 26 сентября 1939 г. нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов отдал приказ о подготовке боевых действий против Эстонии, а также Латвии, если последняя решится оказать Эстонии помощь в силу имевшихся между этими странами договоренностей. "Немедленно приступить к сосредоточению сил на эстоно-латвийской границе и закончить таковое 29 сентября 1939 г." - говорилось в приказе. Ленинградскому военному округу, в частности, предписывалось "нанести мощный и решительный удар по эстонским войскам", в случае выступления латвийских воинских частей на помощь эстонской армии выделить "одну танковую бригаду и 25-ю кавдивизию в направлении Валк - Рига", "7-й армии быстрым и решительным ударом по обоим берегам реки Двины (Даугавы. - Авт.) наступать в общем направлении на Ригу"15. Однако переговоры состоялись, и до вооруженного столкновения дело не дошло.

27 сентября стало известно о решении эстонского правительства принять советское предложение о заключении пакта. В тот же день Сельтер и эстонский посланник в СССР А. Рей вылетели в Москву. В ходе переговоров советская сторона дополнительно потребовала предоставить ей право, "в целях охраны морских баз СССР в портах Эстонии и в интересах обеспечения спокойствия внутри Эстонии", держать там "наземные и воздушные вооруженные силы численностью не более 35 тысяч человек в составе примерно 1 пехотной дивизии, 1 кавалерийской дивизии, 2 танковых бригад и 1 авиабригады"16. Москва торопила с завершением переговоров, не оставляя времени на размышления. Судя по эстонским источникам, полеты советской авиации над территорией Эстонии продолжались и во время переговоров, в связи с чем 28 сентября Сельтер сделал соответствующее представление Сталину17. Тем не менее переговоры завершились 28 сентября подписанием пакта о взаимопомощи между СССР и Эстонией и конфиденциального протокола к нему.

Согласно пакту договаривающиеся стороны брали на себя обязательство оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения со стороны любой великой европейской державы на морские границы обеих стран в Балтийском море или на их сухопутные границы через территорию Латвии. Советский Союз обязался на льготных условиях помогать эстонской армии вооружением и другими военными материалами. Эстонское правительство обеспечивало за СССР право аренды военно-морских баз и аэродромов на островах Сааремаа (Эзель), Хийумаа (Даго) и в городе Палдиски (Балтийский порт). Для охраны указанных объектов СССР мог разместить там за свой счет ограниченное количество своих наземных и воздушных вооруженных сил. Стороны обязались не заключать каких-либо союзов и не участвовать в коалициях, направленных против одной из них. Проведение в жизнь пакта ни в коей мере не должно было затрагивать суверенных прав договаривающихся сторон, в частности, их экономической системы и государственного устройства18. Конфиденциальный протокол предусматривал, что общая численность советских гарнизонов в Эстонии на время идущей в Европе войны не будет превышать 25 тыс. человек19.

После завершения советско-эстонских переговоров руководство СССР сделало предложение правительству Латвии обсудить состояние двусторонних отношений. Кабинет К. Ульманиса (он был и президентом и премьер-министром), заслушав доклад министра иностранных дел В. Мунтерса о договорах СССР с Германией и Эстонией, пришел к выводу, что эти соглашения вносят столь важное изменение в политическую ситуацию в Восточной Европе, что Латвия также должна приступить к пересмотру своих внешних отношений и, в первую очередь, с СССР20. Ульманис согласился в принципе на заключение пакта с Советским Союзом при условии, что он будет отличаться от эстонского большими послаблениями для Латвии в части, касающейся портов и гарнизонов советских войск. Вместе с тем он заявил, что страна должна сделать в политике чисто формальный поворот, который диктуется военной обстановкой, а именно - угрозой со стороны СССР, стянувшего к латвийской границе крупные воинские подразделения. Ульманис определил новый курс как "политику на время войны" в Европе21. Оценив должным образом создавшееся положение, правительство Латвии поручило Мунтерсу немедленно отправиться в Москву и вступить в прямой контакт с правительством СССР.

Советско-латвийские переговоры начались в Кремле 2 октября. В них, как и в советско-эстонских переговорах, активное участие принимал Сталин. Согласно записи, сделанной латвийской стороной по заметкам Мунтерса22, в первый день на переговорах речь шла о построении двусторонних отношений по примеру советско-эстонских. "Если вы придерживаетесь такого же мнения, - говорил Молотов, - то мы могли бы определить принципы. Нам нужны базы у незамерзающего моря". Сталин заметил: "Прошло 20 лет, мы стали сильнее и вы тоже. Мы хотим говорить о тех же аэродромах и о военной защите. Ни вашу конституцию, ни органов, ни министерств, ни внешнюю и финансовую политику, ни экономическую систему мы затрагивать не станем. Наши требования возникли в связи с войной Германии с Англией и Францией".

Говоря о советско-германском договоре о ненападении, Молотов подчеркнул, что "с Германией наши отношения построены на долговременной основе, с Германией у нас нет также расхождений и в отношении прибалтийских государств. Но война ныне разгорается, и нам следует позаботиться о собственной безопасности... Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода и находимся в том нынешнем положении, в каком больше оставаться нельзя. Поэтому хотим гарантировать себе использование портов, путей к этим портам и их защиту".

На замечание Мунтерса о том, что, поскольку между СССР и Германией существует договор о ненападении, вряд ли стоит вести речь о какой-то дополнительной безопасности, Молотов ответил: "Мы не можем допустить, чтобы малые государства были использованы против СССР. Нейтральные прибалтийские государства - это слишком ненадежно". Сталин уточнил, что в предстоящей войне на нейтралов будет оказано большое давление и они окажутся втянутыми в войну. Характеризуя политическую ситуацию, он выразился вполне определенно: "Я вам скажу прямо: раздел сфер влияний23 состоялся".

Ознакомившись с проектом пакта, подготовленным советской стороной, латвийская делегация высказала ряд возражений по вопросам стратегического и военного плана, заявила о неприемлемости для нее некоторых пунктов. При этом Мунтерс выдвинул главный аргумент: "У общественности должно сложиться впечатление, что это дружественный шаг, а не навязанное бремя, которое приведет к господству (СССР. - Авт.)". На переговорах шла активная дискуссия или, как выразился Мунтерс, "чисто азиатская торговля" по вопросам численности советских войск в Латвии (советская сторона называла 50, 40, а затем 30 тыс. человек) и мест их дислокации. Расхождения в позициях оставались значительными24.

3 октября переговоры были продолжены. Ознакомившись с обновленным проектом пакта, латвийская делегация заявила, что этот документ трудно рекомендовать правительству, а еще труднее объяснить его народу Латвии. Мунтерс выразил опасение, что "договор будет истолкован как создающий нечто вроде протектората - неприемлемое для свободолюбивого народа положение, тем более что силы латвийской армии... в данное время совершенно достаточны, чтобы обеспечить безопасность Латвии и опосредованно - СССР". Латвийская делегация возражала против требования создать военно-морские базы в двух незамерзающих портах Латвии, предлагая ограничиться Вентспилсом. Она просила снять вопрос о создании советского опорного пункта у Питрагса, настаивала на ограничении численности советских гарнизонов до 20 тыс. человек, что не превышало бы численности латвийской армии в мирное время. Говоря о вводе советских войск, Мунтерс предложил пояснить в документе, что эта мера рассчитана только на время "происходящей ныне в Европе войны" и по ее окончании гарнизоны будут немедленно отозваны.

Выслушав возражения, Молотов категорически заявил: "Наши вчерашние уступки окончательные. Теперь вы отступаете. Если изъять из содержания столь существенные моменты, то мы лишим договор его ценности... Ваши предложения совершенно неприемлемы. В таком виде проект окажется малоценным, и тогда о безопасности не может быть и речи. Учтите обстановку". Поясняя эту мысль, Сталин добавил: "Вы исходите из мирной обстановки, а надо исходить из худшей... Вы нам не доверяете, и мы вам тоже немного не доверяем. Вы полагаете, что мы вас хотим захватить. Мы могли бы это сделать прямо сейчас, но мы этого не делаем".

Свои доводы Сталин аргументировал также существующей, несмотря на договоры, военной угрозой со стороны Германии: "Немцы могут напасть... Нам загодя надо готовиться. Другие, кто не был готов, за это поплатились". В ходе беседы Сталин убеждал, что советские гарнизоны в Латвии явятся превентивной силой. Коснувшись вопроса о разделе сфер интересов между СССР и Германией, он сказал, что немцы еще на переговорах в августе 1939 г. хотели установить границу по Даугаве, в результате чего Латвия могла оказаться поделенной на две части. Однако СССР на это не пошел, заявив, что так обращаться с народом нельзя. "Не исключено, - добавил Сталин, - что немецкие притязания еще возродятся"25.

После продолжительных и жарких споров стороны пришли к согласию. Подписание советско-латвийского пакта о взаимопомощи состоялось 5 октября 1939 года. Стороны обязались оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения любой великой европейской державы на морские границы Латвии или через территорию Эстонии и Литвы. СССР брал на себя обязательство оказывать латвийской армии на льготных условиях помощь вооружением и другими военными материалами. Латвийское правительство согласилось предоставить СССР право аренды военно-морских баз в Лиепае (Либаве) и Вентспилсе (Виндаве), базы береговой артиллерии для защиты входа в Рижский залив, а также нескольких аэродромов. Для охраны указанных объектов СССР получал право разместить там оговоренное количество советских наземных и воздушных вооруженных сил. Латвия и СССР обязались не заключать каких-либо союзов и не участвовать в коалициях, направленных против другой договаривающейся стороны. Проведение в жизнь пакта ни в коей мере не должно было затрагивать суверенные права обеих сторон, в частности, их государственное устройство, экономическую и социальную систему и военные мероприятия26. Подписанный одновременно с пактом конфиденциальный протокол предусматривал, что общая численность советских вооруженных сил в Латвии на время войны не будет превышать 25 тыс. человек27.

По секретному протоколу к советско-германскому пакту о ненападении Литва была отнесена к сфере германских интересов. Однако 25 сентября в беседе с германским послом Ф. фон Шуленбургом Сталин предложил обмен "германской" Литвы на "советские" Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства28. Предложение было принято немцами и зафиксировано в качестве договоренности в секретном протоколе к заключенному 28 сентября советско-германскому договору о дружбе и границе29.

30 сентября Молотов вызвал Наткявичюса и через него предложил литовскому правительству направить в Москву своего полномочного представителя для переговоров по вопросам советско-литовских отношений30. 3 октября министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис прибыл в Москву. Как он вспоминает, в самом начале беседы ему было заявлено Сталиным и Молотовым, что Германия согласилась считать Литву относящейся к сфере интересов СССР и что необходимо подписать два договора: о возвращении Вильно (Вильнюса) с областью Литве и о взаимопомощи. В ночь с 3 на 4 октября Урбшису были вручены советские проекты договора о взаимопомощи и конфиденциального протокола к нему. Формой и основными положениями они походили на соответствующие советско-эстонские и советско-латвийские документы. Устанавливался 20-летний срок действия договора. Численность контингента войск, которые СССР получал право держать в Литве на время войны в Европе, определялась в 50 тыс. человек31.

Урбшис квалифицировал проект договора о взаимопомощи как оккупацию Литвы. В ответ Сталин заявил, что "Советский Союз не намерен угрожать независимости Литвы. Наоборот. Вводимые войска будут подлинной гарантией для этой страны". Молотов добавил, что Эстонией такой пакт уже подписан и она на него не жалуется. С Латвией также предстояло вскоре заключить аналогичный договор, поэтому отказ Литвы означал бы нарушение почти созданной оборонительной системы. Возражая против ввода советских войск, Урбшис, в частности, указал, что их численность вдвое больше численности литовской армии. Сталин ответил, что он не подозревал об этом, и предложил ограничить советский контингент в Литве 35 тыс. человек32. Сославшись на отсутствие у него полномочий вести переговоры о вводе советских войск в Литву, Урбшис решил прозондировать почву относительно сокращения численности этих войск до 20 тыс. человек и размещения их только на территории Виленщины. Сталин ответил отказом33.

Утром 4 октября литовская делегация вылетела в Каунас для получения новых правительственных инструкций, 7 октября возвратилась в Москву, имея при себе собственные проекты договора о взаимопомощи и конфиденциального протокола к нему. В состав делегации вошли также заместитель премьер- министра К. Бизаускас и командующий армией С. Раштикис. Литовский проект договора во многом повторял советский. Принципиальное отличие состояло в формулировке стержневой третьей статьи. По советскому проекту СССР получал право разместить свои войска в Литве сразу после подписания договора, то есть в мирное время. В литовской редакции содержалось согласие на ввод советских войск только в случае прямого нападения на Литву, а также предусматривался немедленный вывод советских войск с ее территории после прекращения военных действий. Проект конфиденциального протокола предусматривал на время войны в Европе обмен военными миссиями для связи между командованием обеих армий. При этом Литва обязалась содержать усиленный контингент собственных вооруженных сил, о численности которых предстояло договориться в Москве. На территории Литвы предполагалось сооружать по обоюдному согласию укрепленные места и аэродромы, на СССР возлагалась часть расходов по их строительству34.

По словам Урбшиса, Сталин и Молотов не проявили интереса к литовскому проекту договора. 8 октября Урбшис заявил, что правительство уполномочило его подписать пакт35, главный принцип которого был бы изложен в литовской редакции, и что литовская делегация должна доложить своему правительству о создавшемся положении. С этой целью 9 октября Бизаускас и Раштикис отбыли в Каунас.

В архивах МИД СССР имеются еще два литовских проекта договора о взаимопомощи, однако какие-либо сведения о месте и времени их написания отсутствуют. Тот из них, который предоставлял СССР право держать войска в Литве лишь в случае прямого нападения на нее третьего государства, был, очевидно, составлен на базе первоначальных литовских предположений в ходе второго тура московских переговоров (7 - 8 октября). Содержание третьего проекта позволяет предположить, что он был окончательным литовским вариантом текста договора, который Бизаускас и Раштикис привезли из Каунаса 10 октября. В его основе лежал советский принцип размещения частей Красной Армии в Литве еще в мирное время, но только в двух населенных пунктах, причем этими пунктами "не могут быть избраны города с населением более пяти тысяч человек". Вместо указания численности советских гарнизонов стоял пропуск, заполненный рукой Молотова: "Двадцать тысяч"36.

В ходе переговоров в качестве средства оказания дополнительного давления на литовцев советская сторона использовала вопрос о Вильно. Дело в том, что между Польшей и Литвой существовал спор из-за этой территории. В 1920 г. вооруженным путем Виленская область была присоединена к Польше. В этом споре позиция советской дипломатии была двусмысленной: если во всех советско-литовских документах признавалась принадлежность Вильно Литве, то в советско-польских документах вопрос назывался спорным и подлежащим "разрешению исключительно между Польшей и Литвой". Когда в августе 1939 г. СССР и Германия договорились о расчленении Польского государства и вновь встал вопрос о судьбе Вильно, обе стороны зафиксировали в секретном протоколе свое согласие признать "интересы Литвы по отношению Виленской области". Эта договоренность была подтверждена и в секретном протоколе к советско-германскому договору от 28 сентября 1939 года. Несмотря на это на советско-литовских переговорах этот вопрос был использован Молотовым как козырная карта. Когда литовская делегация пыталась возражать против советского проекта пакта о взаимопомощи, в Вильно состоялись митинги с требованием воссоединения с Советской Белоруссией. По воспоминаниям Урбшиса, Молотов пригрозил ему, что "правительство СССР не сможет долго успокаивать трудящихся Вильно и не обращать внимания на их требования"37. "Правда" неизменно относила город к Западной Белоруссии. В Вильно несколько раз выезжали высокопоставленные деятели БССР с целью "приемки" хозяйства и установления советских порядков. Наконец Молотов прямо увязал решение виленского вопроса с согласием литовцев на пакт о взаимопомощи: он объединил тексты двух договоров в один; литовцы могли его подписать - и получить Вильно или не подписывать - и лишиться его.

Окончательный текст проекта договора был скомпилирован Молотовым из различных статей (с поправками) литовских и советского проектов пакта о взаимопомощи. Статья 1 предусматривала передачу Вильно Литве. На возобновившихся 10 октября переговорах литовская делегация приняла этот проект. В тот же день "Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой" был подписан.

Хотя советское руководство вело переговоры с прибалтийскими соседями с позиции силы, московские пакты стали все же результатом именно переговоров, а не ультиматума. Об этом говорит, к примеру, эволюция советской позиции по вопросу о численности войск: начав с 35 тыс. для Эстонии и 50 тыс. для Латвии и Литвы, Сталин и Молотов согласились в конце концов на 25 тыс. для Эстонии и Латвии и на 20 тыс. для Литвы.

Зная историю заключения договоров о взаимопомощи, нетрудно догадаться, какова была реакция на них официальной Прибалтики. Доверия к сталинскому руководству у нее не было. Мунтерс пишет в воспоминаниях, что в ночь перед подписанием пакта он мучительно размышлял о том, может ли предложить своему правительству подписать выработанный в ходе московских переговоров текст договора: "Мы понимали, что это означает поворотный пункт в истории Латвии, но в то же время сознавали, что только таким образом можно сохранить латышский народ"38. О том, с каким тяжелым сердцем подписывали пакт литовцы, сообщает Урбшис39. В Эстонии Сельтер, подписав пакт, ушел в отставку.

Внутри своих стран, стремясь "спасти лицо", правительства Латвии, Литвы и Эстонии делали вид, что ничего особенного не произошло. О пактах старались говорить как можно меньше или вообще не говорить. Ульманис впервые упомянул о пакте спустя неделю после его подписания40. Той же линии придерживались литовский президент А. Сметона и эстонский - К. Пяте. Строго контролируемая режимами пресса также хранила молчание, нарушаемое изредка появлением полуофициальных и официальных комментариев по поводу пактов. При этом обычно акцентировалось внимание на двустороннем характере договоренностей и обязательствах СССР не вмешиваться во внутренние дела прибалтийских стран.

Судить о реакции на заключенные пакты населения весьма затруднительно, какого-либо выражения в общенациональном масштабе его взгляды на это событие ни в одной из трех стран не получили. В среде просоветски настроенной интеллигенции и рабочих активистов пакты вызвали прилив энтузиазма. Их также приветствовали проживавшие в прибалтийских странах национальные меньшинства - русские, белорусы, евреи. В Литве пакт был встречен многими благожелательно, главным образом еще и потому, что статья 1 предусматривала возвращение Вильнюса41. Следующий после подписания договора день - 11 октября - стал по существу днем национального праздника, 12 октября несколько сотен человек участвовали в демонстрации у полпредства СССР в Каунасе в знак благодарности Советскому Союзу42.

В каждой из трех стран были и активные противники пактов, однако, основная масса населения восприняла пакты довольно сдержанно. Складывается впечатление, что главная причина этого состояла в том, что в октябре 1939 г. уже мало кто верил в возможность продолжения абсолютно независимого и нейтрального существования прибалтийских государств. Большинство населения понимало, что принятые решения были лишь уступкой обстоятельствам. Если же учесть антигерманские настроения, особенно в Латвии и Литве, то предложенный советским правительством "выход" рассматривался многими как наименьшее в тех условиях зло.

После подписания пактов о взаимопомощи Советский Союз проводил в отношении прибалтийских республик политику полного невмешательства в их внутренние дела. Дело, конечно, не в сталинском или молотовском высоком уважении к нормам международного права. Советское руководство не хотело предпринимать никаких действий до тех пор, пока не прояснится ситуация в войне на Западе. Победят Англия и Франция - и нужда в прибалтийском плацдарме, возможно, отпадет, а согласие Гитлера считать его "советской сферой интересов" ничего не будет стоить. Более того, решительные действия СССР в Прибалтике по реализации советско-германских договоренностей в силу дружественных отношений Англии и Франции с прибалтийскими странами могли рассматриваться в Лондоне и Париже как враждебные. Надо иметь также в виду, что советская политика на прибалтийском направлении была именно региональной, то есть требовалась полнейшая координация действий по всем трем государствам. Поэтому дипломатическим и военным представителям давались строжайшие указания не вмешиваться во внутреннюю жизнь этих стран.

В ответ на сообщения полпреда в Каунасе о контактах с представителями просоветской части литовской интеллигенции, воодушевленной ростом влияния СССР в Прибалтике и желавшей воспользоваться этим во внутриполитических целях, Молотов телеграфировал 14 октября 1939 г.: "Всякие заигрывания и общения с левыми кругами прекратите. Осуществляйте связь только с правительственными, официальными кругами, постоянно помня, что полпредство аккредитовано при правительстве и ни при ком другом"43. 21 октября Позднякову было дано еще более строгое указание: "Вам, всем работникам полпредства, в том числе и военному атташе, категорически воспрещаю вмешиваться в межпартийные дела в Литве, поддерживать какие- либо оппозиционные течения и т.д. Малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела Литвы повлечет строжайшую кару на виновного... Следует отбросить как провокационную и вредную болтовню о советизации Литвы"44.

Таким же образом реагировал Молотов на аналогичные сообщения полпреда в Таллинне Никитина, направив ему 23 октября телеграмму: "Нашей политики в Эстонии в связи с советско-эстонским пактом о взаимопомощи Вы не поняли. Из ваших последних шифровок,.. в которых Вы пишете об особых торжествах и речах в день 7 ноября, а также о встречах и приемах военных моряков рабочими организациями Таллинна, видно, что Вас ветром понесло по линии настроений советизации Эстонии, что в корне противоречит нашей политике. Вы обязаны, наконец, понять, что всякое поощрение этих настроений насчет советизации Эстонии или даже простое непротивление этим настроениям на руку нашим врагам и антисоветским провокаторам... Главное, о чем Вы должны помнить, это не допускать никакого вмешательства в дела Эстонии"45.

В приказе наркома обороны от 25 октября 1939 г., отданном в связи с вступлением частей РККА в Прибалтику, от личного состава требовалось "ни в коем случае не вмешиваться во внутренние дела" Литвы, Латвии и Эстонии. Далее отмечалось: "Разговоры о "советизации" прибалтийских республик в корне противоречат политике нашей партии и правительства и являются безусловно провокаторскими... Настроения и разговоры о "советизации", если бы они имели место среди военнослужащих, нужно в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом"46.

О настроениях в Литве сообщалось в письме полпреда Позднякова Молотову от 1 ноября 1939 г.: "Беспокойство за свою внутреннюю независимость среди литовцев изо дня в день ослабевает. С одной стороны, они видят, что в Эстонии и Латвии ничего не случилось. С другой стороны, приглядываясь к поведению Москвы и нас, здесь работающих, они видят, что и отсюда им ничего не грозит... Само собой разумеется, что в своем повседневном поведении здесь мы строго придерживаемся ваших директив по этому вопросу"47.

Неукоснительное выполнение Советским Союзом обязательства не вмешиваться во внутренние дела прибалтийских республик отмечалось на декабрьской конференции Балтийской Антанты. "Все страны, - по словам литовского посланника в Эстонии П. Дейлиде, - констатировали честное выполнение СССР пактов"48. Подобные заявления прозвучали и в ряде официальных выступлений руководства этих стран49.

После заключения пактов о взаимопомощи регулировались вопросы, связанные с вводом советских войск, расширялась договорная база их пребывания в прибалтийских республиках: было заключено немало соглашений по таким вопросам, как места дислокаций воинских частей; порядок их перемещения через границы, а также связи с советским командованием; освобождение воинских грузов от таможенного досмотра и обложения; и другим. Состоялись договоренности или приближались к завершению переговоры о строительстве и аренде мест расположения советских войск и других объектов, по хозяйственно-правовым вопросам. Однако такие вопросы, как снабжение советских гарнизонов, поставки вооружений прибалтийским странам, и некоторые др. разрешить в договорном порядке уже не удалось50. В ходе неоднократных обсуждений в рамках смешанных комиссий, создававшихся на паритетных началах, а также по дипломатическим каналам достигались компромиссы, сближение позиций, позволявшие принять окончательные решения. По о сдельным вопросам, например, о порядке определения численности советских войск в Литве, Латвии и Эстонии, возникали разногласия принципиального характера, вызванные различным толкованием сторонами пактов о взаимопомощи51.

В целом, несмотря на некоторые сложности, пакты о взаимопомощи осуществлялись каждой из сторон в полном соответствии с достигнутыми договоренностями. 17 апреля 1940 г. Поздняков докладывал Молотову, что какого-либо существенного изменения в худшую сторону отношения литовского правительства к договору не произошло52.

Анализируя ситуацию, швейцарская газета "Basler Nachrichten" писала 21 марта 1940 г., что созданные Советским Союзом после заключения договоров в Прибалтике "опорные пункты" должны были, по ее мнению, "привести к советизации Балтики", однако этого не произошло. "Внутренняя политика трех балтийских стран в своих основных принципах не изменилась. Она, так же как и раньше, носит исключительно антикоммунистический характер,., пребывание красноармейцев в Балтике нисколько не отражается на внутриполитической жизни,., положение Балтики после полугода войны хорошее"53. Сходные оценки обстановки, сложившейся в Латвии к весне 1940 г., дал 18 марта английский еженедельник "Tribune": "Изменения в политической обстановке Латвии весьма интересны, и направление их оказалось совершенно противоположным прогнозам многих". Первоначально правящие круги Латвии враждебно относились к заключению пакта с Советской Россией, сообщалось в статье, "однако очень скоро их опасения исчезли, когда они убедились, что пакт обеспечил им реальные экономические выгоды и вместе с тем за этим не последовало никакой попытки вмешаться во внутренние дела страны"54.

Почти одновременно с подписанием пактов о взаимопомощи Советский Союз возобновил торговые соглашения с прибалтийскими странами. В соответствии с введенной ранее практикой они строились на принципах обоюдного торгового нетто-баланса, установления размеров товарооборота и определения товарного состава экспорта и импорта. СССР шел навстречу многим пожеланиям своих партнеров. В условиях нарушенных войной международных торговых отношений советские поставки приносили им бесспорные экономические выгоды. Стороны предоставили друг другу режим наибольшего благоприятствования в торговле. Важное значение в обстановке военных действий на Балтике приобрел вопрос о транзите экспортной продукции прибалтийских стран через Мурманск, а также порты Черного и Каспийского морей55. Комментируя заключение торгового соглашения между Латвией и СССР, "Tribune" отмечала 18 марта 1940 г., что подписание этого документа "немедленно облегчило экономическое положение страны. Латвия получила возможность обменивать свою сельскохозяйственную продукцию на русское сырье и машины. Таким образом, Россия стала сейчас наиболее крупным покупателем латвийских товаров. Для Латвии весьма выгодно было предложение советского правительства, сделанное также Эстонии и Литве, о том, что они могут использовать Беломорский канал для своего экспорта"56.

Гром среди ясного неба грянул 25 мая 1940 г.: Молотов вызвал литовского посланника Наткявичюса и от имени правительства СССР сделал заявление о случаях исчезновения советских военнослужащих из частей, расположенных в Литве. "Исчезновение этих военнослужащих (речь шла о двух красноармейцах. - Авт.), - утверждал Молотов, - организуется некоторыми лицами, пользующимися покровительством органов литовского правительства". Он потребовал прекратить эти провокации и не вынуждать СССР "к другим мероприятиям". Наткявичюс заявил о непричастности литовских властей к подобным действиям57.

Причина, вызвавшая столь внезапную перемену в отношениях СССР сначала с Литвой, а затем с Латвией и Эстонией очевидна: неожиданно быстрая победа Германии в весенней кампании 1940 г. на западном фронте. Было ясно, что еще несколько недель - и Франция будет повержена, а экспедиционная армия Великобритании изгнана с материка. Это означало, что Германия получала свободу рук в отношении СССР, следовательно, ему необходимо было позаботиться об укреплении своих западных оборонительных рубежей. В понимании Сталина и его ближайшего окружения это означало включение новых территорий в состав СССР и последующее размещение там советских войск.

26 мая Урбшис вызвал Позднякова и зачитал ему ответ правительства Литвы на заявление правительства СССР. Литовское правительство выражало готовность "немедленно произвести самое подробное расследование", так как оно не располагало никакими данными, способными "хотя бы отдаленно" подтвердить обоснованность советских обвинений. У советской стороны запрашивались сведения, могущие помочь расследованию58. В дополнительном заявлении от 28 мая правительство Литвы сообщило, что им создана следственная комиссия. Вновь запрашивались данные, а также согласие на допрос обнаружившихся к тому времени двух "пропавших" красноармейцев59. Однако 29 мая советское правительство пошло на эскалацию конфликта, опубликовав в "Известиях" сообщение Наркоминдела "о провокационных действиях литовских властей", в котором "органы литовского правительства" вновь обвинялись в похищениях военнослужащих с целью получения сведений о советских частях в Литве. Настораживал и категорический отказ советской стороны от какого-либо сотрудничества с литовскими органами следствия по делам "об исчезновениях". Кроме того, командование советских войск в Литве не обращалось ни с какими запросами к литовским властям, и последние узнали об "исчезновении" двух военнослужащих только из заявления советского правительства, а еще одного - из опубликованного в "Известиях" 30 мая сообщения НКИД.

1 июня Наткявичюс был принят по его просьбе заместителем наркома иностранных дел В. Г. Деканозовым. От имени МИД Литвы посланник заверил, что литовским правительством приняты все необходимые меры для срочного и детального расследования инцидентов и у президента, премьер-министра и министра иностранных дел "имеется крайне добрая воля пойти навстречу всем требованиям правительства Советского Союза в деле выяснения обстоятельств исчезновения советских военнослужащих"60. Стремясь продемонстрировать свое желание помочь делу, литовское правительство произвело ряд арестов, усилило наблюдение за населением близлежащих к советским гарнизонам районов и т.д., о чем Наткявичюс информировал Молотова 4 июня61.

7 июня состоялась первая из бесед Молотова со специально приглашенным в Москву премьер-министром А. Меркисом. Нарком повторил обвинения в адрес литовцев в организации исчезновений советских военнослужащих и назвал заявления литовского правительства от 26 и 28 мая "сугубо формальными, ни слова не говорящими о каких-либо серьезно намечаемых литовским правительством мерах". Советское правительство, сказал Молотов, не может ими удовлетвориться, "а раз так, то надо делать какие-то серьезные выводы"62. Возражения Меркиса в расчет не принимались. Переговоры были продолжены 9 июня. Молотов повторил свои обвинения, наотрез отказался выслушивать разъяснения Меркиса, явно вел дело к обострению конфликта. Назвав "исчезновения" красноармейцев "сравнительно небольшим вопросом", Молотов заявил, что имеется куда более крупная политическая проблема - участие Литвы в военном союзе с Эстонией и Латвией, направленном против СССР63.

Речь шла о так называемой Балтийской Антанте - союзе трех прибалтийских стран, созданном 12 сентября 1934 года. Предтечей ее был подписанный в 1923 г. латвийско-эстонский военно-политический договор. При подписании договора 1934 г. сторонами было заявлено, что Литва допускается только в политическую организацию создаваемого союза, но не является участницей военного соглашения. Эта оговорка появилась в результате того, что у Литвы были нерешенные территориальные споры с Германией - по клайпедскому (мемельскому) вопросу, и Польшей - по виленскому. Однако событиями весны и осени 1939 г. эти вопросы были сняты. На X конференции Балтийской Антанты 8 декабря 1939 г. представитель Литвы заявил, что более не существует препятствий для ее вступления в военную организацию Балтийской Антанты, что вовсе не означало фактического присоединения Литвы к латвийско-эстонскому военному договору.

В 1934 г. СССР благожелательно отнесся к созданию Балтийской Антанты как элементу коллективной безопасности. При подписании осенью 1939 г. пактов о взаимопомощи советское правительство также не возражало против сохранения этого союза. Трудно представить, что Молотов был встревожен заявлением Литвы на конференции Балтийской Антанты 8 декабря. Это заявление он использовал для обвинения Литвы в том, что она якобы вступила в военный союз с Эстонией и Латвией и "старательно прячет этот факт от советского правительства"64.

Тема Балтийской Антанты как антисоветского блока появилась в донесениях полпредств в прибалтийских странах на рубеже 1939 - 1940 гг., эти донесения строились на догадках и самых худших предположениях и долгое время игнорировались НКИД. В середине мая, когда начался сбор "компромата" на правительства прибалтийских стран, полпредству в Каунасе было дано задание установить, в самом ли деле создается тайный антисоветский эстоно-литовско-латвийский союз65. В письме полпредства от 3 июня говорилось, что "найти какое-либо подтверждение этому нам до сих пор не удалось"66, как впрочем и позже, когда у советской стороны оказались все документы трех правительств.

11 июня в переговоры включился прибывший в Москву Урбшис. Министр огласил привезенное им заявление литовского правительства, в котором оно подтверждало "ясную и незыблемую верность" заключенным с СССР договорам, а также готовность сделать все для урегулирования возникших осложнений. Кроме того, Урбшис передал М. И. Калинину письмо президента Сметоны. От имени литовского правительства и от себя лично президент заверял советское руководство, что они "отнюдь не думали" вступать в какие-либо враждебные СССР соглашения67.

14 июня Урбшис (Меркис отбыл в Каунас) сообщил Деканозову, что правительство Литвы выполнило выдвинутое Молотовым в предыдущих беседах требование об увольнении министра внутренних дел К. Скучаса и начальника департамента политической полиции А. Повилайтиса, но при этом заметил, что пока не была установлена причастность литовских органов или отдельных служащих к исчезновениям советских военнослужащих. Урбшис вновь подтвердил готовность правительства Литвы должным образом реагировать на пожелания советского правительства68. В 23 час. 50 мин. состоялась беседа Урбшиса с Молотовым. Последний зачитал заявление советского правительства правительству Литвы (опубликовано в "Известиях" 16 июня).

В нем говорилось, что "литовское правительство стремится сделать невозможным пребывание в Литве советских воинских частей,.. грубо нарушает заключенный им с Советским Союзом договор о взаимопомощи и готовит нападение на советский гарнизон". В этой связи от литовского правительства требовалось обязательно и неотложно: 1) предать суду Скучаса и Повилайтиса; 2) сформировать в Литве правительство, которое "было бы способно и готово обеспечить честное проведение в жизнь советско-литовского договора о взаимопомощи и решительное обуздание врагов договора"; 3) обеспечить "свободный пропуск на территорию Литвы советских воинских частей для размещения их в важнейших центрах Литвы в количестве, достаточном для того, чтобы обеспечить возможность осуществления советско-литовского Договора о взаимопомощи и предотвратить провокационные действия, направленные против советского гарнизона в Литве".

Литовский ответ должен был поступить до 10 час. утра 15 июня. Непоступление его в обозначенное время расценивалось бы как отказ выполнить требования Советского Союза69. На этот случай, как и осенью 1939 г., имелся вариант военного решения проблемы. 3 июня приказом наркома обороны расположенные в Прибалтике части были выведены из состава войск Ленинградского, Калининского и Белорусского военных округов и переданы в подчинение непосредственно наркому. Погранвойскам НКВД был дан приказ обеспечить переход границы частями Красной Армии, для чего предусматривалось создание ударных и истребительных групп. В их задачу входило ведение разведки и рекогносцировки, выбор мест перехода границы, подготовка переправ и плавсредств, а после начала боевых действий - уничтожение штабов и подразделений пограничной службы противника, средств связи, заграждений, минных полей и т.д.70.

В начале июня в военные советы и начальникам политических управлений Ленинградского и Белорусского военных округов была разослана директива начальника политуправления РККА Л. З. Мехлиса, требующая "всей партийно-политической работой создать в частях боевой подъем, наступательный порыв, обеспечивающий быстрый разгром врага... Наша задача ясна. Мы хотим обеспечить безопасность СССР... и заодно поможем трудовому народу этих стран освободиться от эксплуататорской шайки капиталистов и помещиков... Литва, Эстония и Латвия станут советским форпостом на наших морских и сухопутных границах"71.

Это и имел в виду Молотов, когда в завершение беседы с Урбшисом предупредил, что если литовский ответ задержится, то "советское правительство немедленно осуществит свои меры и безоговорочно" и что "в Литву будут двинуты советские войска и немедленно"72. Однако за 15 мин. до истечения установленного в советском ультиматуме срока Урбшис сообщил Молотову, что литовское правительство приняло все требования правительства СССР73.

16 июня Молотов вручил латвийскому и эстонскому посланникам Ф. Коциныну и А. Рею заявления советского правительства, аналогичные представлению, сделанному ранее Литве. В качестве главного и практически единственного пункта обвинения в обоих случаях вновь фигурировал тезис о Балтийской Антанте. Выдвигались требования сформировать новые правительства в Латвии и Эстонии, а также согласиться на ввод в эти страны дополнительных контингентов советских войск74. В назначенное время - поздно вечером 16 июня - правительства Латвии и Эстонии согласились с предложенными советской стороной условиями; старые правительства ушли в отставку75.

Для переговоров о формировании в прибалтийских республиках новых правительств советское руководство в дополнение к аккредитованным там полпредам назначило специально уполномоченных: В. Г. Деканозова - в Литве, А. А. Жданова - в Эстонии, А. Я. Вышинского - в Латвии76. Результатом их деятельности стало создание в Прибалтике просоветских правительств. Намеченные советской стороной кандидатуры формально обсуждались в ходе бесед с президентами Литвы, Латвии и Эстонии; даже выслушивались встречные предложения. На деле же правительства были сформированы из лиц, как правило, известных полпредствам по прежним контактам, либо рекомендованных последними.

19 июня в полпредстве в Таллинне прошли переговоры с некоторыми из предлагавшихся советской стороной кандидатами в члены правительства Эстонии, 20 июня соображения Жданова по кандидатурам были согласованы с НКИД, а 21 июня Пяте полностью их одобрил77. Примерно так же обстояло дело и в Латвии. 20 июня Вышинский и новый полпред СССР в Латвии В. К. Деревянский сообщили в Москву о состоявшейся встрече с президентом Ульманисом: "Предъявили свой список нового правительства, дали ему понять, что вопрос предрешен, и заявили, что этот состав полностью обеспечит выполнение пакта"78. Получив согласие Ульманиса, Вышинский телеграфировал Молотову об отсутствии у латвийского президента "возражений или предложений об изменении состава нового кабинета министров по нашему списку"79.

После одобрения представленных кандидатур Москвой министром-президентом Латвии стал А. Кирхенштейн, премьер-министром, а затем исполняющим обязанности президента Литвы - Ю. Палецкис и премьер-министром Эстонии - И. Варес. В соответствии с договоренностью советские войска вошли в Литву 15, а в Латвию и Эстонию - 17 июня 1940 года80.

Иностранные наблюдатели отмечали оборонительный характер советских мероприятий в Прибалтике. 21 июня германский посланник в Риге фон Котце писал: "Вступающие войска столь многочисленны, что... невозможно представить, чтобы только для подчинения Латвии необходима была такая обширная оккупация. Я думаю, что в русских мероприятиях сыграла свою роль мысль о Германии и имеющихся у нее возможностях, и что планы русских имеют оборонительный характер"81. Германский посланник в Таллинне Фровайн сообщал: "Поведение русских военных создает впечатление торопливости, нервозности, как будто опасаются нападения". В другой телеграмме, также от 18 июня: "Сегодня проводилось занятие аэродромов, береговых батарей и т.д. с непонятной поспешностью... Налицо чисто силовая операция, которая, по всей видимости, должна быть срочно закончена до планируемой немецкой стороной мирной перестройки Европы, чтобы создать свершившиеся факты"82. Германский посланник в Каунасе Э. Цехлин полагал: "Совершенно очевидно, что столь внушительная демонстрация силы не может проводиться только с целью оккупации Литвы. С учетом всей политической обстановки становится ясно, что Советский Союз направил сюда такое огромное количество войск из недоверия к Германии с чисто оборонительными целями"83. На заседании британского кабинета 22 июня министр иностранных дел лорд Э. Ф. Галифакс также высказал мнение, что "концентрация советских войск в прибалтийских государствах является мероприятием оборонного характера"84.

Зная о том, как формировались новые правительства прибалтийских стран, нетрудно представить себе их политическое лицо. Молотов назвал их просоветскими85. Фактически при новых правительствах отношения СССР со странами Прибалтики утратили характер межгосударственных, сохраняя лишь форму таковых на протяжении еще полутора месяцев. Все важнейшие мероприятия этих правительств осуществлялись на основе директив Москвы или ее представителей на местах.

17 июня Деканозов и Поздняков "посоветовали" Палецкису обратиться к СССР с просьбой об оказании помощи в охране литовско-германской границы силами погранвойск НКВД. 19 июня соответствующая нота была направлена советскому правительству, а еще через два дня, когда просимая помощь была оказана, Поздняков высказал министру внутренних дел Литвы М. Гедвиласу мнение, что "литовскую пограничную полицию, видимо, целиком придется снять с охраны литовско-германской границы"86.

В той же беседе с Палецкисом Деканозов и Поздняков поставили вопрос о разрешении свободного хождения рубля в Литве (для оплаты расходов по содержанию большого контингента советских войск). На следующий день совет министров рассмотрел это предложение и пришел к выводу, что принятие его дезорганизует литовскую экономику. Сообщая об этом Позднякову, исполняющий обязанности премьера и министр иностранных дел В. Креве-Мицкявичюс "просил посчитаться" с этим соображением. В качестве выхода предлагалось, чтобы Литва беспроцентно кредитовала советский контингент в литах по выгодному для СССР обменному курсу рубля. 20 июня Москва ответила согласием, сообщив, что "Советское правительство, идя навстречу литовскому правительству, согласно оставить одновалютную систему, основанную на обращении лита"87.

23 июня по поручению НКИД Поздняков предложил Креве-Мицкявичюсу поставить перед Германией вопрос о неприменении "на время особых обстоятельств, существующих в Литве", германо-литовского договора о пограничном сообщении, который устанавливал очень свободный режим пересечения границы между двумя государствами. В тот же день это было сделано88. По указаниям советской стороны в Литве было отменено чрезвычайное положение, легализована компартия, создавались одни государственные учреждения и расформировывались другие, назначались и увольнялись все высокие гражданские и военные должностные лица и т.д.89.

То же самое имело место в Латвии и Эстонии. Фровайн сообщал 2 июля в Берлин: "Судя по развитию событий за последние дни кажется, что правительством (Эстонии. - Авт.) действительно полностью руководят из Москвы при посредстве здешней советской миссии". Фон Котце в аналогичном послании от 5 июля назвал правительство Кирхенштейна "мнимым", призванным исполнять пожелания Москвы90.

Несмотря на просоветский характер созданных в Прибалтике правительств, многие их члены выступали в пользу статуса, схожего с тем, который имела Финляндия в Российской империи: широчайшая внутренняя автономия при строе, в целом близком к метрополии; военный и внешнеполитический протекторат. В данном случае речь шла об установлении социал- демократических или народно-демократических режимов, полностью ориентирующихся в военной и внешнеполитической областях на СССР. 2 июля Фровайн доносил из Таллинна в Берлин: "Не только в правительстве действуют лица, не согласные с советизацией страны. В профсоюзном руководстве есть также силы, ориентирующиеся больше на социал-демократический путь и являющиеся противниками советско-коммунистического направления... Со стороны правительства в различных речах и интервью отдельных министров не было никаких дальнейших высказываний в направлении советизации. Напротив, это развитие в настоящее время явно тормозится"91. В беседе с фон Котце 4 июля Кирхенштейн также высказал надежду, что "Советский Союз согласится с левоориентированной самостоятельной Латвией"92. В беседе с Поздняковым 26 июня Креве-Мицкявичюс, согласившись с "конечной целью в теперешнем развитии Литвы", высказался против излишней поспешности. "Креве-Мицкявичюс, - сообщал Поздняков, - далее изложил вкратце свой взгляд на темпы и пути. Мне стало совершенно ясно, что его схема продвижения вперед потребовала бы не месяцев, а нескольких лет"93. В ходе визита в Москву в начале июля Креве-Мицкявичюс еще раз попытался отговорить Молотова от поспешного присоединения Литвы, но тот отвечал, что это "дело решенное"94.

Таким образом, несмотря на зависимость трех правительств от советского руководства, ему требовалось определенное время для овладения ситуацией в литовско-латвийско-эстонских политических кругах, и тем более - для соответствующей подготовки общественного мнения.

На международной арене главным фактором была реакция великих держав на советизацию и включение республик Прибалтики в состав СССР. В беседе с посланником Фровайном 17 июня президент Пяте высказал убеждение, что "при том большом страхе и уважении, которые Советский Союз испытывает к Германии, даже слабого проявления немецкой заинтересованности в Эстонии или прибалтийских государствах будет достаточно для немедленного прекращения русского наступления"95. Однако Германия не сочла нужным это делать, так как не была еще полностью готова к войне против СССР и не желала поэтому раньше времени портить с ним отношения, которые по-прежнему представляли для нее определенный политический и значительный экономический интерес.

17 июня в беседе с Молотовым фон Шуленбург назвал происходившие события "делом исключительно Советского Союза и прибалтийских стран", а 17 июля от имени своего правительства подтвердил, что "Германия не имеет намерения вмешиваться в политические дела прибалтийских государств"96. Выяснилось также, что Англия и Франция не возражают по существу против планов СССР в Прибалтике, уже угадывая в нем своего будущего союзника, но прежде всего рассчитывая, по выражению Фровайна, "вогнать таким образом клин между Германией и Россией"97.

В начале июля ситуация прояснилась, и правительства трех стран объявили о проведении 14 - 15 июля выборов в парламенты. Конечно, при этом ставилась цель сформировать депутатские корпусы, через которые можно было бы провести решения конституционного характера. МИД Германии так и ориентировал 9 июля свое посольство в Москве: "Новые выборы в Ковно, Риге, Ревеле назначены... явно по указанию Москвы. В участвующих странах общее мнение, что вновь избранные парламенты должны провести присоединение к Советскому Союзу"98. Фон Котце доносил из Риги 4 июля: "Премьер-министр во время сегодняшнего визита... упомянул, что имеется сильный нажим по поводу скорейшего проведения выборов"99.

17 июля, когда результаты выборов были уже известны, в Таллинне состоялось совещание Жданова, Вышинского и Деканозова. "Можно предположить, - высказывал мнение Фровейн, - что эти три представителя советского правительства окончательно урегулируют отношение к Советскому Союзу"100. Судя по тому, что повестки дня состоявшихся вскоре сессий парламентов прибалтийских стран были однотипны - провозглашение Советской власти и принятие деклараций о вхождении их в СССР - вероятнее всего, что именно они и были предметом обсуждения на этом совещании.

21 - 22 июля сеймы Литвы и Латвии и Государственная дума Эстонии приняли декларации о государственной власти (то есть, об установлении советской системы) и о вхождении этих стран в состав СССР. 3 - 6 августа 1940 г. Верховный Совет СССР, заслушав заявления специально направленных в Москву полномочных комиссий парламентов трех стран, принял законы о вступлении Латвии, Литвы и Эстонии в СССР в качестве союзных республик.

Примечания

1. Международная жизнь, 1989, N 9, с. 92.

2. Архив внешней политики (АВП) СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 126, лл. 28 - 31, 39.

3. Там же, д. 128, л. 21.

4. Там же, оп. 2, п. 12, д. 118, лл. 62 - 63.

5. Известия, 1.XI.1939.

6. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 128, л. 37; оп. 2, п. 12, д. 118, л. 63.

7. Там же, оп. 1., п. 21, д. 233, лл. 5 - 11.

8. 1940 год в Эстонии. Док. и м-лы. Таллинн. 1989, с. 53.

9. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 233, лл. 8 - 9.

10. Там же, л. 11.

11. Там же, д. 231, лл. 6 - 7.

12. По версии, опубликованной в Эстонии, правительство СССР для оказания давления на нее прибегло к военной провокации, утопив в Нарвском заливе собственное судно. - 1940 год в Эстонии, с. 15.

13. См. там же, с. 56; АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 231, лл. 6 - 7.

14. АВП СССР, ф. 059, оп. 1, п. 305, д. 2111, лл. 118 - 119.

15. Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА) СССР, ф. 25888, оп. И, д. 14, лл. 6 - 7.

16. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 21, д. 233, л. 16.

17. 1940 год в Эстонии, с. 58.

18. АВП СССР, ф. 3а-Эстония, д. 130.

19. Там же, д. 010.

20. Известия, 3.X.1939.

21. АВП СССР, ф. 0150, оп. 37, п. 76, д. 2, лл. 47 - 48.

22. Советского варианта записи бесед в АВП СССР обнаружить не удалось.

23. В советско-германском протоколе от 23 августа 1939 г. речь идет о сферах интересов.

24. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 119а, лл. 3 - 8. In: Latvian-Russian Relations. Documents. Washington. 1944, pp. 192 - 194.

25. Там же, лл. 9 - 17. - Ibid, pp. 194 - 198.

26. АВП СССР, ф. За-Латвия, д. 139.

27. Там же, д. 05.

28. Documents of German Foreign Policy. 1918 - 1945. Series D (1937 - 1945). Vol. VIII, 1954, p. 130.

29. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77, л. 4. - Международная жизнь, 1989, N 9, с. 94.

30. Центральный государственный архив Литовской ССР, ф. 1742, оп. 1, д. 6.

31. УРБШИС Ю. Литва в годы суровых испытаний.. 1939 - 1940. Вильнюс. 1989, с. 30; АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, л. 9.

32. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 29 - 30. В советском проекте конфиденциального протокола, вероятно, рукой Сталина исправлено 50 на 35 (АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, л. 9).

33. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 30.

34. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 124, лл. 35 - 39.

35. Там же, ф. За-Литва, д. 53.

36. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 250, лл. 1 - 5. Эта цифра, ставшая окончательной, впервые зафиксирована именно в данном тексте.

37. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 38.

38. Cina, 20.VII.1989.

39. УРБШИС Ю. Ук. соч., с. 34 - 35.

40. АВП СССР, ф. 0150, оп. 37, п. 77, д. 18, л. 103.

41. Там же, ф. 06, оп. 1, п. 12, д. 126, л. 60.

42. Там же, лл. 60 - 61, 63, 67 - 88.

43. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 299, д. 2064, л. 55.

44. Там же, л. 61.

45. Там же, п. 313, д. 2155, лл. 83 - 87.

46. ЦГАСА, ф. 4, оп. 15, д. 22, лл. 250 - 257.

47. АВП СССР, ф. 011, оп. 4, п. 29, д. 112, л. 93.

48. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 305, д. 2111, л. 226.

49. Там же, ф. 0150, оп. 37, п. 77, д. 18, л. 103; ф. 154, оп. 25, п. 36, д. 21, л. 7.

50. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, л. 9; ф. 0150, оп. 38, п. 77, д. 4, лл. 22 - 23.

51. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, лл. 17 - 19; ф. 054, оп. 18а, п. 507, д. 2, лл. 6 - 7; ф. 06, оп. 2, п. 1, д. 10, л. 84.

52. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 242, лл. 5 - 6.

53. Там же, ф. 150, оп. 24, п. 38, д. 29, лл. 116 - 118.

54. Там же, лл. 112 - 113.

55. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 58 - 59; ф. 054, п. 486, д. 7611, л. 31; ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 24, лл. 11 - 12.

56. Там же, ф. 150, оп. 24, п. 38, д. 29, лл. 111 - 112.

57. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 323, д. 2222, л. 109.

58. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 96 - 97.

59. Там же, лл. 98 - 99.

60. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 5, д. 36, лл. 1 - 2.

61. Там же, п. 21, д. 255, лл. 1 - 2.

62. Там же, оп. 2, п. 2, д. 13, лл. 26 - 31.

63. Там же, л. 58.

64. Там же.

65. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 7, л. 17.

66. Там же, д. 1, л. 125.

67. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 248, лл. 29 - 30; п. 2, д. 13, лл. 78 - 79.

68. Там же, п. 5, д. 36, лл. 89 - 93.

69. Известия, 16.VI.1940.

70. По латвийской границе срок готовности был установлен "к 20.00 12.VI.40" (ЦГАСА, ф. 25888, оп. 13, д. 46, л. 81).

71. Там же, ф. 9, оп. 29, д. 504, лл. 52 - 58.

72. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 21, д. 248, лл. 38 - 41.

73. Там же, лл. 31 - 32.

74. Там же, д. 239, лл. 16 - 18, 20; п. 27, д. 356, лл. 27 - 29.

75. Там же, д. 231, лл. 19 - 24; ф. 059, оп. 1, п. 332, д. 2280, лл. 118 - 119.

76. Там же, ф. За-Латвия, д. 148; ф. За-Эстония, д. 136.

77. Там же, ф. 0154, оп. 35, п. 49, д. 4, лл. 116 - 121; п. 50, д. 16, л. 11.

78. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 329, д. 2263, лл. 202 - 204.

79. Там же, ф. 06, оп. 2., п. 21, д. 243, лл. 3 - 5.

80. Там же, ф. 03а-Латвия, д. 023; ф. 03а-Эстония, д. 029.

81. Bundes Archiv BRD, письмо германского посланника в Риге в МИД Германии, 21 июня 1940.

82. Ibid., телеграммы германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.

83. Ibid., письмо германского посланника в Каунасе в МИД Германии, 21 июня 1940.

84. Public Record Office, Cab. 65/7, p. 255.

85. АВП СССР, ф. 06, on. 2, п. 21, д. 248, лл. 31 - 32; ф. 059, оп. 1, п. 332, д. 2281, л. 119.

86. Там же, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 103 - 104.

87. Там же, лл. 111 - 113.

88. Там же, лл. 104 - 106.

89. Там же, лл. 115 - 119.

90. Bundes Archiv BRD, письмо германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 2 июля 1940; письмо германского посланника в Риге в МИД Германии, 5 июля 1940.

91. Ibid., письмо германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 2 июля 1940.

92. Ibid., телеграмма германского посланника в Риге в МИД Германии, 4 июля 1940.

93. АВП СССР, ф. 0151, оп. 31, п. 57, д. 5, лл. 122 - 123.

94. Bundes Archiv BRD, телеграмма германского посланника в Каунасе в МИД Германии, 5 июля 1940.

95. Ibid., телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.

96. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 2, д. 14; л. 128.

97. Bundes Archiv BRD, телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июня 1940.

98. Ibid., телеграмма МИД Германии посольству Германии в Москве, 9 июля 1940.

99. Ibid., телеграмма германского посланника в Риге в МИД Германии, 4 июля 1940.

100. Ibid., телеграмма германского посланника в Таллинне в МИД Германии, 18 июля 1940.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Гребенщикова Г. А. Александр Андреевич Безбородко
      Автор: Saygo
      Гребенщикова Г. А. Александр Андреевич Безбородко // Вопросы истории. - 2007. - № 5. - C. 34-48.
      Пребывание на российском престоле Екатерины II и Павла I невозможно рассматривать без такой яркой политической фигуры, как граф А. А. Безбородко. Княгиня Е. Р. Дашкова называет Безбородко всего лишь "первым секретарем Екатерины"1. На самом же деле функции этого неординарного человека не ограничивались выполнением одних только секретарских обязанностей при императрице. Во второй половине ее царствования он фигурировал уже как одно из первых лиц империи.
      Граф Безбородко относится к крупнейшим политическим и государственным деятелям России второй половины XVIII века. Он составлял важнейшие дипломатические документы, государственные акты и манифесты, которые впоследствии вошли в Полное Собрание Законов Российской Империи. Одной из его обязанностей было редактирование постановлений Сената, после чего они попадали на высочайшую конфирмацию и вступали в силу закона. Императрица диктовала ему именные указы, которые он отсылал по назначению различным лицам. Безбородко передавались на рассмотрение и редактирование многочисленные инструкции, уставы и различные положения. Выходец из Малороссии, стремительно поднявшийся на самую высокую ступень иерархической структуры власти, он до сих пор остается в тени и заслуживает более пристального к себе внимания. Н. М. Карамзин, например, считал Безбородко "хорошим министром, если не великим". Сравнивая этого екатерининского вельможу с современными ему деятелями, Карамзин говорил, что "такого теперь не имеем. Вижу в нем ум государственный, ревность, знание России"2.
      Александр Андреевич Безбородко, впрочем, как и многие другие его соотечественники, которые стяжали себе заслуженную славу, не мог похвастаться родовитостью и знатностью своих предков. Происхождение его рода было окутано полулегендарными преданиями. Официальный источник о дворянских родах - "Общий гербовник дворянских родов" - относит фамилию Безбородко к польской ветви мелкопоместных служилых дворян Ксенжницких. Об этом роде дошли лишь самые незначительные и скупые сведения. Известно лишь, что предок Безбородко Демьян Ксенжницкий жил в первые годы гетманства Богдана Хмельницкого, владел поместьем в Переяславском уезде Полтавской губернии, служил в Малороссийском войске и участвовал в походах против Польши3. Существует предание, что в одной из схваток в сражении Демьяну Ксенжницкому отрубили подбородок и с тех пор его стали называть "безбородым". Отсюда и произошла фамилия будущего графа Безбородко, который незадолго до своей смерти получил титул светлейшего князя и стал государственным канцлером4.


      Александр Безбородко родился 14 марта 1747 г. в городе Глухове Черниговской губернии в семье мелкопоместного дворянина. Его отец, Андрей Яковлевич Безбородко, долгие годы служил в Генеральной канцелярии и по ходатайству влиятельных в Малороссии лиц - князя И. Ф. Барятинского и графа А. И. Румянцева - за свой труд получил деревню с крепостными крестьянами. Матерью Александра была дочь генерального судьи Евдокия Михайловна Забела - женщина широко образованная, любившая изысканное общество и славившаяся своим гостеприимством. От нее будущий канцлер империи унаследовал природный ум и отличную память.
      С 1755 по 1765 г. Александр учился в Киевской духовной Академии. В одном редком издании, вышедшем в 1856 г. в Киеве, есть упоминание о том, какие предметы в тот период входили в курс обязательного изучения. Воспитанникам Академии преподавали богословие, философию, риторику, всемирную поэзию, всеобщую историю, географию, математику и языки - латинский, немецкий, еврейский, греческий и французский. Для того чтобы приучить воспитанников Академии к правильному и четкому изложению своих мыслей, профессора заставляли их вначале написать избранные церковные поучения. После этого слушатели должны были в произвольной форме, внятно и логично вслух изложить тот же самый текст. В стенах духовной академии часто устраивались и публичные диспуты, на которых также ценились убедительность, доказательность и лаконичность при изложении мыслей5. Все это способствовало "образованию ума", тренировке памяти, концентрации внимания, совершенствованию слога и оттачиванию речи будущего канцлера Российской империи.
      После уничтожения на Украине гетманства в ноябре 1764 г. генерал-губернатором Малороссии назначается граф П. А. Румянцев, которому Екатерина II предписывает поторопиться с представлением доклада о внутренних преобразованиях края. Понимая, что для формирования системы управления необходимы квалифицированные сотрудники, новый генерал-губернатор начал свою деятельность с запроса о наличии образованных молодых людей из числа местной аристократии и выпускников Академии. Таким образом, фактически сразу же после окончания духовной Академии решилась судьба 18-летнего Безбородко - среди немногих он оказался в числе сотрудников канцелярии графа Румянцева. Довольно скоро Александр в полной мере смог проявить свои способности и стал незаменимым для губернатора сотрудником. Особенно графа поражала феноменальная память своего секретаря: Безбородко мог запомнить большой объем самой различной, не связанной между собой информации и вспомнить, не проверяя по записям, давно забытые факты из жизни и биографий известных людей.
      С началом русско-турецкой войны 1768 - 1774 гг. Румянцев был назначен командующим второй армией, дислоцированной на юге России для защиты Новороссийской и Екатеринославской областей, и Безбородко в качестве члена военно-походной канцелярии графа отправился на театр военных действий. Как впоследствии будет указано в автобиографическом эссе, поданном им в 1798 г. Павлу I, он тогда "находился в походах против неприятеля между Бугом и Днестром. По назначении Румянцева к предводительству первой армией переведен туда и я, и будучи при нем безотлучно, находился в сражениях. ...Был в баталии при Ларге при передовых корпусах, при славной Кагульской баталии, при штурме наружного Силистрийского ретрашамента"6.
      После окончания войны и заключения Кучук-Кайнарджийского мирного договора фельдмаршал Румянцев, осыпанный милостями императрицы за блестящие победы над турками, не забыл и своего подчиненного. Во время ведения переговоров о мире на Безбородко по особой рекомендации фельдмаршала была возложена ответственная (по канонам XVIII в.) миссия. Он отвечал за безопасность и своевременную доставку турецким представителям подарков, основная часть которых состояла из бриллиантов, мехов, дорогих сервизов и других ценных вещей.
      Несмотря на выдающиеся способности и трудолюбие, Александр Андреевич в течение почти десятилетней службы при Румянцеве не смог, однако, подняться чином выше коллежского асессора. Честолюбивые устремления побудили молодого человека еще до окончания войны с Турцией прибегнуть к протекции князя Г. А. Потемкина и напрямую обратиться к нему. Безбородко достаточно хорошо знал существовавшую в высших кругах придворного общества отлаженную систему патронажных отношений, но в то же время и понимал, что эта система работает по большей части по линии влиятельных родственных связей, которых у него не было. И все же он рискнул. Случай представился в марте 1774 года. Поздравляя князя с присвоением ему звания генерал-адъютанта, Безбородко поспешил заверить его в безграничной преданности и в будущем обещал не забыть своего "протектора и особливого благодетеля", если тот окажет ему покровительство7.
      Стоит оценить этот поступок Александра Андреевича. Факт обращения никому неизвестного малоросса к могущественному Потемкину уже являлся достаточно смелым шагом. Но более всего обращают на себя внимание слова Безбородко, изложенные четко, кратко и, самое главное, уверенно. По сути, секретарь фельдмаршала предлагал князю своего рода сделку - Потемкин оказывает ему покровительство сейчас, а Безбородко обещает не забыть этой важной услуги в дальнейшем. Однако обстоятельства сложились благоприятно и без просимого патронирования князя - неожиданная помощь пришла от непосредственного начальника Безбородко Румянцева.
      Именно в послевоенный период в условиях начавшихся при Екатерине II реформ местного управления с одной стороны, и поднятия престижа России на международной арене с другой происходит дальнейший политический рост Безбородко. Императрица крайне нуждалась в способных секретарях, которые, по ее воззрениям, должны были обладать двумя важными качествами - политической интуицией и государственным складом ума. А. М. Грибовский, автор "Записок" о Екатерине II, излагает собственную версию определения Александра Андреевича ко двору. Согласно Грибовскому, государыня, "заметив в донесениях Румянцева больше складу, чем в реляциях Семилетней войны Апраксина, просила фельдмаршала порекомендовать ей нескольких человек, способных к занятию должности секретарей". Через некоторое время, - пишет Грибовский, - Румянцев, представляя императрице Безбородко, произнес такие слова: "Представляю Вашему Величеству алмаз в оправе. Ваш ум даст ему цену"8.
      Совершенно иной взгляд на этот сюжет встречается в воспоминаниях сардинского дипломата маркиза де Палермо, который шесть лет - с 1783 по 1789 г. - занимал пост посланника при Петербургском дворе. Маркиз утверждает, что после подписания Кучук-Кайнарджийского мирного договора с Турцией в июле 1774 г. Безбородко по личному распоряжению Румянцева отправился в столицу с весьма непростым поручением, возложенным на него фельдмаршалом. Ему предстояло отчитаться перед императрицей в огромных суммах, которые были израсходованы во время войны. Безбородко блестяще справился с возложенной на него важной миссией. Он сумел обоснованно и профессионально отчитаться перед императрицей по всем документам, чем и произвел на нее глубокое впечатление9. Через некоторое время он официально стал секретарем Екатерины II. Столичные "Санкт-Петербургские ведомости" сообщили, что в указе, данном императрицей Правительствующему Сенату 8 декабря 1775 г., повелевалось "полковнику Александру Безбородке быть при Нас для принятия челобитен"10.
      Окончательное становление карьеры Александра произошло в 1776 г. благодаря счастливому стечению обстоятельств. По воспоминаниям однажды на масляной неделе императрица решила пригласить к завтраку на блины всех дежуривших в тот день секретарей. Однако камер-лакей доложил, что никого из них во дворце нет. "Как, - спросила императрица, - неужели нет даже дежурного? - В секретарской есть какой-то Безбородко, - отвечал камер-лакей. - Пригласи его, ведь он тоже секретарь, - сказала Екатерина". Во время обеда разговор зашел о каком-то законе. Безбородко, ни минуту не раздумывая, тут же процитировал этот закон, привел историческую справку к нему и снабдил своими комментариями. Когда удивленная императрица приказала принести книгу, в которой был напечатан этот закон, то Безбородко сразу же указал номер нужной страницы11. Этот случай и предопределил дальнейшую его судьбу.
      О необыкновенной памяти Александра Андреевича сообщал в своих воспоминаниях и его племянник А. Я. Бакуринский. Он рассказывал, что Безбородко часто посылал его в свою огромную библиотеку с просьбой взять ту или иную книгу и всегда безошибочно указывал ее местонахождение12. Абсолютное большинство современников Безбородко, в том числе и иностранцев, единодушно признавали в нем такие качества как необычайную работоспособность, безукоризненное знание русского языка и умение правильно говорить и писать на нем. Впоследствии Безбородко в полной мере реализует свой талант ясно и логично подготавливать тексты государственных бумаг, содержавших важнейшие законопроекты, а также документы дипломатического характера. Екатерина II не могла не оценить своего нового секретаря. Она хорошо осознавала, сколь необходимым для ее аппарата оказался этот человек. Знание нескольких языков, в том числе классических, обладание политической проницательностью, фактическое неучастие в придворных интригах и умение быть бесконфликтным царедворцем - все эти факторы повлияли на дальнейший карьерный рост Безбородко и способствовали его возвышению над остальным штатом придворных.
      В отличие от мнения некоторых российских и иностранных мемуаристов и историков, в большинстве своем высоко отзывавшихся об уме и талантах Безбородко, другой секретарь Екатерины II (с 1795 г.) Грибовский в своих "Записках" пишет о своем коллеге в весьма сдержанных интонациях. В оценке способностей Александра Андреевича Грибовский не высказывает особого восторга и лишь полагает, что "при острой памяти и некотором знании латинского и русского языков Безбородке не трудно было отличиться сочинением указов там, где бывшие при государыне вельможи, кроме князя Потемкина, не знали русского правописания"13.
      Какие бы характеристики ни давались новоявленному секретарю императрицы, важно одно: никто не отрицал наличия у него способностей к государственной службе. Его никогда не обвиняли в том, что для достижения своих целей он приводил в движение все тайные и явные пружины родственно-протекционного механизма, весьма действенного на протяжении XVIII-XIX веков.
      Челобитные, поступавшие на высочайшее имя, Безбородко подавал недолго. Отдавая должное его четким устным разъяснениям и ясным письменным комментариям, императрица стала возлагать на него более ответственные поручения. В середине 1970-х годов у Екатерины II были и другие секретари - тайный советник и сенатор Г. Н. Теплов, тайный советник С. М. Козьмин, статский советник П. Н. Пастухов и генерал-майор П. В. Завадовский. Однако среди них она выделила именно Безбородко, который стал совмещать должность секретаря с докладчиком по особо важным государственным делам. Его доклады проходили ежедневно на протяжении всего царствования Екатерины и это звание он сохранил за собой и при Павле I.
      К концу 1778 г. положение Безбородко при дворе окончательно упрочилось. Он не преминул написать об этом отцу: "Не могу довольно нахвалиться пребыванием своим здесь. Ея Императорское Величество от дня за день умножает ко мне свою доверенность. Меня вся публика и Двор видят яко первого ея секретаря, потому что чрез мои руки идут дела сенатские, Синода, Иностранной Коллегии, не выключая и самых секретнейших, адмиралтейские, учреждения наместничеств по новому образцу, да и большая часть дел собственных"14. На следующий год Безбородко был произведен в бригадиры. Ему было положено одно из самых высоких на тот период жалований - 2000 руб. в год.
      Важной вехой в дальнейшем карьерном росте будущего графа стал 1780 год. 28 февраля (11 марта) 1780 г. Екатерина II обращается к ведущим европейским государствам с предложением присоединиться к подписанию особого акта - декларации, получившей название "вооруженного нейтралитета". Идея политической концепции "вооруженного нейтралитета" принадлежала исключительно российской императрице. Смысл провозглашаемого принципа заключался в защите морской торговли стран, не участвовавших во внешнеполитических конфликтах. Объявление североамериканскими колониями Великобритании своей независимости в начале 70-х годов XVIII в. повлекло войну против метрополии. Англия тогда вынуждена была вести военные действия сразу на двух театрах - на сухопутном с колониями и на морском с Францией и Испанией. Две державы поддерживали американских колонистов, нейтральными оставались Россия, Дания, Швеция, Голландия, Португалия, Пруссия и Австрия. В период военных действий в Северном и Средиземном морях, а также в Атлантике появились вооруженные американские, английские и испанские каперские корабли, которые совершали нападения на мирные торговые суда, в том числе и российские. Возмущенная "дерзким разбоем", захватом купеческих кораблей и "оскорблением российского купеческого флага", Екатерина II обратилась ко всем нейтральным государствам с предложением о подписании декларации о защите прав торговли стран, не участвовавших в конфликтах. Декларация состояла из пяти пунктов, основные позиции которых сводились к двум требованиям: 1. Свободный заход кораблей нейтральных стран в любой порт, включая порты воюющих держав. Исключение составляют места, состоящие в блокаде значительным количеством морских сил; 2. Безоговорочное соблюдение основного правила на период ведения боевых действий, а именно - "Флаг прикрывает груз". Товары, принадлежащие воюющим державам, должны быть неприкосновенны, за исключением военной контрабанды и оружия15. Декларацию о защите торговли нейтральных государств подписали Россия, Дания, Швеция, Голландия, Португалия, Пруссия, Австрия, Королевство Обеих Сицилии; поддержали Франция и Испания. Из ведущих европейских держав одна только Англия отказалась принять участие в этом союзе или поддержать его постановления.
      Роль Безбородко в этом процессе состояла в выполнении им организационно-исполнительных функций. Он объявил высочайшие указы и повеления главам Коллегии иностранных дел графу Н. И. Панину и Государственной Адмиралтейской коллегии графу И. Г. Чернышеву, а также передал императрице отредактированный им протокол, в котором были зафиксированы переговоры, проведенные Паниным с представителями дипломатического корпуса. Одновременно с образованием лиги "Вооруженного нейтралитета" Екатерина II предписала главному командиру Кронштадтского порта адмиралу С. К. Грейгу немедленно подготовить и вооружить в Кронштадте сильную эскадру в составе пяти кораблей и двух фрегатов для следования в Средиземное море16. В ее задачи входила вооруженная защита торговых судов от произвола каперских отрядов. Всего в течение трех с половиной лет в воды Атлантики и Средиземноморья высылалось 15 кораблей Балтийского флота. В течение 1782 - 1783 гг. состоялось подписание конвенций о защите морской торговли между Россией и Португалией и между Россией и Королевством Обеих Сицилии; был заключен трактат о дружбе и торговле с Данией. Эти акты вышли из-под пера секретаря императрицы Безбородко.
      Результатом военно-морской политики, успешно проведенной кабинетом Екатерины II, было полное уничтожение пиратства и произвола на море в отношении торговых судов. Независимая внешнеполитическая линия России явилась несомненным свидетельством ее возросшего престижа на международной арене.
      Дальнейшие политические соображения Екатерины II приводят ее к свиданию с австрийским императором Иосифом II в Могилеве в мае 1780 года. Расчет императрицы строился на практической реализации концепции "греческого проекта", в рамках которой ей предстояла трудная борьба с "врагом всего мира христианского" - Оттоманской Портой. Поэтому заручиться поддержкой (хотя далеко и ненадежной) со стороны Габсбургского дома в будущей борьбе с Турцией Екатерина считала делом полезным и необходимым. Австрийский император, в свою очередь, предпринял сближение с российской императрицей в силу необходимости противостоять своему исконному врагу - прусскому королю Фридриху II. Примерно за год до поездки Екатерина поручила Безбородко поставить в известность губернаторов тех губерний, которые она намеревалась посетить. В ее планы входило посещение Псковской, Полоцкой, Могилевской, Смоленской и Новгородской губерний, в связи с чем императрица снабдила Безбородко инструкцией с перечнем интересовавших ее вопросов, ответы на которые она хотела получить после поездки. Прежде всего, Екатерина II намеревалась узнать, все ли губернии разделены на уезды и какова там численность населения, каковы нужды края, порядок управления и процессуальный порядок ведения уголовных дел. Ее интересовало также состояние городов, развитие промыслов и местных фабрик, работа таможен, уровень цен на продовольствие, деятельность сиротских опек - то есть функционирование всех звеньев государственного механизма17. После высочайшей инспекторской поездки секретарь императрицы не разочаровал ее ожиданий - он представил отчет, в котором обстоятельно и подробно изложил проблемы губерний и дал ответы на все интересовавшие ее вопросы.
      Иосиф II прибыл в Могилев 21 мая 1780 г., а через три дня, 24 мая, в 11 часов утра колокольный звон могилевских церквей и гром пушек известили жителей города о приближении кортежа императрицы. В свите Екатерины II находился и Безбородко, который в ходе переговорного процесса между двумя монархами удостоился высокой чести лично побеседовать с австрийским императором о внешнеполитических делах. Совместная поездка в Белоруссию способствовала дальнейшему росту доверия императрицы к своему секретарю, а его имя вскоре стало фигурировать в числе самых известных государственных мужей и влиятельных придворных.
      Действенный резонанс от могилевской встречи на высшем уровне отразился в записке под впечатляющим названием "Мемориал бригадира Александра Андреевича Безбородко по делам политическим"18. Записка была подана императрице в конце сентября 1780 года. В ней Безбородко суммировал основные общегосударственные проблемы, которые, согласно его представлению, требовали насущного решения. В качестве первостепенной важности для России он обосновывал необходимость приобретения Очакова с частью земель между Бугом и Днестром, Крымского полуострова и одного, двух или трех островов в греческом Архипелаге для развития средиземноморской торговли. Составление такого документа свидетельствовало о глубине государственных взглядов Безбородко. По сути, он предложил Екатерине II механизм осуществления греческого проекта в виде "восстановления древней греческой империи в пользу младшего великого князя, внука вашего императорского величества"19. Как умный и дальновидный политик, он осознавал, что практическая реализация греческого проекта была для императрицы очень важна. Безбородко также хорошо понимал, что одолеть Османскую империю будет не просто, поэтому необходимо заручиться политической и военной поддержкой другого естественного врага Турции - Австрии. С этой целью, по его замыслу, Иосифу II нужно посулить получение Белграда с частью Сербии и Боснии. Далее следовало предложить Австрии проект независимости Молдавии, Валахии и Бессарабии с учреждением там особой формы правления, в которой "владетель назначен был бы закона христианского". Этим "владетелем" мог быть не обязательно уполномоченный России или Австрии - им мог бы стать представитель какой-либо третьей державы.
      Безбородко знал, что вариант независимости княжеств был бы возможен только в том случае, если турецкий султан согласится на мирное решение вопроса. Однако он предусматривал, что вероятность такого исхода дела была чрезвычайно мала. Поэтому Турция, размышлял он, наверняка будет "упорствовать" и препятствовать России и Австрии, что автоматически даст подходящий повод для ее "совершенного истребления".
      Предлагая императрице такой проект, Александр Андреевич учитывал и то, что ведущие западные державы не пойдут на принятие основных его положений. Он пишет, что Вена, несомненно, захочет также "иметь какое-либо основание в Средиземном море для своей торговли, а Англия, Франция и Испании востребуют и себе некоего приобретения". Что касается Франции и Испания, то эти государства тут же захотят получить удобные порты на северном побережье Африки, например в Египте, однако, по мнению Безбородко, этого допускать ни в коем случае нельзя. Автор "Меморандума" предлагал провести большую дипломатическую работу в этом направлении. Британский посланник при дворе Екатерины II Джеймс Гаррис был хорошо осведомлен о содержании проекта и в своей переписке с Лондоном называл его не иначе как "романтическим". Однако, как опытный дипломат, Гаррис не исключал вероятности того, что "Иосиф будет действовать с ней (Екатериной - Г. Г.) заодно до тех пор, пока не получит Боснии и Сербии"20. Проект Безбородко так и не получил практического воплощения, и далее дипломатической переписки Петербурга с Веной дело не продвинулось.
      Можно предположить, что именно "Меморандум" послужил веским поводом для причисления Александра Андреевича к коллегии Иностранных дел с формулировкой "полномочного для всех негоциации" и одновременным присвоением ему звания генерал-майора21. Произошло это 24 ноября 1780 года. С того момента он становится непосредственным участником всех важнейших внешнеполитических процессов. На новом посту - "сообразно видам и намерениям государыни" - в полной мере раскрываются его дипломатические способности. Это подтверждается и в депешах британского посланника. В начале 1781 г. Сент-Джемский кабинет направил Гаррису инструкции с предписанием провести переговоры с Екатериной II на предмет оказания Россией военной помощи Англии в случае войны с Голландией, если последняя не пойдет на ряд уступок. Гаррис нашел себе могущественного союзника в лице князя Г. А. Потемкина, к которому, однако, он не всегда мог обратиться. Поэтому английский дипломат остановил свой выбор на Безбородко, и при личной встрече откровенно излагал ему свою просьбу для доведения до сведения императрицы.
      Отчетные депеши Гарриса в Лондон позволяют узнать, какое мнение составил известный дипломат о Безбородко. Гаррис пишет: "Это личность честная и незараженная предрассудками, и с ним одним императрица рассуждает об иностранных делах. ...Безбородко ежедневно возвышается в ее глазах. ...Секретарь императрицы выслушал с величайшим вниманием все, что я ему сказал"22. Выслушав английского посланника, Александр Андреевич твердо пообещал передать его просьбу императрице и поддержать интересы Англии по голландским делам. Екатерина действительно приняла решение о вооруженном вмешательстве в англо-голландский конфликт, но этого не потребовалось. После урегулирования вопроса Гаррис напишет главе внешнеполитического ведомства Великобритании лорду Стормонту: "Теперь лицо, пользующееся величайшим влиянием и внушающее общую зависть своим возвышением, это Безбородко. Подделываясь под все ее (Екатерины II - Г. Г.) капризы, он приобрел ее доверие, а вследствие своих редких способностей и необыкновенной памяти он ей чрезвычайно полезен. Почти исключительно ему поручено внутреннее управление империи, и он имеет большое участие в ведении иностранных дел"23.
      Не только британский посланник оценил деловые качества нового члена Коллегии иностранных дел - все без исключения западные дипломаты отдали предпочтение Безбородко перед вице-канцлером графом И. А. Остерманом. Последнего в кулуарах называли "простым министром", а "единственным человеком, на которого можно положиться, и от которого можно получить существенную помощь", по их убеждению, был исключительно Безбородко. Таким образом, основываясь на свидетельстве Гарриса, можно с достоверностью утверждать, что уже в самом начале своей внешнеполитической карьеры Александр Андреевич оказывал сильное влияние на развитие отношений России с ведущими европейскими государствами.
      В начале 1781 г. аккредитацию при дворе Екатерины II получает новый австрийский посланник граф Л. Кобенцль, сразу же выразивший искреннее желание восстановить с Россией прежние союзные отношения. 9 января 1781 г. он подал графу Панину записку, в которой от имени императора Иосифа II предлагал заключить оборонительный союз, основываясь на прежнем союзном трактате 1746 года. Для проведения переговоров с австрийским посланником Екатерина назначила своими уполномоченными Панина, вице-канцлера Остермана и генерал-майора Безбородко. 18 мая 1781 г. между Австрией и Россией был подписан трактат оборонительного союза. Важным достижением российской дипломатии было тогда включение войны Австрии с Турцией в пункт о casus foederis: в случае нападения Порты на Россию Иосиф II обязался через три месяца после сделанного ему требования объявить Турции войну и совершить вторжение в ее владения. Иосиф писал Екатерине: "если в продолжение предполагаемой войны с Портою на Вас будет сделано нападение со стороны какой-либо другой державы, я буду считать такое нападение не только pro casus foederis, но даже делом общим, и буду считать себя обязанным помогать всеми силами, насколько это будет возможно, не подвергая опасности моих собственных владений"24.
      В начале 80-х годов XVIII в. Безбородко начинает составлять тексты различных конвенций, трактатов и других дипломатических актов, которые Россия заключала с иностранными государствами. К их числу относятся, например, морская конвенция, подписанная 13 (26) июля 1782 г. Екатериной II и королевой Португалии Марией-Франциской-Изабеллой, трактат о дружбе и торговле, заключенный между Россией и Данией 8 (19) октября 1782 г., и трактат о торговле с Турцией 1783 года. Тем временем приблизилась знаменательная для русского двора дата - 28 июня 1782 года. В летней резиденции императрицы Царском Селе состоялись пышные торжества по случаю двадцатой годовщины вступления на престол Екатерины II. Среди блеска праздничных балов, маскарадов и великолепных ужинов государыня не забыла и про Безбородко - ему было пожаловано 10000 руб. наградных денег, что составляло вдвое больше, чем было подарено остальным секретарям (а она все еще иногда называла его своим секретарем). 22 сентября того же 1782 г. в честь двадцатилетней годовщины коронации императрицы был утвержден орден Святого Равноапостольного князя Владимира, разработкой проекта статуса которого занимался Александр Андреевич. В этот день Екатерина сама возложила на него знаки отличия ордена 1-го класса - звезду и ленту. В числе первых кавалеров ордена Св. Владимира стали виднейшие сановники и военные деятели империи - князь А. М. Голицын, фельдмаршал граф П. А. Румянцев-Задунайский, князь Г. А. Потемкин, князь Г. Г. Орлов, граф Н. И. Панин, И. И. Бецкой.
      В начале 80-х годов XVIII в. в связи с обострившейся проблемой государственного дефицита правительство Екатерины II вплотную приступило к рассмотрению вопроса о мерах по стабилизации финансовой ситуации. Ко времени вступления Екатерины на престол государственный доходный бюджет России формировался из шести главных статей - подушной подати, питейных, соляных, канцелярских и таможенных сборов и сибирских доходов. Войны последних десятилетий (Семилетняя и русско-турецкая), покрытие внешних займов, увеличение расходов по двору, растущий штат чиновников поглощали значительную часть финансовых ресурсов и диктовали необходимость их упорядочения. Были предприняты некоторые меры по улучшению организации финансового управления, такие как создание при Правительствующем Сенате экспедиции о государственных доходах и казенных палат в губерниях. В феврале 1783 г. по распоряжению императрицы создается особая комиссия "для приумножения государственных доходов". Ее членами стали всего четыре человека, которым самодержица доверила судьбу российских финансов, а следовательно, и дальнейшее благополучие государства - это генерал-прокурор (должностное лицо империи, в чьем ведении находились финансы) князь А. А. Вяземский, директор ассигнационного банка граф А. П. Шувалов, президент Коммерц-коллегии граф А. Р. Воронцов и генерал-майор А. А. Безбородко.
      После двух месяцев работы комиссии были выработаны положения, на основании которых 3 мая 1783 г. Екатерина II направила Сенату пять именных указов: о продаже казенной соли по 35 коп. за пуд; об обложении всех государственных, экономических и дворцовых крестьян мужского пола 3 руб. казенного оброка вместо 2 руб. (что тем самым уравнивало их с крестьянами помещичьими); о взимании податей с купечества в ряде Российских губерний (Киевской, Черниговской, Новгород-Северской, Харьковской, Могилевской, Полоцкой, Рижской, Ревельской и Выборгской) по 1 руб. в год, с мещан по 1 руб. 20 коп., с крестьян казенных, монастырских, церковных и помещичьих по 70 коп. в год, с крестьян казенного ведомства по 1 руб., с казачества по 1 руб. 20 коп. в год; о повышении цены гербовой бумаги; об установлении налога с купечества, вместо предоставляемых рекрут, 500 руб. за каждого рекрута вместо прежних 360 рублей25. Таким образом, в результате совокупности предпринятых мер государственные доходы возросли на семь миллионов рублей. За работу в комиссии Александру Андреевичу высочайшим распоряжением были пожалованы деревни.
      31 марта 1783 г. умер президент Коллегии иностранных дел граф Панин и этот пост с сохранением должности вице-канцлера занял граф Остерман. Однако фигура Остермана оставалась чисто номинальной, фактически же во главе Коллегии встал Безбородко. В одной из работ, посвященных Панину, явно просматривается негативная оценка личности Безбородко и звучат косвенные обвинения его в участии в отстранении Панина от дел в Коллегии26. Доказательств тому, однако, нет. Безбородко был хорошим исполнителем, корпел над составлением документов, редактировал множество постановлений, являлся советником императрицы по вопросам международной политики, но даже при большом влиянии его на Екатерину у него вряд ли бы хватило могущества отстранить Панина.
      Первым крупным мероприятием Александра Андреевича стала подготовка документов о присоединении к России Крыма. Это важное политическое событие состоялось при активной поддержке князя Потемкина, а 8 апреля 1783 г. манифест, текст которого был написан Безбородко, всенародно объявил о присоединении к России Крыма, полуострова Тамани и части кубанских земель. 28 декабря 1783 г. особым трактатом Турция узаконила этот акт, в подписании которого большую роль сыграл также и посол России в Константинополе Я. И. Булгаков. За приобретение Тавриды и Крыма Потемкин и Безбородко не остались без высочайше пожалованных наград.
      21 октября 1783 г. во время торжественного открытия и первого заседания Академии Наук состоялось избрание Александра Андреевича ее почетным членом, а в начале февраля 1784 г. он получает повышение (согласно табелю о рангах) и становится действительным тайным советником. В этот период у него уже есть собственный дом на Почтамтской улице, где он живет зимой, лето же проводит на даче в Полюстрово или же в Царском Селе. Довольно быстро городской дом Безбородко наполняется редкими и ценными произведениями искусств, к которым он выказывает особую страсть, славится изысканной картинной галереей и слывет за один из богатейших и гостеприимных домов столицы. Александр Андреевич начинает вести жизнь настоящего вельможи. Он устраивает у себя роскошные балы, официальные торжественные и праздничные обеды, которые иногда удостаивает своим посещением сама императрица. Гости всегда оставались довольны радушием и приветливостью хозяина, не подозревая о том, что несколько вечеров подряд обходились ему в гигантскую сумму - 50000 рублей. Вскоре Безбородко предпринимает еще один шаг, который произвел должное впечатление на великосветское общество: он заказал художнику Д. Г. Левицкому, находившемуся в зените своей славы, портрет Екатерины II в полный рост и вывесил его в своей гостиной. Сохранилось описание внешнего вида и самого Александра Андреевича, который, "являясь к императрице во французском кафтане, при всем щегольском наряде придворного, иногда не замечал осунувшихся чулок и оборвавшихся пряжек на своих башмаках; был прост, несколько неловок и тяжел, в разговорах то весел, то задумчив". Или другое: "Росту он был выше среднего, толст. Лицо имел несколько продолговатое и всегда веселое, нос прямой, рот широкий, часто разинутый, глаза серые. Стан нескладный, ноги толстые, на которых белые шелковые чулки всегда были складками"27.
      Е. Ф. Комаровский, служивший у Александра Андреевича курьером, вспоминал: "Ничего не было приятнее слышать разговор графа Безбородко. Он одарен был памятью необыкновенной и любил за столом много рассказывать, в особенности о фельдмаршале графе Румянцеве-Задунайском, при котором он находился несколько лет. Беглость, с которой он, читая, схватывал смысл всякой речи, почти невероятна. Я слышал от графа Моркова, что он не мог надивиться непостижимой способности Безбородко читать самые важнейшие бумаги с такой беглостью, и так верно и скоро постигать смысл оных"28. Отметим еще один штрих к его биографии: к Безбородко начинают обращаться за помощью его бывшие земляки. Его приемная заполняется приезжими из Полтавы, Чернигова и других городов тогдашней Малороссии - все эти люди просят своего влиятельного земляка помочь обустроиться их детям и родственникам, и он по мере возможностей старался выполнить просимое. Он, конечно же, не оставлял без покровительства и заботы своих многочисленных племянников, один из которых - В. П. Кочубей занял при Александре I один из ключевых государственных постов.
      В 1784 г. в жизни Безбородко происходит важное событие. Его беседы в Могилеве с австрийским императором Иосифом II не остаются без последствий, и 12 октября Екатерина II собственноручно пишет ему: "Труды и рвение привлекают отличие. Император дает тебе графское достоинство. Будешь Comes! He уменьшится усердие Мое к тебе. Сие говорит императрица. Екатерина же дружески тебе советует и просит не лениться и не спесивиться за сим"29. Александр Андреевич получает графский титул. Общественное мнение, формировавшееся в узком придворном кругу, отнеслось к этому событию (которое, надо полагать, явилось полнейшей неожиданностью и для самого Безбородко) весьма негативно. Новоявленный граф тотчас был подвергнут насмешкам, а количество его завистников увеличилось. Очевидец событий граф Энгельгардт оставил записки, в которых привел пример одной из выходок, учиненных при дворе против Безбородко. Суть заключалась в следующем. Сразу же после возведения Безбородко в графское достоинство при дворе распространилась злостная анонимная сатира. Энгельгардт вспоминал: "Фрейлина Эльмт (баронесса Софья Ивановна), Дивова (Елизавета Петровна), брат ее, флигель-адъютант князя Потемкина, граф Дмитрий Петрович Бутурлин и некоторые другие сделали на многих знатных людей сатиру в рисунках с острыми, язвительными и оскорбительными надписями. В сатире не пощажена была и сама императрица. Долго не находили сочинителей пасквиля. Оный сожжен был на эшафоте палачом. Но по некотором времени парикмахер, убирая фрейлину Эльмт и имея надобность в бумагах на папильоты, взглянул в угол и, видя разорванные лоскутки бумаги, хотел оные употребить, но взявши их, увидел рисунки лиц. Он представил их обер-гофмаршалу, который, узнав ту сатиру, написанную рукою фрейлины Эльмт, донес императрице. Фрейлину Эльмт обер-гофмейстерина высекла розгами, и она была отправлена к отцу в Лифляндию; Дивова с мужем удалена из столицы; граф Бутурлин отставлен с запрещением въезжать в местопребывание государыни. Всех острее изображен был Безбородко, недавно пожалованный графом"30.
      "Злостная" сатира, однако, не причинила графу никакого морального вреда - он отнесся к ней совершенно равнодушно. Александр Андреевич тогда не воспринимал всерьез придворные пересуды, и тем более не реагировал болезненно на подобного рода насмешки. Он продолжал много работать, и сфера его деятельности неуклонно расширялась - он занялся разработкой законодательных актов, касающихся винных откупов и других казенных подрядов. Интриги намного серьезнее и опаснее для него начнутся несколько позже, летом 1787 г. во время путешествия Екатерины II в Крым. Тогда у Безбородко появилась возможность представить императрице своего племянника Г. П. Милорадовича, который был истинным красавцем. Милорадович привлек к себе внимание и благосклонность императрицы, что автоматически повлекло ненависть к Безбородко екатерининских фаворитов - сначала А. М. Мамонова, потом П. А. Зубова.
      Результатом работы комиссии, учрежденной в 1783 г. "для приумножения государственных доходов", стало пополнение государственной казны на несколько миллионов рублей, однако ей не удалось полностью решить всех финансовых проблем и избавить Россию от дефицита. Эти проблемы побудили генерал-прокурора князя А. А. Вяземского в конце 1785 г. представить на рассмотрение императрице свои соображения по дополнительному увеличению доходов империи. Екатерина передала бумаги Безбородко, и вскоре свой критический взгляд на проект Вяземского с редакторской правкой он изложил в обширной записке. После высочайшего одобрения проект был принят. 28 июня 1786 г. по указу императрицы учреждается Заемный Банк, производится выпуск ассигнаций на сумму 100 млн. руб. и все Ассигнационные Банки объединяются в один, который получил название Государственный Ассигнационный Банк31. 20 августа 1786 г. Екатерина II пожаловала графу Безбородко звание гофмейстера Двора.
      В 1787 - 1788 гг. Россия оказалась втянутой в войну на двух театрах - с Турцией на южном и со Швецией на Балтийском. В тот напряженный период Александр Андреевич вел большую работу в Совете при Высочайшем Дворе, где обсуждались насущные вопросы государственной жизни страны. Наряду с другими членами Совета он занимался важнейшими теоретическими разработками по военно-стратегическим вопросам, а также вопросами обороны. Еще до открытия кампании со шведами (в июле 1788 г.), после систематического получения тревожных сообщений из Стокгольма о военных приготовлениях шведского короля Густава III, Безбородко представил в Совет две записки. В первой излагались неотложные меры по обеспечению защиты берегов Балтики, Лифляндских и Финляндских границ от возможных диверсий со стороны Швеции, а также задачи Балтийского флота в связи с возможным началом военных действий. Безбородко предлагал также провести переговоры с союзной Данией на предмет осуществления совместных сухопутных и морских операций против шведской армии и флота.
      Во второй записке он привел выписки из прошлых планов, которые существовали у России на случай внезапного нападения шведов на пограничные районы. Совет утвердил предложения Безбородко и вынес постановление о принятии конкретных мер по обеспечению обороны Балтики 32. Во время русско-шведской войны 1788 - 1790 гг. он не прекращал выполнять и свои прямые обязанности члена Коллегии иностранных дел. Ему приходилось прямо или косвенно принимать участие в длительных переговорах с английским и прусским посланниками, которые предлагали России посредничество своих государств при заключении мира со Швецией, а также вести обширную переписку с российскими дипломатическими представителями в Копенгагене, Лондоне, Берлине и Вене.
      После подписания мирного договора со шведами (без посредников) Безбородко занимается исключительно внешнеполитическими делами. Блестящие победы русских войск над турецкими в 1791 г. предвещали скорый мир и с Турцией. Проведение мирных переговоров было возложено на князя Потемкина, Безбородко же в этот период впервые задумывается над тем, чтобы отойти от дел, просить отставку и поселиться в своих украинских поместьях. Однако произошло совершенно непредвиденное. 24 июля 1791 г. Потемкин выехал из Петербурга, а 5 октября 1791 г. по дороге из Ясс, не доезжая Николаева, скончался. Весть об этом достигла столицы 12 октября в 5 часов пополудни. В тот же день в 8 часов вечера все члены Совета получили пригласительные повестки срочно явиться во дворец. Экстренное заседание с объявлением о смерти генерал-фельдмаршала князя Г. А. Потемкина-Таврического открыл Безбородко. Он просил членов Совета высказать свои соображения о дальнейших действиях России в переговорном процессе с турками, на что единогласно получил полномочия действовать в качестве правопреемника князя по ведению мирных переговоров.
      Ровно через четыре дня Безбородко выехал в Яссы. По дороге у него была хорошая возможность не торопясь обдумать артикулы будущего мирного договора с Турцией, с представителями которой 23 декабря начались переговоры. 29 декабря 1791 г. между Россией и Оттоманской Портой состоялось подписание "Трактата вечного мира и дружбы". Это было дипломатическое торжество графа Безбородко. Турция согласилась на утверждение границы по Днестру: все земли на левом берегу Днестра признавались собственностью Российской империи и подтверждались статьи о Крыме, Тамани и Кубани33. Ратификация договора состоялась 29 января 1792 года.
      Нельзя, однако, полагать, что после успешно завершенного выполнения важного государственного поручения в жизни Александра Андреевича все складывалось гладко. Он получил очередные, высочайше пожалованные, награды, но в то же время против него усиливается партия во главе с новым фаворитом П. А. Зубовым. Безбородко завидуют, на него клевещут. Из дневника статс-секретаря Екатерины II А. В. Храповицкого можно понять, что в той ситуации в свое оправдание Александр Андреевич предпринял ответные меры. Через камердинера императрицы З. К. Зотова он подал ей записку. Храповицкий отмечал в дневнике: "Записка читана со вниманием, никому не показывана, и с ответом на трех страницах к графу Безбородке возвращена. Зотов сказывал, что ни при чтении, ни при писании ответа не сердились, но задумчивость была приметна. ...Граф Безбородко дал мне прочитать собственноручный Ея Величества ответ. В нем изображена ласка, похвала службы и усердия"34. Весьма примечательно и довольно метко определил характер поведения Безбородко при дворе его современник граф Ф. В. Ростопчин. Он, как и Александр Андреевич, состоял в длительной дружеской переписке с послом России в Лондоне графом С. Р. Воронцовым. В одном из писем Воронцову Ростопчин писал: "Граф Безбородко сам по себе никогда не будет опасен для тех, кто захочет овладеть исключительным влиянием. Он слишком ленив, слишком дорожит своим спокойствием и в то же самое время слишком уверен в своей полезности, чтобы стеснять себя и хвататься за власть, которую он столько раз имел в руках"35.
      Остается только предполагать, что Безбородко изменил тактику поведения при дворе и поступил, как посоветовала ему императрица - он стал носить бумаги для прочтения П. А. Зубову. Это была чистая формальность, ни к чему его не обязывающая, но это тешило самолюбие фаворита. Ознакомившись с тем или иным документом, Зубов делал пометы на полях и вносил в текст свои замечания, как правило, всегда несущественные. Таким образом, благодаря своей гибкости и сговорчивости Безбородко сумел наладить отношения с новым фаворитом. Вскоре Екатерина II проявляет очередную милость к своему сотруднику. В день бракосочетания своего любимого внука Александра Павловича с принцессой Баденской Луизой она назначает Безбородко шафером к невесте, а несколько позже, в октябре того же 1793 г., жалует ему звание обер-гофмейстера двора.
      В 1795 г. он скрепил своей подписью конвенцию относительно раздела Польши, заключенную между Россией и Пруссией при участии Австрии, за что получил 50 тыс. руб. единовременно и 10 тыс. руб. пожизненной пенсии. Он уже не просится в отставку, по-прежнему ведет роскошный образ жизни, устраивает на даче пирушки с пушечной пальбой и строит дом в Москве, куда приезжает в поисках "отдохновения от государственных трудов". Безбородко никогда не был женат, но от актрисы О. Д. Каратыгиной у него была дочь Наталья Александровна Верецкая. Интересный эпизод из его жизни приводит писатель Н. И. Греч. "Однажды, - пишет Греч, - государыня прислала за Безбородко из Царского Села. Гонец застал его среди оргии. Безбородко приказал пустить себе кровь из обеих рук, протрезвился и отправился. Государыня спросила у него: "Готова ли такая-то бумага?". "Готова, Ваше Величество", - отвечал Безбородко и, вынув из-за пазухи какую-то другую бумагу, прочитал, что требовала государыня. "Хорошо, - сказала она, - только мне самой хотелось бы пройти эту бумагу с пером. Подайте ее". Он упал на колени и признался в обмане. Наконец, государыне надоела эта гениальная Luderlichkei (распущенность), и она очень деликатно дала ему почувствовать, что он стареет, что ему трудно вставать рано и просила присылать к ней вместо себя какого-нибудь из своих секретарей. Граф выбрал коллежского советника Д. П. Трощинского, ставшего впоследствии министром юстиции"36.
      6 ноября 1796 г. явилось переломным этапом в жизни Александра Андреевича - в этот день от апоплексического удара скончалась Екатерина II. В воспоминаниях некоторых очевидцев событий того времени, а также в работах историков XIX в. высказывается версия о посвящении высших лиц государства в намерение императрицы изменить порядок престолонаследия в пользу своего внука Александра, минуя Павла Петровича. Когда же на престол вступил Павел, то многие придворные не сомневались, что к этому самым непосредственным образом был причастен Безбородко. Энгельгардт пишет следующее: "Говорят, императрица сделала духовную, чтобы наследник был отчужден от престола, а скипетр бы принял внук ея Александр, и что она хранилась у графа Безбородко. По приезде государя (Павла) в Петербург он отдал ему оную лично. Правда ли то - неизвестно. Многие, бывшие тогда при дворе, меня в том уверяли"37.
      Автор биографии Безбородко Н. И. Григорович приводит неофициальное "устное" предание о том, как Александр Андреевич поступил с завещанием Екатерины II. Когда Павел Петрович вместе с Безбородко разбирали бумаги в кабинете императрицы, то граф указал Павлу на пакет, перевязанный черной лентой с надписью "Вскрыть после смерти моей в Совете". "Павел, - пишет Григорович, - предчувствуя, что в пакете заключается акт об устранении его от престола, акт, который будто бы написан рукою Безбородко и о котором кроме его и императрицы никто не знал, вопросительно взглянул на Безбородко, который молча указал на топившийся камин. Эта находчивость Безбородко, который одним движением руки отстранил от Павла тайну, сблизила их окончательно"38.
      О факте сожжения Безбородко завещания императрицы упоминает и известный историк Н. К. Шильдер на страницах своей книги о Павле I, а также еще один очевидец событий Н. А. Саблуков. Последний вспоминает: "До нас дошли слухи о том, что произошло во дворце по прибытии нового Императора: говорили, что он с графом Безбородкою деятельно занимался жжением бумаг и документов в кабинете Ея Величества, что Павел глядит очень пасмурно и с большим нетерпением ожидает прибытия собственных своих войск из Гатчины"39. В многочисленных записках и воспоминаниях о драматических событиях, связанных с кончиной Екатерины II, авторы едины в оценке поведения ее незаменимого помощника. Все пишут о том, что в тот роковой день 6 ноября 1796 г. Безбородко в течение 30 часов не выезжал из Зимнего Дворца. "Он был в отчаянии, - информирует посла С. Р. Воронцова граф Ф. В. Ростопчин, - Неизвестность судьбы, страх, живое воспоминание о благодеяниях усопшей императрицы - все это наполняло его глаза слезами. Раза два он говорил мне умилительным голосом, что он надеется на мою дружбу, что он стар, болен, имеет 250 тыс. руб. годового дохода и единой просит милости - быть отставленным от службы без посрамления"40. В этих строках Ростопчина содержится объяснение поступка Безбородко по отношению к духовному завещанию императрицы (поступка, резко осуждаемого большинством его современников), если такой важный факт действительно имел место в российской истории.
      По словам графа Ростопчина, именно Безбородко Павел приказал подготовить текст манифеста о его вступлении на престол. Вместо ожидаемой неизвестности своей дальнейшей судьбы милости вдруг начинают сыпаться на Безбородко как из рога изобилия. 19 января 1797 г. новый император жалует ему звание сенатора, возводит в княжеское достоинство и дарует 6 тыс. душ крепостных, что вызывает резко отрицательную реакцию при дворе и создает дополнительную почву для различных пересудов о нем. 21 апреля 1797 г. князь Безбородко получает звание канцлера. Он является незаменимым сотрудником и для императора Павла в решении внешнеполитических проблем, остается его доверенным лицом и сохраняет определенное влияние при дворе. Несмотря на сильное недомогание, в этот период он начинает серьезную работу над составлением записок по обоснованию самодержавной власти в России и прав дворянства, а также над трактатом о судопроизводстве в России.
      Между тем его здоровье резко ухудшается, и Безбородко окончательно убеждается в необходимости отставки. Он мечтает поселиться в Москве, где отстроил роскошный дом. Польский король Станислав-Август Понятовский, бывший в России в 1797 г., в своих записках упоминает о московском доме Безбородко: "Во всей Европе не найдется другого подобного ему в пышности и убранстве. Особенно прекрасны бронза, ковры и стулья. Это здание ценят в 700000 рублей. ...Петербургский его дом, который богаче драгоценными картинами, не может равняться с московским в великолепии убранства. Многие путешественники, имевшие случай видеть Сен-Клу в то время, когда он совсем был отделан для французской короны, утверждают, что в украшении дворца Безбородко более пышности и более вкуса. Золотая резьба на стульях выполнена в Вене, а лучшая бронза куплена у французских эмигрантов. В обеденном зале находится парадный буфет, установленный множеством прекрасных сосудов, золотых, серебряных, коралловых"41. В этом доме останавливался император Павел, будучи в Москве по случаю своей коронации.
      Последним важным дипломатическим актом, который подготовил князь Безбородко, был союзный трактат с Англией. Договор был заключен в Петербурге 18 (29) декабря 1798 г. и подписан английским посланником Чарльзом Уитвортом и канцлером Безбородко. Грибовский утверждает, что Безбородко "как член Иностранного министерства при каждом с иностранными дворами заключаемых трактатах получал немалые подарки червонцами и бриллиантами. Пред кончиной государыни имел он уже крестьян 16 000 душ, соленые озера в Крыму и рыбные ловли в Каспийском море. К сему император Павел прибавил в Орловской губернии город Дмитриев с 12 000 крестьян. Одним словом, гетману нашему в течение 20 лет рекою лилось богатство. ...В продолжение двадцати лет, с 1776 по 1796 годы, он достиг первейших чинов и приобрел богатейшее состояние и несметные сокровища в вещах и деньгах, не теряя тем своей репутации. ...Он... собрал горы серебра и осыпал себя бриллиантами. ...В торжественные праздники он приезжал ко двору в великолепной позолоченной восьмистекольной карете, имея на себе Андреевскую звезду, погон для ленты, пуговицы на кафтане, эфес на шпаге и пряжки башмачьи, все из бриллиантов"42.
      В начале весны 1799 г. здоровье канцлера вновь ухудшилось. Вскоре последовал паралич, повлекший резкое ослабление памяти и отнятие речи. Он с трудом ходил, и при нем неотлучно находился его племянник В. П. Кочубей. Александр Андреевич Безбородко скончался 6 апреля 1799 г. в Петербурге на 52 году жизни и был похоронен в Александро-Невской Лавре.
      Примечания
      1. Записки княгини Е. Р. Дашковой, писанные ею самой. Пер. с англ. Лондон. 1859, с. 185, 217.
      2. Архив князя Воронцова (АКВ). Кн. 13. М. 1879, предисловие.
      3. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи. СПб. 1798, ч. 1, N 29.
      4. ТЕРЕЩЕНКО А. Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России. СПб. 1837, ч. 2, с. 167.
      5. Киев с древнейшим его училищем и Академиею. Киев. 1856, ч. 2, с. 268 - 270.
      6. Князь Безбородко. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 592.
      7. А. А. Безбородко - Г. А. Потемкину, 18 марта 1774 г. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 597.
      8. ГРИБОВСКИЙ А. М. Записки о Екатерине Великой. М. 1847, с. 10.
      9. Князь Безбородко. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 595 - 596.
      10. Санкт-Петербургские Ведомости, 12 января 1775 г., N 9.
      11. ХАНЕНКО А. Рассказы о старине. - Русский Архив. 1868, с. 1076 - 1077.
      12. Там же, с. 1077.
      13. ГРИБОВСКИЙ А, М. Ук. соч., с. 11.
      14. А. А. Безбородко - А. Я. Безбородко, 30 ноября 1778 г. - Русский Архив. 1874, кн. 2, с. 620.
      15. О вооруженном морском нейтралитете. - Морской сборник. 1859, N 9 - 10. Часть неоф, с. 34 - 43.
      16. Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, канц. 2 отд., д. 168, л. 1, 18.
      17. Дневная Записка путешествия Ея Императорского Величества чрез Псков и Полоцк в Могилев, а оттуда обратно чрез Смоленск и Новгород. - Сборник Императорского Русского Исторического Общества (СБ ИРИО). Т. 1, с. 385 - 386.
      18. СОЛОВЬЕВ С. М. История падения Польши. М. 1863, с. 163 - 165.
      19. Там же.
      20. Джеймс Гаррис - Хьюго Эллиоту, 16 (27) августа 1782 г.. - Diaries and Correspondence of James Harris, First Earl of Malmesbury, Containing an Account of His Missions at the Court of Madrid, to Frederick the Great, Catherine the Second, and at the Hague; and of His Special Missions to Berlin, Brunswick and the French Republic. Ed. By His Grandson, the Third Earl. Vol. I. London. 1845, p. 468.
      21. ТЕРЕЩЕНКО А. Ук. соч., ч. 2, с. 172.
      22. Джеймс Гаррис - лорду Стормонту, 19 (30) января 1781 г. - Diaries and Correspondence of James Harris..., p. 329.
      23. Дж. Гаррис - лорду Стормонту, 25 июня (6) июля 1781 г. - Diaries and Correspondence..., p. 371.
      24. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. 2. СПб. 1875. Трактаты с Австриек), с. 96, 114 - 115.
      25. Полное Собрание Законов Российской Империи (ПСЗРИ). СПб. 1830. Т. XXI, N. 15. 724, с. 907.
      26. ГАВРЮШКИН А. В. Граф Никита Панин. М. 1989, с. 168 - 169.
      27. ТЕРЕЩЕНКО А. Ук. соч., ч. 2, с. 190; ГРИБОВСКИЙ А. М. Ук. соч., с. 72.
      28. Из записок графа Е. Ф. Комаровского. - Осьмнадцатый век. М. 1868. Т. 1, с. 350.
      29. Письма Екатерины 11 к разным сановникам. М. 1839, с. 140.
      30. ЭНГЕЛЬГАРДТ Л. Н. Записки. 1766 - 1836. М. 1867, прим. 94, с. 58.
      31. ПСЗРИ. Т. XXII, N 16407, с. 614 - 625.
      32. Российский государственный исторический архив, ф. 1146, оп. 1, д. 6, л. 160 - 161.
      33. ПСЗРИ. Т. XXIII, N. 17.008, с. 287 - 292.
      34. ХРАПОВИЦКИЙ А. В. Дневник. Напечатан с подлинной рукописи секретаря Екатерины II. М. 1902, с. 432.
      35. Ф. В. Ростопчин - С. Р. Воронцову, 18 мая 1794 г. - Русский Архив. 1876. Кн. 1, с. 116.
      36. ГРЕЧ Н. И. Записки. - Русский архив. 1873. Кн. 1, с. 331.
      37. ЭНГЕЛЬГАРДТ Л. Н. Ук. соч., с. 165.
      38. ГРИГОРОВИЧ Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени. Т. 2. СПб. 1881, с. 353.
      39. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Павел Первый. СПб. 1901, с. 282; САБЛУКОВ Н. А. Воспоминания о временах Павла Первого. - Русский Архив. 1869, с. 1887.
      40. Архив князя Воронцова. Кн. 8. М. 1876, с. 164 - 165.
      41. Отрывки из дневных записок последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, писанных во время пребывания его в России со 2 марта 1797 г. по 12 февраля 1798 г. - Вестник Европы. 1808. Ч. 39, N 11, с. 133 - 134.
      42. ГРИБОВСКИЙ А. М. Ук. соч., с. 68 - 70.
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.
    • Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
      Личность княгини Дарьи Христофоровны Ливен (1785 - 1857) вызывает весьма активный интерес как зарубежных, так и отечественных исследователей1. Историки вновь обращаются к изучению деятельности этой незаурядной женщины, которую по праву можно считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии первой половины XIX в. Исследованию этой темы способствует и богатейшее документальное, прежде всего эпистолярное, наследие Дарьи Христофоровны, представленное тысячами писем, политических заметок и дневниковых записей. Из неопубликованных источников, хранящихся в российских архивах, наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. В первую очередь речь идет о переписке Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 гг., хранящейся в фонде "Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца". Эти документы, мало задействованные исследователями, позволяют существенно расширить представление о деятельности Д. Х. Ливен, а также скорректировать имеющиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкендорфом и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом2.
      Не меньший научный интерес представляют опубликованные источники, а именно - обширнейший обмен корреспонденцией между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами: австрийским канцлером К. Меттернихом, английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, оживленная и весьма содержательная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, с леди Пальмерстон, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Пальмерстона, с А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне3. В настоящее время некоторые публикации переиздаются.
      Кроме того, богатейший материал содержится в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, работах публицистического характера, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют дневниковые записи герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш.-М. Талейрана, воспоминания А. де Буань, хозяйки модного литературно-политического салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо4.

      Доротея Христофоровна Ливен

      Христофор Андреевич Ливен
      * * *
      Жизнь Доротеи, или, как ее называли в России, Дарьи Ливен, урожденной Бенкендорф, с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, впоследствии вышедшая замуж за военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа, прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. После смерти в 1797 г. госпожи Бенкендорф ее сыновья Александр и Константин и дочери - старшая Мария и младшая Даша - остались на попечении императрицы, которая заботилась о них до самой своей смерти. Она обеспечила их материально, дала сестрам приданое и в своем завещании просила императора оказать покровительство детям особы, которая была "ее ближайшим другом и память о которой была ей всегда дорога"5. Императрица, опекавшая Смольный институт, устроила туда сестер Бенкендорф, хотя они уже вышли из того возраста, когда девочек принимали в Смольный. Там они получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения императрица позаботилась обустройством их личной жизни. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I 26-летнего Христофора Андреевича Ливена (1774 - 1839) - военного министра, генерал-лейтенанта, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери, Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков императрицы Екатерины II и 45 лет состоявшей при дворе. Император Павел I в свою очередь покровительствовал братьям Бенкендорфам.
      Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили привилегированного положения семьи Ливен. Дарья находилась при дворе, ведя веселую светскую жизнь и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Граф Ливен оставил пост военного министра, но продолжал пользоваться полным доверием Александра I.
      В конце 1810 г. он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине. Там супруги Ливен пробыли до лета 1812 г., а уже 5 сентября 1812 г. граф получил очень важный пост посла в Великобритании, где и началась дипломатическая карьера его супруги.
      По многочисленным отзывам современников, именно Д. Ливен являлась настоящей посланницей Российской империи в Лондоне в 1812 - 1834 гг., превосходя своего мужа и политическим талантом, и дипломатическими способностями. Как отмечал авторитетный английский исследователь Х. Темперли, никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем большим влиянием6.
      После нескольких лет пребывания в британской столице графиня Ливен неофициально становится одной из центральных фигур европейской дипломатии. Она ведет активную переписку с вице-канцлером К. В. Нессельроде, с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а с 1832 г. - с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной. Переписка с императрицей продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 гг.
      Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В частности, в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен: Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна произвела очень сильное впечатление на императора. После первого же разговора с ней он заметил ее брату А. Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем"7.
      В то же время этот визит показателен и в другом плане: хотя Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей была абсолютно чужда придворная лесть, и, несмотря на радость оказаться на родине, она очень тяготилась "невыносимым придворным этикетом". "Я видела это зрелище прежде, - писала она, - но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала"8.
      Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Дарьи Христофоровны произвели на опытного царедворца Нессельроде. Как отмечала Ливен в своих "Политических воспоминаниях о союзе с Англией", вице-канцлер, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним (Александром I. - Н. Т.)"9. Сказывались 12 лет, проведенных в Англии, где Ливен была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, европейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде, как верно подметил П. Ю. Рахшмир, в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности и почему она предпочтет жить за границей10.
      С глубокой скорбью графиня Ливен встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона Чарльзу Грею, с которым незадолго до этого у нее завязалась переписка: "Император Александр был наилучшим из государей - наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ"11.
      Восшествие на престол Николая I еще больше упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Затем последовало приглашение прибыть в Петербург, где посланник удостоился важной роли на церемонии коронации, царь пожаловал ему княжеский титул12. Теперь уже княгиня, Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: "Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека... Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он (Х. А. Ливен. - Н. Т.) был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя"13. Несколько месяцев спустя она писала брату: "Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость - это сделалось его credo"14.
      В 1828 г., после смерти Шарлотты Карловны Ливен, император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.
      * * *
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста в Лондоне. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России Стратфорда Каннинга, которая не устраивала российское министерство иностранных дел. Истинные же причины заключались в возникновении противоречий между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князя Ливена обвиняли в том, что он едва ли не умышленно еще больше запутал их.
      После возвращения в Петербург Христофор Андреевич был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.
      8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Царь сделал все, чтобы отъезд из Лондона не казался им немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, новое назначение князя было обставлено так, что "могло польстить его самолюбию и утешить"15. Для княгини привыкание к новым условиям оказалось очень тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. "Мои письма глупы и неинтересны, - отмечала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы"16.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу ускорило ужасное несчастье: в марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына - Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, и так неважное. Врачи предписали ей на время уехать из России.
      Получив разрешение, в начале апреля 1835 г. Д. Ливен отправилась в сопровождении мужа в Берлин, где он ее оставил, чтобы вернуться к своим обязанностям. Христофор Андреевич и брат Александр настаивали на том, чтобы после окончания курса лечения она поселилась в Царском Селе. Но княгиня уже приняла решение не возвращаться на родину. В одной из бесед с герцогиней де Дино Ливен обмолвилась, что они с мужем уже давно разместили все свои сбережения за границей, "чтобы быть защищенными от царских указов"17. К тому же в Бадене, как и в Берлине, доктора единодушно утверждали, что ей не пережить зимы в России. В конце августа, когда курс лечения в Бадене подходил к концу, она начала высказывать в своих письмах желание обосноваться в Париже.
      Между тем по российским законам эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. В соответствии с указом Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 г., "наличное имущество лица, безвестно отсутствующего, берется... в опеку. Доходы, с оного собираемые, за уплатою долгов и за назначением приличного, по усмотрению опеки, содержания жене и детям, в России пребывающим, отсылаются в Кредитные установления". После установления опеки в официальных российских изданиях печатались соответствующие объявления. Если по истечении шестимесячного срока после публикации человек не объявлялся, он считался "оставившим отечество, и вследствие того имущество его остается по смерть его в опекунском управлении, на основании 2-й статьи сего указа". "Срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом" по этому указу определялся так: для дворян - пять лет, для "всех прочих состояний" - три года; для более длительного пребывания за границей нужно было получить личное разрешение императора или отсрочку, что было явлением весьма редким18.
      Именно на это разрешение и уповала Дарья Христофоровна. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование. Моему телу необходим отдых, а для ума мне необходима пища. Я постараюсь найти и то, и другое в кругу моих друзей... Я предполагаю провести там (в Париже. - Н. Т.) осень. Мне кажется, дорогой брат, что я слишком дорого заплатила за право искать утешения в моем ужасном горе там, где я могу найти его. Если на это необходимо получить разрешение императора, то я полагаю, что он не откажет мне в этом"19.
      Однако Николай I отнюдь не был согласен с тем, чтобы его подданная, за которой еще в Лондоне закрепилась слава интриганки, обосновалась в Париже, в этом эпицентре революций, к тому же свободная от каких-либо ограничений формального характера. Так начался многолетний конфликт между Дарьей Ливен и Николаем I.
      Очень скоро Дарья Христофоровна почувствовала изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, прежде всего по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая той же осенью отдыхала в Баден-Бадене. Ливен жаловалась брату: "Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь".
      Она просила брата заступиться за нее перед царем и разрешить ей остаться в Париже: "Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти"20.
      Между тем князь Ливен, действуя строго в соответствии с указаниями царя, писал жене, что он "разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже"21. Но княгиня не изменила своих планов. За зиму в Париже у нее уже завязались дружеские отношения со многими французскими политиками. Она познакомилась с Ф. Гизо, П. Берье, А. Тьером, Л. Моле. Извещая брата о своем решении провести и следующую зиму в Париже, она послала ему медицинское свидетельство с просьбой предоставить его государю.
      Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, извлекавшей информацию откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из газет и писем. По словам герцогини де Дино, "получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение - для сна"22. Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей "естественной среды". В июне 1836 г. она приняла приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то, что "ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой". А все потому, писала де Дино, что "здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума - двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления - ничто из этого не было ее привычкой"23.
      Сюда, в Валансэ, Ливен было доставлено письмо от мужа, который сообщал о негативной реакции императора Николая на ее пребывание в Париже, причиной которой стал парижский салон княгини. Де Дино записала в своем дневнике 10 июня: "В Санкт-Петербург передавали разговоры и целые речи, которые якобы произносила княгиня и которые, конечно, являлись выдуманными, поскольку она была верна своему хозяину. Но если ты много общаешься и если ты у всех на виду, то в любом случае ты будешь скомпрометирован. Это очень возмутило княгиню"24.
      Оставшиеся летние месяцы княгиня провела в Бадене, не получая писем от мужа, послушно выполнявшего волю императора, о чем Дарья Христофоровна сообщала графине Аппоньи, супруге австрийского посла во Франции: "Я не могу строить никаких планов относительно будущего; я не знаю, где я буду в сентябре"25.
      В ее письмах постоянно повторяются жалобы на скуку, дурную погоду, упорный кашель, ревматизм, отсутствие писем от мужа, но вместе с тем видно, что княгиню уже захватил Париж и она только и думает, как бы вернуться туда. "Я думаю сегодня о Париже немного более, чем обыкновенно, - писала она в августе, - так как вы переживаете теперь министерский кризис. Я сожалею о том, что Тьеру придется выйти из министерства, так как Вы знаете, что я питаю к нему симпатию, и он любит власть, как всякий человек. Мне очень хочется знать, кто заменит его"26.
      Княгиня все еще надеялась, что встреча с мужем состоится, и писала об этом лорду Абердину 18 июля: "Мой муж приедет навестить меня, вероятно, в конце лета, и тогда мое будущее определится"27. Кроме того, она не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она лично просила императора Николая. В ее письме царю от 18 (30) августа 1836 г. говорится: "Мое пребывание в Париже - это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне"28.
      Она постоянно отправляла в Россию медицинские свидетельства, в которых отмечалось, что Италия, Германия и особенно Россия противопоказаны ей и что доктора настаивают на ее немедленном возвращении в Париж. "Мне будет очень грустно, если мой муж не поверит мне", - писала она Христофору Андреевичу 5 (17) сентября 1836 г.29
      В сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: "Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины"30.
      Почему император был против проживания Дарьи Ливен в Париже? Представляется, что определяющим фактором для Николая I явился выбор княгиней именно Парижа, столицы Франции, центра революционных потрясений и бунтов, страны, управляемой королем-узурпатором. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, Николай I никак не мог принять.
      Так полагала и сама Дарья Христофоровна. В письме Гизо от 25 сентября 1837 г. она отмечала: "В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому, что я единственная дама во всей Империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня"31.
      Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", царь понимал, что она не будет вести в Париже спокойный, размеренный образ жизни, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Герцогиня де Дино 15 августа 1837 г. сделала следующее замечание, которое в определенной степени объясняет гнев Николая: "Я знала стремление Ливен влиться в парижскую жизнь, но я не считала, что она пытается подменить собой посольство России. Ее нынешнее положение нейтрально и не чревато последствиями, в то время как официальный статус грозит неисчислимыми затруднениями"32.
      Сама Дарья Христофоровна тоже полагала, что император ставил ей в вину ее салон в Париже, но, защищаясь, совершенно иначе определяла его характер: "Политический салон, это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, то есть все выдающиеся по уму из разных партий, но, в общем, бывает всего пять французов: Моле, Гизо, Тьер, Берье и герцог де Ноай. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь?.. Вас, быть может, удивит, если я Вам скажу, что с г-ном Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии... Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники - австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Объясните мне, что худого в подобной жизни?"33.
      О беспочвенности обвинений в свой адрес княгиня писала и Ф. Гизо: "Я всегда была в курсе европейской политики. Но я всегда воспринимала политические интриги во Франции только как повод для шуток... То, что происходит здесь, - это забавный спектакль. Но только спектакль, которым я наслаждаюсь в моем маленьком кругу, невинно и беспечно"34.
      Американская исследовательница Дж. Кромвель в своей недавней работе о Д. Ливен подметила еще одну характерную деталь. Оказавшись в Париже, княгиня с большим энтузиазмом возобновила свои прежние знакомства. Одними из близких ей людей, как уже упоминалось, стали Ш.-М. Талейран и его племянница. Российский самодержец, ненавидевший этого политика и считавший его заклятым врагом России, не мог принять таких предпочтений своенравной княгини. А тем более, когда узнал, что Ливен принимает приглашения Талейрана и является частой гостьей в его замке35.
      * * *
      Несмотря на требование русского правительства, Дарья Христофоровна решила остаться в Париже и скоро уже вела тот образ жизни, который только и представлял для нее интерес. Как записала в своем дневнике де Дино, "она считала себя вправе остаться здесь ad vitam oeternam ("на вечные времена". - Н. Т.) без каких-либо притеснений"36. Герцогиня также отмечала, что если княгиня "снова окажется во власти императора или вне пределов Франции, она исчезнет, подобно старой московской бороде"37.
      Созданный Ливен литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, славившейся умением соединять людей самой различной политической ориентации. Салон - это прежде всего пространство, где происходит светское общение. В то же время салон - это пространство политическое. Можно согласиться с мнением французской исследовательницы А. Мартен-Фюжье, что в то время не существовало границы между политическими занятиями, парламентскими дебатами и салонами, каждый из которых мог похвастать своим "тенором". В так называемых политических салонах, по сути дела, происходило вечернее продолжение той политической игры, которая велась днем: депутаты и все остальные гости обсуждали последнее заседание палаты, обменивались сведениями и мнениями38.
      Салон Ливен имел немаловажное значение для России в условиях непростых франко-русских отношений и частой смены послов, которых с 1841 г. сменили поверенные в делах39. Частая смена послов не позволила русской миссии в Париже принимать полноправное участие в светской жизни. Кроме того, как отмечал Р. Аппоньи, царь выделял русским дипломатам слишком скромное содержание. При графе Палене в русском посольстве очень редко устраивали большие приемы, а русские подданные, оказавшиеся в Париже, жаловались на отсутствие протекции со стороны посла40.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже княгиня создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы ото всех, кроме одного человека, которому вскоре стала поверять свои тайны. Этим человеком был Франсуа Гизо. Их многолетней дружбе суждено было сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии.
      В начале июля 1837 г. княгиня отправилась в Лондон, где только что скончался Вильгельм IV и на престол вступила юная королева Виктория. По приезде в Лондон она получила письмо от мужа, который уведомлял, что едет в Германию на воды, а оттуда в Италию и, поскольку не может взять ее с собой, просит назначить на его пути какое-нибудь место, где они могли бы встретиться, но только не во Франции. Поручая своему другу, графу А. Ф. Орлову41, направлявшемуся в Лондон, передать княгине это письмо, князь настоятельно просил его убедить Дарью Христофоровну в необходимости этого свидания. Однако Орлов, увидев слабое состояние здоровья княгини, посоветовал ей назначить мужу встречу в Гавре или Дьеппе. Княгиня так и написала мужу, подчеркнув, что может с ним увидеться только во Франции, и как можно ближе к Парижу. Ливен писала Гизо 25 июля: "Хотя моему мужу нет места ни в моей душе, ни в моем сердце, он меня любит, он заботится обо мне, я ему принадлежу. Это - близость, привычка, все то, что так необходимо, так мило женщине. Но для меня началась другая жизнь"42.
      В начале августа она покинула Лондон и направилась в Париж ожидать там ответа от мужа. По дороге ее состояние резко ухудшилось, и 6 августа княгиня была вынуждена остановиться в Аббевилле. В Париж она прибыла лишь 10 августа. Все это время княгиня вела активную переписку с мужем, о чем сообщала Гизо, находившемуся в Валь-Рише: "Мы пишем друг другу каждый день; это настоящий журнал. Я не могу больше этого выносить. Через несколько дней я должна получить его ответ на мое предложение встретиться на территории Франции и на мое заявление, что я могу встретиться только на этих условиях"43.
      Однако вскоре княгиня получила известие от сына Александра из Бадена, сообщавшего, что отец не приедет во Францию. 1 сентября 1837 г. она писала своей подруге леди Каупер, в замужестве Пальмерстон: "Мой муж отказался приехать навестить меня, а мой доктор запрещает мне уезжать. Я написала ко двору с просьбой дать моему мужу разрешение приехать ко мне. Это единственное, что я могла сделать"44.
      Об этом княгиня сообщала и лорду Грею: "Император не разрешает моему мужу встретиться со мной. Доктора, со своей стороны, категорически запрещают мне путешествовать. Даже короткое путешествие в Англию принесло мне столько страданий! Никто в России не верит, что я действительно больна... Одним словом, они хотят, чтобы я приехала жить в Петербург, и с целью заставить меня сделать это они готовы лишить меня всех средств к существованию. Для меня сейчас ехать жить в Петербург, значит ехать туда умирать"45.
      Тем временем связь Ливен и Гизо стала предметом обсуждений в парижском обществе. 18 сентября 1837 г., т. е. в самом начале их романа, герцогиня де Дино отметила в своем дневнике: "Я получила вчера письмо от Моле. Он с досадой пишет о внимании, которым Гизо окружил мадам Ливен, принимающую это с воодушевлением"46. Сама княгиня не скрывала этой связи. Она показывала письма Гизо леди Гренвил, супруге английского посла, которая рыдала от наплыва эмоций, и посвящала в свои тайны лорда Абердина. Мадам де Кастеллан и герцогиня де Дино обсуждали подробности их отношений. По словам де Дино, по Парижу ходили слухи, что "характер отношений между Гизо и Ливен возмущает общественность и, возможно, это станет предметом обсуждений в палате депутатов"47. Вскоре об этой связи стали писать в газетах. 18 сентября 1837 г. в проправительственной газете "Le Temps", в разделе "Политическая хроника" появилась статья, озаглавленная "Влюбленный доктринер".
      Конечно, об этом романе стало известно и Христофору Ливену. Статья в "Le Temps" привела его в бешенство. И дело было не только в ревности: связь его жены с французом, к тому же простым буржуа, хоть и министром, компрометировала Христофора Андреевича при дворе, в российском обществе. Князь призывал супругу вспомнить о ее долге жены и матери, поразмыслить над своим поведением. Княгиня писала Гизо 27 сентября: "Но, боже мой, чего он хочет? Может быть, он требует развода? Почему? Потому что я остаюсь больная в Париже?"48. Князь приказывал супруге немедленно покинуть Париж и заканчивал свое письмо от 19 сентября следующими словами: "Я настоятельно требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твоей стороны"49. Понятно, что Христофор Андреевич должен был отчитаться перед императором, который не меньше обманутого супруга был взбешен своеволием княгини. 24 сентября Ливен писала Гизо: "Очевидно... он обещал императору заставить меня покинуть Париж любой ценой". 21 октября 1837 г. в письме Гизо она передавала слова императора Николая, сказанные князю Ливену: "Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте ее подчиниться, а если Вам это не удастся, я сам ее сотру в порошок"50.
      Дарья Христофоровна пыталась протестовать, напомнив мужу о мнении графа Орлова, который полагал, что она могла жить в Париже, не нарушая воли государя, подробно описывала ему свои страдания и ссылалась на заключения медиков, хотя понимала, что муж им не верит. Она жаловалась Гизо: "Ясно, что он не верит ни одному слову из медицинского сертификата. Он писал мне: "Забавно наблюдать, что врачи Гренвила советуют тебе уехать из Парижа, а твои врачи приказывают тебе остаться здесь. Они очень услужливые""51.
      Княгиня обратилась также к К. В. Нессельроде и А. Ф. Орлову, умоляя их замолвить за нее слово, чтобы смягчить гнев государя. "Любезный граф, - писала она Орлову, - угрозы моего мужа станут свершившимся фактом, если я не выеду через неделю из Парижа, чтобы жить вместе с ним; он лишит меня своей поддержки, и я останусь без гроша. Вот к каким крайним мерам он будет вынужден прибегнуть, чтобы сдержать данное им, по-видимому, императору слово вызвать меня во что бы то ни стало из Франции, ибо я вижу ясно из его писем, что он обязан дать ему отчет в принятом по отношению ко мне решении. Мои письма и отзывы врачей им получены; поэтому ясно, что он желает, чтобы я уехала отсюда живая или мертвая... Нет, не может быть, чтобы император приказал моему мужу поступить таким образом с его женою... Относительно меня вопрос как нельзя более прост; надобно выяснить, не хочу я или не могу уехать из Парижа... Если будет подтверждено, что я не в состоянии уехать, то я прибегну к покровительству императора и попрошу его сказать моему мужу, что он ошибается, полагая сделать ему приятное, ставя свою жену в безвыходное положение и предлагая ей на выбор либо рисковать жизнью, уехав из Парижа, либо жить в нищете, если она останется там. Во всяком случае, я избираю последнее. Но, любезный граф, нищета, на которую я буду обречена, будет всем известна. Г-на Ливена все считали до сих пор человеком чести, дворянином. Никто не поверит, что бы он мог сделать поступок столь необъяснимый. А что касается меня, то я человек всем известный и живу на глазах у моих друзей, а вам известно, как много их у меня. Все будут доискиваться причин тех притеснений, коим я подвергнусь"52.
      Княгиня искала поддержки у российских дипломатов графа П. Палена и графа П. Медема. Она писала Гизо 27 сентября: "Сегодня утром у меня был организован совет, состоящий из графа Палена и графа Медема. Мы изучали, анализировали, комментировали письмо моего мужа. Они склонны усматривать в нем только исполнение воли императора. Они ожидают от двора официальных инструкций"53.
      О заступничестве она просила и брата Александра, решительно заявляя, что не может покинуть Париж: "Предпринять путешествие - значит, обречь себя на смерть. Я не доставлю мужу постыдное удовольствие сказать императору: "Ваше Величество, я исполнил ваше приказание, но моя жена умерла""54.
      Однако все ее доводы были напрасны. В конце сентября князь Ливен выдвинул ей ультиматум: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег. Я должен предупредить тебя также на случай, если настоящее письмо останется без ответа, что если таковой не будет получен мною через три недели, то я буду вынужден поступить так, как будто ты ответила мне отказом"55.
      Княгиня писала Гизо 1 октября 1837 г.: "Знаете ли Вы, какое чувство преобладает во мне? Это великая жалость к человеку, способному на такой поступок. Очевидно, что все это было согласовано с императором, обещано императору"56.
      В конце октября в Париж неожиданно приехал сын княгини Александр, посланный отцом, чтобы разъяснить матери неизменную волю императора и печальные последствия, которым она подвергает себя, оставаясь в Париже. Княгиня Ливен писала 20 октября 1837 г. Гизо: "Мой сын проведет здесь только два дня. Мы не расставались все утро, и я так ошеломлена всем тем, что он мне сказал, всем тем, что я ему наговорила, что у меня не осталось даже сил Вам написать". В другом письме она с грустью замечала: "Бедный мальчик, оказавшийся между отцом и матерью в очень неприятных обстоятельствах. У меня нет никакой надежды, что муж сюда приедет, он совсем потерял голову. Надо, чтобы я приехала к императору, но Вы понимаете, что это невозможно"57.
      Однако Александр Ливен, видя состояние матери и поговорив с врачами, посоветовал ей остаться, но полагал, что вряд ли сможет повлиять на позицию отца. Дарья Христофоровна писала Гизо: "Истинную боль мне причиняет то, что мой муж не хочет ничему верить и что он выбросил медицинский аттестат, даже не читая его. Александр уедет убежденным, что я не вынесу переезда. Мой врач уже ему об этом говорил. Но его убеждение так и останется при нем; он думает, что мой муж его поддержит, только если получит приказ императора"58.
      В начале следующего года князь Ливен привел в исполнение свои угрозы: он приказал своему банкиру прекратить все платежи княгине59. 21 января она сообщила об этом леди Каупер: "Я давно не получаю известий от мужа. Это невыносимо; от угроз он перешел к действиям. Мой банкир получил приказ прекратить все выплаты"60.
      Княгиня очень тяжело переносила разрыв с мужем и его изменившееся к ней отношение. Х. А. Ливен в это время находился в Германии и ожидал цесаревича Александра, которого сопровождал в путешествии по Европе. Он упорно отказывался приехать к жене в Париж, о чем Ливен писала леди Каупер 2 марта 1838 г. В этом же письме Дарья Христофоровна позволила себе выразить свое мнение о суверене: "Император очень жесток, если он вмешивается в отношения между мужем и женой". В другом письме леди Каупер, от 1 октября 1838 г., она писала о реакции Николая I: "Императорский гнев против Парижа и меня, обитающей в этом греховном городе, силен как никогда. Это забавная ситуация, но я останусь здесь, потому что я не представляю, где бы я еще могла жить".
      Жалуясь подруге на отсутствие новостей от мужа, княгиня восклицала: "Какое экстравагантное родство!"61, - а в письме лорду Грею с грустью отмечала: "Вы не спрашиваете императора Николая, можете ли Вы осмелиться любить меня и можете ли Вы осмелиться сказать мне это!"62. Лаконичнее всего свое возмущение княгиня выразила в письме Гизо от 8 июля 1838 г.: "Что за страна, что за государь, что за отец!"63
      Гизо также не скрывал своего негодования действиями Николая I и князя Ливена, отмечая, что от них "всего можно ожидать". Гизо сообщал княгине, что известный французский геолог Эли де Бомон прислал ему заметки о путешествии на Этну, и сравнивал поведение императора и князя Ливена с извержением вулкана: "Земля в любой момент может разверзнуться у Вас под ногами. То же самое и с варварами. Ни в чем нет уверенности"64.
      В это время на княгиню обрушилось еще одно несчастье: в июне 1838 г. в Америке скончался ее сын Константин. Причем император запретил сообщать ей об этом, и Дарья Христофоровна узнала о смерти сына, лишь получив обратно посланное ему письмо с пометкой "скончался". Между тем, по словам княгини, ее петербургский банкир сообщил ей, что еще 6 июля он отправил известие об этом трагическом событии Христофору Андреевичу. Княгиня в отчаянии писала лорду Грею: "И это отец моего сына! Мой муж оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала обо всем таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик! Ему так доставалось от его отца при жизни, и теперь, когда он умер, его отец отказывается сообщить об этом". "Мне, матери его сына, - продолжала Дарья Христофоровна, - он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни"65.
      А. Бенкендорф объяснял такое жестокое поведение князя Ливена стремлением отомстить за многие годы доминирования жены: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Дарья Ливен отвечала брату: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"66.
      Итак, не имея официального разрешения и находясь в весьма непростой финансовой ситуации, княгиня приняла решение остаться в Париже. В июле 1838 г. с улицы Риволи она переехала в предместье Сент-Оноре. Княгиня поселилась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором тот в 1814 г. принимал императора Александра I67. После смерти прославленного дипломата его племянница, герцогиня де Дино, продала дом Джеймсу Ротшильду, который в свою очередь сдал антресоли в этом особняке княгине Ливен.
      Здесь она прожила 20 лет, ежедневно после полудня и по вечерам принимая у себя виднейших европейских дипломатов и политиков. Как было подмечено журналистами, княгиня неслучайно обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она была его истинной наследницей. А. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"68.
      * * *
      С 1838 г. отношения между супругами были, по сути, прерваны. С Христофором Андреевичем Дарья Ливен так и не встретилась, писем от него почти не получала. "Никаких новостей, которые могли бы прояснить тайну этой грустной истории. Мне никто об этом ничего не пишет; я не получила ни единой строчки от моего мужа"69, - писала она лорду Грею 10 декабря 1838 г.
      Христофор Ливен в это время находился в Италии, в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия. Там же был и сын княгини Александр, от которого Дарья Христофоровна получила письмо, содержавшее неожиданную новость: князь Ливен "твердо решил приехать в Париж как можно скорее после окончания европейского путешествия цесаревича и провести там зиму". Это известие, если судить по письмам княгини, необычайно ее обрадовало. Как писала она мужу 9 января 1839 г., "это был первый счастливый момент за многие годы и лучший за прошедшие полтора года! Эти восемнадцать месяцев были такими печальными, такими болезненными! Но в итоге я смогу забыть страдания. Я хочу забыть их все и вновь обрести счастье видеть себя рядом с Вами"70.
      Но вскоре Александр сообщил, что Христофор Андреевич тяжело заболел. Княгиня в письмах выражала свое участие и заботу, повторяла желание восстановить отношения, обещала регулярно писать князю (Александр упоминал, что отцу доставляло удовольствие чтение ее писем). Надеясь, что супруг сменил гнев на милость, она просила его восстановить выплату ей денег71. Однако 10 января 1839 г. князь Ливен умер.
      Несмотря на видимое охлаждение между супругами, смерть мужа оказалась для княгини тяжелым ударом. Она признавалась лорду Грею: "Последние годы моей жизни, как Вы знаете, я жила вдали от мужа, и последние месяцы он почти не писал мне из уважения к воле императора, которому считал своим долгом повиноваться... По окончании воспитания и путешествия цесаревича по Европе муж мой должен был приехать ко мне для отдыха после пятидесятилетней службы. И вот накануне исполнения этого плана смерть отняла у меня человека, с которым я была связана на протяжении тридцати восьми лет моей жизни, с которым я пережила хорошие и тяжелые дни, величайшие радости и величайшие несчастия. Я не получила ни одного слова сочувствия и симпатии от императора"72.
      В другом письме лорду Грею Ливен сообщала, что ее сыновья после смерти отца встречались с императором и что он отнесся к ним, как к членам своей семьи. Княгиня передавала Гизо слова императора, сказанные ее сыновьям: "Держитесь возле меня; я хочу, чтобы наши отношения никогда не прерывались"73. Однако, проявляя такую заботу о братьях, император в разговоре с ними ни словом не обмолвился об их матери. "Как будто это я умерла", - с горечью замечала Дарья Христофоровна74.
      Охлаждение царя к княгине отразилось и на отношении к ней прежних друзей и знакомых в России, которые поспешили прервать с ней былые связи75.
      После смерти мужа ее финансовое положение продолжало оставаться неопределенным. Ситуация осложнялась тем, что Христофор Андреевич не оставил завещания. По российским законам наследования Дарья Христофоровна имела право на седьмую часть состояния мужа. Кроме того, часть сбережений князя была размещена за границей, в Англии. Князь Ливен регулярно посылал деньги в Лондон своим банкирам из дома "Харман и Ко"76. По сведениям графа Орлова, которого княгиня просила выяснить ее финансовые дела, ежегодный доход князя Ливена составлял 6 - 7 тыс. фунтов стерлингов. Она не знала, под английские или под российские законы наследования подпадают заграничные сбережения князя Ливена, и пыталась выяснить это через леди Каупер. Княгиня надеялась, что наследство подпадает под английскую юрисдикцию. "Тогда я была бы богатой женщиной, в противном случае - увы", - писала она. (Как уже отмечалось выше, проживание княгини за границей "без дозволения" императора грозило передачей в опеку принадлежавшей ей в России недвижимой собственности.) Кроме того, она просила леди Каупер узнать, она или кто-то из сыновей являются наследниками английских сбережений князя Ливена77. Впоследствии княгиня не раз ездила в Лондон с целью продать свои бриллианты, так как ее финансовое положение было "неблестящим"78.
      Эта непростая финансовая ситуация усугубилась еще и нетактичным поведением сына княгини Павла, который, узнав, что отец не оставил завещания, "настойчиво, назойливо, а позднее даже с угрозами", как писала княгиня, просил ее дать ему доверенность на ведение финансовых дел. Дарья Христофоровна пообещала это сыну, однако "с большим нежеланием". Она писала брату Александру из Бадена 5 августа 1839 г.: "Сама идея вести напрямую дела с моими сыновьями была для меня невыносима". Ее очень угнетало поведение Павла, заявившего матери, что "в делах нет места чувствам и почтительности". Сыновья решили поделить даже посуду, дорогой семейный сервиз на 30 персон. Точнее, они решили поделить 200 тыс. франков, вырученных за этот сервиз, когда кто-нибудь из них троих захочет выкупить его целиком79.
      Княгиня поручила урегулировать этот наследственный спор своему брату Александру. Павел, узнав об этом, пришел, по словам Дарьи Христофоровны, "в такое возбуждение, что ушел, не попрощавшись", и заявил ей через своего брата, что она его больше не увидит. Княгиня надеялась, что Александр Христофорович все-таки сумеет урегулировать вопрос с наследством и поможет ей наладить отношения с детьми80.
      Однако любимый брат не встал безоговорочно на сторону сестры. Отвечая ей, он писал 13 (25) сентября: "Если Павел немного любит деньги, так это семейная болезнь, которой он заразился от матери". Княгиня, сообщая о содержании этого письма Гизо, заметила на полях: "Все это меня очень ранит. Разве я это заслужила?". Бенкендорф даже советовал княгине поблагодарить сыновей, "всячески старавшихся ей помочь". "Прежде чем благодарить, я хотела бы знать, за что?" - спрашивала Ливен Гизо81.
      К этому времени Дарье Христофоровне удалось выяснить, что по английским законам она одна является наследницей всех капиталов, размещенных ее мужем в Англии. Она писала А. Бенкендорфу, что князь Ливен еще при жизни говорил, что именно она - наследница его английских денег и что ее сыновья знали об этом. Именно по этой причине, по мнению княгини, ее муж и не оставил завещания. Ливен писала брату: "Я не претендую ни на что иное, кроме следования принципу, которому меня научили мои сыновья: действовать строго в рамках закона, и, если английский закон на моей стороне, я хочу воспользоваться преимуществами, которые он мне предоставляет, точно так же как мои сыновья хотят воспользоваться тем, что им гарантируют российские законы82.
      В конце концов вопрос с наследством разрешился следующим образом: княгиня отказалась от российской части наследства в пользу своих сыновей - Александра и Павла, однако они были обязаны выплачивать ей регулярное пособие в размере 2 тыс. рублей, что равнялось 8 тыс. франков.
      Ежегодная рента от английского капитала составляла 13 тыс. франков83. Кроме того, у княгини были и свои собственные сбережения. Все это обеспечивало ей относительно скромный годовой доход в 60 тыс. франков. Этих денег хватало на содержание салона в элегантном и комфортабельном доме на улице Сен-Флорантен. Княгиня купила антикварную мебель за 30 тыс. франков84, пианино, ковры и попросила свою сестру Марию выслать из Санкт-Петербурга ее книги. Вместе с леди Гренвил, супругой английского посла, княгиня была завсегдатаем антикварных магазинов. У нее была компаньонка, прислуга. Дарья Христофоровна могла позволить себе содержать экипаж и лошадей, ложу в опере, посещать Лондон и фешенебельные курорты, а в теплое время года снимать дом в Босежуре, недалеко от Версаля.
      Как в свое время утверждали, что в Лондоне у России два посла, так теперь в Париже говорили, что во Франции два министра иностранных дел: Гизо и княгиня Ливен85. Княгиню, теперь уже не обремененную официальным статусом, упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывает заметное влияние на дипломатический корпус. Герцогиня де Дино отмечала, что в Париже "много говорили о том, будто княгиня назначает и отзывает послов", и это вызывало раздражение дипкорпуса86. Сама де Дино придерживалась аналогичного мнения: "Так считают повсюду, и, я думаю, для этого есть все основания87.
      Важная деталь биографии Дарьи Ливен, которая дала повод обвинять ее в шпионаже, - это возобновленная с 1843 г. переписка с императрицей Александрой Федоровной. Она сообщала императрице все новости политического характера, отправляя свои письма на имя графини Нессельроде. До сих пор историки спорят о причинах изменения поведения Ливен и ее желании сотрудничать с российским двором. Ведь княгиня могла затаить обиду на императора, запретившего ей жить в Париже, оставившего ее без средств к существованию, не позволившего сообщить о смерти сына Константина. 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть только жители Варшавы"88, имея в виду подавление варшавского восстания царскими войсками в 1831 г.
      Действительно, к 1843 г. Д. Ливен проживала в Париже на птичьих правах, так и не получив официального разрешения. Ее очень беспокоила эта неопределенность, и она пыталась выяснить через брата, применимо ли к ней российское законодательство, а именно - упоминавшийся выше царский указ от 27 апреля 1834 г., предусматривавший передачу в опеку имущества лица, без императорского разрешения отсутствовавшего в России более пяти лет. Она надеялась, что письмо, адресованное ей братом Александром в 1836 г. и содержавшее разрешение императора остаться за границей, освобождало ее от этой ответственности.
      Она жаловалась Александру Христофоровичу на свое сложное материальное положение: "Вы знаете, что я не владею землями и что мой единственный источник дохода, приходящий из России, - это пенсия, которую мне дают мои сыновья". Исходя из этого, она полагала, что у нее есть две причины не подпадать под юрисдикцию российских указов: во-первых, отсутствие источника доходов; во-вторых, императорское разрешение от 1836 г.89
      Ливен не раз обращалась к своему высокопоставленному брату с просьбой посодействовать в разрешении ее проблемы, взывая к состраданию и отмечая, что ей больше не к кому обратиться: "Вы хорошо знаете, что нет никого, кто мог бы меня защитить. Вы неоднократно доказывали, что Вы один можете мне помочь"90.
      Однако из писем брата она узнала, что на ее случай все-таки распространяется действие указа. Александр Христофорович советовал сестре немедленно обратиться лично к императору и просить о предоставлении неограниченного отпуска. Княгиня оказалась на перепутье: ей было трудно написать непосредственно императору, а брат, любимец императора, один из немногих приближенных, допущенных к императорским обедам для узкого семейного круга, отказывался поговорить с ним сам. "Вы считаете, - писала она, - что не можете поговорить с императором. Этот ужасный император! Как мое письмо может быть лучше Ваших слов? Вот уже восемь лет, как император меня судит со всей строгостью, даже суровостью!". Она сомневалась, что Николай I, от которого на протяжении многих лет она не услышала ни слова поддержки, будет к ней великодушен. Дарья Христофоровна была в отчаянном положении; в ее письмах того времени неоднократно звучала одна и та же фраза: "Мне страшно!". Она писала, что "стоит на краю бездны"91.
      В конце концов она все-таки решила последовать совету брата и обратиться лично к императору, надеясь добиться "отпуска на неограниченное время" и ссылаясь на то, что подобная милость была пожалована трем известным ей русским особам, пребывающим в Париже. Копию письма императору она отправила Александру, которому сообщала 24 марта (5 апреля) 1843 г.: "Я прошу милости, это правда, но я не прошу ничего такого, что не было бы пожаловано другим"92. Княгиня умоляла брата заступиться за нее, "защитить от ужасных русских чиновников"93 (слово "чиновники" в тексте написано по-русски), повторяла, что, уехав из России, она не совершила никакого преступления. И добавляла: "Двадцать пять лучших лет моей жизни я провела за границей. Мое короткое пребывание на родине было прервано ужасным несчастьем. У меня не было на родине никаких привязанностей и никакого невыполненного долга. Я не была ограничена никем и ничем, врачи настоятельно рекомендовали мне уехать. Проходили годы, и я больше не надеялась выздороветь. Я прошу милости разрешить мне прожить мою жизнь спокойно. Это к Вам, мой дорогой брат, я обращаюсь с этой просьбой. И если память обо мне не найдет благоприятного отклика в душе императора, напомните ему о моем муже и его полувековой постоянной и преданной службе"94.
      Княгиня не особенно надеялась на благоприятный исход дела. В письме брату от 25 марта (6 апреля) 1843 г. с пометкой "очень конфиденциально" она вновь упоминала о своих страхах и опасениях и вновь подчеркивала свою верность интересам России и лично императору: "Я знаю, что я служила императору, и я продолжаю ему служить... Моя жизнь - спокойная и тихая - для меня, но моя жизнь - полезная - для вас"95. Далее она сообщала, что передала свою просьбу и К. В. Нессельроде: "Я ему немного говорила о моем деле. Может быть, Вы также сможете с ним переговорить"96. Эта фраза показательна. Она позволяет предположить, что все эти годы Ливен вела переписку и с Нессельроде, информируя его о ситуации во Франции и международной обстановке. Она не переставала общаться с его женой Марией Дмитриевной.
      Неизвестно, получила ли Дарья Христофоровна разрешение остаться в Париже на неограниченное время: документ, свидетельствующий об этом, нами не обнаружен. Однако возобновление переписки с императрицей является косвенным тому подтверждением.
      Первое письмо, адресованное императрице, которое удалось обнаружить в ГА РФ, датировано 19 сентября (1 октября) 1843 г. В нем Дарья Христофоровна поздравляла Александру Федоровну с рождением внука, сына цесаревича Александра, и осторожно спрашивала, "позволит ли император поздравить также и его?"97
      Императрица за завтраком передавала письма Ливен августейшему супругу, и тот нередко уносил их с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Надо полагать, Ливен действительно ощущала себя русской, была предана интересам своей родины и гордилась тем, что могла быть полезной в Париже "ее императору", точно так же, как прежде в Лондоне, будучи посланницей России. Как отмечала мадам де Мирабо, племянница первого секретаря посольства Франции в Лондоне де Бакура, с которым Ливен состояла в переписке, "она была драгоценной помощницей для России, она служила ей преданно и страстно"98.
      Французский военный и политический деятель маршал Кастеллан с солдатской прямотой заявлял, что "княгиня Ливен и мадам Нарышкина - это два неофициальных посла в юбках, которых российский император всегда имеет в Париже"99.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно упоминала о ней, стараясь показать, что не заслуживает обвинений в шпионаже.
      Герцог де Брой так отзывался об этой стороне деятельности княгини: "Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись". Однако де Брой добавлял: "Разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем"100.
      Кроме того, княгиня поддерживала постоянную переписку с братом А. Бенкендорфом, а также с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом. Письма, адресованные брату, должны были быть прочитанными и К. В. Нессельроде. Важная деталь: княгиня вроде бы не скрывала своей переписки и все знали о ее активной корреспондентской деятельности, однако брату она часто писала шифрованные послания симпатическими чернилами, которые проявлялись при нагревании. Так, в одном из этих писем читаем: "Я Вам открыто сказала то, что можно было сказать. Вот то, что есть на самом деле и о чем не было сказано"101.
      Поскольку почерк у княгини был неразборчивым, что усугублялось заболеванием глаз, шифрованный текст был написан под ее диктовку, как правило, ее компаньонкой Марион. Следуя рекомендациям медиков, Ливен часто писала на зеленой бумаге. Эти знаменитые "зеленые письма" княгини очень быстро стали предметом пересудов по всей Европе; в них видели очередную интригу. Шифрованный текст содержал детальные сведения, обычно касающиеся актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний личностного характера, психологических зарисовок, что было очень свойственно княгине.
      Как видим, несмотря на то, что переписка с императрицей была возобновлена только в 1843 г., Ливен не прекращала через брата информировать российское правительство о важнейших внешне- и внутриполитических событиях. И об этом знал и император. В частности, в ГА РФ содержится письмо княгини из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру, где она приводит копию письма Ф. Гизо от 12 августа, касающегося египетского вопроса. В том же деле имеется записка Николая I по поводу этой копии102. Итак, даже непризнанная и опальная, оставленная без содержания, Ливен не прерывала связей с Россией и продолжала ей служить.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию. Вернулась в Париж она осенью 1849 г. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки: "Его (императора Луи Наполеона. - Н. Т.) принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"103.
      Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны, ошибочно полагая, что Франция не будет воевать против России, и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе и на российского посланника Н. Д. Киселева.
      Было среди современников княгини и другое мнение относительно ее деятельности в Париже и ее влияния на развитие событий. В частности, граф де Рейзе, поверенный Франции в делах в Санкт-Петербурге, полагал, что при царском дворе письмам княгини не придавали большого значения и воспринимали их лишь как описание слухов и сплетен, циркулировавших в парижских салонах. В депеше министру иностранных дел Франции Друэну де Люису от 2 июля 1853 г. он, в частности, сообщал, что княгиня "дерзко и настойчиво" продолжает вести переписку только для того, чтобы "сохранить видимость доверия" к своей персоне и "позабавить" императрицу и ее окружение, сообщая "самые смешные и самые неправдоподобные истории о политических деятелях". Дипломат также полагал, что император Николай испытывал лишь "отвращение к подобного рода сплетням" и однажды, когда застал императрицу за чтением очередного письма от княгини, написанного на зеленой бумаге, с негодованием воскликнул: "О, это все та же противная зеленая бумага!"104
      Вряд ли стоит полностью доверять словам французского дипломата. Действительно, императрица Александра Федоровна была совершенно в стороне от политики; самой сильной ее страстью были танцы и придворные развлечения. Как отмечал А. Труайя, императрица, "не зная ничего о стремлениях и нуждах своих подданных, живет лишь внешним веселием балов, праздников, спектаклей"105. Но вряд ли для Александры Федоровны чтение писем Ливен было "забавой". Дело в том, что письма Ливен даже самым близким людям - это, как правило, переписка сугубо на политические темы. Ее письма императрице - настоящая политическая хроника, подробнейший, порой ежедневный отчет не о светских сплетнях и пустых разговорах, а об актуальнейших событиях европейской политики и дипломатии, о визитах не просто светских денди, а ведущих французских и европейских политиков. И вся эта информация предназначалась, конечно, не Александре Федоровне, а царю и его ближайшему политическому окружению.
      Из писем Ливен императрице за 1852 - 1854 гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично и в итоге "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. она писала императрице каждый день, и это только подтверждает понимание ею всей сложности и серьезности ситуации.
      Ливен была окружена вовсе не только бывшими лидерами Июльской монархии, выражавшими мнение относительно слабости и непрочности режима, о чем княгиня неоднократно писала императрице. Кроме Гизо и Моле, она по-прежнему находилась в тесном контакте с ведущими европейскими дипломатами, вела активную переписку с иностранными друзьями, в том числе с англичанами, т. е. была в курсе событий.
      Дарья Христофоровна, как представляется, сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. В письме от 29 мая (10 июня) 1853 г. она замечала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Действительно, в целом наиболее "здоровая" и значительная часть публики как в Париже, так и в Лондоне искренне хотела мира, хотя уже и не считала, как раньше, войну невозможной106. Аналогичные сведения в эти же дни сообщал и Н. Д. Киселев. 28 мая (9 июня) он писал о неприязненном отношении к России, а еще через десять дней - уже о прямых указаниях в прессе на возможность войны в случае занятия русскими войсками Дунайских княжеств107.
      Из писем Ливен никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находясь под впечатлением миролюбивых заявлений графа Морни, не видела франко-английского сближения и создания антирусской коалиции. Но ситуация на самом деле была неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и все это очень тонко подмечала княгиня. Она писала из Парижа в начале сентября 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"108. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о том, какую линию занять в отношении России. На этих колебаниях, очевидно, сказалась борьба, которая велась в окружении Наполеона между сторонниками России, стремившимися не доводить дело до разрыва с ней и пытавшимися использовать все средства для мирного урегулирования конфликта, и сторонниками Англии, считавшими необходимым действовать более решительно109.
      Княгиня Ливен объективно оценивала международную ситуацию накануне Крымской войны, видела различные сценарии развития событий и обо всем этом сообщала в Россию. Она была совершенно свободным человеком, не обремененным официальными полномочиями и должностями; ей незачем было кому-то угождать, льстить, даже самому государю-императору. И если Николай I увидел в ее письмах (как и в донесениях российских дипломатов и резидентов) только то, что хотел видеть, говорит лишь о его политической слепоте, обернувшейся трагедией для России, да и для него самого.
      После обнародования царского манифеста "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею" 9 (21) февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Вернулась в Париж она только 1 января 1855 г. С этого времени и до конца жизни княгиня оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что обратного путешествия она не перенесет.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме де Дино, эта новость "не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться""110. Эта фраза Ливен весьма показательна: значит, княгиня не забыла и не простила обиду, нанесенную ей государем. Несмотря на ее верноподданническое отношение к Николаю I, на возвышенные отзывы о нем, Дарья Христофоровна в отличие от мужа-сановника не была подвержена приступам придворной лести и сохраняла объективный взгляд на политику императора. В частности, еще в середине 1830-х годов она не одобряла образа действий Николая I в польском вопросе, называя его выступление в Варшаве 10 октября 1835 г., полное угроз и упреков в адрес поляков, "катастрофой"111.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках у Гизо и сына Павла. Похоронили ее в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы, в семейном склепе, рядом с сыновьями. На покойной было черное бархатное платье фрейлины российского императорского двора, княжеская корона и распятие из слоновой кости в руках.
      * * *
      Княгиня Дарья Христофоровна Ливен была своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облеченная официальными должностями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она была русской по духу и, как это свойственно русскому человеку, отдавалась своей страсти полностью и без оглядки. А главной ее страстью, любовью всей ее жизни была политика, которую, по ее собственным словам, она "любила гораздо больше, чем солнце"112.
      Куда бы ни забрасывала ее судьба, как бы она ни страдала, каковы бы ни были ее обиды и разочарования, она всегда служила интересам России, преданно и бескорыстно.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: Данилова А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М., 2004; Сакун О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6; Cromwell J. L. Dorothea Lieven: a Russian Princess in London and Paris, 1785 - 1857. Jefferson, 2007.
      2. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 332, 364, 406, 424, 431; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17; д. 1421, 1427, ч. 1 - 3; д. 1842, 2530.
      3. Princess Lieven during Her Residence in London, 1812 - 1834. Ed. by L. G. Robinson. London, 1902; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818 - 1819. Ed. par J. Hanoteau. Paris, 1909; Gordon G. H. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. London, 1938; The Private Letters of Princess Lieven to Prince Metternich. 1820 - 1826. Ed. and with a biographical foreword by P. Quennell. New York, 1938; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828 - 1856. London, 1943; Letters of Dorotea, Letters of Princess Lieven to Lady Holland. 1847 - 1857. Oxford, 1956; Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven. Preface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3. Elibron Classics, 2006; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      4. Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps, v. 1 - 8. Paris, 1858 - 1867; idem. Mélanges biographiques et litteraires. Paris, 1868; Metternich. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich, t. 1 - 8. Paris, 1880 - 1884; Broglie A. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 1 - 4. Paris, 1886; Greville. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. Paris, 1889; Barante. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866, v. 1 - 8. Paris, 1890 - 1901; Castellane E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862), t. 1 - 5. Paris, 1896; Boigne. Mémoires de la comtesse de Boigne, t. 1 - 4. Paris, 1908; Dino D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Croniquede 1831 a 1862, t. 1 - 5. Paris, 1909 - 1910; Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de l'ambassade d'Autriche à Paris, t. 2. Paris, 1913; Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.
      5. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 188.
      6. Temperley H. The Unpublished Diary and Political Sketches of Princess Lieven Together with Some of Her Letters. London, 1925, p. 11.
      7. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 7об.
      8. Там же, л. 5об.
      9. Там же, л. 7об.
      10. Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005, с. 230 - 231.
      11. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 198.
      12. Титул светлейшей княгини был пожалован матери Х. А. Ливена Шарлотте Карловне и всем ее потомкам.
      13. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 200.
      14. Там же.
      15. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 84.
      16. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 423.
      17. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 395.
      18. Черкасов П. П. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826 - 1836). - Россия и Франция. XVIII - XX века, вып. 7. М., 2006, с. 188.
      19. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426.
      20. Там же, с. 426.
      21. Там же, с. 427.
      22. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 196.
      23. Ibid., t. 2, p. 52.
      24. Ibid., p. 54.
      25. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 428.
      26. Там же.
      27. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven, p. 55.
      28. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 188.
      29. Ibidem.
      30. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об.
      31. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; t. 1, p. 121.
      32. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 175.
      33. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 433.
      34. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 121.
      35. Cromwell J. L. Op. cit., p. 181.
      36. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 206.
      37. Ibid., p. 248.
      38. Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М., 1998, с. 241.
      39. До 1834 г. послом был К. О. Поццо ди Борго; в 1835 г. на этот пост был назначен граф П. П. Пален, который был отозван из Парижа в конце 1841 г. С этого времени Россию в Париже представлял поверенный в делах Н. Д. Киселев.
      40. Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004, с. 180.
      41. А. Ф. Орлов был одним из доверенных лиц Николая I, входил в Государственный совет, а после смерти А. Бенкендорфа в 1844 г. сменил его на посту начальника III Отделения императорской канцелярии.
      42. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 49.
      43. Ibid., p. 81.
      44. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 135.
      45. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 247 - 248.
      46. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 183.
      47. Ibid., t. 3, p. 152.
      48. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 125.
      49. Ibid., p. 119.
      50. Ibid., p. 119, 148.
      51. Ibid., p. 119.
      52. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 431.
      53. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 127.
      54. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 432.
      55. Там же, с. 430.
      56. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 132.
      57. Ibid., p. 145, 147.
      58. Ibid., p. 145.
      59. Cromwell J. L. Op. cit., p. 203.
      60. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 141.
      61. Ibid., p. 147, 156.
      62. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 265.
      63. Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 166.
      64. Ibid., p. 179.
      65. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 282.
      66. Цит. по: Шаховская-Глебова-Стрешнева. Княгиня Ливен. М., 1904, с. 6 - 7.
      67. В этом здании сейчас находится посольство США.
      68. Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 219.
      69. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 287.
      70. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 207.
      71. Ibidem.
      72. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 292 - 293.
      73. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 244.
      74. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 303.
      75. Данилова А. Указ. соч., с. 320.
      76. Cromwell, J. L. Op. cit., p. 186.
      77. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 169.
      78. Ibid., p. 170.
      79. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 319.
      80. Ibid., p. 266.
      81. Ibid., p. 282 - 283.
      82. Ibid., p. 267.
      83. Ibid, p. 282, 283.
      84. Ibid., p. 306.
      85. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 402.
      86. Ibid., t. 3, p. 64.
      87. Ibid., p. 119.
      88. Ibid., t. 2, p. 248.
      89. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об. Письмо А. Бенкендорфу от 29 декабря 1842 г. (10 января 1843 г.).
      90. Там же, л. 49об.
      91. Там же, л. 75 - 76об. Письмо А. Бенкендорфу от 23 февраля (4 марта) 1843 г.
      92. Там же, л. 95.
      93. Там же, л. 77об.
      94. Там же, л. 95об. - 96.
      95. Там же, л. 102.
      96. Там же, л. 102об.
      97. Там же, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 1664, т. 17, л. 5 - 5 об.
      98. Цит. по: Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven, p. 366.
      99. Castellane E. V. E. B. Op. cit., t. 5, p. 27.
      100. Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 184.
      101. ГА РФ, ф. 1126, оп. 16, д. 4246, л. 360.
      102. Там же, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2.
      103. Там же, д. 1664, ч. 10, т. 1, л. 99.
      104. Archives des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie, v. 209, f. 231 - 232 verso. Этот материал из Архива министерства иностранных дел Франции был любезно предоставлен автору д. и. н. П. П. Черкасовым.
      105. Труайя А. Николай I. М., 2003, с. 128.
      106. Кухарский П. Ф. Франко-русские отношения накануне Крымской войны. Л., 1941, с. 148.
      107. Там же, с. 103.
      108. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 11, ч. 1, л. 2об.
      109. Кухарский П. Ф. Указ. соч., с. 117.
      110. Dino D. Op. cit., t. 4, p. 202.
      111. Ibid., p. 385.
      112. Цит. по: Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 214 - 215.
    • Анисимов М. Ю. Российский дипломат А. П. Бестужев-Рюмин (1693-1766)
      Автор: Saygo
      Анисимов М. Ю. Российский дипломат А. П. Бестужев-Рюмин (1693-1766) // Новая и новейшая история. - 2005. - № 6. - С. 175 - 192.
      Алексей Петрович Бестужев-Рюмин принадлежит к числу выдающихся дипломатов России. Он оставил яркий след в истории международных отношений Европы, но, несмотря на это, не избалован вниманием историков.
      В XIX в. сведения о Бестужеве-Рюмине, в основном биографического характера, содержались в различных сборниках, как, например, в "Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов" Д. Н. Бантыш-Каменского. Самой подробной биографией Бестужева является статья А. Преснякова в "Русском биографическом словаре" 1900 г., переизданном в 1992 г. В современный период оценивалось уже политическое наследие Бестужева - очерк А. Н. Шапкиной о его деятельности в первые годы нахождения на канцлерском посту, включенный в сборник "Российская дипломатия в портретах", и статьи Н. Н. Яковлева в сборнике "Британия и Европа". Внешнеполитическая концепция Бестужева рассматривалась в общих трудах, посвященных его эпохе, - работе Н. Н. Яковлева "Европа накануне Семилетней войны", двух монографиях Е. В. Анисимова - "Россия в середине XVIII века" и "Елизавета Петровна". Французская исследовательница Ф.-Д. Лиштенан, работа которой "Россия входит в Европу" получила в 1998 г. премию Французской академии, вообще не рассматривает Бестужева как политика, имевшего продуманную систему ориентиров, и считает, что "долгие годы Бестужев ставил внешнюю политику России в зависимость от состояния ее финансов и заключал союзы с теми, кто платил больше денег"1. В перечисленных работах не исследовалось отношение канцлера к сопредельным России государствам и возможностям территориального расширения страны. Нуждаются в уточнении и предпосылки падения влияния канцлера на внешнюю политику страны.

      Алексей Петрович Бестужев-Рюмин

      Жан-Арман де Лесток

      Степан Федорович Апраксин, союзник Бестужева-Рюмина

      Маркиз де Лопиталь, противник Бестужева-Рюмина
      ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ БЕСТУЖЕВА-РЮМИНА
      22 мая (1 июня) 1693 г. в семье московского дворянина Петра Михайловича Бестужева и его супруги Евдокии Ивановны родился третий ребенок, получивший имя Алексей. Род его, по легенде, происходил от выехавшего в Россию в 1403 г. англичанина Гавриила Беста, сын которого, Яков Рюма, был боярином Ивана III. В действительности Алексей Петрович был потомком новгородцев, выведенных в Москву Иваном III после ликвидации независимости Новгорода. Фамилия его имеет русские корни: "бесстуж" - не докучающий ничем. С 1701 г. Бестужевы стали писаться Бестужевыми-Рюмиными. Отец будущего канцлера служил воеводой в Симбирске, выполнял дипломатические поручения в Вене и Берлине, а в 1712 г. стал обер-гофмейстером у герцогини курляндской Анны Иоанновны. Затем безуспешно пытался помочь побочному сыну польского короля Августа II графу Морицу Саксонскому получить герцогский престол в Курляндии. В 1728 г. Анна Иоанновна обвинила его в хищениях, в 1730 г. он был сослан в деревню, но в 1737 г. освобожден. От взошедшей на престол 25 ноября 1741 г. Елизаветы Петровны Петр Михайлович (вместе с сыновьями) в 1742 г. получил графский титул. В следующем году он скончался.
      Оба его сына, старший - Михаил (1688 - 1760) и младший - Алексей в 1708 г. были отправлены Петром I в числе многих дворянских детей на учебу за границу. Алексей учился в Копенгагене, затем в Берлине. Показал прекрасное знание иностранных языков (латинского, французского и немецкого), завершил образование путешествием по Европе ив 1712 г., в возрасте 19 лет, получил первое дипломатическое поручение - назначение "дворянином посольства" в русское представительство в Гааге и на Утрехтском конгрессе, тогдашнем средоточии европейской политики, завершившем войну за Испанское наследство (1700 - 1713 гг.). Посольством руководил знаменитый петровский дипломат князь Б. И. Куракин.
      В 1713 г. курфюрст Ганновера Георг-Людвиг обратил внимание на молодого человека в свите русского посланника в Гааге и пригласил его к себе на службу. Петр I не возражал против перехода Бестужева на иностранную службу, надеясь, что подающий надежды молодой дипломат приобретет при европейском дворе новые умения. В 1714 г. Георг-Людвиг стал английским королем Георгом I и отправил Бестужева в Россию с извещением об этом событии, с тем, чтобы тот стал посланником Англии в России, что с радостью было принято Петром I. Когда в 1716 г. царевич Алексей бежал из России, Бестужев отправил к нему письмо, в котором заявлял, что всегда был готов ему служить, но, находясь в России, не мог этого сделать, а теперь царевич может им располагать2. Если бы Петр I узнал об этом, повествование об Алексее Бестужеве на этом и закончилось бы, но Бестужеву повезло. В 1717 г. Петр отозвал его с английской службы, в 1718 г. он стал обер-камер-юнкером при дворе Анны Иоанновны, где тогда служил его отец; а в 1720 г. - резидентом в Дании. Здесь он сумел отличиться, когда 1 декабря 1721 г. устроил торжества по случаю заключения Ништадтского мира. Он хотел отчеканить на датском монетном дворе по этому поводу медали с портретом Петра I. Однако датчане заявили, что фраза на медали: "даровав Северу давно ожиданное спокойствие"3 предосудительна для их страны, и чеканить медали отказались. Тогда Бестужев выбил их в Гамбурге и раздал иностранным дипломатам и датским политикам, вынужденным их принять. Петр, находившийся на Каспии, узнав об этом, лично написал резиденту в Копенгагене благодарственное письмо. В 1723 г. наградил его в Ревеле своим нагрудным портретом, осыпанным бриллиантами (в те времена очень высокая награда), а в 1724 г., на коронации своей супруги Екатерины, император произвел Бестужева в действительные камергеры.
      В 1725 г. Петр I умер, и карьера Бестужева застопорилась. Всесильный тогда А. Д. Меншиков помнил противодействие со стороны П. М. Бестужева своим планам стать герцогом в Курляндии и не собирался покровительствовать его сыну. После прихода к власти Анны Иоанновны в 1730 г. Алексей Петрович покинул Копенгаген. Он занял куда менее престижную должность резидента в Гамбурге и Нижнем Саксонском округе, но уже в следующем году получил полномочия чрезвычайного посланника. В 1733 г. он сумел оказать редкую услугу императрице, изъяв из архива в городе Киль (Шлезвиг-Гольштейн) находившееся там завещание Екатерины I, по которому в случае, если Петр II не оставит наследников, престол переходил к Анне Петровне (матери будущего Петра III), затем Елизавете Петровне, при условии преимущества их потомков-мужчин перед женщинами. Дальше карьера Бестужева снова пошла в гору. В конце 1734 г. его опять переводят в Данию, но уже с награждением орденом Св. Александра Невского. Он сохраняет и прежний пост в Гамбурге. В 1736 г. получает чин тайного советника, а 25 марта 1740 г. - действительного тайного советника и призывается ко двору в Петербург. Анне Иоанновне оставалось жить несколько месяцев, и ее фавориту Э. И. Бирону нужен был союзник в борьбе против графа А. И. Остермана, руководившего тогда внешнеполитическими делами. Бирон познакомился с Бестужевым в Петербурге, куда тот привез похищенное завещание Екатерины I. Вероятно, он уже тогда заметил ловкого дипломата, и дальнейшие повышения Алексея Петровича в Копенгагене - дело его протекции.
      После смерти Анны Иоанновны 17 октября 1740 г. Бирон становится регентом при малолетнем Иоанне Антоновиче. Автором манифеста об этом событии был Бестужев-Рюмин, который после казни противника Бирона кабинет-министра А. П. Волынского занял его место и получил орден Белого Орла.
      Когда регента Бирона сверг фельдмаршал граф Б. Х. Миних, Алексей Петрович сразу же оказался в тюрьме, растерялся и дал показания против Бирона. Затем, при очной ставке с ним, отказался от своих показаний, сославшись на угрозы и жестокое обращение в тюрьме. Его приговорили к четвертованию, потом помиловали, но лишили должностей и наград и отправили в ссылку. В октябре 1741 г. российская правительница Анна Леопольдовна, мать Иоанна Антоновича, позволила Бестужеву находиться в столице.
      Переворот 25 ноября 1741 г. возвел на русский престол Елизавету Петровну. Она вернула ко двору и бывших опальных соратников ее отца, и жертв прежнего режима, исключая Бирона. Миних и Остерман отправились в ссылку. Одному из организаторов заговора - лейб-медику Елизаветы французу И. Г. Лестоку понадобился опытный и умный дипломат, обязательно русский по происхождению, так как переворот 25 ноября, по мысли заговорщиков, должен был показать всем, что теперь с немецким засильем покончено. Бестужев-Рюмин был человеком умным, опытным дипломатом, русским по происхождению, сыном соратника Петра I, сам служил императору, безвинно пострадал при прежнем правлении, и казался Лестоку, который мог с ним познакомиться еще до переворота, лучшей кандидатурой на смену сосланных руководителей внешней политики страны.
      Бестужеву поддержка Лестока дала многое: он стал соавтором манифеста о восшествии на престол Елизаветы, 30 ноября 1741 г., через пять дней после переворота, в день св. Андрея Первозванного и ордена его имени, получил эту высшую награду Российской империи. Затем он становится сенатором, Главным директором над почтами, 12 декабря 1741 г. занимает пост вице-канцлера, а в июле 1744 г. - высший государственный пост канцлера. Остается на этом посту долгих 14 лет, до 1758 г., несмотря на противодействие некоторых европейских дворов и своих недругов при дворе Елизаветы.
      БЕСТУЖЕВ-РЮМИН И ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА
      Еще с XIX в. было принято считать, что Бестужев являлся полновластным хозяином внешней политики России при ленивой и легкомысленной Елизавете, которая во всем доверяла канцлеру и позволяла ему делать все, что он пожелает, не имея возможности и желания противостоять его воле. Однако при знакомстве с подлинными документами того времени эта точка зрения постепенно пересматривалась, хотя и до сих пор можно встретить утверждения, будто все успехи и неудачи внешней политики Елизаветы принадлежат именно Бестужеву.
      В 1863 г. в "Русском архиве" было напечатано письмо голштинского принца Августа (Фридриха-Августа), двоюродного дяди наследника русского престола Петра Федоровича (будущего Петра III), где он просил Елизавету поддержать его отказ от женитьбы, которую устраивают ему датчане, чтобы обеспечить себе беспроблемное сосуществование с герцогством Шлезвиг-Гольштейном (вернее, только Гольштейном, так как Шлезвиг давно был захвачен Данией). Дания тем самым надеялась держать принца и его потомков под своим контролем. Бестужев добавил к письму собственное мнение: ради спокойствия на Балтике и союза России с Данией в этом споре следует поддержать Копенгаген. Елизавета отказала Бестужеву. Этот факт заставил издателя "Русского архива" П. И. Бартенева написать в примечаниях: "Императрица Елизавета Петровна не вовсе же чуждалась занятий государственными делами, как у нас думают"4.
      Дела Шлезвиг-Гольштейна вообще были постоянной головной болью Бестужева, для которого это небольшое северогерманское герцогство, управляемое наследником российского престола, было тем же, чем для английской парламентской оппозиции являлся Ганновер, наследственное владение английских королей, - т.е. ненужным довеском к государству, постоянно создающим проблемы и мешающим налаживать европейскую политику страны.
      У Шлезвиг-Гольштейна имелись территориальные претензии к Дании (упоминавшийся выше захват Данией Шлезвига), которая вынуждена была обращать на них особое внимание, так как за герцогством стояла Россия. С герцогом Шлезвиг-Гольштейна - племянником Елизаветы, русским великим князем Петром Федоровичем - Копенгагену никак не удавалось договориться. Датский король Фредрик V предложил наследнику российского престола обменять его родовые владения на Ольденбург и Дельменгорст, добавив к ним крупную сумму денег. Переговоры ни к чему не привели и к маю 1751 г. были сорваны. Бестужев пытался в этой ситуации повлиять на Елизавету, сначала лично, затем с помощью других влиятельных сановников. Они представили императрице свое мнение, заключавшееся в том, что в случае срыва переговоров Дания перейдет в лагерь противников России, т.е. пойдет на союз с Францией, Пруссией и Швецией, а это чревато потерей российского влияния в стратегически важном регионе. Елизавета созвала Конференцию, или Императорский Совет, состоявший из главных действующих лиц ее царствования. Совет поддержал мнение Бестужева. После этого императрица обратилась к трем членам Коллегии иностранных дел, одним из которых был вице-канцлер М. И. Воронцов, и запросила их мнение. Они также поддержали решение Конференции, по мнению Ф. -Д. Лиштенан, "из страха перед канцлером"5, хотя тот же Воронцов никогда не стеснялся не соглашаться с Бестужевым. Тогда Елизавета решила вывести голштинские дела из ведения Коллегии и полностью передать их в управление своего наследника. Она, вероятно, считала, что таким образом ее ребячливый племянник быстрее научится защищать государственные интересы на международной арене. Не только русские придворные были единодушны в вопросе о Шлезвиг-Гольштейне, но и союзные австрийцы. Очевидно, не зная российских реалий, они через российского посла графа Г. К. Кейзерлинга советовали канцлеру Бестужеву уладить голштинскую проблему: "Ибо де дацкий двор только по сему делу находится с Францией в союзе"6. Родственные чувства Елизаветы явно вредили положению России в Европе, но Бестужев был бессилен.
      Его ждала и еще одна неудача: курляндское дело. В 1740 г. герцог Курляндии, вассальной территории Речи Посполитой, Бирон был сослан, и престол в Митаве оказался вакантным. В начале лета 1749 г. в Саксонию, к своему сводному брату, польскому королю Августу III, приехал прежний претендент на Курляндию граф Мориц Саксонский, ставший французским маршалом. Он побывал также и в Берлине, где его хорошо принял Фридрих II, который заявил о своей поддержке его притязаний на Курляндию и предложил графу руку своей сестры. В самой Речи Посполитой стали раздаваться голоса в пользу освобождения Елизаветой Бирона. Польско-саксонский резидент генерал К. З. Арним, прибывший в Петербург 5 апреля 1750 г., 31 мая отправил письмо Бестужеву с просьбой об освобождении Бирона, приложив к нему копию обращения об этом Августа III. Резиденту нужно было вручить обращение лично Елизавете, но его аудиенция постоянно откладывалась, и первый министр Августа III граф Брюль нервничал, так как надеялся уладить вопрос до открытия польского сейма. 25 июля, 29 августа, 5 и 26 сентября Арним вновь предъявлял Бестужеву письма графа Брюля об "умножающейся в нации нетерпеливости" в деле освобождения Бирона. В это же время все союзные России государства - Австрия, Англия и Голландия - передали совместное ходатайство российскому двору об освобождении герцога Курляндского. 21 ноября 1750 г. генерал Арним опять показывал Бестужеву новое письмо Брюля, в котором тот предписывал еще раз просить аудиенции у императрицы, поскольку наступила зима, Елизавета перестала совершать увеселительные поездки и у нее появилось время для приема иностранных дипломатов7. В конце 1750 - начале 1751 г. Арниму, видимо, удалось вручить грамоту своего короля, так как 29 декабря (9 января н.с.) он спрашивал Бестужева об ответе императрицы8. В начале мая 1751 г. польско-саксонский посланник снова обратился к Бестужеву в многостраничном письме, советуя отпустить Бирона и выдвигая аргумент, что, мол, многие в Польше, да и в Европе думают, будто Россия собирается присвоить Курляндию. Ничего не добившись, 29 июля Арним сообщил русскому канцлеру о своем отзыве.
      Что же происходило в это время при петербургском дворе и в чем причина упорного молчания русских официальных лиц? Сам канцлер Бестужев был активным сторонником освобождения Бирона. Он представил Елизавете Петровне реляцию русского посланника в Дрездене графа Кейзерлинга, рекомендовавшего освободить Бирона, с собственными доводами: возвращение опального герцога в Курляндию сможет избавить Россию от вероятных денежных претензий Речи Посполитой (Петербург получал с Курляндии 80 тыс. талеров в год), выбьет оружие из рук недоброжелателей России - Франции, Пруссии и Швеции, прекратит их интриги по этому поводу в Польше и укрепит позиции Российской империи в Прибалтике9. Для обеспечения безопасности нахождения Бирона за пределами России Бестужев предлагал взять его сыновей в русскую службу, чтобы они тем самым являлись заложниками (Бирон, клявшийся в верности Елизавете, и сам предлагал это в письмах к вице-канцлеру М. И. Воронцову10). Императрица ответила канцлеру решительным отказом, и его дальнейшие попытки повлиять на Елизавету через ее фаворита А. Г. Разумовского успеха не имели.
      Несомненно, причиной злоключений "несчастливого" Бирона явилась позиция Елизаветы, вызванная сугубо личными причинами. В письме Бестужева Разумовскому ничего не говорится о причинах отказа11, следовательно, дело было не в политической логике. Неизвестно, поддерживал ли кто-нибудь императрицу в ее намерениях относительно Бирона, скорее всего, она в одиночку противостояла беспрецедентному давлению не только со стороны своего канцлера, но и всех союзных России держав, обеспокоенных возможным усилением в Прибалтике враждебных им и России государств - Франции и Пруссии, а также дестабилизацией в Речи Посполитой. Елизавету вряд ли интересовали 80 тыс. талеров в год, которые получал ее двор с секвестрированных владений Бирона, - ради принципов императрица с легкостью жертвовала доходами казны. Скажем, в 1742 г. она распорядилась выслать из России всех евреев и не впускать их больше в страну, несмотря на то, что еврейская торговля приносила государству весомую прибыль. На представлении об этом Сената она наложила резолюцию: "От врагов Христовых не желаю интересной прибыли"12.
      Таким образом Елизавета Петровна вполне соответствовала императорскому титулу, доставшемуся ей в наследство от отца. Она сама принимала решения, умела не поддаваться никакому давлению, так что и в успехах России того времени, и в неудачах немаловажную роль сыграл не только Бестужев-Рюмин, но и сама императрица.
      И все-таки решения Елизаветы Петровны по внешнеполитическим вопросам в основном зависели от канцлера Бестужева. Он приходил к императрице на доклад с выписками из реляций русских представителей при иностранных дворах, зачитывал то, что считал важным, добавлял к этому свой письменный вариант действий, снабженный пространным обоснованием. Обычно Бестужев приводил сразу несколько разносторонних доводов (лишнее доказательство того, что Елизавете было непросто навязать свое мнение), обширность которых утомляла государыню и делала ее более покладистой. Тем не менее императрица всегда помнила, что она дочь Петра Великого, и никому не позволяла предписывать ей решения. Иностранные посланники часто обвиняли ее в лени и любви к развлечениям, но императрица избегала общения, как в случае с польско-саксонским резидентом Арнимом, не потому, что не могла найти для него времени, - она не хотела портить отношения с его двором, отказываясь выполнить просьбу. К чести Елизаветы, она никогда не поддавалась первому впечатлению и принимала решения, только тщательно обдумав их, что опять же требовало времени. Она могла спросить мнение других лиц, выслушивала их советы лично, так как знала, что у Бестужева при дворе множество недругов. Главным аргументом для Елизаветы было то, как в данной ситуации действовал ее отец. Если же дело касалось важнейших для страны внешнеполитических вопросов, Елизавета созывала упоминавшийся выше Императорский Совет, являвшийся наследником Верховного тайного совета Екатерины I и Кабинета Анны Иоанновны. Совет (или Конференция) обсуждал, к примеру, не только ситуацию с Голыптейном и Данией, но и вопросы о том, готовить ли войну с Пруссией в 1753 г., продолжать ли строительство крепости Св. Елизаветы на южных рубежах страны, против чего в 1755 г. активно возражала Турция. Мнение канцлера там не всегда было решающим. Да и Елизавета, как в случае с Голыптейном, не всегда следовала рекомендациям своих советников.
      БЕСТУЖЕВ-РЮМИН В ПРИДВОРНОЙ БОРЬБЕ
      При дворе всегда существовала группировка, оппозиционная Бестужеву. Он много раз одерживал над ней победы, часто проигрывал сам, но эта система двух придворных партий никогда не менялась, а это свидетельствует о том, что такая "система сдержек и противовесов" была выгодна Елизавете Петровне, поддерживалась и поощрялась ею.
      Если "партию" Бестужева по внешнеполитической ориентации можно назвать "англо-австрийской", то его противников - "французской партией", первоначально - "франко-прусской". В начале правления Елизаветы эта партия господствовала при дворе, так как именно она принимала активное участие в возведении на престол новой императрицы. Ее составляли французский посол маркиз де Ла Шетарди, воспитатель великого князя Петра Федоровича О. Ф. фон Брюммер и уже упоминавшийся лейб-медик императрицы француз Лесток. Впрочем, влияние этой группировки было относительным. Несмотря на помощь в подготовке переворота шведского резидента Э. М. Нолькена и его союзника Шетарди, Елизавета всегда, даже во время подготовки заговора, отказывалась уступать Швеции (начавшей войну с Россией незадолго до ее воцарения) какую-либо часть завоеванной Петром Прибалтики.
      Именно Лесток и Шетарди привлекли ко двору Елизаветы Бестужева-Рюмина, помогли ему стать вице-канцлером и потом всю жизнь жалели об этом. Он оказался противником их курса на сближение с Францией, поскольку видел, что Версаль желает оттеснить Россию обратно в глубь Евразии. Маркиз Шетарди и Лесток, на правах друзей императрицы, стали советовать ей отстранить Бестужева. Елизавета выслушивала их, но Бестужев сохранял свой пост. Постепенно влияние прежних соратников на Елизавету слабело. Еще в 1742 г. служивший Бестужеву немецкий математик из Российской академии наук Х. Гольдбах раскрыл дипломатический шифр французского посольства, и Бестужев, накопив материал, представил императрице выписки из перехваченной переписки Шетарди. Шетарди писал о том, что Елизавета ленива, никогда не размышляет, предпочитая предаваться развлечениям с фаворитами. Такого Елизавета простить не могла. 6 (17) июня 1744 г. маркиз Шетарди был выслан из России. Затем без особого шума страну покинули остальные соратники маркиза. В марте 1748 г. Лесток, переписку которого Бестужев также показал Елизавете, был подвергнут пыткам и сослан в Великий Устюг. Но влияние Бестужева не стало от этого абсолютным. Партию противников возглавил его заместитель, вице-канцлер граф М. И. Воронцов (1714 - 1767), бывший паж цесаревны Елизаветы и один из активнейших участников переворота 25 ноября 1741 г. Он был женат на двоюродной сестре Елизаветы, графине Анне Карловне Скавронской. Отсутствие особых способностей уравновешивалось в нем отсутствием амбиций. Воронцов был честным, тихим и спокойным человеком. Один из немногих придворных, он оставил о себе хорошую память у всех, кто его знал. Если Бестужева можно с полным правом назвать "западником", то Воронцов был "почвенником". Он вырос в России, был далек от иностранных дворов с их интригами, ценил родственные связи, искренне помогал православным сербам и черногорцам, обращавшимся в Россию за помощью и при всем этом любил французскую культуру и саму Францию, где однажды побывал. Бестужев пытался лишить его влияния на императрицу, в частности, используя эпизод, когда Воронцов, путешествуя по Европе в 1745 г., заехал к Фридриху П. Это не понравилось Елизавете, но она быстро простила Воронцова. Сам Воронцов, не испытывавший склонности к интригам, понял, что Бестужев на своем посту надолго, и прежние яростные придворные баталии сменились "холодной войной".
      Вторым лидером "французской партии" был молодой фаворит императрицы И. И. Шувалов (1727 - 1797), начавший службу при дворе в 1742 г. и вошедший в фавор в 1749 г. Человек явно неординарный, он отказался от графского титула, крупных земельных пожалований и даже поста вице-канцлера, когда занимавший его Воронцов сменил Бестужева. Кроме того, И. И. Шувалов известен как покровитель М. В. Ломоносова и первый куратор Московского университета. Он был одним из образованнейших людей своего времени и, как и Воронцов, галломаном.
      Видным противником Бестужева-Рюмина стал его старший брат Михаил, перешедший в "партию" Воронцова, скорее всего, по личным мотивам. Он был обижен на младшего Бестужева: тот не помог ему ни тогда, когда его супруга А. Г. Ягужинская в 1743 г. за участие в заговоре против Елизаветы была с "урезанным" языком сослана в Сибирь, а он сам три месяца просидел в тюрьме, ни тогда, когда в 1749 г. решил жениться вторично (хотя Ягужинская была жива) и тайно обвенчался в Дрездене с саксонкой Гаугвиц. Елизавета была возмущена, долго не признавала этот брак, и канцлер присоединился к ее мнению.
      А. П. Бестужев не мог найти общий язык не только с группировкой Воронцова-Шувалова, но и с "молодым двором" наследника российского престола. Он понимал, что приход Петра Федоровича к власти разрушит его "систему" и повредит России. Великий князь Петр Федорович, поклонник Фридриха II, не скрывал своей ненависти к канцлеру. Супруга наследника Екатерина Алексеевна вначале боролась с Бестужевым, считавшим ее агентом Фридриха II (Бестужев предлагал женить Петра Федоровича на саксонской принцессе), но в 1756 г. канцлер и великая княгиня нашли общий язык, планируя после ожидавшейся смерти Елизаветы провозгласить императором малолетнего Павла Петровича и управлять страной от его имени.
      На придворную борьбу Бестужев, один против всех, тратил очень много сил. В его окружении не было ни одной хоть сколько-нибудь значительной фигуры. Однако его голос при дворе не заглушался злословием и нашептыванием придворных и различными внешнеполитическими предложениями многочисленных противников.
      "СИСТЕМА ПЕТРА ВЕЛИКОГО"
      Когда в 1742 г. Бестужев-Рюмин получил пост вице-канцлера, он фактически уже выполнял работу своего начальника, так как тогдашний канцлер князь А. М. Черкасский постоянно болел и делами не занимался. Таким образом, Бестужев 16 лет руководил внешней политикой Российской империи. Примерно к середине 40-х годов XVIII в. в его представлении окончательно сложилась концепция российской внешней политики. Он оставался верен ей до конца своей карьеры, несмотря на то, что она уже не отвечала духу времени. Он излагал ее в представлениях к императрице и письмах к Воронцову, назвав "системой Петра Великого", тем самым подчеркивая верность и преемственность идеям отца Елизаветы, которая и сама считала, что призвана продолжать дело своего "вечнодостойной памяти родителя".
      Суть этой "системы" состояла в следующем13. Бестужев писал, что у Петра всегда были постоянные союзники, с помощью которых он контролировал благоприятное для России положение дел в Европе и спокойствие на границах. Союзниками России являлись "морские державы" - Англия и Голландия. С ними велась выгодная торговля, они обеспечивали русскую армию субсидиями, а также помогали контролировать ситуацию на севере Европы, в Балтийском регионе. С Россией у них не должно быть территориальных споров, считал Бестужев. Еще более важным союзником была Австрия. С Веной канцлер заключил союзный договор в 1746 г. Австрия была необходима России для борьбы с общим противником - Османской империей, а также для обеспечения контроля над протяженной и нестабильной Польшей. Бестужев помнил, что только при поддержке Вены Петербургу в 1735 г. удалось утвердить на польском престоле русского кандидата - курфюрста Саксонии Августа III, который являлся еще одним союзником России. Конечно, Россию интересовала не Саксония как таковая - слабое и небогатое германское курфюршество, а именно ее монарх, король Речи Посполитой. На рубеже 40 - 50-х годов Россию и Австрию сблизила еще одна общая забота - Пруссия.
      Пруссии, "потаенному неприятелю", Бестужев уделял много внимания. В 1743 г. Россия подписала с прусским королем Фридрихом II договор об оборонительном союзе, но поведение этого монарха во время войны за Австрийское наследство (1740 - 1748 гг.), когда Фридрих II постоянно нарушал все свои договоры, то заключая союз с Францией против Австрии, то выходя из него и подписывая мир с Веной, то вновь начиная войну против нее в союзе с французами и т.д., показало, что у России появился агрессивный и вероломный сосед, с которым договориться трудно. В результате этой войны Пруссия захватила принадлежавшую Австрии многонаселенную Силезию, отрезавшую Саксонию от Польши. Более того, тогда же Фридрих II захватил Дрезден и изгнал оттуда в Польшу короля Августа III. Польша могла стать ареной действий прусского короля, что, учитывая огромное протяжение не защищенной естественными преградами русско-польской границы, заставило бы Россию надолго отвлечься от других внешнеполитических дел. Сестра прусского короля была женой наследника шведского престола. Опираясь на поддержку шурина, он мог вновь поднять вопрос о пересмотре итогов Северной войны, как Стокгольм уже пытался сделать это в 1741 - 1743 гг. К концу войны за Австрийское наследство Бестужеву стало ясно, что нужно любыми средствами "сократить силы" Фридриха II.
      Хотя Бестужев не мог знать замыслов прусского короля, он оценил его действия и сделал абсолютно правильные выводы. В 1752 г. Фридрих II написал свое "Первое политическое завещание", с которым дореволюционным историкам так и не удалось ознакомиться. Фридрих II считал, что у России и Пруссии нет глубинных причин для вражды, но - характерная логика - Россия всегда будет таить угрозу, войны с ней следует избегать, а для этого Пруссии необходимы: прочное влияние в Польше, опора в сильной Швеции и нестабильность в самой России, желательно даже гражданская война14. Фридрих целеустремленно проводил политику упреждения России, налаживал тайные контакты со Стамбулом, с почетом принимал представителей крымского хана, пытался усилить Швецию, заигрывал с польскими лютеранами и Курляндией. Но прусский король взялся за то, что оказалось ему не по силам. Бестужев имел многочисленных информаторов по всей Европе, был осведомлен практически обо всех антироссийских замыслах Фридриха II и сумел их предотвратить. В то же время благодаря стараниям русского канцлера в Петербурге не было ни одного прусского информатора (о политике России король имел только те сведения, которое поставляли ему подкупленные австрийский и саксонский дипломаты). Фридрих II был уверен, что английское влияние в России абсолютно, и это стало едва ли не основной причиной заключенного им в 1756 г. Вестминстерского договора с Англией. К началу Семилетней войны 1756 - 1763 гг. его политика полностью обанкротилась - он не добился согласия Турции выступить против России, не получил никакой поддержки в Польше, а попытки его сестры, королевы шведской, совершить антипарламентский переворот в Стокгольме в июне 1756 г. и усилить королевскую власть привели Швецию в стан его врагов. Возможно, откажись Фридрих II от "превентивной" геополитической борьбы против России, русские и пруссаки не встретились бы на полях Семилетней войны.
      Ведя дипломатическое противоборство с Пруссией, Бестужев не имел целью прекращение отношений с ней (это произошло 25 октября 1750 г., когда был отозван русский посланник в Берлине Г. Гросс). Характерно, что менее чем за два года до отзыва Гросса, 9 декабря 1748 г., Елизавета подписала рескрипт в Берлин русскому посланнику Кейзерлингу, сообщая ему о переводе в Дрезден и приказывая дождаться своего преемника Гросса, ибо место русского посланника при прусском дворе "всегда, и наипаче при нынешних обстоятельствах, ни на малое время порожним оставить не надлежит"15. Два года пребывания Гросса в Берлине были для него фактически бесполезны. После отъезда из Пруссии Гросс составил отчет, где указал, что прусские власти всегда относились к нему холодно, избегали общения и за два года лишь четыре раза провели с ним официальные встречи16, на которых в основном высказывали свое недовольство политикой России. Более того, сам король намеренно оскорбил представителя Елизаветы, на одном из праздников пригласив за свой стол всех иностранных посланников, кроме Гросса. Тот безуспешно ждал извинений, пока не получил из Петербурга приказ об отъезде.
      Противником Петербурга в построениях Бестужева являлась и Франция, "исторический враг" Австрии и союзник всех соперников России - Турции, Швеции и антирусских политиков в Польше. Однако разрыв отношений с Францией в декабре 1748 г. не был инициативой Бестужева и Елизаветы. Наоборот, после отъезда последнего французского представителя они полгода ждали, что Версаль пришлет в Петербург хоть кого-нибудь, но безуспешно. Тогда Россия отозвала своих дипломатов. Французы не ожидали разрыва. Они, вероятно, хотели лишь проучить Россию за то, что она отправила против них свой корпус в конце войны за Австрийское наследство. Французский министр маркиз Пюизьё потом вел официальную переписку с бывшим посланником России во Франции (все тем же Гроссом), когда Гросс уже был в Берлине, и даже укорял его за поспешный отъезд. Затем Пюизьё оказывал большое внимание князю А. М. Голицыну, которого Петербург отправил в Париж неофициально, в свите австрийского посла (из-за двусмысленного положения Голицына его быстро отозвали). Бестужев всеми силами противился приезду любого французского эмиссара в Петербург, поэтому французы в 1755 г. прислали с тайным поручением шотландца Дугласа. Так же тайно, действуя на этот раз через голову канцлера, Елизавета поручила вести переговоры с Дугласом вице-канцлеру Воронцову. Бестужева страшило не восстановление дипломатических отношений как таковое, а скорее приезд французского дипломата в Петербург. Канцлер знал, что для Франции он враг еще со времен Шетарди и новый французский посол обязательно будет интриговать против него. Когда в Петербурге в ранге поверенного в делах Франции в России находился Дуглас, которого затем должен был сменить посол маркиз де Лопиталь, Бестужев в беседе с ним говорил, что маркиз везет с собой инструкции, предписывающие свергнуть канцлера, рассказывал о действиях его предшественников и добавлял, что "пусть маркиз Лопиталь, коли он посол, помнит, кто канцлер"17. Интуиция Бестужева не подвела. Именно позиция французов, союзников России в Семилетней войне, настаивавших на отрешении его от должности как проанглийского политика, считает П. П. Черкасов, и стала главной причиной его падения в 1758 г.18
      Е. В. Анисимов прав, когда называет "систему Петра Великого" "мистификацией Бестужева-Рюмина"19, в том смысле, что она не могла во всем соответствовать политике Петра в Европе - Петр I не всегда находился в ровных отношениях с Англией, Австрией и Саксонией-Польшей. Это название было ориентировано на Елизавету, для которой ссылки на дела и планы ее отца оказывали магическое воздействие, хотя в целом Бестужев действительно продолжал курс Петра Великого на интеграцию России в Европу и обеспечение безопасности ее границ. Вот чего ждал от своей "системы" сам Бестужев: "Сие ... империю в такой кредит приведет, что никто впредь не осмелится оную задрать; сверх того же мы сим других держав дружбу себе приобретем"20.
      Бестужева часто обвиняют во взяточничестве. Действительно, он охотно принимал крупные денежные суммы от иностранных держав, что по тем временам не считалось чем-то из ряда вон выходящим, хотя факты взяток и не афишировались. Но не стоит вслед за К. Валишевским и Ф.-Д. Лиштенан утверждать о продажности Бестужева и его беспринципности и о том, что англичане сумели предложить канцлеру такие суммы, которые позволили ему с легкостью отказываться от прусских или французских денег. Бестужев брал деньги от иностранных посланников в точном соответствии с изложенной выше системой и ни разу не отступил от нее. Если деньги предлагали те, кого он считал союзниками России, то он брал их, а иногда даже вымогал у английских, австрийских и польско-саксонских представителей в Петербурге. Но никогда не принимал денег от пруссаков и французов, хотя постоянно нуждался в средствах. Скажем, когда Курляндия после ссылки Бирона осталась без герцога, к Бестужеву в Петербург в октябре 1749 г. прибыл граф Туровский, представитель претендента на Курляндию графа Морица Саксонского. Он привез для русского канцлера 25 тыс. червонных в качестве возможной "благодарности" за поддержку кандидатуры графа Морица на курляндский престол. Бестужев отказал ему и использовал свой отказ как лишний повод добиться освобождения Бирона и его восстановления на курляндском престоле. Канцлер писал фавориту императрицы Разумовскому, что мог бы с легкостью взять деньги графа Саксонского, "но я весьма верный ее импер. величества раб и сын отечества, чтоб я помыслить мог и против будущих интересов ее и государства малейшее поступить"21. Враги Бестужева знали, что деньгами привлечь его на свою сторону невозможно. Это признал и бывший прусский посол в России А. фон Мардефельд: "Впрочем, как канцлера ни обхаживай, от всех щедрот никакого иного плода не будет"22.
      Бестужев ничего не писал о политике, которую должен был проводить Петербург по отношению к своим соседям, являвшимся в то же время историческими противниками России. Систему его взглядов по этому вопросу можно выявить, обратившись к инструкциям канцлера русским дипломатам в этих странах. У канцлера была уже подготовлена надежная стартовая площадка: война за Польское наследство 1733 - 1735 гг. утвердила на польском престоле русского ставленника - Августа III, русско-турецкая война 1737 - 1739 гг. и русско-шведская война 1741 - 1743 гг. отбили у турок и шведов охоту встречаться с русскими на поле боя. Бестужев старался, не допуская перемен у соседей, попутно вывести их из-под влияния Франции и Пруссии.
      В Польше, где существовала шляхетская республика, больше похожая на анархию, так как любой депутат сейма мог отменить его решение, Россия стремилась сохранить прежний порядок. Сильная Польша, пусть даже ей и управлял союзник России - Август III, Бестужеву была не нужна. Кроме того, самого короля следовало удерживать от попыток усиления центральной власти, что могло бы привести к гражданской войне с местными магнатами. Учитывая огромную протяженность русско-польской границы и ее незащищенность, усобицы в Польше заставили бы Петербург отложить столь важные для Бестужева и Елизаветы общеевропейские дела. Также нужно было поддерживать в республике дееспособную прорусскую партию. Ситуация была сложной - союзный России двор (Август III и его министр граф Генрих фон Брюль) в 1753 г. поссорился со своими бывшими соратниками - сторонниками России, ведущими магнатами князьями Чарторыйскими. Обе стороны апеллировали к Петербургу, обвиняя друг друга. Одни в стремлении утеснить вольность, другие - свергнуть короля. Бестужев долго колебался, и все же склонился к тому, чтобы поддержать "русскую партию" Чарторыйских. Решительный шаг был сделан в 1755 г., когда за Чарторыйских выступил Лондон. С началом Семилетней войны 1756 - 1763 гг. ситуация изменилась, Август III стал несчастной жертвой "ирода" - Фридриха II, и Елизавета однозначно поддержала его. Младшему сыну Августа, принцу Карлу, она даже позволила занять долго пустовавший курляндский престол. Чарторыйские сориентировались на Лондон. Племянником князей М. и А. Чарторыйских был граф Станислав Понятовский, прибывший в Петербург в свите английского посла Уильямса, а затем ставший польско-саксонским посланником в России и любовником Екатерины II. Новая русская императрица лишила Карла курляндского престола и исключила потомков умершего в 1763 г. Августа III из числа претендентов на польскую корону, отдав ее Понятовскому. Бестужев пытался этому помешать, но не был услышан. Польша была нужна ему как буфер между Россией и Европой.
      Одной из основных внешнеполитических целей России считается воссоединение с ней украинских и белорусских земель. У Бестужева этой цели не было, как не было ее и у его противника, покровителя заграничных православных, вице-канцлера Воронцова, и как не было ее у Елизаветы. Православных, конечно, защищали, как защищали их в Австрии, Турции и даже на острове Минорка, но никогда не думали об их вхождении в Россию. Единственным шагом в этом направлении при Елизавете кажется решение Конференции при высочайшем дворе о целях России в войне с Пруссией в 1756 г.: Петербург намеревался захватить Прусское королевство (т.е. Восточную Пруссию) и обменять с Польшей на Курляндию (явно не славянскую и не православную территорию) и рассчитывал на "округление границ" на Украине и в Белоруссии для пресечения пограничных жалоб23. Мысли о разделе Польши здесь нет, и Россия до этого всегда отказывалась от подобных планов других стран. Задача "округления границ" была обусловлена тем, что русско-польская граница, установленная Вечным миром 1686 г., фактически отсутствовала. Т.е. где-то проходила, но где именно, никто сказать не мог. Россия пыталась провести демаркацию в начале 50-х годов XVIII в., чтобы наконец прекратить массовое бегство в Польшу крестьян и старообрядцев, установить таможни и урегулировать споры русских и польских помещиков, но вынуждена была отступить, так как не могла делать это односторонне, а польские сеймы тоже не могли дать разрешение на это, ибо их работа была парализована. Более того, польские шляхтичи, не знавшие на себя управы, с помощью своих крестьян пытались захватывать русские приграничные форпосты, разрушали дорожные засеки, избивали и забирали в плен целые отряды солдат. Так, например, в 1755 г. на одном из русских форпостов поляки захватили и увезли с собой в Ржищев унтер-офицера и 12 солдат24. Русские жалобы и невнятные угрозы последствий практически не имели. Неслучайно, что в 1763 г. вице-президент Военной коллегии граф З. Г. Чернышев предложил провести русско-польскую границу по естественным преградам - Днепру и Западной Двине25, что прекратило бы территориальные споры и значительно сократило поток беглых.
      Во времена Бестужева не была окончательно проведена и граница между Россией и Швецией, установленная Абосским миром 1743 г. Сам канцлер практически не участвовал в его заключении, что подтверждает и Екатерина II26. А. Н. Шапкина ошибается, когда утверждает, что оставить шведам почти всю занятую русскими войсками Финляндию предложил именно Бестужев: "Хорошо зная, что Швеция постоянно становится объектом интриг французской и прусской дипломатии, Бестужев-Рюмин предпочитал заключить длительный мир на умеренных условиях, чем подписывать договор, который вызовет желание пересмотреть его сразу же после подписания"27. Наоборот, Бестужев, в то время вице-канцлер, настаивал на сохранении всех завоеванных земель с выплатой крупной компенсации шведам либо на создании из Финляндии буферного княжества28. На умеренных условиях настояла именно Елизавета, заинтересованная в том, чтобы шведы избрали в наследники престола двоюродного дядю Петра Федоровича, Адольфа-Фридриха Гольштейн-Готторпского. Бестужев был против этого, и оказался прав - Адольф-Фридрих стремился усилить свою власть, придерживаясь ориентации на Пруссию. "Буферное" положение Финляндии могло бы окончательно снять угрозу Петербургу со стороны Швеции, которая попытается вернуть отвоеванные Петром I земли и при Екатерине II, в русско-шведской войне 1788 - 1790 гг. Бестужев, в отличие от посланника в Швеции в 1748 - 1760 гг. Н. И. Панина, не надеялся привлечь Швецию к России и не поддерживал попытки посланника помочь сторонникам Адольфа-Фридриха, просившим русской помощи в восстановлении королевского абсолютизма, считая, что шведские власти все равно будут стремиться к реваншу. Как он выразился, "сколько волка не корми, все в лес смотрит"29. Благодаря этому Россия осталась непричастной к неудачной попытке монархического переворота, организованного в 1756 г. теми, кого и просил поддержать тогда Панин, и сохранила дружественные отношения со Швецией в самом начале Семилетней войны. В случае успеха переворота в Стокгольме объективно усиливалось бы влияние не России, а прусского короля Фридриха II.
      Третьим порубежным государством являлась Османская империя, все еще представлявшая реальную силу. Бестужев понимал, что Турция - самый опасный противник из всех соседей и считал главной задачей не провоцировать Порту на антироссийские действия. Он не одобрял заселения причерноморских степей, вблизи турецких и крымских границ, сербами и черногорцами, считая, что Порта может расценить это как агрессивные действия и попытки переманить в Россию ее подданных. В 1755 г. он склоняется к тому, чтобы прекратить строительство там крепости Св. Елизаветы, которое Турция восприняла как нарушение Белградского мира 1739 г. Ситуация была крайне щекотливой: с одной стороны, остановка строительства крепости была бы в глазах Европы дипломатическим поражением России, с другой - быстро приближающаяся новая европейская война диктовала необходимость сохранения мирных отношений с Турцией. На остановке строительства настаивали и союзники России - Австрия и Англия, тоже опасавшиеся, что Турция пойдет на союз с их общими противниками - Пруссией и Францией.
      После бурных прений Императорский совет в 1755 г. согласился с предложением Бестужева временно остановить строительство, хотя Россия имела полное право на возведение крепости на своей территории. Турция осталась в стороне от военных союзов Семилетней войны.
      Бестужев недооценивал значения налаживания контактов с балканскими православными, в отличие от своего брата, М. П. Бестужева-Рюмина, который в бытность посланником в Вене писал Елизавете: "Потом оные народы всегда прибежище свое возимеют к покровительству и защищению вашего императорского величества". А слух о мудрости императрицы в деле заступления за сербов "как до некоторых вольных народов, так и македонцов, болгаров и волохов уже дошел и сие со временем изрядный плод принести может"30.
      Таким образом, политика Бестужева-Рюмина по отношению к соседним странам не носила агрессивного характера и была направлена лишь на безопасность русских границ и избавление соседей от враждебного России влияния.
      КРАХ "СИСТЕМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО"
      Бестужев реализовывал свою "систему" на практике, став организатором англо-русских субсидных конвенций. Суть их состояла в том, что англичане выдавали определенную сумму денег на содержание русской армии, а русская армия направлялась им на помощь. Англичане вынуждены были делать это, так как имели на континенте слабозащищенное владение своего короля - Ганновер. Сначала они нанимали войска в германских государствах, а затем в России. Бестужев оправдывал "продажу" войск тем, что они все равно действуют в интересах России, а если англичане согласны платить за них, то тем лучше. Лондон, в свою очередь, считал, что "кто платит, тот и заказывает музыку" и рассчитывал применять русских солдат в том месте, где ему заблагорассудится, и против того противника, которого он сам назначит. В 1746 г. 30-тысячный русский корпус было решено отправить на Рейн, помогать терпящим поражения от французов английским и голландским войскам. Однако тревожным сигналом для России стал категорический отказ Франции допустить русских представителей за стол переговоров в Ахене, объясняя это наемным статусом ее войск. Англия промолчала, и русские представители не были допущены на конгресс. На отношениях Лондона и Петербурга этот факт не сказался, и они оставались союзниками.
      В 1753 г. обострились отношения Великобритании и Пруссии. В апреле 1753 г. англичане запросили Санкт-Петербург, окажет ли Россия военную помощь Британии, если пруссаки нападут на Ганновер31. 7 мая 1753 г. Бестужев подал свое "слабейшее мнение" по этому вопросу Елизавете Петровне. Как обычно, он рисовал пугающую картину России, окруженной враждебными государствами, которых подталкивает против нее Франция. Союзник Франции - воинственный Фридрих П, захватив Ганновер, не только увеличит число своих подданных и, как следствие, своих солдат, но и получит в свои руки распоряжение крупными финансовыми ресурсами этого курфюршества. Оказать военную помощь англичанам необходимо ради спокойствия России: "Можно смело ручаться, что ежели какая-либо на свете Российской империи опасность настоит, то только и единственно от усиления злобою дышащего к ней короля прусского"32. Елизавета согласилась с доводами канцлера и поручила составить проект англо-русской конвенции. Англичане предложили свой контрпроект. Дальнейшие переговоры привели к рождению той самой англо-русской субсидной конвенции 1755 г., которую Н. Н. Яковлев назвал "главной предпосылкой перемены внешнеполитических союзов"33. Помимо расхождения договаривающихся сторон о сумме самой субсидии и понятном желании англичан сэкономить, оба проекта изначально расходились в тех пунктах, которые и спровоцировали "дипломатическую революцию" 1755 - 1756 гг., когда прежние европейские блоки - Англия, Австрия, Россия против Франции и Пруссии - преобразовались в австро-франко-русский и англо-прусский союзы.
      Бестужевский проект конвенции с Англией был предельно конкретен, полностью соответствуя международной обстановке весны 1753 г. В нем предлагался подробный план действий при нападении Фридриха II на Ганновер и возможной помощи при этом Франции. Англичане в ответ не стали вносить поправок, а предложили новый проект, составленный в обычных дипломатических выражениях, соответствующих международной практике. Он не содержал упоминаний о Фридрихе II и Франции. Вероятнее всего, Елизавету и ее окружение сразу это насторожило - поскольку канцлер Бестужев стал настойчиво доводить до сведения императрицы свое "слабейшее мнение", "предлагая" либо продолжить англо-русские переговоры, либо усилить прусского короля отказом от них. Россия должна пойти на уступки, считал он, если англичане также будут согласны на компромисс. Бестужев переделал свой проект конвенции и составил замечания для Елизаветы. По предложению англичан были удалены все частности (упоминания о Пруссии и Франции), поскольку конвенцию должен был утверждать парламент, следовательно, она будет обнародована. В этом случае Фридрих II узнал бы, что она направлена против него, и сразу предпринял агрессивные действия. Петербург согласился, и антипрусская направленность исчезла из официального текста конвенции. В первом русском проекте содержался артикул о запрете сепаратных переговоров с противником. Не встретив его в английском проекте, Бестужев вновь внес его в свой, заметив императрице, что у англичан этот пункт "конечно, только ошибкою выпущен"34, и выделил его в отдельный артикул (вероятно, чтобы англичане не решили его снова "забыть"). Но английские дипломаты при составлении проекта международного договора не могли быть столь "забывчивы". Лондон намеренно оставлял России роль "наемной державы", предоставляющей свои войска ради чужих интересов, что могло исключить ее участие при заключении мира, и Бестужев не желал повторения того, что было на переговорах в Ахене. В следующем, 1755 г., англичане получили новый русский проект, а 7 сентября 1755 г. английский ответ был рассмотрен в Петербурге. В английском проекте "секретного и сепаратного артикула" было сказано, что, поскольку Елизавета обещала подать военную помощь и, следовательно, "в случающейся войне великое уже будет иметь участие", то договаривающиеся стороны обязуются "откровенно друг другу все то сообщать, что до какой-либо с общим неприятелем негоциации касаться может"35. Внешне англичане пошли на уступки, обязуясь сообщать о переговорах с общим противником, но суть документа осталась неизменной - Англия могла начинать сепаратные переговоры в любой момент, невзирая на желание России. Лондон не воспринимал Петербург как равного партнера. В таком виде конвенция была заключена 19 сентября 1755 г.
      Однако неожиданно для англичан с ратификацией конвенции русской стороной возникли проблемы. Противодействие оказала антибестужевская группа вице-канцлера Воронцова и фаворита императрицы Шувалова, которая стремилась наладить отношения с Францией, прекращенные в 1748 г. Считая английскую конвенцию детищем Бестужева, они выражали Елизавете опасения, что англичане потребуют перехода русского корпуса в Нидерланды для боев с французами. В декабре 1755 г. в ответ на высказанное английским послом Уильямсом удивление по поводу задержки с ратификацией ему ответили, что "ее величество, недомогая несколько ручкою, оную по нещастию и паки повредила"36, а потому подписать бумаги не в состоянии. Одновременно с этим послу предлагалось принять записку для сведения его двора, в которой рассматривались меры на случай перенесения в Европу англо-французской войны, начавшейся в колониях в этом же, 1755 г., и вмешательства в нее Фридриха II. Уильямс наотрез отказался принимать записку до тех пор, пока Елизавета не ратифицирует договор. Впрочем, посол, после "несколько успокоясь", заметил, что поданная ему записка не содержит невыполнимых для его страны условий, а сам он может устно декларировать, что Лондон "ничего важного без согласия императорского величества предпринимать не будет"37. Поскольку "болезнь руки" императрицы не могла быть достаточно веской причиной для задержки с ратификацией, Уильямсу дали понять, что в действительности останавливает Елизавету. Вице-канцлер Воронцов завел с Уильямсом частный разговор. Затронув вопрос о ратификации, Воронцов высказал мнение, что, "может быть, ее величество какое-нибудь правильное сумнение в сем деле иметь изволит, и затем трактат не ратификуется, что я токмо думаю, может быть, не то ли причиною, что ее величество неохотно свои войска так далеко, как в Германию или в Нидерланды послать изволит, но оные токмо в случае замешания в войну короля прусского". Уильямс ответил, что сразу же после ратификации он пошлет запрос в Лондон по этому поводу, но сам же согласился с тем, что цель конвенции - "короля прусского воздержать"38. Воронцов сразу же запросил письменного заверения английской стороны. Уильямс снова поставил условием этого русскую ратификацию конвенции.
      Сам канцлер, понимая причины задержки, продолжал настойчиво заверять императрицу, что русский корпус будет действовать только против Пруссии и только на ее территории. В подтверждение своего мнения канцлер приводил слова из текста конвенции, опровергающие опасения Елизаветы и ее советников. Например, для чего, кроме как действий против Пруссии, предназначена присылка английских галер в Балтийское море? А если англичане намереваются использовать корпус против Франции, то почему они не позаботились заранее добиться права прохода через германские земли?39
      В конце концов Елизавета пришла к компромиссному решению. 1 февраля 1756 г. конвенция была ратифицирована, но вместе с грамотами посол Уильямс получил тайную декларацию о том, что конвенция имеет силу только для действий против прусского короля. Уильямс принял ее, хотя и заявил, что его король будет сожалеть. На следующий день Уильямс безуспешно попытался вернуть декларацию. Поскольку он не мог узнать о реакции своих властей в столь короткий срок, вероятно, он уже знал о заключении англо-прусского соглашения и просто опасался того, что, если он не примет декларацию, Россия вообще откажется от ратификации40. 3 февраля 1756 г. Уильямс официально сообщил о заключенном Вестминстерском (Уайтхоллском) договоре между Великобританией и Пруссией, предусматривающем защиту Ганновера прусской армией. Потрясение в Петербурге было сильным, о чем свидетельствует пауза в общении Уильямса и русских канцлеров. 22 февраля 1756 г. посол прочитал текст самого договора. Через пять дней Уильямс попытался объяснить, что "трактат их с королем прусским заключен по необходимости, дабы Францию лишить толь сильного союзника и Ганновер в безопасность привести, что тем никакого нарушения не наносится имеющимся с прежними союзниками обязательствам"41. На вопрос о том, почему тогда эти переговоры сохранялись в тайне от союзников, Уильямс ответил, что договор был заключен очень быстро, после коротких переговоров. Очевидно, сознавая, что это слабое оправдание, англичанин добавил, что он, по крайней мере, ничего о переговорах не знал.
      Не понимая, что происходит с англичанами, только что подписавшими договор с общим противником, Бестужев поначалу отказывался верить в жизнеспособность этого немыслимого альянса. Русскому посланнику в Англии князю А. М. Голицыну велено было напомнить Лондону о прошлом отношении прусского короля к заключаемым им договорам, о его продолжающихся переговорах с Францией. Наряду с этим Бестужев решил наладить личный контакт с Голицыным (назначенным в Лондон по рекомендации Воронцова), написав посланнику письмо с просьбой сообщать важнейшие известия ему лично. Чтобы убедить Голицына принять предложение, в следующем письме канцлер сообщал, что принято решение послать дополнительные средства на наем его дома в Лондоне. (Об этом безуспешно просил Петербург еще граф П. Г. Чернышев, предшественник Голицына). Почти одновременно со вторым письмом Бестужева Голицын получил официальный рескрипт с предписанием оказывать особое внимание французскому послу в Лондоне. Канцлер все более терял контроль над внешней политикой страны. Поэтому он снова писал Голицыну, по-прежнему надеясь на разрыв Лондона и Берлина. Трудно сказать, почему именно, но он сообщил посланнику, что английский премьер-министр герцог Ньюкасл решил использовать Голицына, а не Уильямса в переговорах с Россией. Скорее всего, Голицын, его действия и доверие к нему герцога Ньюкасла были последней надеждой Бестужева на сохранение его "системы" и, как следствие, положения при дворе. Для этого были необходимы предельное доверие и откровенность между посланником и канцлером. Бестужев постоянно вставлял многозначительные фразы в свои письма: "я вашему сиятельству в большую, нежели когда-либо, доверенностью открою", а также в отправляемые в Лондон официальные рескрипты: "правда, не будут еще объяснять всей системы, но здесь давно принято правилом министрам сообщать только части, им принадлежащие, но я для вас скрытен не буду42.
      Надеждам Бестужева на сохранение союза с Англией не суждено было сбыться. Князь Голицын мог только благодарить его за увеличение жалования и передавать оправдания англичан. В частности, он сообщил, что граф Холдернесс, отвечавший в английском правительстве за отношения с северными странами и Россией, заявил ему, что не говорил о контактах с Пруссией потому, что ему известна политика русского правительства - не сообщать своим представителям за границей о важнейших делах43. Бестужев понял, что заведенные им порядки оборачиваются против него, сосредоточение всех переговоров в Петербурге тоже не оправдывает себя. Когда же Фридрих II, не дожидаясь, пока австрийцы и русские будут готовы начать совместные действия, вторгся в Саксонию и опубликовал свое объяснение этого шага, этот документ не был передан Бестужеву после получения его в Петербурге. Канцлеру пришлось самому просить Коллегию иностранных дел прислать ему перевод заявления прусского короля44. Эпоха Бестужева подошла к концу. Из его "системы" выпал главный элемент - союз с Великобританией. Это событие оказалось неожиданным не только для русского канцлера, но и для всей остальной Европы. У России и Англии не было столкновения интересов, и все же они оказались в противостоящих друг другу блоках Семилетней войны.
      Причиной распада англо-русского союза стала изначально заложенная в нем неравноправность сторон и зависимая роль России. Опыт участия России в войне за Австрийское наследство, скорее всего, был воспринят Елизаветой как отрицательный. Повторения подобного она не желала, что искусно использовали противники канцлера Бестужева при дворе. Сам канцлер допустил крупнейший политический просчет, по-прежнему мысля категориями 1740-х годов. Тогда ему удалось ввести Россию в Европу, но теперь его позиция стала мешать быстрому превращению страны в полноправного партнера международных отношений. Характерно, что, находясь на покое, Бестужев готовился к смерти и чеканил медали о себе, используя на них два девиза: "immobilis in mobili" (неподвижный в движении) и "semper idem" (всегда одинаков)45. Европа менялась, а русский канцлер - нет. Несмотря на это, Бестужев оставался канцлером, Елизавета по-прежнему нуждалась в его советах. Бестужев всегда был против коллегиальности (кстати, нарушая завет Петра I), а Коллегия иностранных дел занималась при нем в основном хозяйственными и канцелярскими делами, но 3 марта 1756 г. именно Бестужев предложил императрице учредить постоянную Конференцию, которая решала бы вопросы ослабления Пруссии, и Елизавета это предложение утвердила. Е. В. Анисимов считает, что канцлер пошел на такой шаг, чтобы не брать на себя единоличную ответственность за новую внешнеполитическую концепцию46. В действительности Бестужев опасался, что его мнение в новых обстоятельствах не будет услышано, и сделал все, чтобы не остаться в дальнейшем в стороне от событий, как это произошло при переговорах о восстановлении русско-французских отношений.
      Во время Семилетней войны 1756 - 1763 гг. и постоянно ухудшавшегося состояния здоровья императрицы Бестужев вновь решил обезопасить свое будущее (как и много лет назад, при бегстве царевича Алексея Петровича) и снова рискованно поставил на наследников действующего монарха. Великий князь Петр Федорович давно ненавидел канцлера, и Бестужев знал, что переход власти в руки этого человека приведет к кардинальной смене внешней политики страны и к неминуемой опале его самого. Он решил наладить отношения с супругой великого князя, Екатериной Алексеевной: предложил ей сместить мужа, когда тот взойдет на престол, провозгласить императором малолетнего Павла Петровича, регентом назначить Екатерину, а для себя канцлер зарезервировал председательство в Военной, Адмиралтейской и Иностранной коллегиях.
      Тем временем русский фельдмаршал С. Апраксин, соратник Бестужева, нанеся поражение прусским войскам при Гросс-Егерсдорфе, неожиданно отвел свои войска обратно к границам России. Возможно, это объяснялось неопределенностью ситуации в связи с ухудшением здоровья Елизаветы. Выздоровевшая императрица расценила это как измену, Апраксина собирались судить, но он умер во время первого же допроса. Елизавета решила выяснить подробности подозрительной переписки канцлера и фельдмаршала и планы Бестужева в отношении великой княгини. 27 февраля (10 марта) 1758 г. канцлер был арестован, лишен всех чинов и наград. Он отказался отдать только портрет Петра I. Обвинение так и не смогло доказать измену, но в следующем году Бестужев все-таки был приговорен к отсечению головы. Императрица, не утвердившая ни одного смертного приговора, осталась верна себе и заменила казнь ссылкой в одну из принадлежащих Бестужеву деревень, Горетово, Можайского уезда. Елизавета, очевидно, понимала, что предъявленные канцлеру обвинения достаточно зыбки, и поэтому он не был отправлен в Сибирь, как другие, проходившие по делу Апраксина, его не пытали, имение не конфисковали, с него были только взысканы казенные долги. Впрочем, сумма была огромной. В Горетово Бестужев жил вначале в дымной избе, отрастил бороду, читал Священное Писание, затем ему позволили построить для себя дом, который он назвал "обителью печали". Тем временем умерла Елизавета Петровна, а затем и Петр III был свергнут Екатериной. Екатерина II помнила услуги Бестужева и вызвала его в Петербург. Ему возвратили все награды (а в 1763 г. девятилетний Павел Петрович пожаловал ему последний - голштинский орден Св. Анны). Поскольку канцлером уже был граф Воронцов, императрица 3 июля 1762 г. произвела Бестужева в генерал-фельдмаршалы (чин, соответствовавший в армии канцлерскому). Правда, Бестужев никогда не надевал военной формы. Его дело было пересмотрено, бывшего канцлера полностью оправдали, однако к прежней роли он больше не вернулся. Последний раз Бестужев пытался повлиять на внешнеполитические дела, когда предложил поддержать саксонского курфюрста на выборах польского короля. Екатерина II и бывший протеже Бестужева Н. И. Панин предпочли кандидатуру С. Понятовского. Бестужев-Рюмин был с почетом отправлен в отставку по старости и скончался от каменной болезни 10 (21) апреля 1766 г.
      И при жизни, и после смерти Бестужев неоднократно удостаивался нелицеприятных оценок. Он был типичным деятелем своего века - признанным мастером закулисных придворных интриг, коварным и хитрым царедворцем. Будь он другим, он вряд ли сумел бы удержаться при елизаветинском дворе, так как не имел отношения к перевороту 25 ноября 1741 г., не пользовался симпатиями императрицы, не был, как Воронцов, женат на ее родственнице.
      Еще беспристрастные современники канцлера разграничивали его деловые и личные качества. Прусский генерал Х. Г. Манштейн, выросший в России и покинувший ее в 1744 г., писал в своих мемуарах о Бестужеве: "У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив; но в то же время надменен, корыстолюбив, скуп, развратен, до невероятности лжив, жесток и никогда не прощает"47. Екатерина II, хорошо знавшая Бестужева, интриговавшая сначала против него, а затем вместе с ним, отмечала: "Он внушал к себе гораздо больше страха, нежели привязанности, был до чрезвычайности пронырлив и подозрителен, тверд и неколебим в своих мнениях, довольно жесток с подчиненными, враг непримиримый, но друг друзей своих, которых не покидал, пока они сами не изменяли ему; в прочем неуживчив и во многих случаях мелочен... а характером своим неизмеримо превышал дипломатов царской передни"; "его трудно было водить за нос"48.
      Сам Бестужев никогда не позволял своим недостаткам и порокам влиять на профессиональную деятельность на посту канцлера Российской империи. Составленные Бестужевым рескрипты к русским дипломатам, личные письма к ним, записки для Елизаветы показывают нам умного, проницательного человека, не совершавшего во внешней политике (в отличие от своей жизни царедворца) необдуманных и опасных поступков.
      Бестужев-Рюмин внес значительный вклад в становление внешней политики России. Он первым предложил продуманную и логичную программу, направленную на активное обеспечение спокойствия России на границах и ослабления ее вероятных врагов (ранее А. И. Остерман призывал "искать дружбу и союз" со всеми соседями без исключения49), превращение ее в ключевого игрока на европейской арене, активного участника европейских союзов. Он был организатором отлаженной системы российской разведки, в результате чего имел четкое представление о действительных целях противников страны как в самом Петербурге, так и за границей. Из Швеции посланник Панин, подкупивший целый ряд шведских чиновников, сообщал ему о подробностях дипломатической переписки со Стокгольмом Версаля и Берлина, а также о планах шведских политиков и состоянии шведской армии. Из Польши о политических делах русским представителям сообщал сам великий коронный канцлер граф Ян Малаховский, а также другие влиятельные магнаты, ориентировавшиеся на Россию. В Турции российскими агентами были сразу несколько чиновников, в том числе имевшие доступ к важнейшим дипломатическим документам помощники реис-эфенди (министра, заведовавшего внешнеполитическими делами Османской империи). Контрразведка Бестужева также оказалась на высоте - даже мастер шпионажа Фридрих II не имел из Петербурга никаких важных известий, а русский дипломатический шифр не удалось раскрыть никому, к тому же он часто менялся. И в русских представительствах за рубежом не было никого, кто работал бы на врагов России (к слову, секретарь австрийского посольства в Дрездене и чиновник саксонского министерства сообщали прусскому королю Фридриху II все известные им сведения). Бестужев принял все меры на случай вербовки дипломатов - запретил принимать подарки и взятки, адресованные им лично, не сообщал дипломатам о секретных переговорах, проводимых с иностранными посланниками в Петербурге, о чем, кстати, ничего не знала и Коллегия иностранных дел.
      При Бестужеве Россия действительно вошла в Европу, стала участником всех общеевропейских дел, и все же канцлер не смог добиться того, чтобы европейские державы считали Россию равным партнером. Он переоценил прочность англо-русских связей, и политика Лондона доказала, что Россия в Европе в дальнейшем может рассчитывать только на собственные силы.
      Примечания
      1. Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство, 1740 - 1750. М., 2000, с. 201.
      2. Русский биографический словарь, т. 2. М., 1992, с. 770.
      3. Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов, ч. 1 - 2. М., 1991; ч. 2, с. 4.
      4. Письмо принца Августа Голштинского с замечаниями императрицы Елизаветы и канцлера гр. Бестужева-Рюмина. - Русский архив, 1863, с. 364 - 367.
      5. Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч., с. 196.
      6. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. 32, Сношения России с Австрией, оп. 1, 1752, д. 6, л. 170.
      7. Там же, ф. 79. Сношения России с Польшей, оп. 1, 1750, д. 7, л. 322, 326.
      8. Там же, 1751, д. 8, л. 9.
      9. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. 1749 - 1761, кн. XII. М. -Харьков, 2003, с. 78.
      10. Архив князя Воронцова, т. 2. М., 1871, с. 534 - 535.
      11. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 79.
      12. Наумов В. Л. Елизавета Петровна. - Вопросы истории, 1993, N 5, с. 64.
      13. Архив князя Воронцова, кн. 2, с. 18 - 23.
      14. Впервые "Первое политическое завещание" было напечатано в Германии в 1920 г. См. Фрейзер Д. Фридрих Великий. М., 2003, с. 260 - 261.
      15. АВПРИ, ф. 79. Сношения России с Польшей, оп. 1, 1749, д. 2, л. 21 об.
      16. Там же, ф. 74. Сношения России с Пруссией, оп. 1, 1750, д. 6, л. 461 - 461 об.
      17. Щепкин Е. Н. Русско-австрийский союз во время Семилетней войны. 1746 - 1758. СПб., 1902, с. 604 - 605.
      18. См. Черкасов П. П. Двуглавый орел и королевские лилии: становление русско-французских отношений в XVIII веке, 1700 - 1775. М., 1995, с. 145 - 153.
      19. Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. М., 2001, с. 184.
      20. Архив князя Воронцова, кн. 2, с. 21.
      21. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 79.
      22. Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч., с. 278.
      23. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 423 - 424.
      24. АВПРИ, ф. 79. Сношения России с Польшей, он. 1, 1755, д. 3, л. 220.
      25. Черкасов П.П. Указ. соч., с. 309.
      26. Записки императрицы Екатерины II. М., 1990, с. 7.
      27. Российская дипломатия в портретах. Под ред. А.В. Игнатьева, И.С. Рыбаченок, Г.А. Санина. М., 1992, с. 55; История внешней политики России. XVIII век. М., 2000, с. 91.
      28. Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XI. История России с древнейших времен. М., 1993, с. 208.
      29. АВПРИ, ф. 96. Сношения России с Швецией, оп. 1, 1755, д. 1, л. 112 об.
      30. Там же, ф. 32. Сношения России с Австрией, оп. 1, 1752, д. 8, л. 11 об., 51 - 51 об.
      31. Там же, ф. 35. Сношения России с Англией, оп. 1, 1753, д. 758, л. 55.
      32. Там же, л. 63 об.
      33. Яковлев Н. Н. Британия и Европа. М., 2000, с. 129.
      34. АВПРИ, ф. 35. Сношения России с Англией, оп. 1, 1754, д. 764, л. 37.
      35. Там же, 1755, д. 770, л. 226.
      36. Там же, л. 281.
      37. Там же.
      38. Там же, л. 291 - 291 об.
      39. Там же, 1756, д. 779, л. 13 - 13 об.
      40. Яковлев Н. Н. Указ. соч., с. 81.
      41. АВПРИ, ф. 35, Сношения России с Англией, оп. 1, 1756, д. 779, л. 44.
      42. Там же, д. 776, л. 77, 77 об.
      43. Там же, д. 777, л. 192 об.
      44. Там же, д. 779, л. 180 - 181 об.
      45. Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч., с. 12.
      46. Анисимов Е. В. Елизавета Петровна, с. 328.
      47. Манштейн Х. Г. Записки Манштейна о России. СПб., 1875, с. 244.
      48. Записки императрицы Екатерины II, с. 6, 224.
      49. История внешней политики России. XVIII век, с. 72.
    • Емелина М. А. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин
      Автор: Saygo
      Емелина М. А. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин // Вопросы истории. - 2007. - № 7. - C. 29-45.
      Перипетии международных отношений невозможно рассматривать без учета характеров и взглядов личностей - как глав государств, так и дипломатов. При изучении российской внешней политики в 1740 - 1750-х годах центральной фигурой оказывается канцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, глава Коллегии иностранных дел. С первых работ Д. Н. Бантыш-Каменского утвердилось о нем мнение как о деятельном руководителе этой Коллегии, но неприятном в личном общении человеке1. Вскоре С. М. Соловьев осветил его жизнь и деятельность в четырех томах своей "Истории России" и отдельной статье, посвященной начальному этапу карьеры будущего канцлера2. Историк характеризовал Бестужева-Рюмина как представителя второго поколения государственных деятелей России XVIII в., следовавших за "птенцами гнезда Петрова", обстоятельно рассказал о его дипломатической карьере. По его мнению, Бестужев - талантливый и честолюбивый дипломат - "был чрезмерно привержен своей системе союзов" и не заметил изменения международной ситуации, что и обусловило его падение в 1758 году. Е. М. Феоктистов, П. В. Безбородов и Н. Д. Чечулин, сопоставив донесения представителей различных держав, подтвердили высокую оценку деятельности Бестужева-Рюмина - дипломата3. В начале XX в. она была закреплена в работах Е. Н. Щепкина и В. В. Фурсенко, статье А. Е. Преснякова и в юбилейном сборнике, посвященном 200-летию Министерства иностранных дел4.
      После Октябрьской революции исследователи отрицательно характеризовали деятельность Бестужева-Рюмина, рисуя этого дипломата как виртуозного взяточника5. Исключением стала диссертация Фурсенко, известная лишь узкому кругу специалистов. В ней была проанализирована дипломатическая деятельность Бестужева, но только до 1730 года6. С середины 1980-х гг. начинается переосмысление исторических фактов и событий, характеристик государственных деятелей, разрабатывается история европейской политики России. Е. В. Анисимов обобщил обширные материалы, накопленные историографией истории России XVIII в., показав Бестужева-Рюмина как одного из ярких политических деятелей елизаветинской эпохи, оценив стремления канцлера и его роль в развитии российской дипломатии, как человека, сумевшего ликвидировать соперников и утвердить свою "систему". Как полагает Анисимов, Бестужев преувеличивал значение союза с Англией7. Высоко оценивается деятельность канцлера А. П. Бестужева-Рюмина в работе А. Н. Шапкиной, посвященной политике России в отношении Австрии8.
      Немецкий историк В. Медигер проанализировал "систему" елизаветинского канцлера, показав, что она ничего общего не имела с внешнеполитическим курсом Петра I. Бестужев во многом продолжил линию своего предшественника А. И. Остермана. Дипломатическая "система" в трудах этого автора оценивается в целом положительно, но его методы осуждаются9. Ф.-Д. Лиштенан характеризует А. П. Бестужева как министра, "любящего угрозы и бряцание оружия", как коварного интригана, "контролировавшего все события светской жизни", "превосходно владевшего искусством не принимать решений и не исполнять обещаний", деятеля, от которого зависели политические решения Елизаветы10. Политика Бестужева вслед за суждениями прусских дипломатов этим автором оценивается негативно. Недавно была опубликована статья М. Ю. Анисимова, посвященная "системе" А. П. Бестужева-Рюмина и причинам ее крушения. В статье изложен жизненный путь канцлера11, некоторые утверждения этого автора нуждаются в уточнении.

      А. П. Бестужев-Рюмин

      Бестужев в ссылке

      Возвращение Бестужева из ссылки
      22 мая (1 июня) 1693 г. в семье дипломата Петра Михайловича (1664- 1743) и Евдокии Ивановны (урожденной Талызиной) Бестужевых-Рюминых родился сын Алексей, не первый ребенок в семье, у него был старший брат Михаил 1688 - 1760). Всего же у П. М. Бестужева родилось 12 детей (есть упоминание о 1712), восемь из которых умерли в младенчестве.
      Следует пояснить фамилию, которую носили члены семьи. Бестужевы-Рюмины являлись младшей ветвью рода Плещеевых и выходцами из новгородских земель - они занимали незначительные посты, не фигурировали в бурных политических событиях XV - начала XVII вв., не обладали титулами. Во второй половине XVII в. перед дворянами открылись новые возможности в связи с тем, что рос аппарат государства. В 1680-х гг. стольник П. М. Бестужев-Рюмин, служебная карьера которого шла в гору, подал в Разрядный приказ ряд документов о древней службе своего рода. Как выяснили исследователи, эти документы оказались фальсифицированными13. 13 марта 1699 г. Петр Михайлович передал дьякам Разрядного приказа бумаги, согласно которым его род происходил от фамилии Бестов в графстве Кент. Иностранное происхождение в то время ценилось особо, даже выше, чем давние традиции служения русским государям. Служащие приказа приобщили эти документы, также не достоверные, к родовой росписи. 6 февраля 1701 г. Петр Михайлович подал в Разрядный приказ челобитную о разрешении ему и его родственникам "писаться Бестужевыми-Рюмиными для разделения от других поколений Бестужевых". 20 сентября того же года на нее был дан положительный ответ14. В источниках того времени полная фамилия встречается редко, чаще писали "Бестужев". И, наконец, накануне коронации Елизаветы Петровны Петр Михайлович и его сын Алексей подчеркнули иностранное происхождение своего рода и историю его 340-летнего служения русским государям в специально составленном "Родословии".
      В Симбирске и Москве, где жила семья Бестужевых в конце XVII - начале XVIII вв., братья получили домашнее образование. С 1704 г. они некоторое время учились в московской гимназии пастора Э. Глюка15, с 1708 г. обучались в Дании. Братья принадлежали к ученикам так называемой петровской системы образования. Они обладали необходимыми знаниями, чтобы отстаивать российские интересы при дворе любого европейского правителя. Уже тогда Михаил получил пост "дворянина посольства" при российском посольстве в Копенгагене. В 1710 г. Бестужевы переехали в Берлин и продолжили учебу в Высшем коллегиуме. Затем пути братьев разошлись. М. П. Бестужев участвовал в Прутском походе 1711 г. и дипломатической миссии в Андрианополе, а Алексей в 1712 г. был назначен "дворянином посольства" в Гааге и на Утрехтском конгрессе.
      Затем последовала служба А. П. Бестужева-Рюмина у английского короля Георга I (1714 - 1717) и у Анны Иоанновны в Курляндии (1718 - 1720). В 1720 г. Петр I назначил его резидентом в Дании. Деятельность Бестужева на посту российского представителя в Копенгагене (в 1721 - 1731 и 1734 - 1740 гг.), можно в целом назвать успешной. Из четырех задач, поставленных перед его миссией в 1721 г., две были решены. Ему удалось добиться признания датским королем российских завоеваний в Прибалтике и императорского титула за Петром I. Находясь в Копенгагене, Бестужев сообщал сведения не только о положении дел в Датском королевстве, но и о ситуации в Швеции. Итогом его деятельности к 1731 г. стало согласие датского правительства на заключение союза. Правда, провести переговоры и увенчать их подписанием соглашения он не сумел. Его весьма весомые неудачи (попытки добиться отмены Зундской пошлины, вступление Дании в Ганноверскую лигу) во многом были связаны с тем, что политика России была направлена, прежде всего, на развитие отношений со Швецией и отстаивание голштинских интересов.
      В последующие годы (1734 - 1740) задачей Бестужева-Рюмина было развитие союзнических отношений между Россией и Данией, с чем он блестяще справился. Дипломатические поручения в Гамбурге (с 1731 г.) и Копенгагене он осуществлял успешно, следуя, как уже отмечалось, в фарватере политики А. И. Остермана. В 1733 г. Бестужев ездил в Киль для осмотра архива Голштинского герцогства и получил на хранение сундучок с бумагами арестованного барона А. Э. фон Штамбке, одного из главных советников Карла-Фридриха, герцога Голштейн-Готторпского. Видимо, бумаги, которые власти герцогства стремились вернуть, были скопированы и возвращены в Киль16. Прежде считалось, что Бестужев вывез копию духовного завещания Екатерины I (тестамент, который устанавливал права голштинского дома на русский престол). Но это сделал генерал-майор И. И. Бибиков раньше, после смерти Анны Петровны.
      Вскоре в Гамбурге к А. П. Бестужеву-Рюмину случайно попали документы, также касавшиеся русско-голштинских отношений. Речь идет о доносе Ф. Милашевича, бывшего камер-пажа герцогини Мекленбургской Екатерины Иоанновны, на смоленского губернатора кн. А. А. Черкасского. Будучи начальником в губернии, граничившей с Польшей (в это время шла русско-польская война), он стал объединять вокруг себя губернских чиновников и местных дворян, для того чтобы возвести на российский трон Петра-Ульриха, внука Петра I, жившего в Голштинии17. Это была явная государственная измена. Заполучив эти бумаги, дипломат не просто переслал документы из Гамбурга, но сам отправился в Петербург (взяв с собой и доносчика), рассчитывая при помощи доноса сего упрочить свою карьеру. Герцог Э.-И. Бирон, с которым также постарался сблизиться Бестужев, стал смотреть на него, как на верного и надежного человека. Это обусловило карьерный рост Бестужева. За сообщение о замыслах Черкасского он был награжден 2000 руб. и пожалован красной лентой ордена Св. Александра Невского. Это сыграло свою роль и в назначении Бестужева через год в Копенгаген, где он служил, сохранив за собой пост российского представителя в Нижней Саксонии.
      Отношения между А. П. Бестужевым-Рюминым и Э.-И. Бироном лишь внешне выглядели дружественными. Бестужев не стал верным сподвижником герцога, готовым в ущерб собственному благосостоянию защищать интересы Бирона. Осенью 1740 г. Бестужев, возвращенный в Петербург и назначенный кабинет-министром, сумел доставить герцогу Курляндскому доказательства своей верной службы - сыграл видную роль в назначении всесильного царедворца регентом. Бирон достиг вершин власти. Осуществлению его замыслов помешал очередной дворцовый переворот, совершенный Б.-К. Минихом. Бестужев был арестован как ближайший помощник бывшего регента. Но он как искусный дипломат и лицемер сумел защитить себя на следствии, отрекшись от защиты интересов своего высокопоставленного покровителя. На следствии он заботился только о спасении собственной жизни. Осужденные на смертную казнь арестанты получили помилование и были отправлены в ссылку. К Бестужеву судьба благоволила - его расчетливый ум был востребован - в том же 1741 г. он вернулся ко двору и в дальнейшем никак не содействовал Бирону.
      Придя к власти, Елизавета Петровна назначила А. П. Бестужева-Рюмина 12 декабря 1741 г. вице-канцлером. 25 апреля 1742 г., вдень своей коронации, дочь Петра I награждала вельмож, которые помогли ей утвердиться на престоле - среди них были и Бестужевы. Глава семейства, Петр Михайлович, вместе со своими сыновьями Алексеем и Михаилом были возведены в графское достоинство. Именно позиция А. П. Бестужева в первые дни правления Елизаветы послужила залогом этого награждения - он принимал непосредственное участие в составлении первых актов правительницы и наряду с часто хворавшим А. М. Черкасским возглавил Коллегию иностранных дел. 15 июля 1744 г. Бестужев стал канцлером; это назначение последовало за блестящим разоблачением им интриг французского посланника Шетарди. Затем Бестужев шаг за шагом укрепляет свое положение при дворе, хотя, конечно, на этом пути у него были и взлеты, и падения. Известно, что первоначально он выдвинулся именно благодаря ходатайству Шетарди и лейб-медика И.-Г. Лестока, но вскоре отошел от них, объединив вокруг себя преданных ему людей. В начале 1740-х годов образовалась сильная "партия", во главе которой стояли братья Бестужевы. Вице-канцлер шел на сближение со своими противниками (например, осенью 1742 г.), учитывая колебания придворной иерархии. Но его "партия" оставалась верной своим внешнеполитическим принципам. Они включали в себя, во-первых, постепенный отход от дружественных связей с Пруссией, осуждение политики Фридриха II и организацию похода экспедиционного корпуса против его армии; во-вторых, развитие союзных отношений с Австрией, Англией и Саксонией; в-третьих, раскрытие французских интриг, что в конечном итоге завершилось разрывом дипломатических сношений с Францией. И многое зависело от личности главы коллегии, который не только руководил ее работой, но претворял в жизнь свои внешнеполитические принципы, убеждая в них Елизавету Петровну.
      В первые годы правления дочери Петра I А. П. Бестужев являлся на прием к императрице довольно часто. Помимо личных докладов велась переписка через секретариат И. А. Черкасова. С годами число приватных аудиенций сократилось: с одной стороны, содержание бумаг зачастую исчерпывало проблему; с другой, - положение государыни на престоле стало более прочным и не требовало от нее чрезмерного внимания к государственным делам. Подавая письменные доклады, А. П. Бестужев все же часто имел возможность лично встретиться с царицей - по крайней мере, в 1740-е годы. Приведем фрагмент из записки И. А. Черкасова к вице-канцлеру от 11 июля 1743 г.: "...присланные <...> письма <...> ее императорское величество изволила все читать и из оных приготовленные три указа подписать <...> Ежели ваше сиятельство сверх того какую имеете нужду по коллегии видеть ее императорское величество, то ее величество указала вашему сиятельству послезавтра, то есть 13 числа сего месяца быть в Петергоф". И еще одна выдержка - из послания, датированного 26 января 1745 г.: "...ее величество изволит прибыть в Петербург завтрашнего числа в вечеру <...> вашему ж сиятельству <...> приехать ко двору позволить указала, яко же и принцу Гессен-Гомбургскому и прочим домашним. А не сенату и генералитету, и коллежским, и прочим чинам, коим <...> день приезда ко двору будет объявлен"18.
      Однако Елизавета Петровна недолюбливала руководителя Коллегии иностранных дел, который именовался государственным/великим канцлером. Этот титул перестал использоваться с осени 1745 года. Однажды на обеде у датского посла Карла Гольштейна, состоявшемся в один из февральских дней 1745 г., лейб-медик И.-Г. Лесток прилюдно назвал данную практику преступной. Протестовал он и против наименования вице-канцлера государственным вице-канцлером, поскольку оба сановника зависят не от выборных органов, а от самодержицы. Застольная беседа имела большой резонанс. Вскоре в официальных документах как из титула А. П. Бестужева, так и из титула М. И. Воронцова исчезли прилагательные "великий" и "государственный"19.
      Впоследствии всеми связями "партии Бестужева" руководил младший брат. С каждым годом его влияние росло. Прусский король неизменно подчеркивал в своих письмах, что пока А. П. Бестужев находится на своем посту, ему не будет сопутствовать успех в России20. Французские представители постоянно проигрывали в борьбе с ним. Когда д'Алион сумел расположить канцлера к себе, оказалось, что тот, по словам французского министра д'Аржансона, водил этого посланника "за нос" и совершенно расстроил дела Франции в России21.
      А. П. Бестужев ослабил влияние семейных связей в своей "партии". Первые разногласия со старшим братом возникли еще весной 1743 г., когда Михаил Петрович намеревался жениться. Выбор им невесты не одобрял младший брат. Когда началось следствие - в июле 1743 г., - М. П. Бестужев просил о заступничестве не брата, а М. И. Воронцова. После следствия над Лопухиными в 1743 г. наметились более серьезные расхождения между Михаилом и Алексеем Петровичами. Когда гроза миновала, старший брат опять-таки благодарил М. И. Воронцова: "Не могу довольно изобразить, сколько я вашему превосходительству благодарен <...> все то, еже в пользу мою воспоследовало, чрез ваши добрые труды и официи учинилось без всякой моей пред вашим превосходительством заслуги"22. Будучи посланником в Берлине, М. П. Бестужев еще во всем содействовал брату. Но вскоре последовала новая размолвка. В 1745 г. А. П. Бестужев выступил против бракосочетания своей овдовевшей сестры, жившей в Курляндии. Михаил Петрович встал на сторону сестры: "... есть бесчестно и неприлично с родною своею сестрою так inhumenement [негуманно], отчего показуется немилосердное сердце <...> Я истинно не для нее пишу, но сожалею о честном имени брата моего"23.
      В ноябре 1747 г. избранницей М. П. Бестужева стала саксонская дворянка Иоганна-Генриетта-Луиза, вдова обершенка фон Гаугвица, урожденная фон Карловиц. Но в то время была еще жива его первая жена, находившаяся в ссылке в Сибири. Елизавета была возмущена просьбой, противоречившей церковным законам, поэтому с ее стороны даже ответа не последовало. Канцлер пытался отговорить брата. Но тот, не получив разрешения, 16 марта 1749 г. перед отъездом из Дрездена в Вену оформил брачный союз. В Петербурге его не признали и хотели, чтобы М. П. Бестужеву не оказывали в Вене почестей и отказали в аудиенции. Посланнику помогли фаворит императрицы гр. А. Г. Разумовский и вице-канцлер гр. М. И. Воронцов. Елизавета Петровна даже пожелала увидеть женщину, не побоявшуюся выйти замуж за мужчину, не разведенному с первой женой. Но посланник не спешил прибыть в Петербург. Приезд из-за болезни супруги оказался невозможным. Императрица гневалась, но время шло, и постепенно ситуация утратила свою остроту, хотя брак все-таки не был признан. Канцлер так и не поддержал своего брата, хотя тот серьезно болел24.
      В середине 1750-х гг. Михаил Петрович, возвратившийся в Петербург без больной жены, уже входил в состав группировки, противостоявшей А. П. Бестужеву. В 1756 г. он стал посланником во Франции и ратовал за развитие российско-французских отношений. Михаил Петрович никогда не разделял столь ревностного отношения Алексея Петровича к Англии и Франции. Поэтому впоследствии он считал справедливой позицию М. И. Воронцова. Узнав об аресте брата, М. П. Бестужев писал: "...то ни малейшей алтерации ни в делах вообще, ниже партикулярной нашей дружбе (с М. И. Воронцовым. - М. Е.) препоной быть не может <...> известно, колико я от него претерпел; так покойная последняя жена моя с печали чахотку достала, от того и скончалась. Я сие давно предвидел, что быть с ним худому концу"25.
      А. П. Бестужев-Рюмин не мог похвастаться и "обогащением" своего "семейного капитала" за счет сыновей (младший современник канцлера М. М. Щербатов упоминает о дочери А. П. Бестужева, которая какое-то время была любовницей П. И. Шувалова в 1742 г.26, но других сведений о ней найти не удалось). В 1740-х гг. умерли двое сыновей, а сын Андрей, единственный наследник, во всем был полной противоположностью отцу. Он жил на широкую ногу, тратил деньги на кутежи и увеселения, совершенно не интересовался делами и ничем не проявил себя ни на дипломатическом поприще, ни на придворной службе. Оба его брака были неудачны, и он скончался бездетным в 1768 г. (с его смертью пресеклась графская линия рода Бестужевых-Рюминых). Как и имущество М. П. Бестужева, состояние А. А. Бестужева после его смерти перешло к кн. М. Н. Волконскому.
      Официальное положение было слабым местом канцлера. Его статус требовал, чтобы дом был роскошным и богатым, в котором можно было принимать императрицу и членов ее семьи и иностранных дипломатов. В первой половине 1740-х гг. императрица щедро одарила его, когда многим были розданы награды и подарки после вступления ее на престол (в том числе дома в Москве и Петербурге). Следующее вознаграждение А. П. Бестужев-Рюмин получил от государыни в начале 1745 г.: 60 тыс. рублей и поместья в Лифляндии, ежегодно приносившие доход в 30 тыс. руб. Интересно, что ежегодный английский пенсион равнялся как раз 60 тыс. руб. Но Бестужев начал строить дворец на Каменном острове и перестроил пожалованный ему в 1746 г. дом на берегу Невы и денег катастрофически не хватало. Глава Коллегии иностранных дел вынужден был обратиться к английскому посланнику с просьбой о беспроцентном займе в 10 тыс. ф. ст. под залог дома. Дело было улажено через год. Тогда же Бестужев вновь попросил дать ему 50 тыс. ф. ст. под залог дворца на Каменном острове. Акт принятия займа канцлер тщательно продумал: пригласил множество свидетелей, среди которых были и его враги27. Финансовая несостоятельность канцлера делала его зависимым от иностранных субсидий. В XVIII в. дипломаты принимали денежные средства и подарки от других держав - это было обычной практикой и должно было свидетельствовать о дружбе государств, признании заслуг министра, поддержкой которого стремились заручиться. Вознаграждение вручалось после подписания договора или конвенции. Жалование не могло покрыть все расходы (оно составляло 7 тыс. руб. в год; столько же выдавалось на почту), а пожалования императрицы не были частыми. Примечательна позиция Елизаветы Петровны в отношении подношений ее сановникам. Британский посланник Д. Гиндфорд писал: "Подарков здесь ожидают, и императрица не упускает случая о них осведомляться и весьма способна, по восточному обычаю, судить о дружбе к ней государей по подаркам, делаемым ее министрам"28.
      А. П. Бестужев-Рюмин принимал денежные суммы от Англии, Саксонии и Австрии29. Французские и прусские дипломаты неоднократно предлагали ему дары, но канцлер не принимал их, поскольку не мог оказать им никаких услуг, поскольку, по его мнению, они интриговали против России, которой союзы с Пруссией или Францией не сулили ничего хорошего. В июне 1744 г. Фридрих II решил купить лояльность главы Коллегии иностранных дел, предложив ему около 150 тыс. экю30. А. Мардефельд даже не смог завершить переговоры по этому вопросу и впоследствии постоянно обращался к своему французскому коллеге за содействием. Д'Алион, также располагавший средствами, предлагал по 50 тыс. руб. канцлеру и вице-канцлеру. Но вскоре стало очевидно, что политика Бестужева не изменится, даже если он примет деньги. Так, когда прусские войска вступили в Богемию в августе 1745 г., Мардефельд вручил ему 50 тыс. рублей31. Еще 10 тыс. руб. он безуспешно предлагал канцлеру в конце этого года. Прусский посланник рассчитывал, что русские войска остановятся (полки из Лифляндии выступили в Курляндию, а на их место шли части из Эстляндии, где войска пополнялись за счет частей из окрестностей Петербурга). Бестужев не преминул об этом сообщить императрице, упомянув при этом, что его пытались подкупить весьма скромной суммой32.
      За раскрытие интриг И.-Г. Лестока в августе 1749 г. А. П. Бестужеву-Рюмину пожаловали села в Московском и Можайском уездах с 3 тыс. душ крестьян33. Но это не решило денежных проблем канцлера. Вскоре он растратил деньги коллегии и почтамта - к этим средствам он не раз обращался и прежде. Получение денег формально считалось законным, поэтому канцлера в 1758 г. не обвинили в растрате (речь тогда шла лишь о больших долгах). В 1752 г. канцлер обращался несколько раз к английскому, австрийскому и саксонскому посланникам с просьбой о ссудах, но в обмен от него требовали определенных мер в отношении Пруссии34. Канцлер же был "душой" антипрусского союза. В октябре 1752 г. он обратился к Елизавете I с просьбой дать ему в долг 50 тыс. руб., которые были бы возвращены ежегодными вычетами по 5 тыс. руб. из его жалования35. Ответа не последовало, и это побудило канцлера воспользоваться услугами иностранных посланников (впоследствии он беседовал об этом с английским представителем Ч. Г. Уильямсом).
      Недостаток финансов у канцлера частично объясняется игрой в карты и неумеренными его возлияниями. При аресте в ноябре 1740 г. у него конфисковали целую коллекцию вин. По свидетельству современника, в его доме часто устраивались веселые застолья и кутежи, допоздна продолжалась игра36. Прусский посланник А. Мардефельд писал, что Бестужев "отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином; кто поит его с утра до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое". Очевидно, напоить канцлера было не просто. По словам преемника Мардефельда К. В. Ф. фон Финкенштейна, он "весьма трудолюбив и порою все ночи за работой проводит, отдохновение же черпает в вине, кое употребляет без меры, разуму и здоровью во вред"37. Конечно, прусские дипломаты предвзято относились к своему главному противнику. В 1740-е гг. английские посланники не позволяли себе подобных высказываний, да и положение А. П. Бестужева при дворе не было столь прочным. Но позднее и в их донесениях осуждались "увеселения" канцлера. М. Гюи Диккенс писал: "Большую часть ночи канцлер пьет и играет. Поэтому его голова еще не вполне ясна, когда он встает, для того чтобы заняться делами. Оттого он и не может по утрам регулярно приходить ко двору, как другие министры и его соперник вице-канцлер. Кроме того, он излишне вольготно обращается с иностранными представителями"38. С.-А. Понятовский, сблизившийся с А. П. Бестужевым в середине 1750-х гг. свидетельствовал: "Обыкновенно он оканчивал день, напиваясь с одним или двумя приятелями. Несколько раз являлся он в нетрезвом виде к императрице Елизавете, которая питала отвращение к этому пороку, что навредило ему в ее глазах". Игра также приводила к большим расходам. М. Гюи Диккенс свидетельствовал: "Расточительность Бестужева поразительна. Он получил два дня назад от Претлака (австрийского посланника. - М. Е.) 10 тыс. червонцев и уже проиграл из них 1200. Боюсь, он скоро опять будет разорен"39.
      Здесь стоит внести одну поправку. Дело в том, что чай и кофе (редко - шоколад) были очень дороги, и их берегли для гостей. Лимонады были не очень распространены, а колодезная вода не подходила для застолья. Вино и пиво (реже водка) были основным средством утоления жажды и весьма популярны у петербуржцев. При дворе существовали погреба, из которых напитки выдавали придворным по реестру. Елизавета Петровна особо любила дорогое венгерское вино, которого всегда не хватало. Горячительные напитки отпускались ежедневно, водки полагалось в день по две чарки на персону. Таких при дворе было 20, среди них: гр. А. П. Бестужев-Рюмин и его сын Андрей, гр. М. И. Воронцов, статс-дамы гр. М. Е. Шувалова, А. М. Измайлова и гр. М. А. Румянцева, гр. А. Г. Разумовский, А. Б. Бутурлин. "Не кушали" водку пятеро: гр. И. И. Шувалов, С. К. Нарышкин, гр. Р. И. Воронцов, кн. Б. А. Куракин, кн. П. М. Голицын, гр. П. Б. Шереметев40. Д. Гиндфорд в 1745 - 1749-е гг. преподнес канцлеру вино, пиво и ликеры общей стоимостью в 70 фунтов стерлингов. Подобных подарков удостаивались также гр. И. И. Шувалов (на 20 фунтов), гр. Ф. М. Санти (на 52 фунта), служащий коллегии Утсольцев (на 15 фунтов), кн. И. А. Щербатов (на 35 фунтов), статс-дамы (на 55 фунтов), почт-директор Ф. Аш (на 40 фунтов). Но больше всего алкогольных напитков было пожаловано С. Ф. Апраксину - на 107 фунтов41. Кстати, сын канцлера Андрей Алексеевич пил гораздо больше своего отца, что не раз доводило его до беды и доставляло множество огорчений Алексею Петровичу.
      Прусский посланник А. Мардефельд, отрицая образованность канцлера Бестужева, отдавал должное его изворотливому уму и умению подбирать хорошо оплачиваемых подчиненных. Канцлер, писал этот дипломат, составлял обзоры донесений, снабжая их своими ремарками - внушал "интриги самые подлые и клеветы самые злостные"; когда же ему это было неудобно, он ссылался на свою слабую память или сказывался больным; "без зазрения совести приписывал иностранным посланникам такие речи, о каких те и думать не думали, те же речи, кои сам пред ними держал, отрицал" (здесь конечно надо учитывать и позицию Мардефельда, чьи планы разрушал Бестужев, а попытки подкупа неизменно проваливались). Его преемник Финкенштейн, который старался сблизиться с М. И. Воронцовым и И.-Г. Лестоком и также являлся противником главы Коллегии иностранных дел, также отмечал лукавство и хитрость Бестужева. Перечисляя интриги, которые канцлер употреблял для достижения "фавора", он писал, что тот "в несчастье пресмыкался и раболепствовал, не зная стыда", делал все, чтобы добиться исполнения "коварных планов", "не имеет он ничего святого и на все способен"42.
      О влиянии Бестужева писали и английские посланники. Как говорилось в одном донесении: "Без его влияния мы ничего не можем здесь сделать, и один Бог знает, каких трудов стоит добиться здесь чего-нибудь, даже и с помощью канцлера". Но с течением времени в их отзывах появляются порицания действий главы российского дипломатического корпуса. Впервые Бестужев почувствовал свою "полную силу" после отъезда осенью 1745 г. за границу на лечение вице-канцлера М. И. Воронцова. Дело Лестока, бросившее тень и на вице-канцлера, еще более возвысило руководителя коллегии при дворе. Прежде он удалил Воронцова от решения дел Коллегии, уносил документы с собой, скрывал предпринимавшиеся им шаги, просматривал корреспонденцию своего подчиненного. Теперь же, как писал английский посланник Д. Гиндфорд, "благодаря ленивому, беспорядочному образу жизни, которому предался канцлер, во всех делах произошла полная остановка <...> В его доме постоянно ведется большая игра, они пьянствуют всю ночь, и, следовательно, должны отдыхать весь день. Его дом скорее походит на швейцарскую, чем на дом первого министра"43. Так мог вести себя человек, добившийся могущества и уверенный в прочности своего положения.
      Вице-канцлер М. И. Воронцов пытался противостоять Бестужеву-Рюмину. Он старался снискать расположение Елизаветы Петровны, догадывался, что его письма, как и депеши иностранных представителей, подвергаются перлюстрации. В конце 1749 г. он подал императрице записку: "Известная перлюстрация писем от коллегии скрыта; а понеже довольно ведомо и искусство научило, сколь много в сих письмах разные сумнительные и ложные вручения бывали, то весьма справедливо и нужно для осторожности <...> приказать все оные письма в коллегию сообщить, дабы в происшедшем основательно ведать"44. Вице-канцлер также хотел быть в курсе всех дел. Он ослабил бы влияние канцлера, если бы располагал той же информацией, что и его непосредственный начальник, и добился бы большей эффективности работы Коллегии, в которой утрачивался петровский принцип коллегиальности, а сама она превращалась в "вотчину" канцлера. Но просьба вице-канцлера не была удовлетворена.
      Порядок решения дел в Коллегии иностранных дел в конце 1740-х гг. становится более понятным, если ознакомиться с записью беседы А. П. Бестужева с советником коллегии И. П. Веселовским и обер-секретарем И. Пуговишниковым. 8 декабря 1748 г. глава коллегии показал своим подчиненным экстракты из реляций посланников. Бумаг скопилось много, а о них ему не было доложено. Веселовский возразил, что и он, и другие члены экспедиций свои суждения представили. Канцлер оспорил это утверждение: "Мне весьма мало таких дел видно было, которые по вашим рассуждениям изготовлены были, и мне небезызвестно, что некоторые дела по полугоду и более в Коллегии без резолюции лежали <...> И такие дела, которые я уже сам, хотя и сверх должности своей, чтобы не потерять времени, высочайшей апробации у себя дома сочинял и в Коллегию на рассмотрение посылал, долговременно безо всякого действия лежали..."45. На практике же Бестужев, когда это было ему нужно, "подменял" работу коллегии, и сам изготовлял необходимые бумаги. Прежде же все было иначе. В письме А. П. Бестужева к посланнику России во Франции кн. А. Д. Кантемиру (в 1744 г. между ними обсуждалась задержка коллегией выплат по счетам и выдачи жалования посланнику) говорилось, что финансовыми вопросами ведает особая публичная экспедиция, которая отчитывается перед императрицей и Коллегией. "Так что, хотя я по всемилостивейшему ее императорского величества соизволению ныне главным и первым членом в Коллегии нахожусь, однако один и сам собою без согласия других поверенных членов ничего не делаю..."46.
      Была впрочем и оборотная сторона этой "медали". М. Гюи Дикенс, представитель английского двора, писал в 1750 г.: "Великий канцлер питает такое же отвращение к труду, как и его государыня. Если бы он желал следовать моему совету, ему надлежало бы, вместо того, чтобы писать доклады и валяться до 12 часов дня, быть уже в 10 часов дня в покоях старого фаворита, гр. А. Г. Разумовского <...> Там ему представилась бы возможность ускорить решения <...> Часто по целым делам он не находил времени, чтобы ими заняться". Похожие сообщения отправлял британский министр и в начале 1755 года. Бестужев действовал также, как некогда его предшественник, кн. А. М. Черкасский. Власть, которой он обладал в начале 1750-х гг., позволяла ему давать ход одним делам и задерживать решение других. Канцлер подавал письменные доклады императрице, как и прежде, через А. Г. Разумовского, с которым давно был дружен. Фаворит Елизаветы Петровны по-прежнему был благосклонен к Алексею Петровичу. А с секретарем Кабинета ее императорского величества тайным советником бароном И. А. Черкасовым канцлер рассорился в 1747 году. Прежде прусские посланники отмечали их особую дружбу. Через кабинет-секретаря проходили все сношения сановников с государыней, и А. П. Бестужев часто прибегал к его услугам для передачи самодержице сообщений и докладов из коллегии47. "Прескверный нрав" Черкасова отдалил от него и других вельмож, поэтому его ссора с Бестужевым не причинила последнему вреда. Канцлер, верными соратниками которого являлись генерал-аншефы С. Ф. Апраксин и А. Б. Бутурлин, ощущал прочность своего положения. Между тем при дворе появился новый фаворит - И. И. Шувалов.
      В общем, можно сказать, что в начале 1750-х гг. А. П. Бестужев пользовался безграничным влиянием на императрицу в области внешней политики, хотя она его и недолюбливала, как личность. В одной из своих депеш австрийский посланник Н. Эстергази указывал, что охотно обошелся бы в сношениях с русским двором без Бестужева, так как тот, при своей склонности напиваться, редко бывал годен для деловых разговоров". И в то же время все дела сосредотачивались непосредственно в его руках48. Так, он отстранил от участия в австро-англо-русских переговорах К. Кейзерлинга и П. Г. Чернышева, представителей России в Австрии и Англии. Фактически Коллегия исполняла роль его канцелярии.
      А. П. Бестужев-Рюмин широко использовал патронажные связи в своих отношениях с членами Коллегии и представителями иностранных миссий. В начале 1740-х гг. он сотрудничал со своим помощником К. Г. фон Бреверном, который умер в январе 1744 года. Доверенным лицом канцлера в 1740 - первой половине 1750-х гг. являлся Иоганн Фердинанд Август Функ, секретарь саксонского посольства49. В декабре 1748 г. он стал представителем Саксонии в Петербурге вместе с И.-С. Пецольдом. При дворе многие хотели его удаления. Инициатором отзыва Функа был М. П. Бестужев, в то время находившийся в Дрездене. В конце 1755 г. Функ вынужден был покинуть Россию (А. П. Бестужеву удалось отложить отъезд дипломата на два года)50. Другие саксонские дипломаты также были преданы канцлеру. Сотрудники британской миссии тоже пользовались его доверием. Он часто прибегал к услугам консула банкира Джекоба Вольфа, при решении своих финансовых проблем.
      Долгие годы канцлеру служил тайный советник член Коллегии И. П. Веселовский, но потом он сблизился с гр. М. И. Воронцовым, который, как мы уже видели, сам из стана друзей Бестужева довольно вскоре перешел в лагерь его врагов. Секретарем канцлера являлся коллежский советник Д. В. Волков. Но он в конце 1754 г. окончательно запутался в долгах, совершил казенную растрату и бежал. Его исчезновение могло сыграть на руку врагам канцлера. Но еще опаснее было то, что этот молодой человек мог поведать кому не следует о внешнеполитических замыслах Елизаветы Петровны. Секретаря вскоре поймали около Тихвинского монастыря. Он признал свою вину и ему разрешили исполнять прежние обязанности51. Но канцлер не мог ему доверять как прежде, поэтому приблизил к себе бывшего секретаря императрицы Юберкампфа, который в 1758 г. вместе с Бестужевым был арестован, а в 1759 г. сослан в Сибирь. Всегда тесными были контакты главы Коллегии с почт-директором Фридрихом Ашем и другими сотрудниками дешифровальной службы. Почтовое ведомство осуществляло необходимый сбор информации - помимо обычной работы (пересылка переписки с российскими представителями за границей) здесь перлюстрировались и дешифровывались донесения иностранных посланников. В 1743 г., Фр. Аш писал: "Я неусыпно старался все чужестранных министров письма прочитывать". Так канцлер узнавал об интригах своих врагов и завистников. Во главе кабинета Елизаветы Петровны стоял И. А. Черкасов, близкий друг А. П. Бестужева. Там же служил секретарь В. И. Демидов, которому доверяли и канцлер, и императрица52.
      Связи руководителя российского внешнеполитического ведомства с видными сановниками и иностранными дипломатами отразились в источниках. Имена же служителей главы Коллегии (секретарей, камердинеров, курьеров, лиц, выполнявших особые поручения, и т. д.) практически неизвестны. Сохранилось свидетельство П. И. Рычкова, которому в 1751 г., на начальном этапе его карьеры, оказал покровительство А. П. Бестужев53. Неясно, было ли оно вызвано ходатайством некоего влиятельного вельможи перед канцлером или же явилось следствием службы или какой-то услуги Рычкова. В записках польского дворянина, имя которого неизвестно, рассказывается о том, как автор поступил на службу к Бестужеву. Дворянин оказался на одном из таких вечеров у Бестужева, и в игре заложил банк на большую сумму. Это заинтересовало хозяина дома. Канцлер пригласил его для беседы в свой кабинет, выяснил все подробности карьеры игрока. Последнему было предложено переписать бумагу, только что написанную на 4 листах по-французски Бестужевым. Канцлер остался доволен проделанной работой. Дворянин был принят на службу и стал выполнять тайные поручения в Нарве и Шлиссельбурге. Готовность рисковать и образованность этого дворянина послужили критериями, обусловившими данный выбор. Дворянин прослужил полгода: "Граф Бестужев не оставлял меня без дела: я имел тайные и щекотливые поручения в Нарве и в небольшой Шлиссельбургской крепости. Дабы я не нуждался в средствах, его сиятельство снабжал меня время от времени деньгами от 50 до 100 рублей"54.
      В начале 1755 г. английский посланник М. Гюи Дикенс сообщил об уменьшении кредита главному канцлеру. "Канцлер никогда не видит императрицу и никогда не говорит с ней... Все делается письменно: он адресует свои депеши молодому фавориту Ивану Шувалову, который передает их государыне тогда, когда она в настроении заниматься делами". Вице-канцлер гр. М. И. Воронцов не только упрочил свое положение при дворе и в Коллегии, но и втайне от А. П. Бестужева вел переговоры с французскими дипломатами, однако внешнеполитический курс России по-прежнему определялся пристрастиями канцлера.
      Но вскоре ему был нанесен сокрушительный удар: Англия и Пруссия подписали Уайтхоллский договор (январь 1756 г.), который разрушал подписанную несколькими месяцами раньше союзную англо-российскую конвенцию, направленную против Пруссии. В то же время руководители Австрии и Франции пошли на сближение. Произошла так называемая "дипломатическая революция", которая разрушила "систему" Бестужева55. К середине лета 1756 г. канцлер, как-будто восстановил утраченное им влияние, хотя на самом деле определяющая роль во внешних делах все более и более переходила к вице-канцлеру. Именно с ним вели переговоры австрийские и французские дипломаты.
      А. П. Бестужева продолжали преследовать финансовые трудности. Фридрих II через британского посланника Уильямса попытался подкупить российского канцлера, предложив тому в обмен за получение денег "усмирить свою ненависть к Пруссии". Канцлер ответил отказом. Установлено, что в ноябре 1755 г., австрийский представитель Н. Эстергази, передал канцлеру 2 тыс. дукатов. Вероятно, в 1756 г. русский министр воспользовался также поддержкой английского двора (в Лондоне было решено дать ему пенсию 2,5 тыс. фунтов)56.
      Канцлера окружали недоброжелатели, которые энергично интриговали против него. Со своей стороны, он принимал, как ему представлялось, достаточные меры для нейтрализации соперников. Но здоровье императрицы ухудшалось. Будучи дальновидным политиком, А. П. Бестужев задумывался о престолонаследии. Уже в начале 1750-х гг. он изменил свое отношение к "молодому двору" и, прежде всего, к вел. кн. Екатерине Алексеевне. В 1756 г. замыслы канцлера приобрели четкие очертания. Екатерина Алексеевна отмечала в "Записках", что она не относилась к этому серьезно, но "не хотела противоречить упорному старику" "57. Исследователи интерпретируют их сближение по-разному. Одни предполагают, что А. П. Бестужевым был составлен план совершенного устранения от престола Петра Федоровича. С. М. Соловьев считал, что на Екатерину Алексеевну рассчитывали как на соправительницу мужа. Современные исследователи отмечают, что А. П. Бестужев-Рюмин и Екатерина Алексеевна совместно разрабатывали план захвата власти, но их беседы не носили заговорщический характер58. Обе группировки (Бестужева и Шуваловых) могли надеяться на С. Ф. Апраксина. Однако "партийные" связи не означали, что за ним спиной стоит военная сила, готовая сражаться за власть. Поэтому все проекты остались "на бумаге". Здесь можно усмотреть некоторое сходство с положением цесаревны Елизаветы весной 1741 г., когда некая "партия" оказывала поддержку и ряд вельмож сочувствовал ей.
      Все эти замыслы оставались тайными до начала 1758 года. Н. Эстергази в 1756 - 1757 гг. писал о прочности положения А. П. Бестужева59. Однако позиции М. И. Воронцова и его роль в Коллегии иностранных дел усиливались. Противники и соперники Бестужева при дворе оказались сильнее - канцлер допускал ошибки и промахи. Против него составился заговор, во главе которого стоял вице-канцлер. Отступление русской армии, которой командовал С. Ф. Апраксин, близкий к руководителю Коллегии, совпало с ухудшением здоровья Елизаветы Петровны (сентябрь 1757 г.). Императрице сообщили, что фельдмаршал переписывается с Бестужевым и вел. кн. Екатериной Алексеевной. Решающим оказалось обращение к государыне вел. кн. Петра Федоровича с жалобами на канцлера. 14 февраля 1758 г. А. П. Бестужев-Рюмин был взят под стражу. Советник французского посольства Мессельер вспоминал, что канцлер во время ареста "улыбался сардонически"60. Польский дипломат С.-А. Понятовский отмечал, что российский министр "не выказал ни страха, ни отчаяния", был спокоен и "почти весел, даже угрожал своим врагам"61. В тот же день были арестованы лица, близкие к канцлеру и Екатерине Алексеевне: бриллиантщик Бернарди, адъютант гр. А. Г. Разумовского И. П. Елагин, учитель русской словесности В. Е. Ададуров, голштинский советник Штамбке, генерал-квартирмейстер Вермач (все они впоследствии были сосланы). Была создана следственная комиссия. Ее возглавили кн. Н. Ю. Трубецкой, А. Б. Бутурлин, гр. А. И. Шувалов. Протоколы допросов было поручено вести конференц-секретарю Д. В. Волкову.
      Дело выглядело странным. После ареста стали устанавливать вину этих лиц. Только 27 февраля 1758 г. был опубликован манифест об аресте бывшего канцлера. В нем отмечалось, что его поведение "всегда было раздражающим", и он "всегда совершал безбожные и бесчеловечные поступки". Его обвиняли в том, что он "в государство вводил соправителей и сам соправителем сделался", не исполнял указы (или противился их исполнению) "для прихотей своих"62. Дипломат подвергся "опале по подозрению", так как сумел уничтожить все компрометировавшие его документы и лишил следствие улик63. Разбирательство дела продолжалось полтора месяца и то лишь потому, что канцлер давно давал Елизавете поводы к неудовольствию и раздражал ее.
      А. П. Бестужеву задали следующие вопросы: какой характер имели его отношения с великим князем и великой княгиней; что обозначал совет Екатерине Алексеевне "поступать смело и твердо"; для чего он стремился добиться "предпочтительной милости" у великой княгини; в чем суть переписки с С. Ф. Апраксиным; почему имели место столь частые конференции с польским дипломатом С.-А. Понятовским и с голштинским советником Штамбке; сумел ли он предупредить об аресте ювелира Бернарди. Бестужев отрицал какие-либо серьезные переговоры и заговоры. Он настаивал на том, что в отношениях с Екатериной Алексеевной "не искал себе милости" и желал лишь утвердить ее в "правильных суждениях" о прусском короле, политике Швеции и Франции. Слова "смело и твердо" означали совет в отношении ее переписки с С. Ф. Апраксиным: если в письмах великой княгини нет ничего предосудительного, то она может продолжать писать к фельдмаршалу. Опытный царедворец утверждал, что не успел кого-либо предупредить и не знал об аресте Бернарди64. На повторных допросах следствие больше интересовали контакты руководителя Коллегии с польско-саксонскими дипломатами.
      17 апреля 1758 г. следственная комиссия представила отчет. Было признано, что "дело не докончено". Бывший канцлер обвинялся в том, что жаждал большей власти - "не разбирал он путей и способов, какими достигнуть любимое свое желание, поэтому присвоил себе власти больше, чем надлежало, а все свои труды употребил на интриги". Было установлено, что А. П. Бестужев вмешался "в имперскую переписку с Апраксиным" и тем самым, во-первых, оскорбил особу, обладающую высшей властью; а во-вторых, совершил преступление "противу царства, должности и присяги". Доказательств злого умысла против жизни и благополучия Елизаветы Петровны найдено не было65. Таким образом, наличие заговора против царствующей императрицы с целью захвата власти не подтвердилось. Однако следствие продолжалось еще год. Дознавателей интересовали долги бывшего канцлера, подарки, которые он получал от великой княгини Екатерины Алексеевны, его участие во внутренних делах Голштинии.
      Долги Алексея Петровича были огромны. Особенно велики были суммы, взятые из казны. 3 марта 1749 г. из "субсидных" денег, находившихся в распоряжении Коллегии, ему было выдано "на личные нужды" 15 тыс. рублей. 9 марта 1754 г. Елизавета Петровна распорядилась о выдаче канцлеру 50 тыс. руб. (ежегодно он должен был возвращать по 5 тыс. рублей, но ни копейки не вернул). В середине 1750-х гг. с московского почтамта было взято 6141 руб. 37 копеек. Подобные займы могли, по-видимому, иметь место и на других почтамтах. Для печатания книг и планов в Академии наук А. П. Бестужев занял 543 руб. 90 копеек. С 1747 г. сохранялся долг за "иллюминацию и магазины к ней" в размере 963 руб. 65 1/2 коп., взятых в канцелярии артиллерии и фортификации. Главная полицмейстерская канцелярия не дополучила с дворов старого графа 461 руб. 84 1/2 копеек.
      На содержание Бестужевых-Рюминых в ссылке деньги были отпущены из Камер- и Штатс-конторы, а также из конторы консификации. Доходы с имений за 1759 г. не покрыли всех расходов, и к 1760 г. долг А. П. Бестужева увеличился еще на 2,5 тыс. рублей. В 1760 г. задолженность бывшего канцлера казне и различным государственным учреждениям составляла 75610 руб. 76 3/4 копеек. Было принято решение продать вещи опального дипломата и его дома на берегу Невы, а также в Москве. Петербургский особняк оценили в 30 тыс. руб. При Петре III этот дом был передан в распоряжение Сената. Тогда же Каменный остров был признан собственностью казны. Вещевые аукционы принесли казне доход в 13445 руб. 87 1/2 копеек. Впоследствии, правда, выяснилось, что лица, занимавшиеся имуществом Бестужева, сами совершили крупные хищения. Их доход составил не менее 30 тыс. рублей. Партикулярные долги опального министра также были значительны (138514 руб. 67 копеек)66. Но если государству удавалось немного восполнять недостачу, то частным лицам надеяться было не на что.
      5 апреля 1759 г. был опубликован манифест об окончании работы следственной комиссии. В нем говорилось, что А. П. Бестужев-Рюмин присвоил себе решение многих дел и "искал способы распространить свою власть", не исполнял повеления, которые противоречили его желаниям, полученные сведения "для своих видов таил", рассылал свои повеления и "делал себя через то соправителем", "обносил злостными вымышлениями" великого князя и наследника престола Петра Федоровича и его супругу67. Эти обвинения свидетельствовали не только о необычайной вовлеченности бывшего канцлера в придворные интриги, но и о его внешнеполитическом курсе. А. П. Бестужев был приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой в д. Горетово Можайского уезда, куда вместе с ним отправились его жена и сын. В деревне опальный министр через своих людей вступил в переписку с богатым заводовладельцем П. А. Демидовым, надворным советником У. Ларионовым и духовником Елизаветы Петровны Ф. Я. Дубянским68, с помощью которых он надеялся вернуть себе былое положение.
      Английский посланник Р. Кейт в донесении от 30 марта 1758 г. уверял британского министра, что при дворе усилилось господство французской "партии" и "сам вице-канцлер пляшет под дудку французского посла". Но французский дипломат Л'Опиталь с горечью сообщал в Версаль, что "ничего не изменилось" и "несмотря на отсутствие Бестужева, мы всего лишь имеем на одного врага меньше"69.
      А. П. Бестужева-Рюмина на посту канцлера сменил М. И. Воронцов. Он подал Елизавете доклад о преобразовании Коллегии иностранных дел, утверждая, что в ней при его предшественнике царил беспорядок. Руководствуясь Генеральным регламентом о коллегиях, следовало все дела решать коллегиально, назначить экспедиции, каждому указать его должность. Он ликвидировал особую канцелярию, находившуюся в доме Бестужева. Помощниками нового канцлера стали два конференц-министра. Для докладов императрице назначался один день в неделю70. Впрочем все это не возродило принцип коллегиальности.
      Ссылка бывшего канцлера закончилась летом 1762 г., когда к власти пришла Екатерина II. 12 июля опальный дипломат прибыл в Петербург. За 30 верст от столицы его встречал гр. Г. Г. Орлов71. Не все обрадовались возвращению А. П. Бестужева. При дворе ходили разговоры о его слабом здоровье и неспособности заниматься делами. Поэтому 7 августа А. П. Бестужев обратился к Екатерине II с просьбой об опубликовании оправдательного манифеста. Его составление было поручено Н. И. Панину. В те же дни о содействии Бестужев писал к своему племяннику, кн. М. Н. Волконскому, пользовавшемуся расположением новой правительницы72. Наконец, 31 августа вышел манифест, оправдывавший опального дипломата. В нем говорилось, что Елизавета Петровна в 1758 г. была введена в заблуждение его врагами. Бестужеву было возвращено графское достоинство, пожалован ежегодный пенсион в размере 20 тыс. рублей. В тот же день он был произведен в генерал-фельдмаршалы и назначен членом Императорского совета73. Однако гр. М. И. Воронцов сохранил пост канцлера.
      В 1762 - 1763 гг. А. П. Бестужев-Рюмин участвовал в выработке внешнеполитической программы Екатерины II и в придворных интригах. Тогда при дворе сложились две политических группировки, одну возглавлял Н. И. Панин, другую - братья Орловы74. Бывший канцлер являлся активным членом "партии" Орловых. А. П. Бестужев не достиг того влияния при дворе, которое имел в 1740 - 1750-х годах. Он был слишком обязан фавориту государыни и его братьям. Императрица признавалась в письме к С.-А. Понятовскому: "Бестужев почти не имеет кредита у меня, и я советуюсь с ним лишь для виду". Это отмечал и австрийский посланник гр. Мерси д'Аржанто75. С 1764 г. А. П. Бестужев отошел от дел, потерпев очередное поражение в придворной борьбе (он отстаивал идею брака императрицы с Григорием Орловым).
      После возвращения из ссылки бывший канцлер жил в предоставленном ему по распоряжению Екатерины II дворце кн. Д. К. Кантемира. Там, лишенный прежнего влияния, он и провел последние годы своей бурной жизни. А. П. Бестужев-Рюмин скончался 10 апреля 1766 года. Он был похоронен в приделе церкви Святых Бориса и Глеба в Москве (ныне на этом месте высится здание Министерства иностранных дел Российской Федерации). При прощании с телом покойного в Александро-Невском монастыре архиепископ Платон 15 апреля произнес речь76.
      А. П. Бестужев-Рюмин принимал деятельное участие в жизни двора и боролся за влияние. Властное и весомое положение позволяло ему убеждать императрицу в своей точке зрения на внешнюю политику Российской империи. Его ранг и влияние обеспечивали ему определенный приток капитала. Но личные интересы графа с течением времени становились сильнее государственных, что отразилось в планах, связанных с наследниками Елизаветы. Бестужева-царедворца отличало большое умение извлекать выгоду из любого обстоятельства, "дружить" с тем вельможей, от которого что-либо зависело в данную минуту, изворотливостью, хитростью он выделялся среди придворных, был готов использовать все средства для достижения цели и интриговать, невзирая на осуждение его поступков, и нарушая общественные и моральные нормы.
      А. П. Бестужев-Рюмин входил в различные "партии". Сначала кружок единомышленников сплотился вокруг П. М. Бестужева, его отца, и кн. А. П. Волконской, его сестры. Во второй половине 1720-х гг. братья Бестужевы искали протекции у Э.-И. Бирона. С приходом к власти Елизаветы Петровны он, делая выбор между группировкой Черкасского-Трубецких и "французской партией", быстро обособился от них и создал собственную "партию"77. Ее создателями были оба брата Бестужевых, способствовавшие прекращению опалы лиц, привлеченных к делу кн. А. П. Волконской в 1728 году. Но впоследствии семейный ресурс рода Бестужевых уже не играл большой роли. Главной целью канцлера стало рекрутировать сторонников из различных семейств, обязанных по протекции. Чиновники Коллегии иностранных дел, лица, занимавшие административные посты в других ведомствах, а также служащие иностранных посольств входили в состав его "партии". Возможно, недостаточное использование родственных связей явилось причиной постоянного оттока "партизан" в другие группировки. Так, быстро завершилась дружба с М. И. Воронцовым, "отошли" от А. П. Бестужева И. П. Веселовский, Н. И. Панин, и даже Разумовские78.
      Дипломатическая карьера А. П. Бестужева-Рюмина развивалась успешно. Он достиг высших постов в Коллегии иностранных дел и занимал чин первого класса по Табели о рангах. Он подчинил деятельность Коллегии своим целям и интересам, и можно сказать, что она стала его "вотчиной", лично руководил деятельностью почтового ведомства и, основываясь на информации, полученной с помощью перлюстрации писем, составлял свои доклады для императрицы, проявил изрядную работоспособность, был внимателен ко всем вопросам внешней политики. Недостатком же его, отмеченным многими историками, стала его чрезмерная приверженность собственной "системе", отсутствие гибкости в этом важнейшем вопросе.
      Примечания
      1. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Ч. 2. М. 1840, с. 1 - 16; его же. Словарь достопамятных людей русской земли, содержащий в себе жизнь и деяния знаменитых полководцев, министров и мужей государственных. Т. 1. М. 1836, с. 132 - 153. См. также: ТЕРЕЩЕНКО А. А. Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России. Ч. 2. СПб. 1837, с. 61 - 100; СЕМЕВСКИЙ М. И. Елизавета Петровна до восшествия своего на престол и первый год ее царствования. Исторический очерк. - Русское слово. 1859, N 2, с. 209 - 278.
      2. СОЛОВЬЕВ С. М. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. - Русская речь. 1861, N 4, с. 53- 60; N 77, с. 381 - 384; N 78, с. 397 - 401; его же. Сочинения в 18-ти книгах. Кн. 10 - 13. М. 1993, 1994.
      3. ФЕОКТИСТОВ Е. М. Отношение России к Пруссии в царствование Елизаветы Петровны. М. 1882; БЕЗБОРОДОВ П. В. О сношениях России с Францией. М. 1892; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. 1762 - 1774. - Записки ист. -филол. факультета имп. Петербургского ун-та. 1896. Т. 40.
      4. Очерк истории Министерства иностранных дел. СПб. 1902, с. 62 - 63; Русский биографический словарь (РБС). Т. 2. СПб. 1900, с. 770 - 787; ФУРСЕНКО В. В. Дело о Лестоке 1748 года. СПб. 1912; ЩЕПКИН Е. Н. Русско-австрийский союз во время Семилетней войны. 1746 - 1758 гг. СПб. 1902.
      5. БЕРЕЗНЯКОВ Н. Борьба России с Фридрихом II. - Уч. зап. Ленинград, гос. ун-та. Сер. ист. наук. Т. 36. Вып. 3. 1939, с. 124 - 144; КОРОБКОВ Н. М. Семилетняя война. М. 1940, с. 39 - 45, 87 - 98, 104 - 105, 126 - 130, 141 - 144; ПОКРОВСКИЙ М. Н. Избранные произведения. Т. 2. М. 1965, с. 44 - 46.
      6. ФУРСЕНКО В. В. Политическая и дипломатическая деятельность Бестужевых-Рюминых (1708 - 1731 гг.). Канд. дисс. Л., 1941: Архив Санкт-Петербургского института истории РАН, ф. 276, оп. 2, д. 68.
      7. АНИСИМОВ Е. В. Россия в середине XVIII века: борьба за наследие Петра. М. 1986, с. 106.
      8. ШАПКИНА А. Н. Новые ориентиры. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин и союз России с Австрией. - Российская дипломатия в портретах. М. 1992, с. 48 - 65.
      9. MEDIGER W. Moskaus weg nach Europa. Der Aufstieg Russlands zum Europaischen Machtstaat im Zeitalter Friedrich's des Grossen. Braunschweig. 1952, s. 221 - 258, 583 - 617.
      10. ЛИШТЕНАН Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за австрийское наследство, 1740 - 1750. М. 2000, с. 50, 68, 76, 138, 262.
      11. АНИСИМОВ М. Ю. Российский дипломат А. П. Бестужев-Рюмин (1693 - 1766). - Новая и новейшая история. 2005, N 6, с. 175 - 192.
      12. Родословие Бестужевых-Рюминых: Отдел рукописей РНБ. Эрмитажное собрание, д. 509, л. 36 об.
      13. ЗИМИН А. А. К изучению фальсификаций актовых материалов в Русском государстве XVI-XVII вв. - Труды Моск. гос. историко-архивного ин-та. Т. 17. М. 1963, с. 408 - 409.
      14. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 210, оп. 18, д. 156, л. 1 - 6, 15 - 18, 26 - 33.
      15. О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. (1701 - 1715 гг.). - Чтения Общества истории и древностей российских (ЧОИДР). Кн. 1. 1907, с. XXII-XXIII.
      16. КУРУКИН И. В. "Эпоха дворских бурь": очерки политической истории послепетровской России, 1725 - 1762 гг. Рязань, 2003, с. 127 - 128.
      17. Сношения князя А. А. Черкасского с Голштинским двором при императрице Анне Иоанновне. - Сборник исторических материалов и документов, относящихся к новой Русской истории XVIII и XIX века. СПб. 1873, с. 194 - 306.
      18. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 2, оп. 2/1, д. 533, л. 79; Д. 534, л. 16 - 17 об.
      19. ПИСАРЕНКО К. А. Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны. М. 2003, с. 668.
      20. Politische Correspondenz Friedrich's des Grosser.. В. 1879. Bd. 3, s. 99, 118; Bd. 5, s. III; Bd. 6, s. 7 и т. д.
      21. Сборник Русского исторического общества (Сб. РИО). Т. 105. 1898, с. 604 - 605.
      22. Архив князя Воронцова. Кн. 2. М. 1871, с. 218, 219 - 220, 222.
      23. Русский архив. 1863, с. 777 - 778.
      24. Там же. Кн. 2, с. 246 - 251, 254 - 257; кн. 33. М. 1887, с. 452 - 453; Сб. РИО. Т. 110. 1901, с. 374.
      25. Там же. Кн. 2, с. 323.
      26. ЩЕРБАТОВ М. М. О повреждении нравов в России. М. 1983, с. 62 - 63.
      27. Сб. РИО. Т. 103. 1897, с. 110 - 112, 453 - 455, 495 - 496.
      28. Там же, с. 477.
      29. Там же, с. 68, 74, 93, 188, 315, 371 - 394, 477 - 478, 497, 537, 541, 564, 587 - 585; Т. 105. 1898, с. 451, 621.
      30. Politische Correspondenz Friedrich's des Grossen. Bd. 3, s. 169 - 170; 1880. Bd. 4, s. 89.
      31. Сб. РИО. Т. 105. 1898, с. 600, 627.
      32. АВПРИ, ф. 74, оп. 74/1. 1745, д. 8, л. 565.
      33. Санкт-Петербургские ведомости. 8. IX.1749.
      34. Сб. РИО. Т. 148. 1916, с. V-VII; ЩЕПКИН Е. Н. Ук. соч., с. 152 - 162.
      35. Прошение к государыне императрице графа А. П. Бестужева-Рюмина. - ЧОИДР. Кн. 4. 1862, с. 187 - 189.
      36. Превратности судьбы с подробным повествованием о весьма необыкновенных обстоятельствах, приключившихся с одним польским дворянином. - Русский архив. Кн. 1. Вып. 4. 1898, с. 506 - 508.
      37. МАРДЕФЕЛЬД А. фон. Записка о важнейших персонах при Дворе русском. - ЛИШТЕНАН Ф.-Д. Ук. соч., с. 276; ФИНКЕНШТЕЙН К. В. Ф. фон. Общий отчёт о русском Дворе. 1748. - ЛИШТЕНАН Ф.-Д. Ук. соч., с. 300.
      38. Сб. РИО. Т. 148. 1916, с. 139 - 140, с. 437.
      39. ПОПЯТОВСКИЙ С.-А. Записки. - Вестник Европы. Т. 1. Кн. 1. 1908, с. 31; Т. 148. 1916, с. 463.
      40. РГАДА, ф. 14, оп. 1, д. 122, л. 48.
      41. HORN D.B. The Cost of the Diplomatic Service, 1747 - 52. - The English Historical Review. 1928. Vol. 43. N 172, p. 610.
      42. МАРДЕФЕЛЬД А. фон. Ук. соч., с. 276 - 278; ФИНКЕНШТЕЙН К. В. Ф. фон. Ук. соч., с. 300 - 302.
      43. Сб. РИО. Т. 103. 1897, с. 403; Т. ПО. 1901, с. 351.
      44. Архив князя Воронцова. Кн. 2, с. 612 - 616.
      45. Очерк истории Министерства иностранных дел, с. 62 - 63.
      46. Архив Санкт-Петербургского Института истории РАН, ф. 36, оп. 2, д. 457, л. 2 и об.
      47. Сб. РИО. Т. 148. 1916, с. IV; МАРДЕФЕЛЬД А. фон. Ук. соч., с. 279; ФИНКЕНШТЕЙН К. В. Ф. фон. Ук. соч., с. 325; Письма графа А. П. Бестужева-Рюмина к барону И. А. Черкасову. - Сборник исторических материалов и документов, относящихся к новой Русской истории XVIII и XIX века, с. 397 - 406.
      48. ЩЕПКИН Е. Н. Ук. соч., с. 203.
      49. МАРДЕФЕЛЬД А. фон. Ук. соч., с. 277; ФИНКЕНШТЕЙН К. В. Ф. фон. Ук. соч., с. 308 - 309; ЩЕПКИН Е. Н. Ук. соч., с. 206 - 207 (Н. Эстергази писал в 1753 г.: "Функ отдался душой и телом канцлеру").
      50. Архив князя Воронцова. Кн. 2, с. 363; кн. 34. М. 1888, с. 49 - 55.
      51. Там же. Кн. 25. М. 1882, с. 200 - 202. См. также описание дела Д. В. Волкова. - ПИСАРЕНКО К. А. Ук. соч., с. 584 - 597.
      52. АВПРИ, ф. 6, оп. 6/2. Австрия, д. 1, л. 20; КРИЧЕВЦЕВ М. В. Кабинет Елизаветы Петровны и Петра III. Новосибирск, 1993, с. 10.
      53. РЫЧКОВ П. И. Записки. - Русский архив. Кн. 3. 1905, с. 302 - 303.
      54. Превратности судьбы с подробным повествованием о весьма необыкновенных обстоятельствах, приключившихся с одним польским дворянином, с. 506 - 508.
      55. Русский Двор сто лет. СПб. 1907, с. 87; АНИСИМОВ М. Ю. Ук. соч., с. 185 - 192; ЯКОВЛЕВ Н. Н. Британия и Европа. М. 2000, с. 169 - 191.
      56. Русский Двор сто лет, с. 104 - 105; ЩЕПКИН Е. Н. Ук. соч., с. 249, 443.
      57. Екатерина II. Записки. СПб. 1907, с. 433 - 434.
      58. СЕМЕВСКИЙ М. И. Противники Фридриха Великого. Апраксин и Бестужев-Рюмин (Очерк из русско-прусской войны 1756 - 1762 гг.). - Военный сборник. 1862. N 5, с. 70; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Екатерина II в борьбе за престол. По новым материалам. Л., 1924, с. 86 - 119; СОЛОВЬЕВ СМ. История России. Кн. 12. Т. 24, с. 332; ВОЛКОВА И. В., КУРУКИН И. В. Феномен дворцовых переворотов в политической жизни России XVII-XIX вв. - Вопросы истории. 1995, N 5 - 6, с. 50; КУРУКИН И. В. Ук. соч., с. 373 - 374.
      59. ЩЕПКИН Е. Н. Ук. соч., с. 598 - 599.
      60. Записки г. де ля Мессельера о пребывании его в России с мая 1757 по март 1759 года. - Русский архив. 1874. Кн. 1, N 4, с. 993.
      61. ПОНЯТОВСКИЙ С.-А. Записки. - Вестник Европы. Т. 2. Кн. 3. 1908, с. 51 - 53.
      62. Санкт-Петербургские ведомости. 27.II.1758.
      63. АНИСИМОВ Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М. 1999, с. 52, 490 - 491.
      64. РГАДА, ф. 6, оп. 1, д. 385, л. 2 - 3, 4 - 5.
      65. Там же, л. 23 - 27, 29 - 32 об.
      66. Там же, д. 388, л. 11 и об., 61 - 62 об., 71 - 72 об., 74 - 75, 76 - 77, 80 и об.,. 94, 96 - 97, 264 - 274 об., 284 и об.
      67. Санкт-Петербургские ведомости. 4.IX. 1759.
      68. РГАДА, ф. 6, оп. 1, д. 392, л. 9 - 22 об.
      69. ЧОИДР. 1870. Кн. 3, с. 36; OLIVA L.J. Misalliance: A Study of French Policy in Russia during the Seven Years War. N.-Y. 1964, p. 84.
      70. Архив князя Воронцова. Кн. 4. М. 1872, с. 104 - 106..
      71. Санкт-Петербургские ведомости. 19.VI.1762.
      72. РГАДА, ф. 6, оп. 1, д. 395, л. 25.
      73. Санкт-Петербургские ведомости. 4.IX.1762.
      74. RANSEL D.L. The Politics of Catherinian Russia. The Panin Party. New Haven and Lnd. 1975, p. 22 - 89.
      75. Сб. РИО. Т. 46. 1888, с. 287, 692, 720.
      76. ПЛАТОН, архиепископ Московский и Калужский. Поучительные слова При Высочайшем Дворе Ея Императорскаго Величества Благочестивейшия Великия Государыни Екатерины Алексеевны Самодержицы Всероссийския и в других местах с 1763 по 1780 год сказыванныя. Т. 2. М. 1780, с. 28 - 29.
      77. ПОНЯТОВСКИЙ С. -А. Ук. соч., с. 30.
      78. ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 1907, с. 89.